@importknig
Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".
Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.
Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.
Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig
Джозеф Э. Стиглиц «Дорога к свободе. Экономика и хорошее общество»
Оглавление
Предисловие
Свобода - одна из основных человеческих ценностей. Но многие защитники свободы редко задаются вопросом, что на самом деле означает эта идея. Для кого свобода? Что происходит, когда свобода одного человека достигается за счет свободы другого? Оксфордский философ Исайя Берлин хорошо выразил эту мысль, сказав: "Свобода для волков часто означала смерть для овец".
Как сбалансировать политические и экономические свободы? Что значит право голосовать за того, кто умирает от голода? А как насчет свободы реализовать свой потенциал, которая может быть возможна только в том случае, если мы обложим богатых налогами и лишим их свободы тратить деньги по своему усмотрению?
Правые в Соединенных Штатах взяли на вооружение риторику о свободе несколько десятилетий назад, заявив о ней как о своей собственной, точно так же, как они заявили о патриотизме и американском флаге. Свобода - это важная ценность, которой мы дорожим и должны дорожить, но она более сложная и более нюансированная, нежели ее приписывают правые. Нынешнее консервативное прочтение того, что означает свобода, поверхностно, ошибочно и идеологически мотивировано. Правые утверждают, что они защищают свободу , но я покажу, что то, как они определяют это слово и добиваются его реализации, привело к противоположному результату - значительному сокращению свобод большинства граждан.
Хорошим начальным и центральным местом, где можно выявить эти недостатки, является смешение свободных рынков с экономической свободой, а экономической свободы с политической свободой. Несколько цитат из республиканских лидеров передают дух того, что я имею в виду.
Когда в 2008 году экономика США оказалась на грани краха после десятилетий финансового дерегулирования, а правительство собиралось предпринять самое масштабное спасение частного сектора в истории планеты, Джордж Буш-младший, занимавший пост президента во время финансового кризиса, сформулировал суть проблемы следующим образом:
Хотя реформы в финансовом секторе крайне важны, долгосрочным решением сегодняшних проблем является устойчивый экономический рост. И самый верный путь к этому росту - свободные рынки и свободные люди.
До Буша Рональд Рейган, чье президентство (1981-1989 гг.) многие считали поворотным пунктом в сторону правых и полномасштабным объявлением свободных рынков, перечислил Экономический билль о правах. Он сожалел, что Конституция не достаточно далеко зашла в гарантировании этих прав, сосредоточившись вместо этого на политических правах. Как он объяснил:
С этими политическими свободами неразрывно связана защита экономических свобод. Хотя Конституция более подробно определяет наши политические свободы, эти экономические свободы являются ее неотъемлемой частью. . . . Существует четыре основные экономические свободы. Они - то, что неразрывно связывает жизнь со свободой, то, что позволяет человеку распоряжаться своей судьбой, то, что делает самоуправление и личную независимость частью американского опыта.
Четыре свободы: (1) свобода трудиться, (2) свобода пользоваться плодами своего труда, (3) свобода владеть и распоряжаться своей собственностью и (4) свобода участвовать в свободном рынке - свободно заключать контракты на товары и услуги и полностью реализовывать свой потенциал без государственных ограничений на возможности, экономическую независимость и рост. (курсив мой)
Если колониалисты, восставшие против британцев, взяли на вооружение лозунг "Налогообложение без представительства - это тирания", то их потомки XXI века, похоже, пришли к выводу, что налогообложение с представительством - это тоже тирания. Рон Пол, долгое время работавший республиканцем в Техасе и баллотировавшийся на пост президента от Либертарианской партии в 1988 году, выразился так: "Мы должны понять, что чем больше правительство тратит, тем больше свободы теряет".
Рик Санторум, сенатор-республиканец (1995-2007 гг.), претендовавший на пост кандидата в президенты от Республиканской партии в 2012 году и почти преуспевший в этом, говорит об этом с другой стороны: "Чем меньше денег мы берем, тем больше у вас свободы".
А Тед Круз, консервативный сенатор от штата Техас и бывший кандидат в президенты 2016 года, знаменито назвал те части правительства, которые, по его мнению, больше всего посягают на свободу: "Я определил "пятерку свободы": В течение моего первого года на посту президента я буду бороться за упразднение Налогового управления, Министерства образования, Министерства энергетики, Министерства торговли и Министерства жилищного строительства и городского развития".
Эти представления о свободе заметно контрастируют с идеалами, сформулированными президентом Франклином Делано Рузвельтом, который в своем обращении к Конгрессу 6 января 1941 года "О положении дел в стране" изложил видение свободы, выходящее за рамки традиционных гражданских свобод, которые он ограничил только первыми двумя в своей речи "Четыре свободы":
Первая - это свобода слова и самовыражения - во всем мире. Вторая - свобода каждого человека поклоняться Богу по-своему - повсюду в мире.
Осознав, что этого недостаточно, он добавил еще два. Нужны люди:
. . свобода от нужды - что, в переводе на мировой язык, означает экономическое понимание, которое обеспечит каждой нации здоровую жизнь в мирное время для ее жителей - во всем мире.
и
. . свобода от страха - что, в переводе на мировой язык, означает всемирное сокращение вооружений до такой степени и таким тщательным образом, что ни одна страна не будет в состоянии совершить акт физической агрессии против любого соседа - в любой точке мира.
Человек, сталкивающийся с крайностями нужды и страха, не свободен. Не свободен и тот, чья способность жить полной жизнью, стремясь использовать все свои возможности, ограничена из-за того, что он родился в бедности. Вырастая в Гэри, штат Индиана, некогда процветающем сталелитейном городе на южном берегу озера Мичиган, я воочию наблюдал отсутствие экономической свободы у афроамериканцев, бежавших от угнетения на Юге во время Великого переселения, и у детей многих иммигрантов, приехавших из Европы, чтобы работать на заводах. Несколько моих одноклассников поделились со мной своим жизненным опытом на нашей пятьдесят пятой встрече выпускников в 2015 году. По их словам, когда они заканчивали школу, они планировали устроиться на работу на мельницу, как и их отцы. Но в условиях очередного экономического спада у них не было выбора - не было свободы - кроме как пойти в армию. А когда их служба во Вьетнамской войне закончилась, у них снова не осталось выбора, по крайней мере, в их понимании. Деиндустриализация забирала рабочие места в обрабатывающей промышленности, оставляя в основном те возможности, которые позволяли использовать их военную подготовку, например, службу в полиции.
И как политик в Вашингтоне, и как советник и комментатор экономических событий я видел свободу в ином свете, чем Буш, Рейган и другие правые. Начиная с Рейгана и заканчивая Клинтоном, президентские администрации расширяли свободу банков. Финансовое дерегулирование и либерализация означали предоставление банкам свободы делать все, что им заблагорассудится, или, по крайней мере, позволяли им делать больше того, что они хотели. Само слово "либерализация" подразумевало "освобождение". Банкиры использовали эту новую свободу так, чтобы увеличить свои прибыли, но при этом нести огромные риски для общества. Когда разразился финансовый кризис 2008 года, мы узнали его цену. Многие американцы потеряли свободу от страха и нужды, поскольку возникла вполне реальная перспектива того, что миллионы работников и пенсионеров потеряют работу и дома. Мы как общество потеряли свою свободу - у нас не было другого выбора, кроме как потратить деньги налогоплательщиков на спасение банков. Если бы мы этого не сделали, вся финансовая система и экономика рухнули бы.
В годы моей работы советником президента Билла Клинтона (последние два года в качестве председателя Совета экономических консультантов, 1995-1997 гг.) я решительно выступал против дерегулирования финансовой сферы, отчасти потому, что понимал: "освобождение" финансового сектора в конечном итоге сделает всех нас менее свободными. После моего ухода в 1997 году Конгресс принял два законопроекта, один из которых отменил регулирование банков, а другой обязал правительство не регулировать деривативы - шаг за шагом по сравнению с тем, что сделал даже Рейган. Дерегулирование/либерализация заложили основу для финансового краха 2008 года. Рейган и Клинтон дали свободу волкам (банкирам) за счет овец (рабочих, простых инвесторов и домовладельцев).
Свобода в историческом контексте Америки
Для американцев, проникнутых идеей о том, что их страна была основана на принципах свободы, этот термин особенно показателен. Поэтому важно, чтобы мы тщательно продумали, что это слово означало тогда и, спустя два столетия, что оно означает сейчас. При основании государства существовали двусмысленности и несоответствия, и с тех пор основные концептуальные проблемы стали только яснее. Свобода тогда не означала свободу для всех. Она не означала свободу для порабощенных. Женщинам и другим лицам, не имеющим собственности, не были гарантированы равные права, и они их не получили. Женщины сталкивались с налогообложением без представительства - потребовалось 140 лет, чтобы страна осознала это несоответствие. Пуэрто-Рико было силой отвоевано у испанцев, и его граждане до сих пор сталкиваются с налогообложением без представительства.
Уже давно стало очевидным, что между экономическими и политическими свободами существует взаимосвязь. Спор о том, какая свобода должна быть приоритетной, был центральным в холодной войне. Запад утверждал, что политические свободы (явно дефицитные в коммунистическом мире) важнее; коммунисты утверждали, что без некоторых базовых экономических прав политические права мало что значат. Но может ли нация иметь один набор прав без другого? Такие экономисты, как Джон Стюарт Милль, Милтон Фридман и Фридрих Хайек, участвовали в этих дебатах и рассматривали вопрос о том, какая экономическая и политическая система лучше всего обеспечивает эти две свободы и повышает благосостояние личности и общества. Эта книга рассматривает те же вопросы с точки зрения XXI века и приходит к ответам, заметно отличающимся от ответов Фридмана и Хайека в середине прошлого века.
Концепция компромиссов занимает центральное место в экономике, и эта идея дает еще одну причину, по которой экономистам есть что добавить к обсуждению свободы. Как станет ясно, я считаю, что в этой области мало абсолютов, если они вообще есть. Экономика предоставляет инструменты для размышлений о природе компромиссов, которые должны занимать центральное место в дискуссиях о свободе, и о том, как их следует решать.
Более того, как только мы проникаем под поверхностную приверженность правых свободе, мы обнаруживаем множество загадок, включая ключевую мысль о том, что мягкое принуждение - заставить кого-то сделать то, что он по собственной воле не стал бы делать, - в некоторых случаях может повысить свободу каждого, даже свободу тех, кого принуждают. Как я покажу, экономика дает объяснение многим важным случаям, когда коллективные действия - совместное выполнение того, что отдельные люди не смогли бы сделать самостоятельно, - желательны. Но часто коллективные действия невозможны без некоторой доли принуждения из-за так называемых проблем свободного наездника, которые мы рассмотрим позже.
Свобода в перспективе XXI века
В конечном итоге я покажу, что истинные сторонники глубокой, значимой свободы связаны с прогрессивным движением как в США, так и за рубежом. Им и левоцентристским партиям, которые их представляют, необходимо вернуть себе повестку дня свободы. Для американцев, в частности, это подразумевает пересмотр истории страны и мифов ее основателей.
Первая цель этой книги - дать последовательное и понятное объяснение свободы с точки зрения экономики XXI века, как это сделал Джон Стюарт Милль в середине XIX века в своей классической книге "О свободе" (1859). За более чем полтора столетия, прошедшие с тех пор, мир изменился, изменилось и наше понимание экономики и общества. То, что обсуждается сегодня в залах власти, отличается от того, что стояло на политической повестке дня давным-давно. Тогда еще были живы воспоминания о государственном угнетении религии (в частности, со стороны британского правительства, а некоторые переселенцы в США были мотивированы этим угнетением), и именно это наследие, как ничто другое, формировало взгляды людей. Сегодня мы спорим об изменении климата, оружии, загрязнении окружающей среды, праве на аборт и свободе выражения гендерной идентичности. В более широком смысле мы обсуждаем роль социального принуждения и принудительные реакции против него. Наши современные проблемы требуют переосмысления основных понятий, включая свободу. Действительно, сам Милль говорил, что свободы необходимо переосмысливать по мере того, как меняются экономика и общество.
Хотя я считаю, что экономисты могут многое добавить к нашему пониманию значения свободы и ее связи с нашей экономической и социальной системой, своеобразная и специфическая линза, через которую они обычно видят мир, также ограничивает его; есть много другого в этой теме, что не очень хорошо отражено в рамках отдельных перспектив, которые привносят экономисты, и в различных местах текста я обращаю внимание на эти ограничения.
Экономические системы и свобода
Понимание смысла свободы является прелюдией к моей конечной цели: описать экономическую и политическую систему, которая обеспечивает не только эффективность, справедливость и устойчивость, но и моральные ценности. В данном обсуждении наиболее важной из этих моральных ценностей является свобода, но свобода, понимаемая как неотъемлемая связь с понятиями равенства, справедливости и благосостояния. Именно этому расширенному понятию свободы уделяется мало внимания в некоторых направлениях экономического мышления.
Хайек и Фридман были самыми известными защитниками неограниченного капитализма в середине двадцатого века. "Свободные рынки" - рынки без правил и норм - это оксюморон, потому что без правил и норм, соблюдаемых правительством, торговля может быть и будет незначительной. Мошенничество было бы повсеместным, доверие - низким. Мир без каких-либо ограничений был бы джунглями, в которых важна только власть, определяющая, кто что получает и кто что делает. Это был бы вовсе не рынок. Контракты, обязывающие получить товар сегодня в обмен на оплату позже, не могли бы существовать, потому что не было бы механизма принуждения. Но есть большая разница между утверждением, что хорошо функционирующее общество должно иметь определенное обеспечение исполнения контрактов, и утверждением, что любой контракт должен быть обеспечен принудительным исполнением.
Хайек и Фридман утверждали, что капитализм в их понимании - лучшая система с точки зрения эффективности, и что без свободных рынков и свободного предпринимательства у нас не было бы и не будет индивидуальной свободы. Они верили, что рынки сами по себе каким-то образом будут оставаться конкурентоспособными. Примечательно, что они уже забыли - или проигнорировали - опыт монополизации и концентрации экономической власти, который привел к появлению законов о конкуренции (в США - антимонопольного закона Шермана в 1890 году и антимонопольного закона Клейтона четверть века спустя, в 1914 году). По мере роста государственного вмешательства в ответ на Великую депрессию, в результате которой во многих странах мира каждый четвертый или более рабочий остался без работы и средств к существованию, Хайек опасался, что мы находимся на пути к крепостному праву, как он выразился в своей книге с таким названием в 1944 году; то есть на пути к обществу, в котором индивиды станут подчиненными государству.
Я прихожу к радикально иному выводу. Именно благодаря демократическим требованиям демократические правительства, такие как США, отреагировали на Великую депрессию коллективными действиями. Неспособность правительства адекватно отреагировать на резкий рост безработицы в Германии привела к приходу к власти Гитлера. Сегодня именно неолиберализм - вера в нерегулируемые, ничем не ограниченные рынки - привел к массовому неравенству и стал благодатной почвой для популистов. Преступления неолиберализма включают в себя освобождение финансовых рынков, что привело к крупнейшему финансовому кризису за три четверти века; освобождение торговли, что ускорило деиндустриализацию; и освобождение корпораций для эксплуатации потребителей, рабочих и окружающей среды в равной степени. Вопреки мнению Фридмана, высказанному в его книге "Капитализм и свобода", впервые опубликованной в 1962 году, эта форма капитализма не укрепляет свободу в нашем обществе. Напротив, она привела к свободе немногих за счет многих. Свобода для волков; смерть для овец.
Аналогичные проблемы возникают и на международном уровне, выявляя интересные и важные взаимосвязи между понятием правил и идеалом свободы. Нельзя сказать, что глобализация протекает без правил, но эти правила предоставляют свободы и накладывают ограничения таким образом, что порождают одинаковую судьбу волков и овец повсюду - просто волки и овцы распределяются по разным регионам и нациям мира. Так называемые соглашения о свободной торговле содержат правила, которые ограничивают свободу развивающихся стран и развивающихся рынков, а также людей, которые в них живут, даже если они расширяют свободу эксплуатации транснациональных корпораций.
Вся эта дискуссия выходит за рамки простого исследования смысла свободы. Мы погружаемся в вопросы, лежащие в основе современной экономики: моральная легитимность прав собственности и распределение доходов и богатства, создаваемых экономикой. Правые часто говорят о "святости контрактов", но я утверждаю, что существует множество контрактов, которые в глубоком смысле аморальны и должны быть запрещены, а не принуждаться к исполнению через суд. С нашей сегодняшней точки зрения, основатели Американской республики имели ошибочное представление о значении таких фундаментальных понятий, как собственность и свобода. Они признавали имущественные права рабовладельцев - ведь большую часть "имущества" Юга составляли порабощенные люди, - но не признавали права порабощенных на пользование плодами своего труда. Даже говоря о свободе от британского владычества, рабовладельцы отказывали в свободе большому числу людей, живших на Юге. Несомненно, сегодняшние взгляды будут признаны несостоятельными и через сто лет.
Великий итальянский интеллектуал Антонио Грамши (1891-1937) был практически прав, когда назвал нашу общественную идеологию основой для функционирования общества и поддержания власти элит. Идеология помогает узаконить институты и правила, которые предоставляют больше свободы одним и меньше другим - в том числе свободу устанавливать правила. Изменения в американской системе верований, произошедшие после принятия Конституции, должны заставить нас хорошо это осознать. То, что в то время казалось законным и почти не вызывало сомнений, сегодня выглядит ужасно. Это делает понимание процессов формирования и передачи идеологий в обществе крайне важным, и здесь также актуальны идеи Грамши о гегемонии элит. Разумеется, способы реализации этого влияния в XXI веке отличаются от тех, что были при его жизни. Часть II этой книги посвящена тому, как формируются общепринятые представления о смысле свободы.
Слова имеют значение
Современная поведенческая экономика объясняет, что "фрейминг" имеет значение, а это значит, что слова, которые мы используем, имеют значение. Премия за правильный поступок воспринимается иначе, чем штраф за неправильный поступок, хотя в классической экономике эти два понятия могут быть эквивалентны и побуждать к одним и тем же действиям.
Язык свободы в его нынешнем виде ограничивает нашу способность здраво рассуждать о том, какая экономическая, политическая и социальная система наилучшим образом способствует благосостоянию общества - в том числе о том, какая система с наибольшей вероятностью обеспечит значимую свободу и благосостояние наибольшему числу людей. Язык принуждения и свободы стал эмоциональной частью нашего политического словаря. Свобода - это хорошо, принуждение - плохо. Действительно, преобладают упрощенные рассуждения, в которых свобода и принуждение рассматриваются как противоположности друг друга. В одном случае у человека есть свобода носить маску или нет, делать прививку или нет, вносить финансовый вклад в оборону страны или нет, давать деньги бедным или нет. Государство имеет право отнять эти свободы. Оно может заставить или принудить меня носить маску, делать прививку, платить налоги для финансирования сил обороны или поддерживать людей с низкими доходами.
Такая же дихотомия существует на уровне национального государства в его отношениях с другими национальными государствами. Государства могут чувствовать себя вынужденными делать то, что они не хотят делать, либо под угрозой военных действий, либо под угрозой экономических мер, которые настолько сильно повлияют на их экономику, что они считают, что у них нет выбора.
Однако во многих контекстах слово "принуждение" кажется бесполезным. Все люди (и все государства) сталкиваются с ограничениями. Можно сказать, что я вынужден жить в рамках своего бюджета, но с таким же успехом можно сказать, что я не имею права жить сверх своего бюджета, или что никто не может быть вынужден предоставлять мне ресурсы сверх тех, которыми позволяет пользоваться мой бюджет. Мало кто использует лексику принуждения для описания ограничений, связанных с жизнью по средствам. Мы можем просто думать о более жестком бюджетном ограничении как об одном из многих непринудительных способов, с помощью которых свобода действий человека сокращается. Но бюджетное ограничение индивида в некотором смысле определяется обществом. В рыночной экономике оно является результатом действия экономических сил, которые формируются на основе социально обусловленных правил, о чем я подробнее расскажу ниже.
Таким образом, упрощенное использование правыми слова "свобода" нарушило важнейшую общественную свободу: свободу выбора экономической системы, которая на самом деле могла бы повысить уровень свободы для большинства граждан. В этом смысле я надеюсь, что дискуссия в этой книге создаст пространство для более широких дебатов - и это освобождает.
Мое интеллектуальное путешествие
Читатели моих предыдущих работ заметят, что эта книга опирается на идеи, которые давно занимают меня. Моя научная карьера началась с теоретических доказательств того, что давние предположения об эффективности конкурентных рынков просто ошибочны, особенно когда информация несовершенна, что бывает всегда. Но работа в администрации Клинтона и во Всемирном банке убедила меня в том, что недостатки нашей экономики (и преобладающих подходов к экономике) более глубоки. В своих ранних работах я описал, что глобализация, финансиализация и монополизация делают с нашей экономикой, а также их роль в увеличении неравенства, замедлении роста и сокращении возможностей.
Я также убедился, что проблемы в нашей экономике и обществе не были неизбежными; они не были результатом действия каких-либо законов природы или экономики. В каком-то смысле они были вопросом выбора, результатом правил и норм, которые регулировали нашу экономику. В последние десятилетия они были сформированы неолиберализмом, и именно неолиберализм был тому виной.
Но есть и второе направление моей работы, имеющее отношение к этой книге. Она началась с моей заботы о природных ресурсах и окружающей среде, о которой я рассказывал в работах, написанных много лет назад. Было очевидно, что в сфере охраны окружающей среды и управления природными ресурсами существуют критические провалы рынка. Я стремился лучше понять как природу этих провалов, так и то, что можно с ними сделать. Я был одним из ведущих авторов Межправительственного доклада об изменении климата 1995 года - первого такого доклада, в котором учитывались результаты экономического анализа.
Одновременно в Совете экономических консультантов я возглавлял работу по пересмотру системы национальных счетов, чтобы отразить в ней то, что происходит с нашими природными ресурсами и окружающей средой, - создать "зеленый ВВП". Мы с энтузиазмом сотрудничали с Министерством торговли, которое занимается созданием таких счетов. Мы поняли, что затеяли что-то важное, когда несколько членов Конгресса пригрозили сократить наши бюджеты, если мы продолжим эту работу. Моя работа была временно приостановлена, но через несколько лет президент Франции Николя Саркози попросил меня стать сопредседателем международной комиссии по измерению экономических показателей и социального прогресса вместе с лауреатом Нобелевской премии экономистом Амартьей Сеном и экономистом Жан-Полем Фитусси. Наш последующий доклад под названием "Неправильное измерение наших жизней: Why GDP Doesn't Add Up" ("Почему ВВП не сходится"), оказал влияние на формирование движения, которое иногда называют "За пределами ВВП", и создание альянса стран под названием Wellbeing Economy Government Alliance ("Правительственный альянс экономики благосостояния"), который стремится поставить благосостояние в широком смысле в центр своих программ. Главный постулат движения и альянса заключается в том, что важны не только материальные товары и услуги, как измеряется ВВП, но и общее благополучие человека и общества, которое включает многие вещи, которые традиционный ВВП оставляет без внимания, включая, возможно, оценку состояния свободы.
Эта книга написана в таком же духе. Даже важнее неэффективности и нестабильности, которые порождает неолиберализм, - это разъедающее неравенство, которое он порождает, то, как он порождает эгоизм и нечестность, и сужение кругозора и ценностей, которое неизбежно следует за этим. Мы ценим свободу как люди и как общество, и любой анализ того, что представляет собой хорошее общество, должен включать в себя то, как это общество способствует свободе, включая чувствительность людей к тому, как их действия могут ограничивать свободу других. Среди критических неудач неолиберализма, как я объясню, то, что он ограничивает свободу многих, в то время как расширяет свободу немногих.
Эта книга объединяет, развивает и расширяет мои другие работы. Недостаточно признать истоки и природу неудач неолиберализма и понять, что нам нужно выйти за рамки ВВП. Мы должны понять, что существуют лучшие альтернативные экономические системы, и увидеть, как они могут выглядеть. Мы также должны спросить, что такое хорошее общество, и понять, как к нему прийти. На следующих страницах я не даю четких ответов, а задаю вопросы и предлагаю рамки для размышления над этими проблемами, в том числе о том, как взвесить различные свободы.
За всю мою жизнь демократия и свобода подвергались как никогда большим вызовам и нападкам. Я надеюсь, что эта книга поможет глубже понять значение свободы и укрепит демократические дебаты о том, какая экономическая, политическая и социальная система будет способствовать свободе большинства граждан. Мы - нация, родившаяся из убеждения, что люди должны быть свободными. Мы не можем позволить одной из сторон захватить само определение свободы в экономических и политических терминах и использовать его в своих целях.
Мы не победим в этой экзистенциальной борьбе за свободу и демократию, если не будем иметь четкого представления о том, чего мы хотим. За что мы боремся? Как получилось, что правые долгое время путались в этих понятиях? Их путаница служит их целям, поскольку они участвуют в политических сражениях, которые, если бы они победили, привели бы к антитезе значимой свободы.
Глава 1. Введение. Свобода под угрозой
Свобода в опасности. По большинству признаков, число людей во всем мире, живущих в свободных и демократических обществах, сокращается. Freedom House, американская некоммерческая организация, ежегодно оценивающая тенденции в области свободы, в своем отчете за 2022 год заявила, что уже шестнадцать лет подряд наблюдается снижение уровня свободы. Сегодня 80 % населения мира живет в странах, которые Freedom House характеризует как авторитарные или лишь частично свободные, то есть в которых отсутствует такой ключевой компонент свободного общества, как независимая пресса. Даже Европейский союз, приверженный демократии и правам человека, не остался в стороне. С 29 мая 2010 года в Венгрии правит Виктор Орбан, который объявил себя сторонником "нелиберальной демократии" и предпринял решительные шаги против свободной прессы и независимости образования. По другую сторону Атлантики Дональд Трамп проявляет явные авторитарные тенденции, препятствуя мирной передаче власти после оглушительного поражения на выборах 2020 года. Однако, несмотря на многочисленные обвинения и гражданские иски - от мошенничества до изнасилования, - на момент сдачи этой книги в печать он остается сильным кандидатом в президенты и, скорее всего, будет выдвинут Республиканской партией.
Мы находимся в состоянии глобальной, интеллектуальной и политической войны за защиту и сохранение свободы. Обеспечивают ли демократии и свободные общества то, чего хотят и о чем заботятся граждане, и могут ли они сделать это лучше, чем авторитарные режимы? Это битва за сердца и умы людей во всем мире. Я твердо убежден, что демократии и свободные общества могут обеспечить своих граждан гораздо эффективнее, чем авторитарные системы. Однако в ряде ключевых областей, прежде всего в экономике, наши свободные общества терпят неудачу. Но - и это важно - эти неудачи не являются неизбежными и отчасти объясняются тем, что неправильное представление правых о свободе повело нас по неверному пути. Есть и другие пути, которые обеспечивают больше товаров и услуг, которые они хотят получить, больше безопасности, которую они хотят получить, но которые также обеспечивают больше свободы для большего числа людей.
Эта книга подходит к вопросам свободы с точки зрения и на языке экономистов, поэтому она сосредоточена, по крайней мере вначале, на том, что можно назвать экономической свободой, в отличие от того, что обычно называют политическими свободами (хотя позже я утверждаю, что на самом деле они неразделимы).
Свобода в мире взаимозависимости
Чтобы переосмыслить значение свободы, мы должны начать с признания нашей взаимозависимости. Как сказал в 1624 году поэт Джон Донн, "ни один человек не является островом сам по себе". Это особенно верно в нашем современном, городском, взаимосвязанном обществе, значительно отличающемся от аграрного общества доиндустриальной эпохи, в котором многие люди жили в домах на одну семью, иногда на большом расстоянии друг от друга. В плотных городских сообществах то, что делает один человек, влияет на других - от гудка до уборки тротуара за домашним животным. А в нашем индустриальном мире, где есть автомобили, заводы и промышленные фермы, загрязнение от каждого человека или компании постепенно приводит к переизбытку парниковых газов в атмосфере, что ведет к глобальному потеплению, от которого страдаем мы все.
На протяжении всей этой книги мы не перестаем повторять, что свобода одного человека часто оборачивается несвободой другого; или, говоря иначе, расширение свободы одного человека часто происходит за счет свободы другого. Как сказал Цицерон около двух тысяч лет назад, "Мы рабы закона, чтобы иметь возможность быть свободными". Только с помощью коллективных действий, через правительство, мы можем достичь баланса свобод. Хорошо продуманные действия правительства, включая правила, которые сдерживают поведение, могут быть в фундаментальном смысле освобождающими, или, по крайней мере, могут быть таковыми для значительной части населения. В разумном современном обществе правительство и свобода не должны противоречить друг другу.
Конечно, границы свободы всегда подвергались сомнению и неизбежно неоднозначны. Должны ли существовать какие-либо ограничения на свободу выражения мнений, даже в отношении детской порнографии? Частная собственность представляет собой ограничение - один человек имеет право пользоваться и распоряжаться имуществом, а другие - нет. Но права собственности должны быть определены, особенно когда речь идет о новых формах собственности, таких как интеллектуальная собственность. Даже в Конституции США признается eminent domain - право правительства отбирать собственность за справедливую компенсацию. И обстоятельства, при которых это может быть сделано, развиваются от случая к случаю.
Большая часть этих дебатов касается баланса между свободой от принуждения со стороны государства и свободой от причинения вреда со стороны других людей. Но есть и важный позитивный смысл свободы, который я уже отмечал: свобода жить в соответствии со своим потенциалом. У людей, живущих на грани, в некотором смысле нет свободы. Они делают то, что должны, чтобы выжить. Но чтобы дать им ресурсы, необходимые для достойной жизни, не говоря уже о том, чтобы реализовать свой потенциал, нужно обложить налогом все общество. Многие правые заявили бы, что такое налогообложение - даже с учетом представительства - является тиранией, поскольку они потеряли право тратить эти деньги по своему усмотрению. Точно так же они считают, что законы, обязывающие работодателей платить минимальную зарплату - или прожиточный минимум - отнимают у работодателей свободу платить столько, сколько им взбредет в голову. Эта свобода даже получила элегантное название: свобода заключать контракты.
Моя конечная цель в этой книге - понять, какая экономическая, политическая и социальная система с наибольшей вероятностью укрепит свободы большинства граждан, в том числе за счет правильного определения границ свобод, создания правильных правил и норм и принятия правильных компромиссов. Ответ, который я даю, противоречит более чем столетним трудам консерваторов. Это не минималистское государство, за которое выступают либертарианцы, и даже не сильно суженное государство, которое представляет себе неолиберализм. Скорее, это что-то вроде возрожденной европейской социал-демократии или нового американского прогрессивного капитализма, версии социал-демократии XXI века или скандинавского государства всеобщего благосостояния.
Конечно, за этими разными экономическими системами - неолиберальным капитализмом, с одной стороны, и прогрессивным капитализмом, с другой, - стоят разные теории поведения индивида и функционирования общества, а также теоретики, объясняющие, почему предпочитаемая ими система работает лучше, чем другие. Этим альтернативным теориям и теоретикам посвящена следующая глава.
Сложности свободы, проиллюстрированные Америкой
Сложность понятия свободы хорошо иллюстрируется дискуссиями о свободе в Соединенных Штатах.
Американцы растут на эликсире свободы. Основание страны было актом освобождения от политического контроля британских владык за тысячи миль. Каждый школьник заучивает клич виргинца Патрика Генри: "Дайте мне свободу или дайте мне смерть!", а на многочисленных публичных мероприятиях американцы поют свой национальный гимн со словами "Земля свободных и дом храбрых". Первые десять поправок к Конституции, Билль о правах, гарантируют, что государство не будет посягать на основные свободы человека.
Но последние годы не были благосклонны к этой версии американской истории. Для одних была свобода, а для порабощенных народов - ее противоположность. Для других, коренных народов континента, был откровенный геноцид. Очевидно, что свобода, за которую ратовали патриоты страны, была не свободой для всех или неким обобщенным чувством свободы, а скорее свободой для себя. В частности, это была политическая свобода от власти британского короля и от введенных им налогов на чай.
По крайней мере, с нашей точки зрения, трудно понять, как общество, казалось бы, столь глубоко приверженное свободе, допускало существование рабства. Апологеты иногда говорят, что нужно смотреть на мир сквозь призму нравов того времени; но даже тогда существовало понимание моральной неприемлемости рабства.
С этой точки зрения американская революция была связана не столько со свободой, сколько с тем, кто будет осуществлять политическую власть, будет ли это домашнее правление с управлением местной элитой или дистанционное управление парламентом, заседающим в Лондоне, многие члены которого все более скептически относились к рабству. В итоге Британия отменила рабство в 1833 году, на треть века раньше, чем США. (Центральная роль рабства стала еще более очевидной в Техасе, который "восстал" против Мексики, а затем присоединился к США в качестве рабовладельческого штата в тот самый год, когда Мексика запретила рабство).
Но в то время как Рональд Рейган произносил свои заявления о важности свободы, он поддерживал усилия по подрыву демократических свобод других стран. Его ЦРУ участвовало в военных переворотах в целом ряде стран, включая Грецию и Чили - в последнем случае десятки тысяч людей лишились самой главной свободы - свободы жить.
Совсем недавно, 6 января 2021 года, мятеж был атакой с целью подорвать самый важный аспект демократии - мирную передачу власти. Когда большая часть Республиканской партии превратилась в секту, утверждая вопреки всем доказательствам, что выборы были украдены, стало ясно, что демократия в стране находится под угрозой, а вместе с ней и свободы, которыми американцы так долго дорожили. И все же многие участники восстания утверждали, что защищают свободу.
Если есть хоть какая-то надежда на то, что эта разделенная нация сможет объединиться, нам нужно лучше понять эти понятия.
Центральные темы и вопросы
Я уже объяснял, что главная идея этой книги заключается в том, что понятие "свобода" более сложное, чем можно предположить по упрощенному использованию этого слова правыми. Здесь я хотел бы сделать паузу, чтобы объяснить, как я использую термин "правые". Я использую его для обозначения многочисленных групп - одни называют себя консерваторами, другие - либертарианцами, третьи относят себя к "правоцентристам" - которые придерживаются различных точек зрения, но разделяют убеждение, что роль федерального правительства и коллективных действий должна быть ограничена. В отличие от некоторых анархистов, эти группы верят в государство. Они считают, что права собственности должны соблюдаться. Большинство из них верят (часто решительно) в необходимость тратить деньги на оборону. А некоторые поддерживают другие ограниченные действия федерального правительства, такие как государственная поддержка в случае кризиса, например разрушительного землетрясения или урагана. В этой книге объясняется, почему государству необходима более широкая роль, и рассматривается эта более широкая роль, особенно через призму свободы.
Мы увидим, что размышления о смысле свободы заставляют нас глубже задуматься о многих ключевых аспектах общества, которые мы часто воспринимаем как должное - например, о том, какие контракты должны соблюдаться. Это заставляет нас задуматься о значении терпимости и ее границах. Насколько терпимо мы должны относиться к тем, кто нетерпим? Я не смогу дать ответы на все возникающие сложные вопросы, но надеюсь хотя бы прояснить, о чем идет речь, и помочь наметить пути их рассмотрения.
Поскольку некоторые вопросы настолько сложны, я беспокоюсь о том, чтобы не потерять из виду лес за деревьями. Поэтому на следующих нескольких страницах я хочу обрисовать ландшафт, описав некоторые из центральных идей и вопросов, которые имеют решающее значение для более глубокого понимания свободы. Я организую обсуждение вокруг трех частей, на которые разделена книга.
Первая часть рассматривает свободу и принуждение через призму традиционного экономизма, в котором убеждения и желания индивидов считаются фиксированными, неизменными во времени и не подверженными влиянию других людей. Вторая часть включает в себя идеи современной поведенческой экономики, которая признает, что убеждения и поведение можно формировать, что особенно актуально сегодня, учитывая использование дезинформации для построения и продвижения взглядов, часто не связанных с фактами или логикой. 6 В ней также рассматривается сдерживающий эффект социального принуждения. Третья часть использует идеи, развитые в первой и второй частях, чтобы помочь нам понять, что делает общество хорошим, и какие виды правительства и международной архитектуры с наибольшей вероятностью его обеспечат.
Ключевые принципы: Более традиционные взгляды
Осмысленная свобода: Свобода действовать
Представление экономиста об экономической свободе начинается с простой идеи: Свобода человека заключается в том, что он может делать и что он может выбирать. Эта точка зрения может показаться близкой к точке зрения Милтона Фридмана, отраженной в названии его бестселлера "Свобода выбора" (опубликованного в 1980 году и написанного вместе с женой Роуз). Но Фридман забыл об элементарном факте. У человека с очень ограниченным доходом мало свободы выбора. Главное - это набор возможностей человека - набор доступных ему вариантов. С точки зрения экономиста, это единственное, что имеет значение. Набор возможностей определяет, по сути, ее свободу действий. Любое сокращение объема действий, которые она может предпринять, - это потеря свободы.
Язык, используемый для описания расширения или сужения набора возможностей, не имеет значения. Не имеет значения, побуждает ли кто-то кого-то вести себя определенным образом, поощряя его наградами или наказывая штрафами, даже если мы отстаиваем первый вариант как "непринудительный" (восхваляя экономические системы, которые разрабатывают умные системы стимулов, побуждающие к желаемому поведению) и осуждаем второй как "принудительный".
Когда вы понимаете экономическую свободу как свободу действовать, это сразу же меняет многие центральные вопросы, связанные с экономической политикой и свободой. Либертарианцы и другие консерваторы считают определяющей характеристикой экономической свободы возможность тратить свои доходы по своему усмотрению. Они рассматривают ограничения на этот счет как принуждение, причем наиболее принудительным ограничением является налогообложение. Но эта точка зрения отдает приоритет рынкам и ценам, определяемым рынком. Я предлагаю критику этой позиции. Могут быть экономические аргументы относительно уровня и структуры налогообложения, но я показываю, что практически нет морального приоритета рыночных доходов людей - доходов, которые они получают в нашей рыночной экономике, будь то зарплата, дивиденды, прирост капитала или другие источники, - а значит, нет и моральных причин не облагать эти доходы налогом.
Свобода от нужды и страха и свобода реализовать свой потенциал
Люди, которые едва выживают, имеют крайне ограниченную свободу. Все их время и энергия уходят на то, чтобы заработать достаточно денег на продукты, жилье и проезд до работы. Как нет моральной легитимности в доходах людей, находящихся на вершине экономической лестницы, так нет ее и для людей, находящихся в самом низу. Дело не в том, что они обязательно что-то сделали, чтобы заслужить ту бедность, с которой они сталкиваются. Хорошее общество должно что-то делать с лишениями или сокращением свободы людей с низкими доходами.
Неудивительно, что люди, живущие в беднейших странах, придают большое значение экономическим правам, праву на медицинское обслуживание, жилье, образование и свободу от голода. Они обеспокоены потерей свободы не только от деспотичного правительства, но и от экономических, социальных и политических систем, которые оставили значительную часть населения без средств к существованию. Можно рассматривать эти свободы как негативные: то, что теряется, когда люди не могут реализовать свой потенциал. А можно рассматривать их как позитивные свободы: то, что приобретается благодаря хорошим экономическим и социальным системам, то есть свобода жить в соответствии со своим потенциалом, свобода, связанная с возможностями и доступом к образованию, здравоохранению и достаточному питанию.
Правые утверждают, что правительства неоправданно ограничивают свободу посредством налогообложения, которое ограничивает бюджеты богатых и тем самым (в нашей формулировке) уменьшает их свободу. Но даже в этом утверждении они правы лишь отчасти, поскольку общественные выгоды от расходов, финансируемых за счет этих налогов, например, инвестиции в инфраструктуру и технологии, могут расширить набор их возможностей (их свободу) более значимыми способами. Но даже если бы они были правы в своей оценке влияния на богатых, они упускают из виду более широкое воздействие на свободу общества. Прогрессивное налогообложение, доходы от которого перераспределяются в пользу менее обеспеченных слоев населения через социальные программы или образование, расширяет набор возможностей бедных, их свободу, даже если одновременно ограничивает набор возможностей богатых. Как и во всем, здесь есть компромиссы.
Свобода одного человека - это несвобода другого
Я уже представил эту центральную тему, а глава 3 посвящена объяснению ее многочисленных следствий. Например, это неоспоримое утверждение напрямую ведет к смежной теме регулирования. Регулирование не является противоположностью свободы; ограничения необходимы в свободном обществе. Даже в ранних, более простых обществах существовала необходимость в регулировании. Большинство Десяти заповедей можно рассматривать как минимальный набор законов (правил), необходимых для функционирования общества.
Одно из важнейших следствий, которое я уже представил, заключается в том, что при обсуждении свободы часто приходится идти на компромиссы. Иногда баланс прав очевиден. Во всех обществах убийство кого-либо запрещено, за исключением узко определенных обстоятельств. Право убивать" подчинено "праву не быть убитым". Существует множество других случаев, когда баланс прав должен быть очевиден, если мы только очистимся от паутины, созданной ложной риторикой о свободе и принуждении. Например, за исключением тех, для кого вакцинация представляет угрозу здоровью, опасность распространения невакцинированным человеком опасной и, возможно, смертельной болезни намного превосходит "неудобства" или "потерю свободы" человека, которого принуждают сделать прививку. Также должно быть очевидно, что величина дисбаланса растет по мере увеличения заразности и серьезности заболевания.
Однако есть случаи, когда баланс между компромиссами не очевиден; в последующих главах дается основа для размышлений о том, как мы можем подходить к таким ситуациям.
Свободные и неограниченные рынки - это скорее право на эксплуатацию, чем право на выбор
Особый пример компромисса, на который, как мне кажется, легко найти ответ, связан с эксплуатацией. Эксплуатация может принимать различные формы: рыночная власть, включая завышение цен в военное время или поддержание высоких цен на лекарства во время пандемии; компании, производящие сигареты, продукты питания и лекарства, использующие зависимость; казино и сайты онлайн-гемблинга, использующие уязвимые места. Последние достижения в области цифровой экономики открыли совершенно новые возможности для эксплуатации.
Стандартный анализ конкуренции в академической экономике предполагает, что никто не обладает никакой властью, все обладают совершенной информацией и все абсолютно рациональны. Таким образом, они исключают рыночную власть и другие формы эксплуатации. Но в современном мире существуют отдельные лица и корпорации, обладающие значительной властью. Как будто люди, придерживающиеся позиции, что правительство не должно вмешиваться в работу экономики, используют волшебную палочку, чтобы смахнуть все проявления рентоискательства в экономике XXI века. (Краткое определение поиска ренты: Рента - это доходность услуги, труда, капитала или земли по сравнению с тем, что необходимо для получения их предложения. Поскольку предложение земли фиксировано, любые деньги, заработанные на этой земле, считаются рентой; точно так же любые дополнительные доходы, полученные за счет рыночной власти, считаются рентой. Когда фирмы стремятся увеличить свою рыночную власть или эксплуатируют ее другими способами, мы называем это поиском ренты.)
Эксплуатация обогащает эксплуататора за счет эксплуатируемого. Ограничения на эту эксплуатацию могут расширить набор возможностей (свободу) большинства, но при этом ограничить набор возможностей того, кто эксплуатирует. Существует компромисс, и общество должно определить победителей и проигравших. В большинстве случаев ясно, что нужно делать: эксплуататора следует ограничить. В данном случае акцент делается не на доходах или богатстве эксплуататора и эксплуатируемого, а на том, как повышается благосостояние одного из них за счет другого. Широкую поддержку, например, получили нормативные акты, требующие раскрытия информации о некоторых продуктах - сахаре в зерновых, рисках, связанных с курением сигарет, истинной процентной ставке по ипотеке или скрытых рисках инвестиционных продуктов. Такое раскрытие информации уменьшает асимметрию информации, тем самым сокращая возможности для эксплуатации, и помогает рынкам работать более эффективно. В самых разных ситуациях мы можем показать, что "принуждение", сдерживающее эксплуатацию, повышает экономическую эффективность даже в том узком смысле, в котором экономисты обычно используют этот термин, расширяя большинство, если не все, наборы возможностей.
Это подчеркивает еще одну тему, возможно, даже более загадочную, чем "свобода одного человека - это несвобода другого": Принуждение может увеличить свободу каждого. Светофоры - это простое и легко выполнимое правило, которое позволяет водителям поворачивать на перекрестке. Их отсутствие привело бы к пробкам или авариям. Всем было бы хуже. Очевидно, что небольшое принуждение в виде светофора, ограничивающего наши действия, может повысить благосостояние и, в некотором смысле, свободу действий каждого.
Права собственности могут сдерживать или освобождать
Мы настолько принимаем права собственности как должное, что большинство жителей Запада даже не думают о них как о "правилах" или "ограничениях". Мы просто признаем моральную легитимность собственности и экономической системы, основанной на правах собственности.
Система прав собственности защищается с точки зрения экономической эффективности. Если бы не было прав собственности, ни у кого не было бы стимула работать или копить. То, что сохранение той или иной формы собственности имеет решающее значение для функционирования общества, отражено в восьмой из десяти заповедей: "Не укради".
Права собственности ограничивают других (например, ущемляют их свободу вторгаться в мою собственность), но это ограничение в целом "освобождает", расширяет возможности людей. По общему мнению, права собственности должны обеспечиваться государством. Коллективное обеспечение прав собственности означает, что нам не нужно тратить огромное количество ресурсов на защиту своей собственности.
Как писал эколог Гарретт Хардин, известный своими рассуждениями о том, как контролировать чрезмерный выпас скота на общих землях (об этом ниже), "То, что мы тем самым ущемляем свободу потенциальных грабителей, мы не отрицаем и не сожалеем". Далее он сказал: "Когда люди взаимно согласились принять законы против грабежа, человечество стало более свободным, а не менее... как только они увидели необходимость взаимного принуждения, они стали свободными, чтобы преследовать другие цели".
Но эта точка зрения ведет нас только вперед. Права собственности должны быть определены и закреплены. Ожесточенные дебаты по поводу определения новых форм собственности - интеллектуальной собственности - ясно показывают, что собственность - это социальная конструкция с компромиссами в свободах. Свобода потенциальных пользователей знаний ограничивается, в то время как свобода предполагаемого изобретателя или первооткрывателя знаний расширяется. В главе 6 показаны различные способы определения прав собственности, а в разных странах и компромиссы, связанные с ними.
Контракты: Частные и социальные ограничения, добровольно принятые на себя
В основе всех этих рассуждений лежит простая идея о том, что публичное наложение определенных ограничений может расширить набор возможностей многих, большинства или даже всех людей. Конечно, люди сами накладывают на себя ограничения в отношениях с другими. Это и есть контракты. Я соглашаюсь делать или не делать что-то (то есть я ограничиваю свои действия) в обмен на то, что вы обязуетесь делать или не делать что-то. Добровольно заключенные контракты делают лучше обе стороны. Когда мы заключаем контракт, мы считаем, что ограничение нашей свободы каким-то образом расширяет набор наших возможностей - нашу свободу - другими способами, которые мы оцениваем как более важные, чем потери, налагаемые ограничениями. Действительно, одна из немногих ролей правительства, которую признают правые, - это обеспечение соблюдения контрактов. Контракты рассматриваются как нерушимые.
Как мы увидим, такой взгляд на контракты является неразумным. Государственная политика диктует, какие контракты должны быть принудительными и исполняемыми, когда контракты могут быть нарушены и какая компенсация должна быть выплачена в этом случае. Просто неправда, что разрешение любого контракта, добровольно заключенного двумя свободно соглашающимися сторонами, обязательно увеличивает благосостояние общества. Ограничение набора "допустимых" контрактов может увеличить благосостояние общества - более того, оно может даже увеличить благосостояние каждого человека в обществе.
Подобные рассуждения могут быть применены и применялись для осмысления общественного договора, определяющего отношения граждан друг с другом и с правительством. Или с сувереном, как считали Томас Гоббс (1588-1679) и Джон Локк (1632-1704), два самых ранних философа, писавших об общественном договоре. Дело не в том, что люди на самом деле подписывают (или когда-либо подписывали) договор, который влечет за собой набор обязательств, таких как уплата налогов в обмен на набор благ, которые могут включать защиту. Скорее, идея общественного договора призвана помочь нам задуматься о моральной легитимности коллективных действий и вытекающих из них обязательств и ограничений, о свободном обмене, о котором могут добровольно договориться граждане общества.
Ключевые принципы: Современные взгляды
Милль, Фридман и Хайек писали до развития современной поведенческой экономики, которая признает, что люди заметно отличаются от того, как они изображаются в стандартной экономической теории. Они менее рациональны, но и менее эгоистичны.
Традиционная экономика, особенно неолиберальная, лишила людей возможности формировать убеждения и даже предпочтения, полагая, что они фиксированы и заданы; с точки зрения традиционной экономики, люди рождаются, полностью зная, что им нравится и не нравится, и зная, как они обменивают больше одного блага на меньше другого. Согласно стандартной теории, индивиды меняют свои убеждения или действия (при неизменных доходах и ценах) только благодаря улучшению информации. Но в реальности предпочтения и убеждения часто можно сформировать, о чем хорошо знают все родители, все, кто работает в сфере маркетинга или рекламы, и все, кто ведет кампании по борьбе с дезинформацией. Формирование убеждений и предпочтений подразумевает не только предоставление большей и лучшей информации, но и изменение менталитета, что является предметом изучения психологов и маркетологов, но обычно недоступно экономистам, придерживающимся своей модели полной рациональности с предпочтениями, заданными при рождении. Особое беспокойство вызывает тот факт, что сама наша экономическая система формирует предпочтения и убеждения - и это формирование имеет первостепенное значение, когда мы приходим к суждениям о достоинствах одной системы по сравнению с другой.
Когда подобное формирование людей делает их более "внимательными к другим", это может быть только на пользу обществу, поскольку предоставляет, казалось бы, непринудительный способ "интернализации" последствий действий человека для других. Люди думают о последствиях того, что они делают для других. Недавно экономисты, занимающиеся вопросами развития, показали, что изменение убеждений может быть гораздо более эффективным (и менее дорогостоящим) средством стимулирования поведения, способствующего развитию или благополучию общества, например снижения рождаемости, гендерной дискриминации или домашнего насилия, чем традиционные подходы, основанные на предоставлении стимулов или лучшей информации.
Но, как должно быть ясно на примере антивакцинаторов, убеждения и предпочтения также могут культивироваться антисоциальными способами и иметь вредные последствия для общества. Аналогичным образом, грань между просоциальным поведением (то есть поведением, учитывающим, как его действия влияют на других), вызванным социальной сплоченностью, и поведением, вызванным более сомнительным социальным принуждением, в лучшем случае размыта. Поскольку на поведение и выбор, в том числе в политике, так сильно влияют убеждения, возможность формировать их крайне важна. И, к сожалению, в XXI веке эта власть сосредоточена в руках относительно немногих людей, которые контролируют средства массовой информации в большинстве стран.
Когда неугодные нам страны предпринимают попытки сформировать убеждения, мы уничижительно называем это "промыванием мозгов" или "пропагандой". Но мы не признаем, что то же самое происходит и в странах с рыночной экономикой, часто с "просто" мотивом прибыли, но иногда и с намерением повлиять на политику. Как бы нас ни беспокоили попытки побудить людей покупать товары и услуги, которые им не нужны, последствия дезинформации в политике, например, вызывают еще большее беспокойство. Граждане используют свое право голоса, чтобы писать правила игры, которые расширяют возможности побуждения или принуждения других к определенному поведению.
Таким образом, рыночная власть в СМИ имеет значение, и мы должны рассматривать свободу и такую власть с системной точки зрения. Например, людей можно заставить поверить, вопреки теории и доказательствам, в то, что рынки всегда эффективны, а правительство всегда коррумпировано, что приводит к результатам выборов, которые укрепляют власть и богатство элит. Это, в свою очередь, увеличивает свободу элиты за счет остального общества.
Образование может быть свободным
Экономисты традиционно рассматривают образование просто как повышение квалификации - создание человеческого капитала. Но образование делает нечто большее - оно формирует личность.
Образование - это меч с двумя или, возможно, с тремя концами. С одной стороны, оно может быть использовано как механизм социального принуждения, индоктринируя людей в социальный конформизм. С другой стороны, оно может научить студентов быть внимательными к другим и не нести ненужных расходов для общества. Но самое главное - либеральное образование освобождает. Оно позволяет людям смотреть на вещи шире, чем те взгляды, которые им, возможно, привили родители или общество. Оно повышает самостоятельность и автономию личности, и именно поэтому враги свободы и открытого общества так стараются ограничить преподавание и так скептически относятся к высшим учебным заведениям.
Толерантность и ценности Просвещения под ударом: Свобода мыслить
Эта нетерпимость к гражданам, которые думают или действуют иначе, пронизывает сегодня некоторые правые движения и все больше проявляется у левых. Однако толерантность - это центральное понятие Просвещения, интеллектуального движения, которое доминировало в Европе XVII-XVIII веков и привело к появлению современной науки. Современная наука, в свою очередь, привела к огромному росту уровня жизни в течение двух с половиной столетий. Конечно, действия одного человека могут повлиять на других, но мысли не имеют таких последствий. Именно поэтому свобода думать так, как хочется, и действовать так, как хочется, - при условии, что эти действия не влияют на других, - занимает центральное место в концепции свободы. Эти идеи также лежат в основе толерантности.
Приложения: Хорошее общество и как его достичь
В последней части книги я спрашиваю, какой тип экономики и какой тип глобальной архитектуры с наибольшей вероятностью обеспечит то, что я - и, надеюсь, многие другие - считают хорошим обществом.
Понимание неудач неолиберализма, в том числе причин, по которым он не сработал, дает основу для понимания того, что нужно сделать для создания более здоровой экономики и общества. Например, необходимо обеспечить лучший баланс между рынком, государством и гражданским обществом, а также создать более богатую экологию институтов, включая кооперативы и некоммерческие организации.
От индивидуальной свободы к государственному суверенитету
Неудачи неолиберальных экономических систем внутри стран были повторены в международном порядке. Существует параллель между суверенитетом стран и свободой личности. Неолиберальная система международных правил и институтов, включая торговые соглашения, инвестиционные соглашения, права интеллектуальной собственности и глобальную финансовую систему, расширила экономические возможности богатых стран за счет, прежде всего, бедных стран.
Альтернатива есть: Прогрессивный капитализм или возрожденная социал-демократия
Одной из отличительных черт неолиберализма и неолиберальной политики стало утверждение, что альтернативы нет. Именно эту фразу произносили политики и другие люди, когда Европа под влиянием Вольфганга Шойбле, министра финансов Германии, во время кризиса евро в 2010 году ввела жесткую экономию - массовое сокращение расходов - для Греции и других стран, обозначенных как PIGS. Были альтернативы тогда для реагирования на кризис евро, и есть альтернативы сейчас для создания лучшей экономики и общества. Существуют и другие способы организации общества и расширения возможностей отдельных людей. Систему, которая, по моему мнению, наиболее способна это сделать, я называю прогрессивным капитализмом. (В Европе я называю ее возрожденной социал-демократией).
Я использую термин "капитализм" только для того, чтобы обозначить, что большая часть экономики будет находиться в руках предприятий, ориентированных на получение прибыли; но то, что я называю прогрессивным капитализмом, подразумевает не только целый ряд институтов, но и важную роль коллективных действий. В его основе лежит не утверждение о том, что рынок - это решение, а правительство - проблема (как знаменито утверждал президент Рейган), а лучший баланс между рынком и государством, который регулирует, чтобы обеспечить конкуренцию и предотвратить эксплуатацию друг друга и окружающей среды. Центральная роль коллективных действий заключается в расширении свобод для всех (за счет продуманного регулирования и государственных инвестиций, финансируемых за счет налогов), но другой ключевой компонент заключается в балансе между расширением свобод одних и сокращением свобод других.
Это возможно только при наличии надежной системы сдержек и противовесов, причем не только в правительстве, но и в обществе в целом, и эти сдержки и противовесы могут работать на практике только при отсутствии концентрации власти. Но концентрация власти неизбежна, если есть концентрация богатства, а концентрация богатства будет естественным образом происходить при неограниченном капитализме, если государство не будет играть активную роль в развитии конкуренции, написании "справедливых правил" для управления экономикой и перераспределении.
Политическая и экономическая свобода
Наконец, мы обратимся к взаимосвязи между экономической и политической свободой. Экономисты и другие правые, такие как Фридман и Хайек, утверждают, что свободные и неограниченные рынки необходимы для политической свободы. Они утверждают, что любой набор экономических ограничений по сути неизбежно приведет к еще большим экономическим ограничениям, а чтобы поддержать их, последуют политические ограничения, что приведет нас на путь крепостного права. Эгоистичные и самодовольные бюрократы и политики гарантируют, что это произойдет. Дайте им больше полномочий для обеспечения соблюдения одного набора правил, и они используют их для дальнейшего расширения своей власти.
Эти прогнозы ошибочны, отчасти потому, что основаны на неверном взгляде на человеческую природу, а отчасти потому, что основаны на неверном взгляде на демократические политические системы. Фашистские и авторитарные правители в значительной степени возникли из-за того, что правительство не смогло сделать достаточно, а не из-за того, что правительство сделало слишком много. В последние годы мы наблюдаем рост популизма и экстремистских антидемократических правительств в Бразилии, США, России и Венгрии - странах, которые мало что сделали для уменьшения неравенства. Мы не видим их, по крайней мере в той же степени, в Швеции, Норвегии или Исландии - странах с большим государством, которое защищает граждан. И, опять же вопреки Хайеку и Фридману, ограничения, наложенные в последних странах, приводят к более высоким стандартам жизни - увеличению значимых свобод для подавляющего большинства их граждан.
Фридман и Хайек, как и многие другие консерваторы, имеют неизменно мрачный взгляд на человеческую природу. Возможно, именно благодаря глубокому самоанализу они пришли к своим крайним взглядам на индивидуальный эгоизм, которые затем обобщили на всех. Они не признают, что многие, очень многие люди идут на государственную службу, потому что хотят творить добро, а не потому, что хотят возвеличить себя. Государственные служащие могли бы добиться гораздо лучших финансовых результатов, если бы ушли в частный сектор, особенно в эпоху неолиберализма. Правда, некоторые люди абсолютно эгоистичны и жаждут власти, и любая политическая система должна это признавать. Демократия с ее системой сдержек и противовесов призвана ограничить последствия.
Неолиберализм не является самоподдерживающимся. Он самоотрицающий. Он деформировал наше общество и людей в нем. Материалистический, крайний эгоизм, который он культивирует, подорвал демократию, сплоченность общества и доверие, что привело к ослаблению даже функционирования экономики. Ни одна экономика не может нормально функционировать без определенного доверия; мир, в котором все зависит от судебных разбирательств, является неблагополучным. Хорошо функционирующие рынки, служащие обществу, требуют конкуренции, но без антимонопольных законов фирмы сами будут подрывать конкуренцию тем или иным способом, и власть будет становиться все более и более концентрированной. Без жесткого регулирования неолиберализм уничтожит нашу планету. Созданное им крайнее экономическое неравенство породило неравенство политическое, и наша демократия перешла от идеи "один человек - один голос" к циничной реальности, которую можно точнее описать как "один доллар - один голос", - политическое неравенство, которое подрывает само понятие демократии. На международном уровне последствия неолиберализма могут быть еще хуже, поскольку он навязал странам политику, ограничивающую их демократическое пространство и обрекающую большинство бедных стран - и людей в них - оставаться бедными.
Эти результаты прямо противоположны утверждениям Хайека и Фридмана о том, что неограниченный капитализм необходим для сохранения политической свободы. Неограниченный капитализм - капитализм, за который выступают правые, в том числе их интеллектуальные лидеры Фридман и Хайек, - подрывает значимые экономические и политические свободы и ставит нас на путь к фашизму XXI века. Прогрессивный капитализм ставит нас на путь к свободе.
Глава 2. Как экономисты думают о свободе
Экономисты давно обсуждают идею свободы и взаимосвязь между свободой и экономической системой общества. Фридрих Хайек и Милтон Фридман были лидерами группы консервативных экономистов, которые пытались предотвратить содержательные дискуссии с помощью самой лексики, которую они использовали. Они говорили о "свободных рынках", как будто навязывание правил и норм приводит к "несвободным рынкам". Они переименовали частные предприятия - компании, принадлежащие частным лицам, - в "свободные предприятия", как будто присвоение им этого названия придаст им благоговение и позволит предположить, что их не следует трогать и ограничивать их свободу, даже если они эксплуатируют людей и планету.
Для Хайека и Фридмана неограниченный капитализм был желателен не только в силу своей эффективности, но и потому, что он способствовал развитию свободы. Однако пересмотр вопроса о том, ведет ли он к большей или меньшей свободе, требует пересмотра того, как на самом деле работает рыночная экономика.
Краткая история экономической мысли от Адама Смита до середины двадцатого века
Адам Смит, основатель современной экономики, выступил с критикой чрезмерно статичного (меркантилистского) подхода к экономике. Он верил в рынки. В своей книге "Богатство народов", вышедшей в 1776 году, он предположил, что конкурентная экономика будет эффективной. Преследуя собственные интересы, предприниматели, словно невидимая рука, будут стремиться к благополучию общества:
Направляя эту промышленность таким образом, чтобы ее продукция имела наибольшую ценность, он намеревается получить лишь собственную выгоду, и в этом, как и во многих других случаях, невидимая рука ведет его к достижению цели, которая не входила в его намерения.
Смит, однако, был гораздо менее сентиментален в отношении неограниченных рынков, чем его современные последователи. Я уверен, что он был бы в ужасе от того, насколько его слова были вырваны из контекста, и как другие его мудрые замечания были проигнорированы, потому что они не соответствовали ментальной модели свободного предпринимательства - тому, как правые понимали рыночную экономику. Рассмотрим эти примеры. В первом случае Смит подчеркивает склонность предпринимателей к антиконкурентному поведению:
Люди одной профессии редко встречаются вместе, даже для того, чтобы повеселиться и развлечься, а разговор заканчивается заговором против общества или какими-то ухищрениями, направленными на повышение цен.
При наличии рыночной власти (сговора) рынки, как правило, не эффективны, а искажены; и, как подчеркивал Смит, фирмы могут эксплуатировать как потребителей, так и рабочих, эффективно ограничивая их выбор (их свободу) и одновременно расширяя свободу владельцев фирм.
Смит был не первым, кто задался вопросом о том, как может выглядеть нерегулируемая экономика. Еще до начала промышленной революции философы задумывались о том, каким будет общество без адекватного правительства. Томас Гоббс в "Левиафане" (1651) описал жизнь в таком мире как "одинокую, бедную, мерзкую, жестокую и короткую".
Менее оптимистичные взгляды Смита на капитализм, похоже, оправдались в первые десятилетия промышленной революции. Законы о бедных, принятые в Англии в 1834 году, сделали рабочих дешевым кормом для местных общественных работ и фабрик. Экономический рост был налицо, но он явно не был распределен поровну. Убожество, в котором жили представители рабочего класса в Англии, было задокументировано Фридрихом Энгельсом в его знаменитом трактате 1845 года "Положение рабочего класса в Англии" и ярко изображено в романах того времени.
В период промышленной революции возникли две экономические школы. Примечательно, что столь разные взгляды на мир могли развиться, поскольку каждая из них, казалось бы, смотрела на одну и ту же картину. Одна из них сосредоточилась на том, что ее сторонники считали гармонией экономической системы и ее способностью производить товары. Эту школу возглавляли классические экономисты, которые вырвали цитату Адама Смита из контекста и разработали теорию laissez-faire, которая, по сути, гласила: оставьте рынок в покое, чтобы он творил свои чудеса. Эту теорию часто называют либерализмом, и она подчеркивала свободу рынков, особенно устранение барьеров на пути импорта дешевых сельскохозяйственных товаров в Великобританию, что позволило бы снизить заработную плату. Другая школа, наиболее известная благодаря Карлу Марксу, подчеркивала роль эксплуатации рабочих и необходимость борьбы с ней.
В последующие десятилетия рост и эксплуатация происходили по обе стороны Атлантики. Росту способствовало не только накопление капитала и инновации, но и эксплуатация порабощенных людей, колоний и простых рабочих. Определить относительную важность этих ролей практически невозможно. Сегодня в пантеоне великих дарителей, основавших или пожертвовавших на крупные учебные заведения в XVIII и XIX веках, трудно найти людей, не запятнавших себя ни работорговлей, ни торговлей опиумом, ни тем и другим.
Великая депрессия и смешанная экономика
Но даже сторонники рынка не могли игнорировать Великую депрессию, когда каждый четвертый рабочий в США не имел работы. Финансовый крах 1929 года, в результате которого миллионы людей потеряли свои сбережения, был лишь худшим из финансовых потрясений, которые пережила экономика. Всего двадцатью двумя годами ранее произошла паника 1907 года, которая привела к созданию Федеральной резервной системы, но даже она не смогла спасти банковскую систему и экономику; потребовалась более широкая государственная помощь, которую президент Франклин Рузвельт оказал через "Новый курс".
Экономист Джон Мейнард Кейнс не только объяснил, что пошло не так во время Великой депрессии, но и предложил рецепт, что с этим делать. Его рекомендации предусматривали большую роль правительства - не всеохватывающую роль, за которую выступали социалисты и коммунисты, а более ограниченную, сводящуюся к управлению макроэкономикой. Тем не менее, это было анафемой для капиталистов.
Смешанная экономика, сформировавшаяся в годы после Второй мировой войны, была явно антисоциалистической. В ней преобладали частные предприятия, но государство играло важную роль в обеспечении конкуренции, предотвращении эксплуатации и стабилизации макроэкономики. Социализм - это режим, при котором средства производства находятся в руках государства. В отличие от этого, в преобладающей системе Западной Европы и США в центре внимания оставались рынки и частное производство товаров и услуг, а государство вносило свой вклад, занимаясь образованием, исследованиями, инфраструктурой, помогая бедным, обеспечивая пенсионное страхование и регулируя финансовые и другие рынки.
Эта экономическая модель была чрезвычайно успешной. В США рост экономики никогда не был таким высоким, а плоды этого роста никогда лучше не распределялись. США и весь мир пережили самый длительный период стабильности без финансового кризиса или глубокого спада. Модель пользовалась двухпартийной поддержкой, а налоговые ставки достигли новых высот при президенте-республиканце Дуайте Эйзенхауэре, который одновременно ввел крупные программы в области образования, инфраструктуры и научных исследований по всей стране.
Вариант модели в Восточной Азии, где правительство взяло на себя несколько более активную роль в содействии развитию, оказался самой успешной моделью развития за всю историю. Беспрецедентный рост сократил разрыв между этими странами и передовыми государствами. Следуя этой модели, Япония стала четвертой по величине экономикой в мире, а Китай - второй, по официальному обменному курсу. Но при измерении по более подходящему паритету покупательной способности (который корректирует разницу в стоимости жизни в разных странах) Китай к 2023 году станет крупнейшей экономикой, превысив США почти на четверть.
Теория" того, почему все так хорошо работало в эту эпоху, по иронии судьбы, так и не была разработана. Для экономистов она представляла ту же проблему, что и жираф для биологов. Жирафы существуют, даже если мы не можем до конца понять, как существо с такой длинной шеей может выжить. Только во второй половине двадцатого века мы достигли глубокого понимания ограничений рынков и того, как хорошо продуманное вмешательство государства может реально улучшить работу экономической системы.
Новая экономическая эра
После шока цен на нефть в 1970-х годах послевоенные экономические договоренности пошатнулись, и началась инфляция - не та гиперинфляция, что была в Германии в 1920-х годах, а инфляция, которой США и большая часть остального мира еще не видели. Это вызывало тревогу и озабоченность.
Правые, к которым присоединились демократы, чья вера в систему, как казалось , была поколеблена, воспользовались моментом и выступили за новую экономическую систему.
Вскоре все правила и ограничения были отменены, что было названо либерализацией, освобождением экономики. Предполагалось, что это раскрепостит дух человеческой предприимчивости, повысит инновации и улучшит благосостояние каждого. Даже если произойдет (огромный) рост неравенства, считалось, что всем будет лучше, поскольку доходы самых богатых перейдут ко всем остальным. Одновременно с этим началась волна приватизации, превращающая государственные предприятия в частные коммерческие структуры. В Европе было много таких предприятий - от сталелитейной и угольной промышленности до электроэнергетики и транспорта. В США, где государственная собственность была более ограниченной, приватизация, соответственно, была более ограниченной: от компаний по уборке мусора и водоснабжения в некоторых городах до компании по производству обогащенного урана, важнейшего ингредиента для атомных бомб и атомных электростанций.
По обе стороны Атлантики и по всем сторонам политического спектра, казалось, поддерживалась мантра либерализации торговли (устранения торговых барьеров), дерегулирования и приватизации. Президент Билл Клинтон пытался придать этому более человеческое лицо, но, тем не менее, он продвигал это направление - в частности, принятием Североамериканского соглашения о свободной торговле (NAFTA) в 1994 году и международного соглашения, которое привело к созданию Всемирной торговой организации (ВТО) в 1995 году. Среди знаковых "достижений" его администрации - дерегулирование финансового сектора, которое спустя десятилетие привело к глобальному финансовому кризису. Эта финансовая и торговая политика также привела к ускорению деиндустриализации.
Клинтон не был одинок в своем стремлении к либерализации. Премьер-министр Великобритании Тони Блэр и канцлер Германии Герхард Шрёдер придерживались схожих программ.
В развивающихся странах эти идеи легли в основу так называемого "Вашингтонского консенсуса" - свода правил , навязанного странам, обращающимся за помощью во Всемирный банк и Международный валютный фонд (МВФ).
Интеллектуальные битвы
Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер были в авангарде политической борьбы, которая изменила экономическую политику и экономику западных стран в последней трети двадцатого века. Но задолго до появления этих политических лидеров интеллектуальная основа была заложена Фридманом и Хайеком. Оба они входили в круг интеллектуальных и деловых лидеров под названием "Общество Мон Пелерин", которое занималось продвижением и уточнением аргументов в пользу очень ограниченной роли правительства и их политическим продвижением. В своем "Заявлении о целях", основанном в 1947 году, Общество Монт-Пелерин представило мрачный взгляд на мировые дела:
На значительных участках земной поверхности существенные условия человеческого достоинства и свободы уже исчезли. На других они находятся под постоянной угрозой из-за развития современных тенденций в политике. Позиции индивидуума и добровольной группы постепенно подрываются расширением произвольной власти.
Общество Мон-Пелерин стремилось отстаивать антигосударственные взгляды, гораздо более радикальные, чем даже Республиканская партия того времени. Члены общества считали свободные рынки и частную собственность тесно взаимосвязанными; без них, по их мнению, "трудно представить себе общество, в котором можно эффективно сохранить свободу", как они выразились в своем "Заявлении о целях".
Конечно, можно усомниться в том, что члены Общества Мон-Пелерин действительно были привержены программе политической свободы. Милтон Фридман с готовностью служил ключевым советником печально известного чилийского военного диктатора Аугусто Пиночета, и многие другие консерваторы часто казались более нацеленными на порядок, чем на свободу. Обещая восстановить старый режим, Пиночет, как и другие диктаторы, предлагал покончить с беспорядком и неопределенностью, которые, как опасаются консерваторы, станут результатом тех перемен, к которым стремятся свободолюбивые "левые". Предпочтение порядка перед свободой отражено в другом термине, часто используемом в связи с рынками, - "рыночная дисциплина". Рынки "заставляют" вести себя в определенных направлениях. Если страны не следуют правилам, установленным Уолл-стрит, они могут быть наказаны. Уолл-стрит выведет свои деньги, и экономика рухнет. В некотором смысле у людей отнимается свобода действовать иначе, чем диктует рынок. Конечно, это мираж - думать, что перемен можно избежать, что старые структуры власти могут оставаться незатронутыми, пока меняется наш мир, структура нашей экономики и наши идеи.
Разрядка после холодной войны
Политические дебаты зачастую не отличаются такой изощренностью и сложностью, как интеллектуальные дискуссии, которые лежат в их основе и, отчасти, мотивируют их. После того как в 1991 году опустился "железный занавес", а Китай объявил, что тоже собирается стать страной с рыночной экономикой, хотя и "с китайскими особенностями" (что бы это ни значило), сложился широкий консенсус, что крайности социализма/коммунизма с государственной собственностью (и неявным контролем) на все, с одной стороны, и полностью неограниченного рынка (такого, за который выступало Общество Мон-Пелерин), с другой, остались в прошлом. Политолог и экономист Фрэнсис Фукуяма мог даже праздновать это как "конец истории", поскольку наше понимание экономических и политических систем сошлось на "правильном решении" - рыночной экономике и либеральных демократиях. Шел поиск оптимального "третьего пути" между крайне левыми и крайне правыми, поскольку между крайностями Общества Мон-Пелерин и коммунизма было много пространства. Было очень важно, где именно между ними расположиться. В политическом плане это выражалось в борьбе внутри и между левым и правым центром. Наиболее отчетливо политические дебаты проявились во время президентства Билла Клинтона - например, между теми, кто в администрации Клинтона сосредоточился на проблемах окружающей среды, неравенства и повышения конкурентоспособности экономики, и теми, кто сосредоточился на вопросах долга, процентных ставок, дерегулирования, либерализации и роста. В большинстве случаев победила последняя группа.
Система, развивавшаяся в последней четверти двадцатого века по обе стороны Атлантики, получила название неолиберализма. "Либеральный" означает "свободный", в данном контексте - свободный от вмешательства государства, включая регулирование. Приставка "нео" означала, что в нем есть что-то новое; в действительности же он мало чем отличался от либерализма и доктрин laissez-faire XIX века, которые советовали: "Предоставьте это рынку". Действительно, эти идеи были настолько сильны даже в двадцатом веке, что за несколько десятилетий до этого доминирующие экономисты сказали "ничего не делать" в ответ на Великую депрессию. Они считали, что рынок восстановится относительно быстро, если правительство не будет возиться и все портить.
Новым был трюк с утверждением, что неолиберализм отменяет правила, в то время как в основном он устанавливал новые правила, выгодные банкам и богачам. Например, при так называемом дерегулировании банков правительство временно ушло с дороги, что позволило банкирам поживиться за свой счет. Но затем, после финансового кризиса 2008 года, правительство вышло на первый план, финансируя крупнейшее в истории спасение банков за счет налогоплательщиков. Банкиры получили прибыль за счет остального общества. В долларовом выражении затраты остальных превысили прибыль банков. Неолиберализм на практике был тем, что можно назвать "эрзац-капитализмом", в котором потери социализированы, а прибыли приватизированы.
Неолиберальные экономисты построили теорию для поддержки своих взглядов, которую, что неудивительно, назвали неоклассической экономикой. Название напоминает о классической экономике XIX века, а "нео" подчеркивает, что она была поставлена на более прочный фундамент, что на практике означало сведение ее к математическим каракулям. Некоторые экономисты-неоклассики были немного шизофрениками, признавая, что рынки часто не могут сами по себе обеспечить полную занятость, поэтому иногда требуется кейнсианская политика; но как только экономика восстанавливается до полной занятости, классическая экономика преобладает. Эта идея, выдвинутая моим учителем Полом Самуэльсоном, получила название неоклассического синтеза. Это было очень влиятельное утверждение, не имеющее под собой никакой основы ни в теории, ни в эмпирике.
Призыв к возвращению к либерализму под новым названием "неолиберализм", прозвучавший в середине прошлого века, противоречил тому, что произошло во время Великой депрессии. Это было сродни гитлеровской "Большой лжи". В свете Великой депрессии экономический аргумент о том, что рынки сами по себе эффективны и стабильны, казался абсурдным. (Это была Большая ложь в другом смысле: реальность заключалась в том, что правительство брало на себя большую роль, независимо от того, как ее измерять - долей в ВВП или долей в занятости. Со временем демократические политические системы выявили области, в которых рынки не обеспечивали то, что общество хотело и в чем нуждалось, например пенсионные пособия, и страны нашли способы сделать это публично).
Но память коротка, и через четверть века после этого драматического события, когда в дело вмешались травмы Второй мировой войны и начало холодной войны, правые были готовы двигаться дальше и снова прославлять предполагаемую эффективность свободных рынков. Когда им предъявляли теорию и доказательства обратного, они закрывали глаза и вновь утверждали свою веру, в чем я лично убедился, неоднократно общаясь с Милтоном Фридманом и его коллегами как в Чикагском университете, так и в их цитадели на Западном побережье, Гуверовском институте, расположенном в кампусе Стэнфордского университета. Вера в рынок (и связанный с ним материализм - чем больше ВВП, тем лучше) стала для многих во всем мире религией конца XX века - тем, чего следует придерживаться, невзирая на теории и доказательства обратного.
Когда случился финансовый кризис 2008 года, казалось невозможным, что эти консерваторы будут придерживаться своей рыночной фундаменталистской рели гии, согласно которой рынки сами по себе эффективны и стабильны. Но они удержались, что подтвердило, что это в некотором смысле фундаменталистская религия, истинность которой практически непоколебима ни доводами разума, ни, как в данном случае, событиями.
И они продолжали верить в это даже тогда, когда провалы неолиберализма, о которых пойдет речь ниже, становились все более очевидными.
Они закрыли глаза не только на крупные неудачи, но и на более мелкие, которые делают жизнь многих людей такой трудной: авиаперелеты с бесчисленными задержками и потерей багажа, ненадежные и дорогие услуги сотовой связи и интернета, а в США - система здравоохранения, которая, будучи самой дорогой в мире, не позволяет ориентироваться в ней и приводит к самой низкой продолжительности жизни среди всех развитых стран. В этой новой религии рынки всегда эффективны, а правительство всегда неэффективно и деспотично. Мы просто не до конца оценили преимущества двухчасового общения по телефону с интернет-провайдером или компанией медицинского страхования.
Эта "экономическая религия" была похожа на более традиционные религии еще одним способом: прозелитизмом. Вера консерваторов усердно распространялась через средства массовой информации и, в значительной степени, через высшее образование, фактически вытесняя из общественного и политического мира любые остатки альтернативного и более гуманного экономического видения, которое впервые возникло в 1930-х годах, а затем вновь расцвело в более бурный период конца 1960-х и начала 1970-х годов.
Был еще один способ, с помощью которого неолиберализм напоминал фундаменталистскую религию: На все, что противоречило его постулатам, существовали патовые ответы. Если рынки были нестабильны (как показал финансовый кризис 2008 года), проблема заключалась в правительстве - центральные банки выпустили слишком много денег. Если страна, которая провела либерализацию, не развивалась так, как того требовала религия, ответ заключался в том, что она провела недостаточную либерализацию.
Провалы неолиберализма
Как мы уже видели, в последней половине двадцатого века, когда к власти пришло поколение, пережившее депрессию, правительства по всему миру приняли ту или иную версию неолиберализма. Это устраивало капиталистов, а упрощенный аргумент о том, что свободные рынки обеспечат и экономический успех, и свободу, соблазнил большое количество людей. Я подчеркнул роль правых в продвижении неолиберальной повестки дня; но правые добились огромного успеха в формировании умонастроений того времени. Я описал, как Клинтон, Шредер и Блэр приняли неолиберализм.
Позвольте мне подчеркнуть, что между левоцентристами и правоцентристами существовали большие разногласия по поводу деталей неолиберализма, которые доминировали в политических и экономических дебатах, особенно в риторике. Первые пытались придать реформам человеческое лицо, требуя помощи для тех, кто потерял работу в результате либерализации торговли. Вторые сосредоточились на стимулах, опасаясь, что любая помощь в адаптации может ослабить усилия людей, которые сами сделают свою часть работы. Правые говорили о "нисходящей экономике": если мы сделаем экономический пирог больше, то в конечном итоге всем станет лучше. Демократы и европейские социал-демократы не были так уверены, что "просачивание" сработает или сработает достаточно быстро. Но в итоге, несмотря на все эти разногласия и многословную риторику, и правый, и левый центр оказались привержены неолиберализму.
Вот уже сорок лет длится этот неолиберальный эксперимент, начавшийся при Рейгане и Тэтчер. Его радужные обещания ускорить рост и повысить уровень жизни, которые будут широко распространены, не оправдались. Рост замедлился, возможности уменьшились, а плоды того роста, который произошел, достались в подавляющем большинстве случаев людям, находящимся на самом верху. Пожалуй, наихудшие результаты были достигнуты в Соединенных Штатах, которые в большей степени полагаются на рынки и где финансовая либерализация была доведена до крайности. В 2008 году страна пережила крупнейший за три четверти века экономический спад, вызванный финансовым крахом , и этот кризис был экспортирован в остальной мир. К началу этого века Америка стала страной с самым высоким уровнем неравенства и самым низким уровнем возможностей среди всех развитых стран. Заработная плата нижних слоев населения с учетом инфляции оставалась на том же уровне, что и более полувека назад. Американская мечта превратилась в миф, а жизненные перспективы молодого американца в большей степени зависели от доходов и образования его родителей, чем в других развитых странах. Лишь около половины американцев, родившихся после 1980 года, могли рассчитывать на то, что их доходы будут выше, чем у их родителей (по сравнению с 90 процентами в когорте, родившейся в 1940 году). Эта потеря надежды имела и политические последствия, которые так ярко проявились в избрании Дональда Трампа президентом.
Статистика не дает полной картины. То, что неограниченные рынки или даже недостаточно регулируемые рынки приводят к социально нежелательным результатам, должно быть очевидно для любого человека, живущего в конце двадцатого - начале двадцать первого века. Вспомните опиоидный кризис, в немалой степени порожденный наркокомпаниями и аптеками, эксплуатирующими людей, испытывающих боль; вспомните сигаретные компании, производящие смертельно опасные продукты, вызывающие привыкание; вспомните многочисленные аферы, жертвами которых становятся пожилые и другие люди; вспомните компании по производству продуктов питания и напитков, продвигающие свои вредные продукты так агрессивно и долго, что страна столкнулась с эпидемией детского диабета; вспомните также нефтяные и угольные компании, зарабатывающие миллиарды долларов, подвергая опасности планету. Трудно представить себе уголок нашей капиталистической системы, где бы не происходило мошенничество или эксплуатация в той или иной форме.
Это касается не только тех, кто непосредственно сталкивается с темными сторонами капитализма; все мы постоянно находимся начеку, чтобы нас не использовали в своих интересах. Экономические издержки велики, а издержки для нашей психики гораздо больше. Они отражают системные сбои с серьезными последствиями - например, относительно плохое состояние здоровья (по сравнению с другими развитыми странами), о котором говорилось ранее.
Последствия неолиберального проекта в других странах мира не лучше. В Африке политика Вашингтонского консенсуса привела к процессу деиндустриализации и четверть века практически нулевого роста доходов на душу населения. Латинская Америка в 1980-е годы пережила то, что многие называют "потерянным десятилетием". Во многих странах быстрый приток, а затем отток капитала в рамках политики либерализации рынков капитала и финансовых рынков привел к кризису за кризисом - более сотни по всему миру. Неравенство, характерное для США, было лишь тенью того, что происходило в других странах. Навязанная странам бывшего Советского Союза, политика Вашингтонского консенсуса привела к деиндустриализации. Некогда могущественная Россия превратилась в экономику, основанную на природных ресурсах, размером примерно с Испанию, контролируемую небольшой группой олигархов, возмущенных тем, что Запад направил страну по пути отхода от коммунизма. Это создало основу для прихода к власти Путина и всего, что за этим последовало.
Экономическая теория и практика
А как же теория, согласно которой рынки приводят к эффективным результатам? Консервативные экономисты подхватили "невидимую руку" Адама Смита, но оставили без внимания те ограничения, которые он накладывал на эту идею. Когда экономические теоретики пытались доказать, что конкурентные рынки эффективны, они заходили в тупик. Вывод был верен только при очень ограниченных условиях, настолько ограниченных, что не имел никакого отношения ни к одной экономике. Действительно, попытки доказать, что рынок эффективен, высветили ограничения рынка - то, что стали называть провалами рынка. К таким провалам относятся ограниченная конкуренция (когда большинство фирм имеют определенную власть устанавливать свои цены); отсутствие рынков (например, нельзя купить страховку на большинство основных рисков, с которыми мы сталкиваемся); несовершенство информации (потребители не знают качества и цены всех товаров на рынке, фирмы не знают характеристик всех своих потенциальных работников, кредиторы не знают вероятности того, что потенциальный заемщик вернет долг, и так далее). Консервативные экономисты, такие как Фридман, были настолько привержены своей идеологии, что не желали принимать эти фундаментальные теоретические результаты. Я вспоминаю беседу с Фридманом на семинаре, который я проводил в конце 1960-х годов в Чикагском университете, демонстрируя неспособность рынков эффективно управлять рисками - результат, который я установил в серии работ, не опровергнутых за полвека, прошедшие с момента их написания. Наш разговор начался с его утверждения, что я не прав и что рынки эффективны. Я попросил его показать мне недостатки в моих доказательствах. Он вернулся к своему утверждению и вере в рынок. Наш разговор ни к чему не привел.
Хотя Хайек писал раньше Фридмана, его рассуждения во многих отношениях были более тонкими. Хайек, по-видимому, в большей степени находился под влиянием эволюционного мышления, согласно которому в результате борьбы за выживание наиболее приспособленные фирмы (те, которые наиболее эффективны и наиболее успешно удовлетворяют потребности потребителей) оказываются сильнее своих конкурентов. Его анализ был еще менее полным и основывался просто на надежде (или вере), что эволюционные процессы приведут к желаемым результатам. Сам Дарвин понимал, что это может быть не так, что эксперименты на изолированных Галапагосских островах привели к совершенно иным, а иногда и довольно странным эволюционным результатам. Сегодня мы понимаем, что в эволюционных процессах нет телеологии. Говоря экономическим языком, нельзя предположить, что они приводят к общей долгосрочной динамической эффективности экономики. Совсем наоборот. Существуют хорошо известные недостатки, из которых основные провалы, описанные в предыдущих параграфах, являются лишь самыми очевидными. Естественный отбор не обязательно устраняет наименее эффективных. Фирмы, которые погибают во время экономического спада, часто оказываются столь же эффективными, как и те, что выживают; просто у них было больше долгов.
Фридман и Хайек были сильными риторами, которые приводили убедительные на первый взгляд аргументы. Сила современной математической экономики в том, что она требует большей точности как в предположениях, так и в анализе, что также является ее слабостью, поскольку такая точность требует упрощений, которые могут игнорировать существенные сложности. Экономические теоретики, работающие как в равновесной традиции (к которой принадлежал Фридман), так и в эволюционной (к которой принадлежал Хайек), показали, что их анализы были неполными и/или неверными, как я только что объяснил. Экономическая теория предсказывала, что неограниченные рынки будут неэффективными, нестабильными и эксплуататорскими, а без адекватного вмешательства государства на них будут доминировать фирмы, обладающие рыночной властью, что приведет к большому неравенству. Они будут недальновидны и не смогут хорошо управлять рисками. Они будут портить окружающую среду. А максимизация акционерной стоимости, как утверждал Фридман, не приведет к максимизации благосостояния общества. Эти предсказания критиков неограниченных рынков подтвердились. Оглядываясь на свою экономику с точки зрения трех четвертей века исследований, можно сказать, что Хайек и Фридман просто не поняли ее правильно и, к сожалению, даже не определили правильную программу исследований. Они были великими полемистами, чьи идеи имели и продолжают иметь огромное влияние.
Как же такие светлые умы могли так ошибиться? Ответ прост. Фридман и Хайек рассматривали экономику с идеологической, а не беспристрастной точки зрения. Они пытались защитить неограниченные рынки и существующие властные отношения, в том числе отраженные в распределении доходов и богатства. Они не пытались понять, как на самом деле работает капитализм. Они предполагали, что рынки, по сути, всегда высококонкурентны, и ни одна фирма не имеет права устанавливать цены, в то время как было очевидно, что критические рынки не являются конкурентными. Во многих своих работах они предполагали, что существует совершенная информация или, по крайней мере, что рынки информационно эффективны - без затрат и мгновенно передают всю необходимую информацию от информированных к неинформированным и агрегируют всю необходимую информацию, чтобы она идеально отражалась в ценах. Это были удобные допущения, которые помогали получить желаемые результаты об эффективности рыночной экономики. Они были удобны и в другом отношении: у них просто не было математических инструментов, необходимых для анализа рынков с несовершенной информацией. Но когда им показывали анализы, основанные на этих более совершенных инструментах, которые свидетельствовали о том, что рынки не были и не могли быть информационно эффективными, они и другие в их лагере смотрели в другую сторону. Они не хотели вникать в результаты анализа, которые могли бы привести к выводам, отличающимся от их неизменной верности рынку.
Фридман и Хайек были интеллектуальными подручными капиталистов. Они хотели, чтобы правительство играло меньшую роль и меньше коллективных действий. Они обвиняли правительство в Великой депрессии (плохо управляемая монетарная политика) и во всех других кажущихся неудачах в экономике. И они утверждали, что вмешательство государства в свободные рынки - это путь к тоталитаризму, игнорируя историческую реальность экономических условий, которые привели к фашизму и коммунизму. Именно слишком малое правительство - правительство, не делающее достаточно для решения важнейших проблем современности, - а не слишком большое правительство привело к популизму и неоднократно ставило общество на путь к авторитаризму.
За пределами эффективности: Моральные аргументы в пользу неолиберализма
Хайек и Фридман хотели выйти за рамки аргументов в пользу эффективности капитализма. Они утверждали, что каждый будет участвовать в его успехе, в том таинственном приливе, который, как предполагается, порождает капитализм. Но самое главное, им нужен был моральный аргумент в пользу капитализма, аргумент, который мог бы защитить неравенство в доходах, небольшое по сегодняшним меркам, но все еще настолько большое, что для многих людей оно было морально возмутительным.
Моральная легитимность неравенства
В рамках неоклассической экономики люди вознаграждались в зависимости от их вклада в жизнь общества - теория, называемая "справедливыми заслугами". Это "моральное оправдание" доходов, которые получают люди, также служит моральной основой против перераспределения: человек справедливо заработал свой доход. Хотя многие консервативные экономисты считали, что существует фундаментальное этическое оправдание серьезного неравенства, которое могут породить неограниченные рынки, даже эти консерваторы признавали, что уровень неравенства, порождаемый рынком, может быть социально неприемлемым. Например, было бы непростительно позволить людям умереть с голоду. Дети представляли собой особую проблему, поскольку их лишения не были результатом их поступков; они просто проиграли в лотерею зачатия. Они "выбрали" не тех родителей.
Экономисты правых также утверждали, что если бы было желательно устранить это неравенство, то это можно и нужно сделать в рамках рыночных отношений путем введения так называемых единовременных налогов. Эти налоги будут уплачиваться независимо от того, чем занимается человек и каков его доход, поэтому поведение людей не будет "искажаться", поскольку они будут пытаться избежать их уплаты. В основе этого утверждения лежала более пагубная цель: доказать, что можно и нужно отделять вопросы эффективности от вопросов распределения. Утверждалось, что экономисты должны сосредоточиться на эффективности и обеспечить как можно больший размер экономического пирога, оставив вопрос справедливого распределения философам и политикам. Некоторые, например лауреат Нобелевской премии экономист Чикагского университета Роберт Лукас, пошли дальше, заявив в 2004 году, когда волна неравенства нарастала: "Из всех тенденций, вредящих здравой экономике, самая соблазнительная и, на мой взгляд, самая ядовитая - сосредоточиться на вопросах распределения".
Такие утверждения морально ошибочны. Я бы даже сказал, ядовиты. Но исследования, проведенные за последние полвека, показали, что они также ошибочны с аналитической точки зрения. Эффективность и распределение невозможно разделить. Даже МВФ и ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития) - не левые организации - подчеркивают, что экономика стран с большим равенством работает лучше.
Свобода как важнейшее достоинство рыночной экономики
Все это я сказал для того, чтобы опровергнуть претензии Хайека и Фридмана (а также их единомышленников-консерваторов) на то, что в рамках рыночной идеологии у них есть описание и метод обеспечения равенства. Но, возвращаясь к теме свободы, следует отметить, что Фридман и Хайек придавали огромное значение взаимосвязи между свободными рынками и свободой. Хайек и особенно Фридман беспокоились о том, что регулирование и другие государственные вмешательства, какими бы ни были их намерения, будут ущемлять свободу личности:
Мы всегда будем стремиться учитывать ответственность любого предлагаемого государственного вмешательства, его ... последствия в виде угрозы свободе, и придавать этому влиянию значительное значение.
Они утверждали не только то, что капитализм дает больше свободы, чем любая альтернативная система, но и то, что свобода может быть поддержана только при более очищенной версии капитализма. В рыночной экономике середины XX века, с точки зрения Фридмана, было слишком много коллективных действий и слишком много государства.
Эти аргументы, сфокусированные на моральных правах и свободе, вероятно, имели такую же или даже большую убедительную силу для приверженцев свободных рынков, чем технические аргументы об эффективности рынков, выдвигаемые экономистами.
Подвергая сомнению моральную легитимность рынков и рыночных доходов
Понимание Фридманом и Хайеком природы экономики и взаимоотношений между экономикой и обществом было крайне ошибочным, как и их (часто неявные) выводы относительно моральной легитимности доходов, определяемых рынком. Если, например, экономическая эффективность рынка была важной основой его легитимности и распределения доходов, которое он порождал, то тот факт, что свободные рынки не являются эффективными, подрывает претензии на легитимность.
Однако даже в своих собственных рамках Фридман и Хайек поставили бы под сомнение моральную легитимность неравенства, возникающего из-за рыночной власти и других форм эксплуатации. Они отрицали важность таких отклонений от парадигмы конкуренции, поскольку считали, что экономика по природе своей конкурентна и эксплуатация в ней невозможна. Они утверждали, что существуют мощные силы, гарантирующие, что рынки будут конкурентными и эксплуатация не возникнет. Тот факт, что мы каждый день видим рыночную власть и эксплуатацию, должен служить опровержением этих теорий. Но теоретическая работа за последние полвека показала хрупкость интеллектуальной конструкции, на которую они опираются. Даже небольшие недостатки информации, небольшие затраты на поиск или небольшие невозвратные издержки (затраты, которые невозможно возместить при выходе из бизнеса) полностью меняют стандартные результаты, открывая возможности для высокого уровня рыночной власти и эксплуатации.
Соответственно, любая теория свободы, например, теория Хайека или Фридмана, которая опирается на утверждение, что рынки сами по себе эффективны и не являются эксплуататорскими, опирается на слабую тростинку. В последующих главах я объясню, почему моральная легитимность рынков и распределения доходов и богатства, которое они порождают, еще слабее, чем можно предположить из этого обсуждения. А в заключительной главе я переверну с ног на голову утверждение Хайека-Фридмана о том, что экономическая свобода, каким-то образом определенная - и обычно определяемая так, что ассоциируется с минималистским государством, - необходима для политической свободы. Именно неолиберализм привел к той волне авторитаризма, которую переживает мир сегодня.
За пределами неолиберализма
Финансовый кризис 2008 года, возможно, стал апогеем неолиберализма. Он показал, что финансовая либерализация потерпела крах даже в цитадели капитализма. Для спасения экономики потребовалось вмешательство государства. Затем появился Трамп, и даже консервативная Республиканская партия, казалось, отказалась от либерализации торговли. Слишком много людей оказалось брошенными на произвол судьбы. Статистика продолжала поступать: средняя продолжительность жизни в США падает, неравенство растет во всем мире.
Неолиберализм не придавал значения внешним эффектам, но с изменением климата, а затем пандемией Ковид-19 стало очевидно, что внешние эффекты имеют первостепенное значение. Правительство так же необходимо для поддержания окружающей среды и здоровья населения, как и для поддержания макроэкономической стабильности.
Как я подчеркиваю далее в этой книге, когда система ломается и не выполняет своих обещаний, происходят изменения. Такова природа эволюции. Но нет никаких гарантий относительно направления этих изменений. Окончание разрядки в отношении неолиберализма, наступившей после окончания холодной войны, придало новую энергию крайне правым. Они как будто говорят, что в неолиберализме было слишком много компромиссов и что нужен неограниченный капитализм общества Мон-Пелерин, Фридмана и Хайека. Убеждения правых, которые я назвал по сути "религиозными", обладают способностью захватывать человеческое воображение и энтузиазм. Их призыв к индивидуальности необычайно соблазнителен. Если каждый будет усердно трудиться, проявлять творческий подход и преследовать свои собственные интересы, все будет хорошо. Но это утверждение, к сожалению, ложно. Придерживаться этой веры сейчас означает игнорировать как интеллектуальное развитие, так и глобальные изменения последнего полувека. Эти идеи не имели смысла в середине двадцатого века, когда они выкристаллизовались, и тем более в первой четверти двадцать первого века, когда глобальные внешние факторы - изменение климата и пандемии - вышли на первый план. По мере того как один потенциальный авторитарный деятель за другим появляется то в одном, то в другом государстве, они изрекают свои слова и идеи, как будто разговоры о свободных рынках расширяют их свободу отнимать свободу у других.
Джон Мейнард Кейнс и Рузвельт видели альтернативный путь вперед по сравнению с классической экономикой. С учетом заметных изменений в экономике и нашем понимании, произошедших за последние три четверти века, их концепция по-прежнему остается альтернативой последующим неоклассической и неолиберальной экономикам, а также новым правым, которые появляются в настоящее время. Подход Кейнса и Рузвельта представлял собой сдержанный капитализм, в котором государство играет ключевую, но ограниченную роль, обеспечивая стабильность, эффективность и справедливость - по крайней мере, больше, чем обеспечивает неограниченный капитализм. Они заложили основу для прогрессивного капитализма XXI века, который поддерживает значимую свободу человека.
Часть 1. Свобода и базовые принципы
Глава 3. Свобода одного человека – несвобода другого
Каждый день приносит новости об очередном массовом убийстве в США - почти по два убийства в день с начала 2020 года. Эти массовые расстрелы, какими бы ужасающими они ни были, составляют лишь чуть более 1 процента смертей от огнестрельного оружия в год. В некоторых частях страны дети должны проходить через металлоискатели, чтобы войти в школу, а обучение тому, что делать в случае стрельбы, начинается уже в детском саду. Даже прихожанам церквей и синагог приходится беспокоиться о том, что их могут застрелить. США не находятся в состоянии войны с иностранным врагом; борьба идет внутри самой страны.
Есть одна причина, по которой США превосходят другие развитые страны по количеству смертей от огнестрельного оружия: У них больше оружия. На душу населения приходится примерно в тридцать раз больше оружия, чем в Великобритании, и примерно в пятьдесят раз больше смертей от огнестрельного оружия. В США гораздо легче купить AR-15 и другое автоматическое оружие, чем в других странах. Причина этого - неверное толкование Верховным судом Второй поправки, согласно которой владение практически любым ручным оружием является правом, защищенным Конституцией. Некоторые штаты, например Техас, пошли дальше, разрешив штурмовое оружие. По мнению суда, а тем более Техаса, право на ношение оружия превыше жизней тысяч людей, которые могут быть убиты в результате . Права одной группы людей, владельцев оружия, ставятся выше того, что большинство других рассматривает как более фундаментальное право - право на жизнь. Перефразируя цитату Исайи Берлина, приведенную в предисловии, можно сказать: "Свобода для владельцев оружия часто означала смерть для школьников и взрослых, погибших в массовых расстрелах".
Это пример экстерналии - действия одних людей, которые негативно влияют на других. Когда существуют такие негативные внешние эффекты, расширение возможности совершать эти действия - вплоть до закрепления их в качестве права - неизбежно отнимает свободу у других людей. Внешние эффекты широко распространены в нашей экономике и обществе. Сегодня они гораздо важнее, чем в те времена, когда Джон Стюарт Милль писал "О свободе", и гораздо важнее, чем предполагали Фридман и Хайек. Как мы уже видели, рынки сами по себе не могут адекватно "решить" экономические искажения, которые порождают внешние факторы. Учитывая неизбежность компромисса между свободами, общество должно выработать принципы и практику, которые отражали бы, какие свободы важнее.
Вездесущность внешних эффектов
Внешние факторы присутствуют повсюду. Хотя они всегда присутствовали и были важны, постоянные изменения в структуре нашей экономики и мира выдвинули внешние эффекты на первый план. Ключевые вопросы экономической политики связаны с управлением внешними эффектами - предотвращением деятельности, которая имеет вредные (отрицательные) внешние эффекты, и поощрением деятельности, которая имеет положительные внешние эффекты.
Мы живем на перенаселенной планете, население которой утроилось в период с 1950 по 2020 год. За этот короткий период истории человечества глобальный ВВП увеличился примерно в пятнадцать раз, подталкивая нас к планетарным границам. Самым важным проявлением этого является изменение климата, представляющее собой экзистенциальную угрозу. Но это не единственное внешнее воздействие на окружающую среду. Мы все страдаем от загрязнения воздуха и воды, а также от свалок токсичных отходов.
Примечательно, что люди до сих пор спорят о том, происходит ли изменение климата или парниковые газы в атмосфере вносят в него существенный вклад. В 1896 году шведский ученый Сванте Аррениус предсказал, что увеличение количества парниковых газов в атмосфере приведет к потеплению планеты. Это было одно из величайших научных открытий, хотя подтвердилось оно лишь десятилетия спустя. А сейчас мы видим последствия изменения климата повсюду вокруг нас, и почти наверняка в ближайшие годы мир еще сильнее ощутит его силу. Изменение климата - это не просто нагрев планеты на несколько градусов, это увеличение числа экстремальных погодных явлений. Больше засух, больше наводнений, больше ураганов, больше экстремальной жары и больше экстремальных холодов, повышение уровня моря и повышение кислотности океана, а также все те ужасные последствия, которые за этим последуют, - от высыхания морей до лесных пожаров и гибели людей и имущества.
Поразительно, что, учитывая очевидные затраты и риски, связанные с изменением климата, некоторые экономисты утверждают, что мы не должны ничего или очень мало делать для этого. В конечном итоге речь идет о компромиссе свобод (наборов возможностей) между поколениями и внутри них. Мы ограничиваем это поколение от загрязнения окружающей среды (тем самым снижая прибыль угольных компаний - их свободу), но взамен расширяем свободу людей последующих поколений существовать на пригодной для жизни планете без необходимости тратить огромные средства на адаптацию к масштабным изменениям климата и уровня моря.
Минутное размышление показывает глубокое несоответствие в том, как мы относимся к риску и жизни в разных контекстах. США вступили в войну в ответ на атаки на Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября 2001 года. В результате этой атаки погибло чуть менее 3 000 человек. В последующей войне погибло около 7 000 американцев, а также более 100 000 бойцов союзников и миллионы афганцев и иракцев, ценой в триллионы долларов.
Напротив, в первые два десятилетия этого века изменение климата и загрязнение воздуха, по оценкам, привели к 5 миллионам дополнительных смертей в год, а в ближайшие десятилетия существует риск еще большей смертности и огромных потерь собственности. Однако мы не можем согласиться сделать относительно небольшие инвестиции, необходимые для смягчения этих огромных человеческих и материальных потерь, а также неявных потерь свобод множества людей, которых это коснется.
Точно так же мы сжимаемся от ужаса при виде авиакатастрофы, отказываясь лететь на Boeing 737 MAX из-за его показателей безопасности. Но риск возникновения проблем с этим самолетом меркнет по сравнению с климатическим риском.
Пандемия Covid-19 заставила нас осознать огромные внешние эффекты для общественного здравоохранения, а дебаты о маскировке, социальной дистанцированности, тестировании и вакцинации продемонстрировали повсеместное непонимание этих внешних эффектов. Решение одних людей не надевать маски и не делать прививки увеличило вероятность того, что другие заболеют, попадут в больницу и даже умрут. И, как постоянно подчеркивают ученые, Ковид-19 - не последняя эпидемия, с которой мы столкнемся.
Мы стали более урбанизированным миром. Сто пятьдесят лет назад в Америке почти три четверти населения проживало в сельской местности. По оценкам, к 2050 году 89 процентов населения будут жить в городах. Внешние факторы являются основой городов, принимая различные формы, включая пробки, шум и загрязнение окружающей среды. Именно поэтому почти все города в той или иной форме используют зонирование, градостроительство и санитарные нормы. Те немногие, в которых этого не происходит, превращаются в сплошной беспорядок. Хьюстон - тому пример. Как описала его одна из местных газет:
[Одноэтажные дома соседствуют с небоскребами. Парковки рядом с детскими площадками. Или даже начальные школы рядом с секс-шопами. ... . . Вот один из самых известных хьюстонских "кошмаров без зон". Zone d'Erotica, магазин "для взрослых", ориентированный на кинк, расположен на парковке торгового центра The Galleria, где находится частное дошкольное учреждение, а также множество других, чуть более полезных заведений. И не только это: многие жители Хьюстона жаловались, что магазин находится прямо через дорогу от густонаселенного жилого района, где также много детей.
Внешние эффекты могут быть как положительными, так и отрицательными, и хорошо функционирующее общество должно поощрять деятельность с положительными внешними эффектами, даже если оно препятствует деятельности с отрицательными внешними эффектами. С переходом к экономике знаний внешние эффекты в виде информации и знаний также приобрели первостепенное значение. Прогресс в знаниях одной фирмы приносит пользу этой фирме, но может принести пользу и многим другим. Потребители могут выиграть от снижения цен, а одна инновация может вдохновить другую.
На каком бы уровне вы ни рассматривали экономику, внешние эффекты повсеместны и имеют последствия. Раньше, когда вы летели в самолете или ели в ресторане, существовал риск, что кто-то рядом с вами будет курить. Если вы были некурящим человеком, это могло вызвать раздражение. У вас могли слезиться глаза, вы могли кашлять, вы не могли наслаждаться едой. Теперь мы знаем, что пассивное курение грозит серьезными проблемами со здоровьем.
У вас может подняться настроение, когда вы выглядываете из окна дома и видите цветы, или вы можете впасть в депрессию, глядя на море мусора. Вам могут не давать спать по ночам шумные соседи, а рано утром вас могут разбудить шумные сборщики мусора.
Внешние эффекты могут быть, но вы можете о них не знать. В настоящее время существуют хорошо задокументированные негативные последствия для беременных женщин, живущих рядом с платными дорогами, из-за загрязнения, которое выбрасывают легковые и грузовые автомобили. Дополнительное загрязнение оказывает свое влияние, независимо от того, понимаете вы экологическую науку или нет.
Наша экономика стала более финансированной, и это увеличило потенциал для огромных негативных внешних эффектов. Экономический кризис 2008 года наглядно демонстрирует центральную роль макроэкономических внешних эффектов и то, как рост финансиализации, в свою очередь, увеличил масштабы этих внешних эффектов. Крах американской банковской системы стал результатом чрезмерного принятия на себя рисков, плохого управления рисками и недостаточного регулирования. Последствия угрожали мировой экономике в такой степени, что правительство США выделило на спасение банковской системы около 700 миллиардов долларов (с дополнительными скрытыми субсидиями, предоставленными через Федеральную резервную систему). Деривативы и множество связанных с ними сложных инструментов повысили системный риск - вероятность того, что финансовые проблемы в одной части финансовой системы приведут к краху всей или значительной части всей финансовой системы. Крах Lehman Brothers имел катаклизмические последствия. Никто из тех, кто покупал или продавал эти финансовые инструменты, не имел ни малейшего представления об их системных последствиях - то есть о том, как они повлияют на тех, кто непосредственно не участвует в сделке. Они думали только об экономических выгодах, которые получали сами. Они слабо понимали, что когда они и другие покупали подобные инструменты, финансовая система становилась настолько хрупкой, что они и все остальные члены нашего общества подвергались большему риску, или, по крайней мере, подверглись бы, если бы правительство не пришло на помощь.
Была и еще одна внешняя сторона. Действия банковской системы повлияли не только на американскую экономику, но и на всю мировую. Существует множество других примеров трансграничных внешних эффектов, и они особенно усиливаются с развитием глобализации, делая все вокруг еще более взаимосвязанным.
Мы говорим о "заразе" - распространении болезни от одного человека к другому, что является очевидным экстернальным эффектом. Экономисты также говорят об экономической заразе - спаде в одной стране, который перекидывается на другую, что служит основанием для массовых глобальных спасений.
Нас также беспокоит опасность распространения региональных конфликтов. Конфликты могут не только распространяться, но и оказывать огромное влияние далеко за пределами тех стран, где они происходят, о чем нам напомнило вторжение России в Украину. Цены на продовольствие и энергоносители сильно выросли по всему миру, что привело к инфляции и экономической нестабильности. Конфликт также привел к отсутствию безопасности на обширных территориях Европы и Азии. Вызванная конфликтом миграция имела серьезные последствия, особенно в Европе.
Хотя эти внешние эффекты очевидны и имеют впечатляющие последствия, существуют и более хронические, более распространенные, но несколько менее очевидные внешние эффекты. Мы с моим коллегой из Колумбийского университета Брюсом Гринвальдом показали, что при наличии неполной и асимметричной информации (ситуации, когда одни люди знают то, чего не знают другие) и несовершенных рынков риска (постоянно возникающие ситуации, когда я не могу купить страховку от рисков, с которыми сталкиваюсь) возникают внешние эффекты, влияющие на эффективность рынков. Рынки, по сути, никогда не бывают эффективными. Как я часто говорил, причина невидимой руки Адама Смита (стремление к собственным интересам как бы невидимой рукой ведет к благополучию общества) в том, что ее просто нет. Приведем лишь один пример: Если люди больше курят, риск госпитализации и смерти возрастает, а значит, повышаются страховые взносы на медицинское страхование и страхование жизни. Страховые компании не могут определить, кто и сколько курит, поэтому даже те, кто не курит, оказываются в худшем положении из-за повышения страховых взносов. Курильщики оказывают внешнее воздействие на некурящих, а заядлые курильщики оказывают внешнее воздействие на более легких курильщиков.
Многочисленные аспекты внешних эффектов
Существует стандартный список внешних эффектов, как положительных, так и особенно отрицательных, на который я уже неоднократно ссылался. Но в разных местах этой книги мы будем обсуждать и другие. Например, дезинформацию и дезинформирование можно рассматривать как загрязнение нашей информационной экосистемы, поскольку они усложняют отсев информационного мусора. Это налагает большие издержки на тех, кто хочет знать правду, и может привести к дополнительным внешним эффектам, когда люди предпринимают действия, основанные на дезинформации.
Подумайте также о многих аспектах жизни нашего общества, в которых доверие играет определенную роль. Экономика функционировала бы гораздо лучше, если бы все могли доверять друг другу. Нам не нужны были бы дорогостоящие юристы, составляющие контракты, которые пытаются предусмотреть все непредвиденные обстоятельства и все формы плохого поведения. Но недоверчивые люди загрязняют общество, заставляя нас оценивать доверие каждого встречного. Ненадежные и нечестные фирмы заставляют покупателей тратить больше времени и сил на оценку продуктов, которые они покупают, а инвесторов - тратить больше времени и ресурсов на оценку финансовых продуктов, которые они приобретают.
Управление внешними эффектами лежит в основе цивилизации
Когда действия одного человека влияют на других, мы должны найти способы повлиять на это взаимодействие. Мы стараемся научить наших детей быть внимательными. Мы говорим им: "Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой" и "Не поступай с другими так, как ты не хотел бы, чтобы поступали с тобой". Религии и философии не ограничиваются этими широкими заповедями, а издают более узкие предписания, запрещающие убивать, воровать и так далее. Современная экономика утверждает, что люди глубоко эгоистичны и преследуют только свои собственные узкие интересы. Мир, населенный такими эгоистами, без этих правил был бы настоящей антиутопией.
Небольшое отступление о развитии экономики: Эгоизм и человеческая природа
Хотя последние достижения в области экономики и давние работы в других социальных науках отвергли гипотезу о крайнем эгоизме, она по-прежнему сильна в экономической профессии. Экономика долгое время стремилась стать наукой, подобно физике, свободной от нормативных суждений о том, что хорошо или плохо, правильно или неправильно. Экономистов вдохновляла "невидимая рука" Адама Смита. Но сам Смит недвусмысленно указывал (особенно в своей книге "Теория нравственных чувств", вышедшей в 1759 году за двадцать семь лет до его более известной книги "Богатство народов"), что люди не являются идеальными эгоистами. Он начинает эту книгу со строк
Каким бы эгоистичным ни был человек, в его природе, очевидно, есть принципы, которые интересуют его в судьбе других людей и делают их счастье необходимым для него, хотя он не получает от него ничего, кроме удовольствия видеть его.
Действительно, историки экономической мысли, рассматривая все труды Адама Смита, включая его "Теорию нравственных чувств", считают, что, когда Смит говорил о том, что преследование индивидуальных интересов ведет к общественному благосостоянию, он имел в виду не совсем эгоистическое стремление, как думают современные экономисты. Скорее, его внимание было сосредоточено на благополучии людей в широком смысле, включая их инстинкты, направленные на благополучие других.
В некоторых случаях "заботящееся о других" поведение может быть отражением прямого собственного интереса. Человек может осознавать, что в узком эгоистическом смысле ему было бы хуже, если бы он (и другие) не действовали так, как кажется, с учетом других интересов. Распространение Covid-19 может, в конце концов, увеличить вероятность ее собственной смерти, так что в ее узких собственных интересах обратить внимание на социальные последствия своих действий. Или что ее чувство безопасности повысится, если никто не будет носить оружие, что намного перевесит удовольствие, которое она может получить от того, что у нее всегда будет с собой пистолет. Она может понимать, что изменение климата окажет разрушительное воздействие на ее жизнь, и поэтому охотно принимает ограничения на поведение, которые сдерживают изменение климата.
Но в качестве альтернативы поведение, ориентированное на других, возникает из истинного сочувствия к другим людям, включая будущие поколения. Я думаю, можно утверждать, что в хорошем обществе люди испытывают такое сочувствие, по крайней мере в некоторой степени. Экономика сузила наше представление о том, какой тип экономики и общества желателен, отрицая значимость эмпатии и не признавая, что ее степень может зависеть от экономической системы.
Эти две точки зрения - стремление к социальной справедливости в узком смысле в собственных интересах и, в более широком смысле, потому что она глубоко укоренилась в нашей идентичности - конечно, обычно смешиваются и не могут быть легко разделены.
Однако в чем экономика права, так это в том, что люди иногда - а некоторые и часто - не могут проявлять достаточную заботу о других даже после самого лучшего образования, самой глубокой религиозной или философской подготовки и самых лучших проповедей. Поэтому в обществе существуют законы, правила и нормы, которые уменьшают масштабы этих внешних эффектов и их негативных последствий, а также наказывают тех, кто им не подчиняется. Это и есть принуждение. Мы сокращаем свободу некоторых людей, потому что это необходимо, если мы хотим, чтобы цивилизованное общество функционировало хорошо, чтобы у других были некоторые свободы, которые они хотят, и для любого общества, которое считает себя свободным.
Оценка компромиссов и абсурдность абсолютистской позиции
Признав взаимозависимость свобод, человек должен начать оценивать компромиссы. Абсолютистская позиция, которая гласит: "Любое посягательство на мою свободу недопустимо", приведет к хаосу. Мы все принимаем некоторые ограничения, например, запреты на воровство и убийство.
Абсолютистская позиция абсурдна и необоснованна - она даже непоследовательна. В нашем сложном, взаимозависимом обществе, где свобода одного человека часто вступает в противоречие со свободой другого, не все свободы могут быть "абсолютными". На чью-то свободу придется посягнуть. И если это так, то мы должны решить: Чья свобода должна быть ограничена, чтобы чья-то свобода была расширена? Существуют философские рамки, которые могут помочь нам как отдельным людям, так и обществу ответить на этот вопрос. Ниже я подробнее остановлюсь на одной из них.
Простые и сложные случаи
Иногда легко прийти к обоснованному суждению о соотношении затрат различных сторон. Требование пройти тест на смертельный вирус или надеть маску - это неудобство (потеря свободы). Является ли эта потеря более или менее важной, чем риск потерять жизнь или неудобство остаться дома, если вы хотите избежать риска заразиться? Все, или, по крайней мере, почти все, разумные люди согласятся, что ношение маски - это мелочь по сравнению с просьбой остаться дома или рисковать жизнью.
Однако многие из наиболее политически спорных вопросов возникают тогда, когда группы внутри общества расходятся в своих суждениях о балансе компромиссов. Под поверхностью разногласий часто лежат эмпирические суждения о природе мира, которые, благодаря науке XXI века, должны быть разрешены.
Рассмотрим приведенный выше пример потери свободы от необходимости носить маски по сравнению с потерей свободы от смерти от вирулентной болезни. На оценку компромиссов, очевидно, влияют убеждения - в данном случае убеждения об эффективности масок. Если кто-то ошибочно полагает, что маски ничего не меняют, то отказ от ношения маски не причинит вреда никому другому. Таким образом, здесь задействованы как ценностные, так и когнитивные элементы. Последний должен быть решаемым, но на этом этапе многие противники масок отказываются от науки. Они прибегают к рассказам о том, что в каком-то месте все обошлось без масок. Очевидно, что распространение болезни - сложный процесс, на который влияет множество переменных, и научный метод пытается сохранить все остальные вещи неизменными. Именно так можно оценить, работает ли маскировка или нет. И ученые обнаружили, что при прочих равных маскировка и социальное дистанцирование имеют значение. Таким образом, источник спора о маскировке должен вращаться вокруг ценностей. Есть ли ответственные люди, которые действительно считают, что право не испытывать неудобств от ношения маски важнее права на жизнь?
Я бы пошел дальше. Даже в отсутствие четких, сильных и однозначных научных работ в поддержку эффективности ношения масок, пока существует хоть какая-то значительная вероятность того, что ношение масок имеет значение, ношение маски на лице, потому что это может защитить других, почти наверняка предпочтительнее, учитывая низкую стоимость ношения масок и потенциально огромные затраты на болезнь.
Простые принципы могут оказаться не такими простыми, как кажется
Даже в таком, казалось бы, простейшем случае внешних эффектов, как убийство, общество выработало тонкий подход. Мы квалифицируем запрет. Мы признаем самооборону. Но затем мы обсуждаем, является ли в той или иной конкретной ситуации утверждение о самообороне законным.
В отношении многих внешних эффектов мы приняли принцип, согласно которому тот, кто наносит ущерб другим, платит за него. В случае с экологическим ущербом мы используем принцип "загрязнитель платит". Это имеет смысл, поскольку стимулирует потенциального загрязнителя не загрязнять окружающую среду.
Но внешние эффекты не возникают в вакууме. Действия одного человека не причинили бы вреда другому, если бы этого другого человека не было. Химическая компания, загрязняющая озеро, не причинит никому вреда, если никто не будет плавать в воде или пить ее - хотя это все равно нанесет вред окружающей среде и заставит людей отказаться от купания или питья воды. Даже неосторожный водитель может сказать, что если бы другой машины не было, он бы в нее не врезался.
В большинстве таких случаев возникает автоматическая (и, как мне кажется, правильная) реакция. Очевидно, что у меня должно быть право купаться в общественном озере и безопасно ездить по дороге. Это потому, что в большинстве своем наше общество решило, какие из этих свобод важнее, но иногда прийти к такому разумному консенсусу не так-то просто. В Германии водители по-прежнему имеют право ездить с неограниченной скоростью на некоторых участках автобанов, хотя эти экстремальные скорости увеличивают вероятность гибели людей и вредят окружающей среде.
Я не ставлю перед собой задачу ответить на вопрос о том, как следует решать каждый из этих сложных компромиссов между свободами. В каждой области есть свои сложности и тонкости. Взгляды общества на эти вопросы могут меняться и меняются, иногда очень быстро, и они различны в разных странах. Моя первая цель - рассмотреть свободу через призму компромиссов с точки зрения экономиста, что потребует аргументированного общественного обсуждения того, как свободы должны быть сбалансированы.
Есть еще две цели этой книги, к которым я обращусь после того, как предложу более глубокую основу для понимания компромисса между свободами: одна из них - предоставить рамки для решения этих более трудных вопросов, когда может быть не так очевидно, какой из набора конфликтующих свобод следует придать больший вес (см. главу 5). Другой - задаться вопросом, какая экономическая/политическая/социальная система с наибольшей вероятностью обеспечит справедливые результаты и благосостояние общества и отдельных людей (об этом говорится в части III).
Внешние эффекты и консервативная перспектива
В главе 2 я уделил значительное время обсуждению экономических перспектив свободного рынка. Я считаю, что неспособность правых понять, что свобода одного человека - это несвобода другого, является наиболее фундаментальным философским недостатком консервативной и либертарианской позиций. Свобода редко бывает одна. В интегрированном обществе мы просто не можем рассматривать свободу отдельного человека, не обращая внимания на последствия этой свободы для других.
Хайек и Фридман, конечно, знали о внешних эффектах, как отрицательных, так и положительных. И они даже писали о необходимости государственного вмешательства при наличии внешних эффектов. Например, Хайек в книге "Дорога к крепостному праву" (1944) писал:
Вредные последствия вырубки лесов, некоторых методов ведения сельского хозяйства, дыма и шума заводов также не могут быть ограничены владельцем собственности или теми, кто готов терпеть ущерб за оговоренную компенсацию. В таких случаях мы должны найти какую-то замену регулированию с помощью ценового механизма.
Осознавая возможность внешних эффектов, правые совершают четыре ошибки: (а) они сводят внешние эффекты к исключениям; (б) они не признают действительно важные внешние эффекты; (в) они считают, что в большинстве редких случаев, когда внешние эффекты имеют место, достаточно добровольных действий и нет необходимости во вмешательстве государства; (г) они считают, что если правительство должно принять меры, оно должно сделать это с помощью единственного инструмента - обложить налогом деятельность, вызывающую внешние эффекты.
В следующих разделах я объясню каждую из этих фундаментальных ошибок.
Внешние эффекты - это правило, а не исключение
Я уже объяснял, что в нашем мире XXI века внешние эффекты повсеместны и широко распространены. Но в мире Хайека, Фридмана и других правых внешние факторы - это исключение, то, что можно обсудить в курсе экономики в конце семестра, если останется время. Их подготовка как экономистов означала, что они не могли полностью игнорировать внешние факторы, но они определенно не были в центре внимания.
Если бы внешние факторы были действительно настолько неважными, как утверждают Фридман и правые, то, возможно, мы могли бы в основном полагаться на свободный рынок. Но, как я уже объяснял, внешние эффекты вездесущи и повсеместны, и они имеют значение. В этом смысле Фридман представлял собой большой шаг назад в нашем понимании экономики по сравнению с более тонким анализом Адама Смита, проведенным более чем за сто семьдесят пять лет до него. По иронии судьбы, неолиберализм усилил межфирменные внешние эффекты, особенно связанные с финансовым сектором. Эксцессы дерегулирования привели к возникновению крайне взаимосвязанных финансовых институтов, когда крах одного или нескольких из них может обрушить весь финансовый сектор и экономику.
Сосредоточение внимания на неправильных внешних факторах: Бремя для наших детей
В современной политике правые (в частности, фракция свободы в Республиканской партии) утверждают, что именно они думают о критической экстернальности избыточных расходов и о том, какое бремя они налагают на будущие поколения. (Разумеется, они отбрасывают эти рассуждения, когда речь заходит о долгах, возникающих в результате снижения налогов для богатых и влиятельных корпораций. Эти долги как-то по-другому выглядят).
С точки зрения экономики, в их рассуждениях есть фундаментальные недостатки. Во-первых, мы не можем рассматривать долг изолированно; мы должны смотреть на то, что мы получили с этим долгом. Если мы тратим деньги на инфраструктуру, образование или технологии, то у нас более продуктивная экономика; есть активы, которые компенсируют долговые обязательства. Большинство компаний растут за счет долгов. Никто в частном секторе не будет смотреть только на пассивную часть баланса. Когда компания хорошо инвестирует, стоимость активов увеличивается больше, чем обязательств, и чистая стоимость компании возрастает. То же самое касается и стран.
Говоря иначе, отказ от важнейших государственных инвестиций означает обнищание страны. По общему мнению, именно это и происходит в США и некоторых других развитых странах. По каждой из категорий государственных инвестиций существует очень высокая норма прибыли, намного превышающая стоимость заимствований, однако страх правых перед дефицитом и долгом удерживает общество от осуществления этих важнейших расходов. Само по себе наличие долга не означает автоматически, что произошел несправедливый компромисс, в результате которого нынешнее поколение получает выгоду за счет будущих поколений. Взятие долга для осуществления высокодоходных государственных инвестиций отвечает интересам страны, при этом и нынешнее, и будущие поколения будут в лучшем положении.
Во-вторых, долг - это финансовое, а не реальное обязательство. Напротив, деградация окружающей среды - это реальное обязательство перед будущими поколениями; она налагает реальное бремя с реальными последствиями, такими как изменение климата, которое нанесет ущерб здоровью, жизни и нашей физической инфраструктуре. Эти последствия можно ограничить, только заставив будущие поколения тратить деньги на то, чтобы обратить вспять деградацию. Допуская деградацию окружающей среды, мы даем больше свободы сегодняшним загрязнителям и меньше свободы будущим поколениям. Это и есть реальный компромисс между поколениями.
Чтобы увидеть разницу между этим реальным компромиссом и финансовым бременем долга, на котором акцентируют внимание правые, рассмотрим случай, когда страна финансирует свой долг за счет заимствований у своих граждан, что в значительной степени характерно, например, для Японии. Страна в целом должна деньги конкретным гражданам внутри страны. Если бы страна приняла закон о реструктуризации долга таким образом, что человек, имеющий облигацию на 100 долларов, получил бы новую облигацию стоимостью всего 50 долларов, держателям облигаций, очевидно, стало бы хуже; налогоплательщикам внутри страны, которые в противном случае должны были бы платить за обслуживание более высокой суммы долга, стало бы лучше. Но долг сократился бы вдвое, а соответствующие реальные переменные (например, запас капитала) остались бы неизменными. Если финансовый долг страны можно уменьшить росчерком пера, то ее долг перед окружающей средой - нет.
Для небольшой открытой экономики, которая берет займы за рубежом, ситуация несколько иная. В этом случае увеличение долга означает, что больше произведенного в стране придется отправлять за границу, чтобы оплатить долг. Обязательства сокращают потребление будущих поколений, но, опять же, если заимствования направлены на продуктивные инвестиции, будущим поколениям будет лучше, чем если бы долг не был взят. Также обратите внимание, что частный долг сокращает или увеличивает возможности потребления будущих поколений точно так же, как и государственный долг (в зависимости от того, как будут потрачены деньги, связанные с долгом). Действительно, неограниченные рынки могут привести к систематическому чрезмерному частному заимствованию, поскольку отдельные частные заемщики не учитывают влияние своей задолженности на обменный курс, а через него и на остальную экономику.
Существует целый ряд других ситуаций, в которых возникают важные межпоколенческие экстерналии - когда расширение свободы нынешнего поколения происходит хотя бы частично за счет свободы будущих поколений. Но они значительно отличаются от того, что представляют себе правые. Финансовая либерализация, например, усугубила проблему задолженности частного сектора, о которой я говорил в предыдущем абзаце. Увеличение свободы сегодняшних банкиров произошло за счет более частых финансовых кризисов, которые привели к огромным издержкам для десятков стран, переживших их, и тем самым уменьшили свободу будущих граждан. Это также связано с бумом недвижимости, который затрудняет молодым поколениям аренду или покупку жилья и отвлекает скудные сбережения из таких областей, как промышленность, где они были бы более социально продуктивными.
Предоставьте это рынку
Даже Фридман и Хайек считали, что мы не можем просто оставить управление внешними эффектами, если они существуют, рынку. Однако некоторые коллеги Фридмана по Чикагской школе (так часто называют консервативную школу мысли, символом которой был Фридман), в первую очередь лауреат Нобелевской премии Рональд Коуз, считали, что рынки сами по себе могут "решить" проблему внешних эффектов с помощью, в крайнем случае, ограниченных действий правительства. Они явно ошибались, по крайней мере, в некоторых действительно важных случаях.
Интуицию, лежащую в основе их рассуждений, можно увидеть на простом примере, традиционно используемом для иллюстрации внешних эффектов. Пчеловодам выгодно больше яблоневых садов, а яблоневым садам выгодно больше пчел. Пчелы играют важную роль в опылении, что повышает урожай яблок. Но, по крайней мере, в тех случаях, когда имеется изолированный яблоневый сад, проблема легко решается, если яблоневый сад одновременно содержит пчел. В этом случае мы говорим, что экстернальность была интернализирована. Если в общине относительно немного яблоневых садов и пчеловодов, они могут создать ассоциацию и выработать эффективное решение.
Во многих случаях Коуз утверждал, что проблема внешних эффектов может быть "решена", если только правительство назначит и обеспечит соблюдение прав собственности. Иное распределение прав может привести к расширению свободы одной группы за счет другой.
Рассмотрим проблему чрезмерного выпаса скота или чрезмерного вылова рыбы, когда жители общины совместно используют пастбище (как в некоторых районах Шотландии и Англии), озеро или другой ресурс. Проблема заключается в том, что каждый житель не учитывает внешние эффекты - или, по крайней мере, некоторые из них не учитывают. Если один человек берет больше рыбы из озера, то для других ее может быть меньше, и другим придется работать больше, чтобы поймать столько же рыбы, сколько и раньше. Хуже того, каждый может забрать столько рыбы, что общая популяция рыбы уменьшится. Тогда всем станет хуже. Это называется трагедией общего пользования.
По мнению Коуза, приватизированное общее достояние, в котором право собственности на общее достояние переходит к одному человеку, будет эффективно управляться. Будучи собственником, этот человек мог бы рассчитать оптимальное количество овец, которых нужно пасти, или рыбы, которую нужно ловить, чтобы максимизировать прибыль, получаемую от земли или озера. Прибыль была бы настолько велика, что собственники, захватившие, скажем, общую землю (как правило, местный лорд), могли бы выплачивать жителям деревни доход, равный тому, что они зарабатывали раньше, когда их животные паслись на этой земле, а лорд мог бы присвоить излишки себе. В самом деле, если бы он поделился хотя бы небольшим количеством излишков с другими, всем стало бы лучше.
На практике во многих местах в Великобритании пастбищные земли были приватизированы крупными землевладельцами в результате так называемых огораживаний, которые начались в XV веке в Англии и аналогично в Шотландии. Поскольку землевладельцы не делились доходами с теми, кто раньше имел доступ к пастбищам, многие из них однозначно оказались в худшем положении.
Более того, приватизационное "решение" Коуза не может работать во многих наиболее подходящих случаях. По меньшей мере, фантастично думать, что мы можем "приватизировать" атмосферу, чтобы избежать изменения климата; то есть предоставить одному человеку или корпорации исключительное право на выброс загрязняющих веществ в атмосферу, а затем продавать это право другим и взимать плату за загрязнение. Существует целый ряд важных внешних эффектов, которые могут быть устранены только путем государственного вмешательства.
Но решение Коуза не работает даже в гораздо более простых ситуациях. Подумайте о внешнем эффекте, возникающем в комнате, где есть курящие и некурящие. Коуз решил бы эту проблему, передав права собственности одному или другому - скажем, курильщикам. Тогда некурящие будут платить курильщикам за то, что они не курят. Если бы ценность чистого воздуха для некурящих была больше, чем ценность курения для курильщиков, некурящие подкупили бы курильщиков, и комната была бы свободна от дыма; если нет, то она была бы заполнена дымом. Но в любом случае решение эффективно, даже если некурящие считают его несправедливым, поскольку им приходится либо платить курильщикам, чтобы они не курили, либо страдать от дыма. Но есть и другая проблема. Каждый некурящий может подумать: "Если достаточно других некурящих выскажутся и предложат заплатить курильщикам за то, чтобы они не курили, курение прекратится, и мне не придется платить". Некоторые некурящие бесплатно пользуются чужими пожертвованиями, чтобы прекратить курение. Но, конечно, если так будут поступать все, некурящие не соберут достаточно денег, чтобы подкупить курильщиков, и "плохое" равновесие с курением сохранится. Это называется проблемой свободного наездника, и она характерна для всех ситуаций, в которых существуют положительные или отрицательные внешние эффекты, затрагивающие большое количество людей.
По этим и ряду других причин решение приватизации/Коуза обычно не является решением трагедии общего пользования или более широких проблем, связанных с внешними эффектами. Как правило, добровольного решения не существует.
Налог на окружающую среду, как правило, не является оптимальной реакцией на внешние экологические эффекты
Поскольку Фридман и Хайек стремились свести к минимуму роль государства и минимизировать важность внешних эффектов, они не уделяли много сил размышлениям о том, как лучше управлять внешними эффектами, если они существуют. Фридман опирался на "коленопреклоненную" зависимость экономистов от цен. Он считал, что цены необходимы для того, чтобы фирмы принимали решения о том, что и как производить, а домохозяйства - о том, что потреблять. Но он пошел дальше. Он утверждал, что должны использоваться только цены, поэтому если общество считает, что загрязнение должно быть меньше, чем производит свободный рынок, то правительство должно облагать загрязнение налогом, увеличивая "цену" загрязнения до уровня, который создает оптимальное количество загрязнения. Это уравновесит (предельные) затраты на загрязнение и (предельные) затраты на борьбу с загрязнением. По мнению Фридмана, "решение" проблемы загрязнения окружающей среды автомобилями заключается в том, чтобы "ввести налог на количество загрязняющих веществ, выбрасываемых автомобилем". Это "заставит автопроизводителей и потребителей снизить уровень загрязнения в собственных интересах".
Хотя Фридман был прав в том, что цены обеспечивают стимулы, с точки зрения экономической теории утверждение Фридмана о том, что лучше всего полагаться только на ценовые интервенции, неверно. При наличии множества провалов рынка - несовершенства конкуренции наряду с несовершенством информации, несовершенства рынков капитала и неравенства, которое налог на загрязняющие вещества может усугубить - необходимо сочетать налог на количество загрязняющих веществ с другими действиями правительства, такими как, например, регулирование, ограничивающее объем загрязнения, и государственные инвестиции в общественный транспорт.
Изменение климата - наглядный пример. Последствия регулирования могут быть более определенными, чем ценовые интервенции. Мы не можем точно знать, как фирмы и домохозяйства отреагируют на цену на углерод (сбор за выбросы углерода). Мы не можем быть уверены, что конкретная цена на углерод побудит энергетическую компанию перейти на возобновляемые источники энергии или домохозяйство пересесть на электромобиль, поэтому регулирование может быть предпочтительнее. Это особенно верно в таких ситуациях, как изменение климата, когда нас действительно волнует уровень концентрации парниковых газов в атмосфере, который напрямую связан с уровнем выбросов, и когда мы знаем, что существует реальная опасность превышения определенных пороговых уровней, установленных наукой. О том, почему "оптимальные меры" в ответ на такие внешние факторы, как изменение климата, предполагают комплекс мер, включая налоги на выбросы углерода, нормативные акты и государственные инвестиции, я расскажу далее в этой главе.
Нормативное решение
Лауреат Нобелевской премии политолог и экономист Элинор Остром указала на то, что существует другой способ решения проблемы общего пользования, который является более справедливым и потенциально столь же эффективным, как и решение Коуза о приватизации: регулирование. Ограничение количества крупного рогатого скота, овец или коз, которых может пасти каждый человек (или ограничение количества рыбы, которую человек может выловить), решает проблему. Исторические исследования в Великобритании показывают, что на самом деле большая часть общих земель хорошо регулировалась, поскольку общины сами принимали ограничения для предотвращения перевыпаса. Не было никаких аргументов в пользу эффективности огораживания земель, и приватизация не была необходима, как показала Остром, это происходит во многих развивающихся странах сегодня.
И приватизация, и регулирование носят принудительный характер. Приватизация полностью ограничила обычного шотландца или англичанина, пасшего скот на общих землях, в том, что он мог делать раньше свободно. В фундаментальном смысле приватизация общин повлекла за собой лишение прав собственности тех, кто раньше пас там своих животных. В отсутствие компенсации простолюдины, имевшие право на выпас скота, однозначно оказывались в худшем положении, чем до огораживания.
Неолиберализм научил нас смотреть на проблему глазами землевладельцев, которые, очевидно, были менее стеснены в средствах. Но если посмотреть на проблему глазами обычных людей, то регулирование было бы гораздо менее принудительным. Ограничение количества овец, которых мог пасти фермер, было гораздо лучше, чем полное отсутствие у фермера права на пастьбу. У каждого рядового гражданина было бы больше свободы, больше возможностей.
Как лучше регулировать
Мы убедились, что утверждать, что при наличии значительных внешних эффектов не должно быть никакого государственного вмешательства, интеллектуально необоснованно. Регулирование может быть более эффективным и справедливым, чем другие формы вмешательства, а некоторые виды регулирования - более эффективными и справедливыми, чем другие. Приватизация общих пастбищ была гораздо более несправедливой и не более эффективной, чем введение хорошо продуманных правил.
Еще одним примером являются внешние экологические эффекты. Правые широко критикуют использование нормативных актов для контроля внешних эффектов, таких как загрязнение окружающей среды. Они предпочитают (если загрязнение вообще должно сдерживаться), чтобы производители получали субсидии, побуждающие их не загрязнять окружающую среду, а не облагать их налогами в качестве наказания за загрязнение или действовать в соответствии с правилами, запрещающими загрязнение, с огромными штрафами в случае неповиновения. Такие субсидии (на момент сдачи этой книги в печать их объем оценивается более чем в триллион долларов) лежат в основе Закона о снижении инфляции от 2022 года.
Субсидии, налоги и нормативные акты - все это может привести к тому, что электростанции будут меньше загрязнять окружающую среду, перейдя на уголь. Во всех случаях прибыль от такого перехода может быть выше, даже с учетом сопутствующих затрат. Электростанции предпочитают субсидии, а не нормативные акты или налоги. Причина очевидна. Они предпочитают получать деньги от государства, а не оплачивать расходы самостоятельно. Но "расширение" их возможностей за счет субсидий должно сопровождаться сокращением возможностей других. "Свобода" электроэнергетических компаний (и их владельцев) увеличивается за счет обычного человека, который должен страдать от увеличения налогов, чтобы оплатить субсидии. Более того, с точки зрения чистой эффективности, субсидия искажает экономику, поскольку электроэнергетическая компания не несет всех затрат, связанных с ее деятельностью, даже если она успешно сокращает выбросы. Действительно, цены на электроэнергию могут оказаться ниже, чем должны быть, а потребление электроэнергии - выше, что усугубит глобальное потепление, даже если выбросы на единицу электроэнергии сократятся.
Традиционные экономисты склоняются к использованию цен, потому что они дают сигнал всем членам общества, каждый из которых может творчески найти способы наилучшего сокращения выбросов углерода. Таким образом, цены являются важнейшим инструментом децентрализованной экономики. Но мы видели, что некоторые экономисты, например Фридман, утверждают, что мы должны полагаться только на ценовые сигналы, например на те, которые подает налог на выбросы углерода. Некоторые утверждают, что налог на выбросы углекислого газа проще разработать и ввести в действие, чем нормативные акты. Они утверждают, что нормативные акты обязательно должны быть сложными и дорогостоящими. Но на практике это часто оказывается не так. Гораздо проще проверить, использует ли электростанция уголь, чем измерять выбросы углерода, или определить, есть ли у автомобиля двигатель внутреннего сгорания, чем измерять уровень загрязнения. В жизненно важной области изменения климата оказывается, что с помощью относительно небольшого количества нормативных актов можно добиться значительной доли того, что необходимо сделать.
У регулирования есть еще одно преимущество, о котором я говорил ранее: последствия могут быть более определенными. И есть еще одно преимущество. Иногда регулирование может быть разработано таким образом, чтобы ограничить негативные последствия для распределения. Помните, как неолиберальное решение проблемы чрезмерного выпаса скота - приватизация - было несправедливым? Точно так же, если полагаться только на систему цен, это может быть несправедливо по отношению к определенным группам населения, что трудно компенсировать с помощью политической системы.
Именно поэтому для решения проблемы внешних эффектов, особенно в случае масштабного и сложного изменения климата, зачастую лучше использовать комплекс мер, включающий в себя регулирование, цены и государственные инвестиции. Такие пакеты могут быть разработаны таким образом, чтобы быть более эффективными и справедливыми, чем опора только на цены или нормативные акты.
То, что произошло во Франции в ноябре 2018 года, наглядно иллюстрирует это. Благонамеренный президент Франции Эммануэль Макрон объявил о введении налога на бензин и дизельное топливо, призванного препятствовать выбросам углекислого газа. Произошло восстание, возглавляемое рабочим классом в некоторых бедных регионах страны, - протесты, которые стали называться движением "желтых жилетов" (по названию защитных жилетов, которые носили многие участники протестов). За несколько лет до этого, в целях экономии, был прекращен доступ к общественному транспорту, что вынудило людей полагаться на свои автомобили, чтобы добраться до работы, церкви и продуктовых магазинов. Одним словом, жить своей жизнью. Процветание, отраженное в статистике ВВП Франции, не коснулось и этих работников. Наряду со снижением некоторых налогов для богатых, этот налог на бензин, похоже, стал последней каплей. Петиция против налога собрала миллион подписей. По всей стране начались массовые протесты, некоторые из которых переросли в насильственные. В общей сложности в протестах "желтых жилетов" приняли участие около 3 миллионов человек. Через два месяца правительство отменило налог, и Франция продолжила вносить свой вклад в глобальное потепление. С другой стороны, хорошо продуманный пакет мер, включающий общественный транспорт и, возможно, даже субсидии наиболее пострадавшим группам населения, особенно тем, кто в наименьшей степени способен нести бремя налога, например пенсионерам, мог бы получить достаточную поддержку, чтобы избежать подобной реакции.
Комплексный пакет мер, включающий в себя регулирование, цены и государственные инвестиции, в некоторых случаях расширит набор возможностей большинства людей (они смогут наслаждаться жизнью с меньшим риском изменения климата), а в других - сузит его (возможно, им придется платить более высокие цены за некоторые товары). На практике, даже если большинство людей будут жить лучше, некоторые будут жить хуже. Существуют компромиссы. Но неправильно говорить, что система регулирования является более принудительной, чем система цен или субсидий. Мы должны оценить все последствия как для победителей, так и для проигравших. Я считаю, что общество, которое так поступает, вряд ли будет полагаться только на цены или только на регулирование. Почти наверняка лучшим подходом будет сочетание.
Главный тезис о том, что некоторое кажущееся принуждение, в том числе через систему регулирования, может быть освобождающим и расширяющим набор возможностей для большинства людей, еще более актуален для широких областей государственных инвестиций, которые могут потребовать увеличения налогообложения, как мы увидим в следующей главе.
Глава 4. Свобода через принуждение. Общественные блага и проблема бесплатного наездника
Подумайте, что было бы, если бы не было правил, определяющих, по какой стороне дороги ездить. Одни будут ездить по левой, другие - по правой. Наступит хаос и затор, как это может случиться в развивающейся стране, где экономический рост опережает развитие необходимой нормативной базы. Хаос можно устранить одноразовым вмешательством: принять закон, обязывающий всех ездить по правой стороне. Это прекрасно решает проблему координации, а после его первоначального введения он не является принудительным. Если все ездят по правой стороне, то и я хочу ездить так же.
В перегруженных районах отсутствие светофоров также может привести к хаосу и пробкам. Использование светофоров - это простое правило, определяющее, когда автомобили могут проезжать перекресток. Этот закон влечет за собой минимальное принуждение и относительно небольшие затраты как для правительства, так и для водителей, но он приносит огромную пользу, позволяя избежать или, по крайней мере, уменьшить количество пробок и аварий. Чтобы было понятно, светофоры - это принуждение. И все же от этого выигрывают все.
Эти примеры контрастируют с ситуациями, рассмотренными в последней главе, - случаями, когда кажущиеся принудительными действия правительства направлены на ограничение вреда, наносимого одним человеком другому. Там коллективные действия группы принимают решение о наборе правил, которые повышают благосостояние общества в целом, даже если отдельные индивиды или группы индивидов находятся в худшем положении. В этой главе я рассматриваю еще один важный случай, когда принуждение желательно, - когда коллективные действия приносят пользу, предоставляя общественные блага или способствуя координации (например, светофоры). Принуждение во многих случаях принимает форму налогов, чтобы сделать возможным предоставление общественного блага. Правые часто наиболее воинственно выступают против таких налогов, за исключением тех случаев, когда деньги используются для национальной обороны. Но даже они признают, что общественное благо, обеспечиваемое налоговыми поступлениями, того стоит. Все, включая тех, кто платит самые высокие налоги, могут стать лучше в результате этой мягкой формы принуждения. Билл Гейтс и Джефф Безос, возможно, не смогут наслаждаться своими состояниями при режиме, возглавляемом Владимиром Путиным, или в мире, где доминирует Китай. Конечно, могут возникнуть разногласия по поводу того, какое именно общественное благо оправдывает принуждение к уплате налогов. В целом, левые могут быть менее убеждены в ценности военных расходов, а правые - в пользе государственных расходов на здравоохранение. В 2023 году обе партии объединились, чтобы признать выгоду от расходов на инфраструктуру и технологии, в частности на передовые микрочипы.
Все должны согласиться с этим принципом. Существуют некоторые виды государственных расходов, при которых мягкое принуждение приводит к повышению благосостояния общества и укрепляет нашу свободу в более широком, позитивном смысле, за который я ратовал. Принуждение необходимо, но результатом принуждения является "ослабление" бюджетных ограничений граждан, включая тех, кого приходится принуждать к уплате налогов. В этом смысле экономическая свобода людей (набор вещей, которые они могут делать) однозначно расширяется.
Мы видим плоды этих затрат в каждом уголке нашей жизни, и они обогащают каждый аспект нашего благополучия.
Государственные инвестиции, обогащающие нашу жизнь
В нашей экономике XXI века все мы получаем выгоду от государственных инвестиций в фундаментальные исследования, которые приводят к научно-техническому прогрессу.
Я постоянно проверяю факты и цифры в Интернете и поддерживаю связь с друзьями и семьей по электронной почте. Но интернет появился не просто так. Он стал результатом целенаправленной исследовательской программы, проводимой правительством США через Министерство обороны (DARPA, Defense Advanced Research Projects Agency). Даже браузер был изобретением, финансируемым государством. Хотя он был разработан в результате государственных расходов, его фактически передали частному сектору, который получил от него огромные прибыли.
Здоровье
Одним из важных критериев повышения уровня жизни является увеличение продолжительности жизни. По состоянию на 2021 год ожидаемая продолжительность жизни при рождении составляла 76,4 года в США, 80,3 года в среднем в странах ОЭСР и 84,5 года в Японии. Большая часть этого увеличения продолжительности жизни основана на достижениях медицинской науки, которые опираются на финансируемые государством фундаментальные исследования.
Реакция на Ковид-19 также иллюстрирует ценность общественных действий. В рекордно короткие сроки мир узнал возбудителя страшной болезни; в рекордно короткие сроки была разработана, испытана и выпущена вакцина. Все это было бы невозможно без длительной истории исследований, финансируемых государством. Частный сектор в конечном итоге был вовлечен в процесс, но только в конце, и даже тогда при огромной государственной поддержке. За десятилетиями исследований ДНК последовали исследования мессенджерной РНК, за которыми последовала разработка платформы мРНК-вакцин, которая оказалась столь плодотворной при создании высокоэффективной мРНК-вакцины против Ковид-19.
Несмотря на ошибочное общее впечатление, что вакцина с мРНК - это результат умений и усилий частных компаний, успех был обусловлен партнерством, которое сработало. На самом деле вакцина компании Pfizer была разработана совместно с BioNTech SE, немецкой биотехнологической компанией, которая получала государственные субсидии. А своевременный успех каждой компании стал возможен только благодаря предыдущим исследованиям мРНК-платформ, финансируемым государством и университетами.
Вначале было неясно, как распространяется вирус, но на помощь опять же пришли исследования, в основном финансируемые государством. Понимание того, как передается вирус, позволило разработать социальные протоколы, которые уменьшили его распространение. Общественные кампании, распространяющие эти методы, а также поощряющие и оплачивающие вакцинацию, проделали долгий путь к тому, чтобы взять болезнь под контроль.
Общественные блага и проблема свободного покупателя
Я затронул лишь некоторые из богатого набора товаров и услуг, которые предоставляются государством; их гораздо больше - полиция, образование, инфраструктура, пожарная охрана, национальные парки - список бесконечен. Конечно, по краям идут споры о том, что ту или иную услугу лучше предоставлять частным образом, а не государственным. Но в значительной степени споры ведутся о том, как должны производиться общественные блага. Это отличается от рассматриваемого вопроса, который заключается в необходимости использования принуждения - обязательных взносов через налогообложение - для финансирования этих общественных благ.
Однако, несмотря на огромную пользу от расходов на общественные блага, существует проблема "свободного наездника". Общественные блага делают всех лучше, 5 независимо от того, вносит ли кто-то один вклад в их предоставление. В большой экономике каждый человек может решить, что не имеет значения, оказывает ли он поддержку, поскольку это не повлияет на предложение.
Мы можем считать, что добровольный вклад в поддержку общественного блага создает положительный внешний эффект. Человек, делающий вклад, получает выгоду, и все остальные тоже. В прошлой главе я отмечал, что, подобно тому как рыночная экономика производит слишком много тех вещей, которые имеют отрицательные внешние эффекты (например, слишком много стали, производство которой приводит к загрязнению окружающей среды), она производит слишком мало тех вещей, которые имеют положительные внешние эффекты. И это особенно верно в случае общественных благ. У каждого человека есть сильный стимул стать бесплатным наездником на чужой вклад. Но очевидно, что если каждый будет пытаться стать бесплатным наездником, то никакого общественного блага не будет. Даже если только некоторые из них станут бесплатными наездниками, будет наблюдаться недостаточное предложение, в ущерб всем.
В этой ключевой сфере общественных благ, столь необходимой для нашего благосостояния, мы получаем противоречивый на первый взгляд результат: принуждение граждан платить налоги для обеспечения общественных благ может расширить возможности и индивидуальную свободу каждого, хотя на первый взгляд ограничивает возможности.
В прошлой главе я утверждал, что непризнание того, что свобода одного человека - это несвобода другого, является серьезной интеллектуальной ошибкой правых. Другое дело - не признавать огромную ценность государственных расходов, которые могут финансироваться только за счет налогов. И третье - непризнание ценности принудительной координации. Эти промахи в совокупности помогают объяснить, почему рассуждения правых о свободе столь ошибочны и имеют столь ограниченное видение.
Преимущества принуждения в координации
Помимо предоставления общественных благ, существует множество других областей, в которых действия правительства, кажущиеся принудительными, на самом деле увеличивают набор вариантов для всех или большинства людей. Это, например, характерно для широкого класса ситуаций, которые экономисты назвали "проблемами координации", когда так или иначе взаимодействуют индивиды, и результаты будут лучше, если они каким-то образом скоординируются. Я начал главу с очевидного примера: Нам нужно согласовать, по какой стороне дороги ехать. Неважно, по какой - левой или правой; просто это должно быть одно или другое.
Многое из того, что мы делаем вместе с другими людьми, связано с координацией, а неумение хорошо координировать свои действия влечет за собой большие издержки. Мы пропускаем встречу с другом, потому что не смогли скоординировать свои поездки. Если производители детских смесей не выпускают их в достаточном количестве, затраты могут быть огромными. Так случилось после пандемии Ковид-19. В Советском Союзе подобные случаи дефицита были неотъемлемой частью жизни и свидетельствовали о неспособности центрального планирования к координации.
Тема этого раздела заключается в том, что хорошая координация может принести огромную пользу. Индивидуумы и рынки сами по себе могут выполнять несовершенную работу по координации, но правительство может улучшить ситуацию. Это может частично повлечь за собой элемент принуждения - действительно, некоторое принуждение может быть необходимым, - но его навязывание "освобождает", поскольку свобода действий индивидов, их набор возможностей, расширяется.
Координация отпусков
Рассмотрим такую простую проблему, как семейный отпуск. Когда оба родителя работают, это требует согласования с двумя их работодателями, а также со школой их детей. Учитывая, что у моего супруга отпуск в определенное время, мы с детьми хотим отдыхать в одно и то же время. Во Франции эта проблема координации решается просто: Все получают отпуск в августе. Это скоординированное равновесие работает лучше, чем нескоординированное американское равновесие, в котором ценность отпускных дней снижается, потому что обоим супругам сложнее получить отпуск одновременно. В результате оба берут меньше отпускных дней. Это не только ухудшает положение обоих, но и снижает производительность, а значит, и прибыль.
Дилемма заключенного
Возможно, самая известная проблема координации называется "дилеммой заключенного", когда людям было бы лучше, если бы они могли только сотрудничать, но у каждого есть стимул отклониться от соглашения о сотрудничестве, максимизирующего благосостояние.
Каждый хочет взять в воскресенье отгул и насладиться днем отдыха, в соответствии с библейским предписанием. Но если все остальные магазины закрыты, то выгодно открыть свой магазин, потому что я получу всех покупателей, которые захотят сделать покупки в воскресенье, и некоторые из них, возможно, останутся со мной до конца недели. Однако если я открою свой магазин в воскресенье, мои конкуренты будут вынуждены сделать то же самое; если они этого не сделают, они будут опасаться, что потеряют продажи и прибыль. Возникает равновесие, при котором все магазины открыты в воскресенье, а все владельцы магазинов несчастны. В целом они продают не больше, чем если бы все они были закрыты по воскресеньям. Государственное вмешательство, заставляющее все магазины закрываться по воскресеньям, улучшает положение владельцев магазинов. Конечно, те покупатели, которые действительно хотели сделать покупки в воскресенье, оказались в худшем положении.
Регулирование решает дилемму заключенного, делая всех игроков лучше. Каждый чувствует принуждение и хотел бы отклониться. Но принуждение увеличивает набор возможностей каждого - оно "освобождает".
Спекуляции, снижающие благосостояние
Существует множество других случаев, когда сотрудничество, хотя и дает лучший результат, не может быть устойчивым, потому что у каждого человека есть частный стимул отклоняться от совместного поведения. Рассмотрим прогноз погоды. Нам всем выгодно знать завтрашнюю погоду. Если ее знает еще один человек, это не умаляет моего знания (в отличие от обычного физического блага, которым мы с вами, как правило, не можем пользоваться одновременно). Это квинтэссенция общественного блага, которое, если выгоды от заблаговременного знания погоды превышают издержки, должно быть общественно полезным.
Теперь рассмотрим случай, когда выгода не оправдывает затрат. Спекулянты могут быть заинтересованы в том, чтобы знать завтрашнюю погоду чуть раньше, чем все остальные. Это может позволить им скупить зонтики и продать их по высокой цене на следующий день. Спекулянт может получить большую прибыль. Но тогда большинство людей будут вынуждены тратить деньги на то, чтобы узнать, будет ли дождь, только для того, чтобы их не обокрал спекулянт. Возникает каскад расточительных расходов на информацию, вызванных попыткой спекулянта воспользоваться преимуществами публики и противодействующими расходами остальных членов общества.
Простое принудительное правило - не повышать цены во время дождя - решает проблему. Тогда у спекулянта не будет стимула собирать информацию. А это позволяет всем остальным избегать расходов на контрспекулянтов. Всем, кроме спекулянта, стало лучше.
В качестве альтернативы, если информация о погоде в совокупности имеет достаточную ценность для того, чтобы люди могли лучше планировать свою жизнь, предоставление информации государством будет способствовать росту благосостояния, даже если для этого потребуется принудительный налог для финансирования предоставляемого государством блага. Государственное предоставление информации уберегает спекулянтов. Оно лишает их возможности накручивать цены.
Системная координация
Однако меня здесь волнует главным образом роль государственного вмешательства и принуждения в координации всей экономической системы. Одни фирмы производят автомобили, другие - сталь. Некоторые фирмы (называемые автодилерами) имеют запасы автомобилей для продажи, а некоторые домохозяйства думают о покупке автомобилей. Как все это сочетается? Как получилось, что в общем и целом количество производимой стали как раз соответствует потребностям каждого года? А количество произведенных автомобилей соответствует потребностям покупателей?
В XIX веке ряд экономистов, прежде всего Леон Вальрас (1834-1910), разработали математическую версию того, что, по их мнению, имел в виду Адам Смит, когда говорил о невидимой руке - стремлении к собственным интересам, которое в конкурентной экономике приводит к всеобщему благосостоянию, поскольку она каким-то образом производит то, что хотят люди, в тех количествах, в которых они хотят. В середине двадцатого века эта модель была проанализирована и показала, что если существует совершенная информация о характеристиках всех товаров на все даты и время, совершенная конкуренция на рынках всех товаров и услуг на все даты при любых обстоятельствах (так что, по сути, существуют рынки совершенного риска) и нет никаких технологических изменений, то вся необходимая координация существует в контексте экономических взаимодействий, которые происходят на рынках, управляемых ценами. И равновесие, при котором каждый человек максимизирует свое благосостояние с учетом цен (которые сами по себе отражают действия всех остальных), является эффективным результатом. Цены являются координирующим механизмом, корректирующимся вверх или вниз в зависимости от того, есть ли избыточный спрос или предложение. Если отбросить нереальность предположений, красота доказательства результата и его далеко идущие последствия захватывают дух. Два человека, которым удалось представить доказательства, Кеннет Эрроу и Жерар Дебре, заслуженно получили за свою работу Нобелевскую премию по экономическим наукам.
Этот результат был интерпретирован тремя различными способами разными группами экономистов. Небольшая группа, лидером которой был Дебре, приняла результат таким, каким он был: математическая теорема, которую нужно проанализировать и обобщить, но не более того. Остальные должны были сами решать, насколько эта теорема применима к реальному миру.
Консерваторы же восприняли это как подтверждение того, во что они давно верили. Она укрепила их убежденность в "рыночном фундаментализме". Они игнорировали ограниченность предположений, так же как игнорировали многочисленные предостережения Смита, предупреждавшие об ограничениях неограниченных рынков. Они придерживались этой точки зрения даже тогда, когда в течение десятилетий после работы Эрроу и Дебре становилось все более очевидным, что предположения, доказывающие эффективность рынка, не могут быть ослаблены; Эрроу и Дебре нашли единственный набор предположений, при которых результаты были достоверными.
Третья группа, к которой в основном принадлежал Эрроу, считала, что доказано лишь то, что рынок неэффективен. Тот факт, что предположения, при которых экономика была эффективной, были так далеки от реального мира, означал, что Эрроу и Дебре (вместе с более поздними экономистами, которые исследовали каждое из предположений более подробно) доказали, что рынки на самом деле неэффективны; что , когда эти нереалистичные условия не выполняются, в целом экономика неэффективна. Действительно, вопросы, которые Дебре полностью проигнорировал в своем анализе, оказались решающими. Результаты по эффективности экономики были разрушены даже при небольшом несовершенстве информации, при небольших затратах на поиск. Короче говоря, цены координируются на конкурентных рынках (скажем, между производителями и потребителями, так что то, что производится, в точности соответствует тому, что потребляется), но таким образом, который в целом не является эффективным.
Следствием этого анализа является то, что существуют вмешательства в рынок - иногда принудительные - которые могут улучшить положение каждого.
Макроэкономические провалы
На практике дела обстоят и лучше, и хуже, чем считали правые рыночные фундаменталисты. Существуют и другие механизмы координации: фирмы полагаются не только на цены. Они смотрят на свои запасы и запасы других фирм. Если запасы растут, они знают, что нужно сократить производство. Они консультируются с другими людьми, в том числе с экономистами, чтобы понять, куда движется экономика и их сектор. В отличие от стандартной рыночной экономики, которая утверждает, что цены передают всю необходимую информацию, они используют множество источников информации.
Но динамика этой более сложной системы в целом не является ни эффективной, ни стабильной. Макроэкономические колебания, которыми характеризовался капитализм на протяжении последних двух с половиной столетий - включая Великую депрессию и Великую рецессию, - являются ярчайшими проявлениями этих масштабных сбоев в координации, которые обернулись для общества огромными издержками. Спустя годы темпы роста снижаются; экономика может так и не достичь того уровня, на котором она могла бы быть, если бы эти кризисы не случились. Но еще более значительны издержки для людей - разрушенные жизни и состояния, прерванное образование, страх и неуверенность в себе.
За последние восемьдесят лет государственные меры вмешательства сделали многое, чтобы уменьшить как масштабы и частоту этих колебаний, так и их последствия. Эти улучшения макроэкономических показателей в значительной степени способствовали повышению благосостояния общества и отдельных людей. Повышая стабильность и эффективность экономики, свобода расширяется не только в плане набора возможностей, о которых говорилось ранее, но и в более общем плане благосостояния, включая, что немаловажно, свободу от голода и страха.
Но в большинстве случаев вмешательство влечет за собой определенную степень принуждения: принудительные взносы в фонды страхования по безработице, чтобы смягчить последствия безработицы; налоги для обеспечения продовольственной и медицинской безопасности, хотя они и слабы; ограничения для банков, чтобы они не выдавали чрезмерно рискованные кредиты, ввергающие экономику в рецессию или депрессию.
Успех этих вмешательств в макроэкономику дает ответ на еще одно возражение правых против государственного вмешательства. Иногда они нехотя признают, что рынки неэффективны и что, в принципе, существует государственное вмешательство, которое могло бы улучшить ситуацию. Но, утверждают они, государственное вмешательство опирается на политические процессы, а они неизбежно все портят. Даже если гипотетически существуют вмешательства, улучшающие благосостояние, утверждают они, государственные вмешательства, как правило, приводят к обратному результату.
Но это просто неправильно. Хотя правительства, как и все другие человеческие институты, несовершенны, они могут и уже добились успеха в улучшении экономических результатов в этой и многих других сферах.
Преследование собственных интересов в широком понимании
Экономисты с их склонностью к противодействию государственным действиям, естественно, задаются вопросом, существует ли способ, с помощью которого люди могли бы самостоятельно решать эти проблемы, связанные с общественными благами и координацией.
Существует множество добровольных ассоциаций, неправительственных и других организаций, частично решающих конкретные проблемы координации и общественных благ. В некоторых областях дела обстоят не так плохо, как могли бы предположить экономисты, считающие людей абсолютными эгоистами. Люди не такие уж эгоисты. Они отдают миллиарды на благотворительность. Они заботятся о других. По всему миру процветают добровольные ассоциации и неправительственные организации, добивающиеся тех или иных общественных целей - улучшения прав человека, лучшего отношения к окружающей среде, лучшего здравоохранения, - при этом жертвователи и добровольцы жертвуют деньги и время, а сотрудники соглашаются на зарплату гораздо ниже той, которую они могли бы получить в других местах.
В самых разных сферах и ситуациях многие, возможно, большинство, людей ведут себя так, как будто максимизируют свое благосостояние в более широком смысле, чем их собственные узкие корыстные интересы. Они проявляют большее чувство просвещенного собственного интереса, принимая во внимание характер общества, которое возникло бы, если бы все действовали одинаково. Они явно избегают действовать как халявщики. Это особенно верно в политике, где многие граждане спрашивают себя в кабинке для голосования: "Какого общества я хочу?". Многие богатые люди голосуют за высокие налоги на богатых, полагая, что если каждый будет вносить свой вклад (все будут принуждены), то государственные инвестиции сократят определенное неравенство и повысят производительность и благосостояние общества. Такое принуждение создает лучшее общество. Учитывая налоговую систему, они стараются минимизировать свои налоги в соответствии со своими узкими собственными интересами; но при голосовании по правилам игры они придерживаются более просвещенной точки зрения.
Большинство людей считают своим гражданским долгом работать в суде присяжных; они делают это добровольно, прекрасно понимая, что могут предъявить уважительную причину для отказа. Родители прилагают все усилия, чтобы улучшить качество местных школ. В то время как их дети получают пользу, другие тоже.
Короче говоря, правая точка зрения на человеческую природу и стандартная экономическая точка зрения на нее просто ошибочны. Хотя, к сожалению, некоторые люди не столь склонны к бескорыстию. Они ведут себя именно так, как теоретизируют экономисты, и наше общество должно быть построено таким образом, чтобы принимать их во внимание. Вот почему мы не можем полагаться только на добровольные действия для решения проблем общественных благ и координации. Для решения масштабных проблем, требующих общественного (государственного) вмешательства, необходимо принуждение.
Но правые создали ловушку. Они превозносят эгоизм почти как добродетель и вводят в заблуждение, утверждая, что эгоизм, безжалостно преследуемый, способствует социальному благополучию. Это означает, по их словам, что государственному вмешательству нельзя доверять, потому что эгоизм, который они восхваляют, распространяется и на работников государственного сектора, а государственные чиновники будут продвигать свои собственные интересы за счет остального общества. Но они ошибаются по всем пунктам. Люди не настолько эгоистичны, как утверждают правые, как я уже отмечал; многие поступают на государственную службу, чтобы продвигать общественные интересы. Самое главное, для моих целей здесь, мы можем создать общественные институты со сдержками и противовесами, которые предотвращают злоупотребления, которых так боятся правые. Некоторые страны проделали замечательно хорошую работу в этом направлении. И в этом есть своя закономерность. Страны, которые лучше справляются с созданием надежных правительств, больше доверяют правительству и привлекают лучших людей на государственную службу. Действительно, некоторые страны добились таких успехов, что люди охотно платят налоги, понимая, что "налоги - это то, чем мы платим за цивилизованное общество", как знаменито сказал судья Верховного суда Оливер Уэнделл Холмс. В Финляндии, например, по результатам опроса, проведенного по заказу налоговой службы, "95 % финнов считают уплату налогов важным гражданским долгом". . . . Кроме того, 79 % респондентов с удовольствием платят налоги и считают, что они получают хорошее вознаграждение за уплаченные налоги."
В части II я расскажу о том, как общество может создать больше доверия, больше доверия к правительству и больше достойных доверия людей, и отмечу обратное - что в обществах без доверия даже частный сектор не сможет нормально функционировать. Неолиберальный капитализм породил людей, не заслуживающих доверия, и (что вполне понятно) подорвал не только доверие к правительству, но и доверие к частным институтам и доверие друг к другу. Он создал систему, которая пожирает сама себя. Однако все это не является неизбежным.
Глобальные общественные блага и глобальная координация
Как мы уже видели, существует параллель между тем, что происходит внутри государств, и тем, что происходит между государствами. То, что делает один человек, может повлиять на других людей; то, что делает одна страна, может повлиять на другие страны. Нам нужны правила и нормы, чтобы предотвратить негативные внешние воздействия, оказываемые одним человеком на другого, и чтобы предотвратить внешние воздействия, оказываемые одной страной на другую. Проблема, которую я подробно рассматриваю в главе 12, заключается в том, что основной политической единицей в современном мире является национальное государство, способное регулировать только то, что происходит в пределах его границ. Не существует эффективного глобального органа, который бы регулировал то, что происходит за пределами границ. То же самое можно сказать и о международной координации и предоставлении глобальных общественных благ. Небольшое принуждение может привести к росту благосостояния общества во всем мире. Трудности в осуществлении трансграничных совместных действий, повышающих благосостояние, означают, что координация меньше, негативные внешние эффекты больше, а глобальных общественных благ меньше, чем было бы в противном случае.
Самым важным примером глобального общественного блага является защита мира от изменения климата. Страны добровольно предпринимают некоторые действия, но их гораздо меньше, чем требуется для того, чтобы мир избежал чрезвычайной опасности повышения температуры более чем на 1,5-2 градуса Цельсия.
Я подчеркивал, что должны существовать правила и нормы - принуждение, - чтобы избежать внешних эффектов и обеспечить координацию и сотрудничество, но я также должен подчеркнуть, что не менее важно обеспечить соблюдение этих правил и норм. Здесь глобальная система действительно дает сбои. Нет глобального правительства, которое могло бы обеспечить соблюдение даже слабых соглашений. В некоторых сферах международное сообщество преуспело, и принуждение (и угроза принуждения, включая торговые санкции против стран, нарушающих соглашение) оказалось эффективным. Например, до заключения в 1987 году международного договора под названием Монреальский протокол по веществам, разрушающим озоновый слой, использование таких химических веществ, как хлорфторуглероды (ХФУ) и галоны, привело к образованию огромных дыр в стратосферном озоновом слое, который защищает нас от рака кожи. Восстановительные силы Земли удивительно сильны, и после того, как эти вещества будут практически уничтожены, озоновый слой, как ожидается, восстановится к середине этого века, что принесет огромную пользу. Люди, родившиеся между 1980 и 2100 годами, скорее всего, избегут 443 миллионов случаев рака кожи, примерно 2,3 миллиона смертей от рака кожи и более 63 миллионов случаев катаракты, а Земля избежит повышения температуры на 2,5 градуса Цельсия только за счет этого источника.
Протокол можно рассматривать как договор между странами, в котором каждая из них отказалась от части своей "свободы" (использовать ХФУ) в обмен на то, что это сделают другие, с очевидными дивидендами. Но Монреальский протокол включал в себя элемент принуждения. Страны, которые не соблюдали его, подвергались большим штрафам. Принуждение расширяло свободу - например, свободу не болеть раком кожи.
Аналогичным образом в частном секторе существуют добровольные контракты, предусматривающие взаимно согласованные ограничения, которые включают отказ от свобод в одном измерении в обмен на более ценное расширение свобод в другом, причем выгоды превышают затраты. В следующей главе эти ситуации рассматриваются более подробно.
Глава 5. Контракты, общественный договор и свобода
Когда люди подписывают контракт, они соглашаются сделать что-то; этот контракт ограничивает их свободу действовать в будущем в обмен на что-то от другой стороны. Индивиды охотно соглашаются на такие ограничения, потому что весь обмен приносит им пользу, точно так же, как и "принуждение", которое может наложить государство, чтобы регулировать определенные действия или заставить людей платить налоги для финансирования государственных инвестиций, которые делают всех лучше.
В фундаментальном смысле все контракты - это ограничения, которые расширяют возможности сторон, заключивших контракт, соответствующим образом. Например, без кредитных контрактов люди не могли бы получить доступ к деньгам, которые им нужны для высокодоходных инвестиций. Взамен они принимают ограничения, в том числе на то, как они могут использовать эти деньги, и, возможно, даже ограничения на другие аспекты того, что они могут делать, например, не занимать у другого кредитора.
Тот факт, что контракт заключен добровольно, не означает, что он не является эксплуататорским - к этому вопросу я вернусь позже. Кто-то может подписать эксплуататорский трудовой контракт, если это единственный способ выжить. В этой ситуации можно сказать, что человека принуждают, и даже больше, если он был лишен альтернатив, как в случае с Южной Африкой, где чернокожие африканцы были лишены права заниматься сельским хозяйством. В этом смысле существует большая разница между контрактами между сторонами с примерно равной властью и контрактами между сторонами с неравной властью.
Концепция общественного договора
Философы уже давно рассматривают отношения между людьми и обществом как регулируемые аналогичным общественным договором, который ограничивает граждан таким образом, чтобы повысить их общую свободу и благосостояние. Важно отметить, что общественный договор - это метафора; письменного или формализованного договора не существует.
Общественный договор определяет отношения между людьми и обществами, подобно тому, как это делает реальный договор, определяя обязательства сторон договора и друг друга.
Между общественным договором и обычными контрактами есть одно большое отличие. Когда нарушается реальный контракт, это влечет за собой последствия как для отношений, так и в первую очередь для нарушителя. Пострадавшая сторона может попытаться наложить штраф на нарушителей. Когда человек нарушает договор, существуют четкие правила, определяющие, были ли нарушены условия договора (правила и нормы) и в какой степени, а также наказания, которые должны быть применены. Но когда государство нарушает то, что оно должно делать, не существует соответствующего механизма принуждения к исполнению общественного договора. В этом заключается фундаментальное различие между обычным контрактом и общественным договором. За любым обычным контрактом стоит правительство, которое следит за его исполнением. Социальные контракты основаны на доверии. В случае с общественным договором существует риск, что если граждане посчитают, что правительство нарушило его, то закон и порядок могут нарушиться.
Составление общественного договора
Понятие общественного договора заставляет нас задаться вопросом о том, какие правила и принципы, лежащие в основе этого договора, могут способствовать благополучию общества. Главы 3 и 4 ясно показали, что при написании правил экономики и общества существуют важные для общества компромиссы. На чем мы сосредоточимся - на благополучии волков или овец? На владельцах оружия или жертвах насилия? На богатых, чья свобода уменьшается в результате прогрессивного налогообложения, или на бедных, чья свобода жить значительно увеличивается, когда правительство помогает финансировать лучшее образование, здравоохранение и питание?
Как только мы увидим, что свободы влекут за собой компромиссы, нам нужно будет придумать систему взвешивания расширения свобод одних людей и ограничения свобод других, выходящую за рамки закона джунглей, где сильнейший расширяет свою свободу за счет всех остальных. Теория справедливости Джона Ролза (1971) предоставляет такую основу. Мы можем подумать о том, как люди захотят пойти на такие компромиссы, если представим их за тем, что Роулз называет "завесой неведения", когда они не знают, в каком положении в обществе они окажутся, когда завеса будет снята. Будут ли они богатыми или бедными? За завесой они не знают. С прагматической точки зрения, система Роулза сродни смитовскому "беспристрастному зрителю":
Таким образом, моральные нормы выражают чувства беспристрастного зрителя. Чувство - будь то со стороны человека, побуждаемого к действию, или со стороны человека, на которого действуют другие, - заслуживает морального одобрения тогда и только тогда, когда беспристрастный зритель сочувствует этому чувству.
И Роулз, и Смит просто предлагают человеку дистанцироваться от своих собственных интересов при оценке того, что является хорошим или справедливым обществом. На самом деле Роулз предлагает метод, который не позволяет нам выбирать принципы, предвзятые в нашу пользу, когда мы выбираем принципы и политику для жизни. Это то, что он называет справедливостью как честностью. Беспристрастный наблюдатель Смита в некотором смысле является олицетворением этого метода.
Роулз использует эту схему, чтобы убедительно обосновать необходимость прогрессивного перераспределения как желательной части общественного договора. Здесь я буду использовать его схему, чтобы подумать о широком спектре институциональных механизмов, управляющих обществом.
Мы можем считать, что различные положения общественного договора определяют правила и нормы общества. Рынки не существуют в вакууме. Не существует такого понятия, как свободный рынок в абстрактном смысле. Рынки структурированы правилами и нормами. За завесой невежества, я думаю, можно было бы найти широкий консенсус по поводу компромиссов, связанных с построением общественного договора. Как взвесить свободу волков против свободы овец? Эксплуататора и эксплуатируемого? Мы можем спросить: "За завесой неведения, когда мы не знаем, где окажемся в обществе - с малым шансом стать доминирующим монополистом или с большим шансом стать потенциально эксплуатируемым работником или потребителем, - какой набор правил и норм мы бы хотели? Скорее всего, разногласий по поводу этих положений будет гораздо меньше, и мы можем считать, что они обеспечивают социально справедливые результаты. Говоря упрощенно, мы бы выбрали положения, которые способствуют максимально возможному равенству, согласующемуся с общими экономическими показателями.
Эта система может быть использована в качестве ориентира для многочисленных законов, правил и норм, необходимых для экономики XXI века, в том числе для защиты работников, потребителей, конкуренции и окружающей среды. Интересно, что Адам Смит, чье имя так часто упоминается в поддержку экономики laissez-faire, не предполагающей никакого государственного вмешательства, признавал, что разработка нормативных актов имеет значение:
Таким образом, когда постановление направлено на поддержку рабочих, оно всегда справедливо и равноправно; но иногда бывает иначе, когда оно направлено в пользу хозяев.
Смит понимал, что законы, касающиеся совместной работы сотрудников, влияют на силу переговоров, и он также признавал асимметрию рыночной власти:
Какова будет общая заработная плата за труд, везде зависит от договора, который обычно заключается между этими двумя сторонами, чьи интересы ни в коем случае не совпадают. Однако нетрудно предугадать, какая из двух сторон при всех обычных обстоятельствах должна иметь преимущество в споре и заставить другую выполнить свои условия. Мастера, будучи меньшими по численности, могут объединиться гораздо легче. Во всех подобных спорах хозяева могут продержаться гораздо дольше.
Далее он отметил, что:
Хозяева всегда и везде находятся в негласном, но постоянном и единообразном соглашении не повышать заработную плату за труд выше ее фактической нормы. Иногда хозяева также вступают в определенные комбинации, чтобы опустить заработную плату еще ниже этой нормы. Они всегда проводятся в строжайшей тишине и тайне.
Смит признавал, что то, что мы видим, заметно отличается от того, что мы могли бы ожидать от общественного договора, написанного за завесой неведения. Фактические правила и нормы отражают власть - в частности, политическую власть, поскольку они устанавливаются в ходе политических процессов. Зачастую естественная асимметрия власти, возникающая в трудовых отношениях, усугубляется нормативной базой, которая так или иначе сдерживает объединение в профсоюзы (работники "объединяются" вместе), но иногда смотрит в другую сторону, когда фирмы объединяются, чтобы подавить заработную плату. Что примечательно в этих отрывках, написанных задолго до рассвета индустриальной экономики, не говоря уже о нашей экономике, основанной на знаниях, так это то, что они по-прежнему актуальны. Технологические гиганты, Apple, Google и так далее, действительно тайно сговорились не переманивать работников друг у друга; возникший в результате этого более низкий уровень конкуренции снизил заработную плату инженеров, от интеллектуальных способностей которых зависел успех компаний.
Перспектива правых
Я утверждал, что люди захотят принять правила или налоги, ограничивающие их свободу, потому что эти ограничения в конечном итоге расширяют их возможности. Правые часто имеют своеобразный и очень ограниченный взгляд на природу этого общественного договора. По их мнению, существует ограниченное число ограничений на действия, которые могут быть приняты как часть общественного договора (убийство, воровство). Права собственности имеют решающее значение; неважно, как эта собственность была приобретена. Роль правительства заключается в обеспечении соблюдения прав собственности и частных контрактов. Это кажется им настолько очевидным, что вряд ли нуждается в обосновании.
Конечно, без принудительного исполнения контракты и собственность мало что значат. Без обеспечения исполнения контрактов многие выгодные обмены просто не могли бы состояться, особенно когда они предполагают, что одна сторона делает что-то сегодня (например, производит платеж), а другая - позже (например, поставляет обещанный товар). Аналогичным образом, без прав собственности инвестиции будут сдерживаться. Кто-то мог бы просто взять чужую собственность. Но, как я расскажу в следующей главе, права собственности должны быть определены. Права собственности и правила, регулирующие контракты, - это социальные конструкции, то, что мы разрабатываем и определяем для продвижения интересов общества. Они не были переданы с горы Синай и не являются следствием некоего таинственного естественного закона. Общество также должно решить, какие контракты должны быть приемлемыми и обеспечиваться правительством.
Многие правые, похоже, не понимают этого, или, точнее, они хотят правил, которые еще больше склоняют баланс сил в сторону сильных. В соответствии с принципом свободы договора, они утверждают, что правительство должно обеспечивать соблюдение частных контрактов, независимо от того, насколько эксплуататорским является соглашение, при условии, что контракты заключаются добровольно. Правые настаивают на принудительном исполнении, даже если существует большая асимметрия информации и даже если одна сторона ввела другую в заблуждение. Они разрешают и даже способствуют кооперативным действиям, осуществляемым в определенных формах через юридические лица - корпорации - в то время как другие кооперативные действия, такие как объединение работников в профсоюзы для продвижения своих интересов, они запрещают как сговор. Кроме того, они затрудняют совместные действия по возмещению убытков, причиненных корпорациями работникам или потребителям.
Эти правила и нормы, проталкиваемые правыми (положения, которые, по их негласному утверждению, должны быть частью общественного договора), имеют очевидные последствия для благосостояния общества и распределения власти и богатства. Люди с низкими доходами и даже те, кто находится в середине, могут противостоять интересам богатых, только работая вместе. Когда правые препятствуют этому пути, они де-факто поощряют эксплуатацию корпораций, увеличивают неравенство и снижают благосостояние общества.
Я сомневаюсь, что желаемый правыми общественный договор, сосредоточенный только на защите прав собственности и обеспечении соблюдения всех контрактов, возникнет в результате аргументированного обсуждения того, как должен выглядеть социально справедливый общественный договор, или даже общественный договор, способствующий повышению экономической эффективности. Меняющаяся природа нашего общества и экономики требует сегодня большего вмешательства и инвестиций со стороны государства, чем в прошлом, и, соответственно, более высоких налогов и большего регулирования. Мы можем спорить о том, каким образом лучше всего осуществлять эти инвестиции, но ни один разумный человек не может отрицать необходимость таких инвестиций и необходимость того, чтобы по крайней мере значительная часть расходов покрывалась государством.
Какие частные контракты должны иметь обязательную силу?
Сами по себе контракты, конечно, этически нейтральны; они могут способствовать как социально нежелательным сделкам, так и социально желательным. Хороший общественный договор не будет поощрять социально нежелательное поведение, и, соответственно, правительства не должны обеспечивать соблюдение частных договоров, которые это делают. Это настолько очевидно, что кажется банальным, - настолько же очевидно, как и то, что необходимо соблюдать правила, запрещающие воровать и убивать. Контракт, обязывающий кого-то делать что-то незаконное, сам по себе должен быть незаконным и, очевидно, не должен исполняться. Однако правые, подчеркивая "святость контрактов", не признают различия между социально хорошими и плохими контрактами. Конечно, в кулуарах неизбежно будут возникать разногласия и споры о том, какие контракты являются социально хорошими или плохими. Но как только мы признаем, что контракты - это социальные конструкции, мы признаем, что они могут быть хорошими или плохими, и что некоторые контракты, далекие от святости, на самом деле являются отвратительными.
Признание того, что могут существовать разногласия по поводу того, что является хорошим и плохим контрактом, поднимает интересные вопросы. Например, есть возможность поспорить о том, что именно следует разрешить продавать. Даже если бы все согласились с тем, что людям нельзя продавать свои почки, следует ли им разрешить продавать свою кровь? Есть некоторые свидетельства того, что результаты лучше как с точки зрения количества, так и качества (то есть отсутствия болезней, которые может передать переливание крови), когда кровь получают только путем добровольного пожертвования, и это становится общественной нормой. Аналогичным образом, что бы люди ни думали о проституции, возникает законный вопрос о том, должен ли контракт на предоставление услуг иметь силу в соответствии с законом.
Но хотя на периферии могут возникать споры о том, какие контракты должны быть приемлемыми и обеспечиваться верховенством закона, сегодня существует широкое согласие в том, что общественный договор не должен допускать, а тем более обеспечивать выполнение контрактов и положений договоров, которые поощряют детский труд, торговлю людьми, мошенничество и эксплуатацию, рабство, подневольное состояние или продажу органов и других жизненно важных частей тела.
Еще один пример сомнительного положения контракта: соглашения о неразглашении (NDA), которые корпорации все чаще включают в контракты. Возможно, в некоторых обстоятельствах секретность (отсутствие прозрачности) желательна, но часто секретность используется для того, чтобы скрыть тот или иной плохой поступок. Такие положения часто включаются в мировые соглашения, когда влиятельные мужчины совершают сексуальные нападения на женщин, и они оказываются серьезным препятствием для привлечения этих мужчин к ответственности. Роль NDA была подчеркнута в печально известном деле Харви Вайнштейна, киномагната и сексуального хищника. NDA также затрудняют, если вообще возможны, выявление и исправление других системных проблем, таких как расовая предвзятость в банковской сфере, где уже были иски и урегулирования. Я надеюсь и верю, что растет понимание того, что такие положения контрактов не должны иметь законной силы.
В главе 7 будут рассмотрены другие положения контрактов, направленные на усиление рыночной власти и расширение возможностей тех, кто обладает рыночной властью, для эксплуатации. При сопоставлении выгод и потерь свобод ответ должен быть однозначным: справедливый общественный договор не допускает составления эксплуататорских контрактов, не говоря уже о том, чтобы призывать или даже требовать от правительств обеспечивать их соблюдение.
Дополнительные положения социального контракта: социальная защита и помощь в управлении жизнью
Есть еще несколько важных аспектов общественного договора, с которыми за завесой неведения можно было бы согласиться. Многие из них относятся к случаям, когда рынки не работают так, как они работали бы в идеализированном и вымышленном мире правых. И многие из этих неудач являются неотъемлемыми. Рынки просто не работают так, как представляют себе правые, потому что информация по своей природе несовершенна и асимметрична, а преодоление этих информационных несовершенств требует больших затрат. Дорого обходится и управление рынками.
Когда мы говорим о "совершенных рынках", на которых рынки дают эффективные результаты, они должны подразумевать совершенные страховые рынки, на которых можно застраховать каждый соответствующий риск. (Это не очевидное требование, и установление того, что страховые рынки должны быть включены, стало одним из главных достижений экономической теории последней четверти двадцатого века). Но некоторые из наиболее важных рисков, с которыми мы сталкиваемся, по своей природе имеют неизвестные размеры и величины. Пандемия вируса Ковид-19 и война на Украине иллюстрируют большие риски, с которыми столкнулась экономика, с огромными последствиями для фирм и домохозяйств по всему миру, но рынок не обеспечил страхования от этих рисков, и немыслимо, чтобы он сделал это от подобных рисков в будущем.
Социальная защита в общественном договоре
Одним из аспектов хорошего общественного договора, который присутствует практически во всех современных обществах и представляет собой одну из главных социальных инноваций последних 150 лет, является социальная защита. Она защищает человека от превратностей жизни, особенно таких серьезных, как потеря работы или тяжелая болезнь. Социальная защита помогает справиться с тем, что я буду называть управлением в течение всей жизни, - тем фактом, что у людей часто не бывает денег и ресурсов в тот момент, когда они в них нуждаются. Некоторые из этих крупных жизненных рисков связаны с событиями, описанными в предыдущем параграфе, от которых частные рынки не страхуют и не могут застраховать.
Кроме того, у молодых людей нет средств, чтобы инвестировать в собственное образование и здоровье. У молодых родителей нет денег, чтобы обеспечить хороший уход за детьми, а пенсионеры могут обнаружить, что у них недостаточно средств для достойной жизни. В США у родителей часто нет денег, чтобы отправить детей в колледж, но они знают, что без высшего образования жизненные перспективы ребенка ограничены.
Учитывая эти очевидные ограничения рынка, кажется столь же очевидным, что люди, находящиеся за завесой невежества, хотели бы иметь социальный контракт, который обеспечивает хотя бы некоторое социальное страхование и предусматривает инвестиции в молодых людей, чтобы они могли реализовать свой потенциал (а не просто полагаться на ресурсы своих родителей). Практически все современные общества так и поступают.
Провалы рынка и консервативная перспектива
Стандартная точка зрения экономистов - и многих либертарианцев и других правых - предполагает, что рынки капитала совершенны, и она выглядит примерно так: Молодые могут брать кредиты под будущие доходы. Молодые люди (или их родители, действующие от их имени) рационально инвестируют в здоровье и образование, соизмеряя нормы прибыли и стоимость средств, которая на совершенном рынке была бы низкой. Молодые родители могут выравнивать свои доходы в течение жизни, поэтому, если им нужен уход за ребенком, они приобретают его самостоятельно, а если нет, то один из родителей остается дома. С точки зрения стандартного экономиста, это эффективное и желательное решение. Правительство, по мнению стандартных экономистов, все портит, когда предоставляет или субсидирует уход за детьми, потому что слишком много женщин в итоге работают. Было бы лучше, если бы некоторые из этих женщин оставались дома и заботились о своих детях. Доход, который они получают, не оправдывает затрат на обеспечение рыночного ухода за детьми. (Острый карандаш экономиста при взвешивании затрат и выгод, конечно же, не учитывает более широкие общественные проблемы, связанные с реализацией женщинами своего потенциала или гендерными отношениями власти. Действительно, стандартная модель начинается с того, что игнорирует существование каких-либо властных отношений и предполагает наличие совершенных рынков).
Я иллюстрирую абсурдность этого мнения о совершенных рынках на примере своих студентов-экономистов, практически все из которых имеют низкие доходы сейчас и будут иметь гораздо более высокие доходы в будущем. Многие из них явно хотели бы иметь лучшие квартиры и больше отдыхать на лыжах уже сейчас, когда они молоды. Как они узнали на большинстве других уроков экономики, стандартная модель гласит, что они должны сглаживать свое потребление во времени, занимая сейчас под будущие доходы. Я предлагаю им пойти в местный банк и попросить кредит, который позволит им это сделать. Я знаю, что произойдет, если они это сделают: громкие отказы. Возможно, им удастся занять немного, да и то, как правило, под высокие проценты. В реальном мире кредиты ограничены.
Переходим к рынкам риска. Правые, опять же следуя стандартной экономической модели, предполагают существование совершенных рынков риска. Все "инвестиции", описанные в предыдущих двух абзацах, являются рискованными. Люди не знают, какова отдача от инвестиций в здравоохранение и образование, а также в дошкольное образование. Они также не знают, сколько проживут. И в некоторых из этих случаев даже эксперты не согласны с величиной экономической отдачи. Мы знаем, что без адекватного образования и здравоохранения никто не сможет полностью реализовать свой потенциал. Но ни в одном из этих случаев люди не могут купить частную страховку даже от соответствующих будущих рисков, которые влияют на отдачу от инвестиций в здоровье и образование детей. В целом, риск препятствует таким инвестициям, и поэтому в отсутствие хороших рынков риска уровень инвестиций будет ниже, чем это было бы социально продуктивно.
Существует множество других рисков, которые влияют на благополучие человека. Неуверенность в себе может оказывать разрушительное воздействие на людей - вот почему призыв президента Франклина Д. Рузвельта к "свободе от страха" был так важен.
Здравоохранение, безработица и пенсии
За последнее столетие правительства все чаще признают, что существуют основные риски, с которыми сталкиваются граждане и которые не могут быть адекватно учтены на частных страховых рынках. Это послужило толчком к созданию системы социального страхования.
До того как в 1965 году президент Линдон Б. Джонсон принял программу Medicare, гарантирующую, что правительство будет обеспечивать медицинское обслуживание пожилых американцев, многие не могли купить медицинскую страховку, а те, кто мог, были вынуждены платить чрезвычайно высокие цены. До принятия ряда законов и постановлений, в первую очередь Закона о доступном здравоохранении в 2010 году, многие люди в возрасте до 65 лет также не могли купить медицинскую страховку, особенно если у них были предрасположенные заболевания, такие как слабое сердце или артрит - условия, которые делали получение медицинской страховки еще более важным. А для многих, кто мог купить страховку, ее стоимость составляла большой процент от их дохода.
Частный рынок никогда не предоставлял страхование по безработице, хотя один из самых серьезных рисков и источников отсутствия безопасности, с которыми сталкиваются работающие семьи, - это потеря работы основным кормильцем и невозможность быстро найти другую.
Еще одним примером государственной социальной защиты являются государственные пенсионные программы, такие как Social Security. Канцлер Германии Отто фон Бисмарк первым ввел программу социального обеспечения по старости в 1889 году. В то время относительно немногие люди жили дольше обычного пенсионного возраста в 65 лет. Сегодня средняя продолжительность жизни в некоторых странах составляет 80 лет и более. В Японии она составляет 82 года для мужчин и 88 лет для женщин, что на пятнадцать и более лет превышает пенсионный возраст. Остается огромная неопределенность относительно того, сколько проживет тот или иной человек, хотя мы располагаем хорошей статистикой продолжительности жизни различных групп населения. Аннуитеты - страховые полисы, выплачивающие фиксированную сумму независимо от того, сколько проживет застрахованный, - снижают этот риск, но по очень высокой цене, значительно превышающей уровень, который может быть оправдан данными о продолжительности жизни. Конечно, в этом нет ничего удивительного. Кто-то должен оплачивать огромные прибыли и рекламные расходы страховых компаний, и этот кто-то - клиент.
Социальное обеспечение можно рассматривать в основном как организованный государством аннуитет, транзакционные издержки которого в разы меньше, чем в частном секторе. И в социальном обеспечении есть положения, критически важные для чувства безопасности человека, которые отсутствуют в частных аннуитетах, главное из которых - корректировка на инфляцию. Инфляция могла быть приглушенной в течение десятилетий после всплеска инфляции в 1970-х годах, но инфляция после пандемии напомнила всем, что она может подняться снова. Нам нужна страховка от подобных событий, даже если они случаются нечасто. Рынок не справляется с этой задачей, но правительства могут ее обеспечить и уже делают это.
В американской системе государственного пенсионного обеспечения есть еще одно важное положение: выплаты увеличиваются вместе с общим ростом заработной платы. Без этого компонента при быстром росте заработной платы, как это было в десятилетия после Второй мировой войны, уровень жизни пожилых людей, зависящих исключительно от своих сбережений, был бы намного ниже уровня жизни молодых людей. Возникнет неприемлемый уровень неравенства в доходах между поколениями. Государственные пенсионные программы предусматривают определенное распределение рисков между поколениями и сглаживание доходов, поскольку одним из факторов, определяющих размер пособий пенсионера, является текущий уровень заработной платы, даже если наиболее важным фактором является его собственный вклад.
Удивительно, но некоторые правые до сих пор хотят приватизировать различные формы социального страхования, в то время как причина введения каждой из них заключалась в том, что существовали риски, которые рынок не мог адекватно устранить; во многих случаях он и не мог.
Большая часть оппозиции социальной защите, предоставляемой государством, обусловлена простой идеологией, которая утверждает, что коллективные действия ущемляют нашу индивидуальную свободу, а правительство всегда неэффективно. (Большая часть оппозиции также обусловлена голыми корыстными интересами. Некоторые представители финансового сектора знают, что смогут заработать кучу денег, если, скажем, социальное обеспечение будет приватизировано, не обращая внимания на издержки для пенсионеров).
Я уже обращался к утверждению о коллективных действиях. Социальное страхование значительно расширило свободу, или набор возможностей, большинства граждан. Для многих оно даже смогло сделать то, чего больше всего хотел президент Рузвельт: оно дало им свободу от страха, или, по крайней мере, значительно уменьшило неуверенность.
Утверждение, что правительство обязательно неэффективно, опровергается фактами. Как я уже отмечал, транзакционные издержки для частных аннуитетов гораздо выше, чем для Social Security. Неоднократно, в городских собраниях и других местах, граждане требовали, чтобы правительство держало руки подальше от Medicare и Social Security. Эти две программы работают настолько хорошо, что для любого, кто находится в плену идеологии правых, они должны управляться частным образом.
Можно сделать еще больше: Расширение возможностей образования
В Австралии действует программа студенческих займов для тех, кто учится в колледже, в рамках которой сумма выплат зависит от дохода, который получает выпускник. Правительство (общество) берет на себя часть риска, связанного с инвестициями в образование. Оно обеспечивает разделение рисков, чего не делает частный сектор. И оказалось, что эта государственная программа гораздо эффективнее, чем программа кредитования частного сектора - несмотря на то, что программа частного сектора может показаться более простой. Брюс Чепмен, заслуженный профессор экономики Австралийского национального университета и отец австралийской программы кредитования с учетом дохода, шутит о разговоре с человеком из другой страны, который спросил, сколько человек работает в правительстве, чтобы управлять кредитной программой страны, которая предоставляет кредиты почти всему университетскому населению. Когда Чепмен ответил: "Семнадцать", собеседник, пораженный, сказал: "Семнадцать тысяч - это очень эффективно". "Нет, - ответил Чепмен, - только семнадцать. И точка". Дело в том, что программа кредитования опирается на систему подоходного налога; заемщики, задолжавшие по студенческим кредитам, автоматически получают "счет" на дополнительную сумму, добавляя ее к своим налоговым платежам. Для управления всей системой, учитывая современные технологии, требуется всего семнадцать дополнительных сотрудников.
Другие элементы в конструкции общественного договора
Во многих дискуссиях о социальной справедливости и разработке общественного договора основное внимание уделяется распределению, неявно задавая вопрос, скрытый за завесой невежества, о том, какая налоговая программа является социально справедливой? Джон Ролз убедительно обосновал целесообразность прогрессивного налогообложения.
Я утверждал, что можно и нужно смотреть на все аспекты общественного договора и организации общества через подобную призму, за завесой невежества. В главе 3 я проанализировал правила и нормы, которые помогают взаимосвязанному обществу справляться с внешними эффектами. В главе 4 я рассмотрел, как справедливое общество за вуалью неведения будет думать о государственных расходах и решать проблемы координации. В этой главе я рассказал о том, как мы должны думать о том, какие виды частных контрактов не должны исполняться, и, в более широком смысле, что еще следует включить в общественный договор. Я подчеркнул необходимость социальной защиты и инвестиций в управление на протяжении всей жизни - в образование и государственные программы по уходу за детьми и выходу на пенсию. В последующих главах будут рассмотрены и другие аспекты нашего экономического, политического и социального режима.
Заключительные замечания: В поисках ориентиров при разработке общественного договора
Уже очевидно, что социально справедливый общественный договор - сложная вещь. Он включает в себя правила и другие положения, которые ограничивают свободы в узком понимании, но при этом расширяют свободы в более широком смысле. Он отличается от общественного договора правых, который сводится к обеспечению соблюдения частных контрактов и прав собственности, как бы широко они ни пытались их определить. В самом деле, я утверждал, что некоторые контракты не должны исполняться - некоторые из них действительно отвратительны, - и позже я объясню, как права собственности могут и должны быть ограничены. За завесой невежества никогда не существовало бы ни общественного договора, обеспечивающего исполнение всех контрактов, ни договора, в котором права собственности были бы неограниченными.
В США и других странах правительства часто обращаются к лидерам финансовых и деловых кругов за советом по поводу законов и правил, регулирующих коммерческую деятельность. Это особенно актуально в таких сложных областях, как финансовое регулирование или международная торговля. Однако Адам Смит предостерегал от того, чтобы обращаться за советом к таким лидерам:
Интересы [бизнесменов] всегда в некоторых отношениях отличаются от интересов общества и даже противоположны им. . . . Предложение любого нового закона или правила торговли, которое исходит от этого порядка... никогда не должно приниматься, пока не будет долго и тщательно изучено... с самым подозрительным вниманием. Оно исходит от ордена людей... которые в целом заинтересованы в том, чтобы обманывать и даже угнетать общественность".
В этой цитате Смит выражает глубокое недоверие к советам бизнесменов по вопросам государственной политики, признавая, что их интересы не совпадают с интересами общества в целом. (Жаль только, что в годы, предшествовавшие финансовому кризису 2008 года, правительство США больше прислушивалось к мудрым словам Смита, чем к рекомендациям финансистов с Уолл-стрит).
Наша дискуссия о Роулзе помогает еще больше объяснить, почему Смит был прав: Общество должно с опаской относиться к советам бизнесменов и финансистов, чьи голоса так часто доминируют, особенно в экономических вопросах. Большинство бизнесменов не задумываются о том, что полезно для общества, за завесой невежества. Они привыкли просто спрашивать: "Как мне увеличить свою прибыль и прибыль моей корпорации?". Один из ответов - убедить правительство принять правила и нормы и тратить деньги так, чтобы обогатить свою компанию.
Более того, даже если они обладают первоклассными знаниями о заключении сделок или о своей отрасли, мало кто из них является экспертом в понимании того, как работает вся экономическая, политическая и социальная система. Академики, которые всю жизнь занимаются этой темой, смиряются, когда осознают масштабность задачи, но, по крайней мере, они задают правильные вопросы. Они знают, что даже добровольные контракты могут оказаться нежелательными. Только понимая, как работает система, можно оценить то или иное вмешательство и вынести суждение о том, какой тип общественного договора расширяет свободу, в значимом смысле, для большинства людей. И только тогда можно решить, какой тип общественного договора будет принят за завесой неведения.
Эти соображения помогают нам думать о ключевых аспектах экономики, включая права собственности, распределительное налогообложение и правила, касающиеся конкуренции и эксплуатации, о которых я расскажу в следующих двух главах.
Глава 6. Свобода, конкурентоспособная экономика и социальная справедливость
Тот факт, что ресурсы ограничены - то, что экономисты называют скудостью, - ограничивает наши возможности как отдельных людей, так и общества в целом. Мы, естественно, не называем эти ограничения потерей свободы. Однако когда правительство вмешивается и вводит налоги, забирая часть наших с трудом заработанных денег, мы часто чувствуем потерю свободы. Мы видим, как эти государственные меры могут казаться принудительными, потому что они ограничивают наш выбор, сокращая наш доход.
Либертарианцы особенно сильно переживают, когда их заставляют платить налоги. По их мнению, это лишает их свободы. Они считают, что у них есть фундаментальное право тратить свои деньги по своему усмотрению, поскольку, по их мнению, их высокие доходы - это результат честного, упорного труда, творческой энергии и умения инвестировать (а для многих еще и умения выбрать правильных родителей).
Основная цель этой и следующей глав - подорвать эти утверждения, доказав, что в большинстве случаев рыночные доходы не имеют моральной легитимности. Это кажется очевидным, когда доходы извлекаются из эксплуатации - будь то рабство XVII и XVIII веков, колониализм XIX века и торговля опиумом или рыночная власть XX века и соблазнительная и неправильная ведущая реклама. В следующей главе я расскажу о том, как много богатства на вершине достается, по крайней мере частично, за счет использования людей внизу.
Однако в этой главе мы принимаем гипотезу о том, что современные рынки являются конкурентными, за чистую монету, но утверждаем, что даже в этом случае моральная легитимность доходов, получаемых на, казалось бы, хорошо функционирующих конкурентных рынках, вызывает сомнения. Причин тому несколько. Отчасти потому, что богатство, которое люди наследуют, в некоторой степени, а во многих случаях и в значительной степени, получено в результате эксплуатации, а отчасти потому, что даже на конкурентном рынке не существует моральной легитимности зарплат и цен. Это происходит потому, что при ином распределении богатства зарплаты и цены были бы другими. Морально нелегитимное богатство порождает зарплаты и цены, которые сами по себе не имеют моральной легитимности. Эти зарплаты и цены тоже были бы другими, если бы в экономике существовали иные правила и нормы. Но когда их пишут богатые и могущественные, созданные ими зарплаты и цены не имеют моральной легитимности.
Это очень важно. Либертарианка утверждает, что ее доход принадлежит ей, что она имеет на него в некотором смысле моральное право. Далее она утверждает, что, следовательно, не должно быть перераспределительного налогообложения даже перед лицом огромного общественного неравенства и огромных общественных потребностей. Но такие утверждения основываются на предпосылке, что существует некая моральная легитимность любых доходов, которые порождают рынки.
Just Deserts: Моральное оправдание доходов и богатства в конкурентной экономике
Исторически сложилось так, что экономисты, выступающие против прямого перераспределения - налогообложения богатых для предоставления общественных услуг и помощи менее удачливым, - утверждали, что доходы - это "справедливое вознаграждение" за усилия людей. Нассау Уильям Сениор, один из великих экономистов начала XIX века, утверждал, что богатство капиталистов - это справедливое вознаграждение за "воздержание" от сбережений, которое породило накопление капитала, являющееся центром капиталистической системы. 1 Неоклассическая экономика дала более общее обоснование. Рынок вознаграждал каждого человека в соответствии с его предельным вкладом - тем, что он добавлял к экономическому пирогу. Но этот аргумент игнорировал наличие внешних эффектов и других провалов рынка, которые были широко распространены в то время, как и сегодня, что позволило неоклассической экономике создать мифическую вселенную, в которой предельный частный вклад - то, что человек вносит в прибыльность фирмы - был равен предельному социальному вкладу - тому, что человек вносит в общество.
Классическая экономика (и ее потомок двадцатого и двадцать первого веков, неоклассическая экономика) уделяла мало внимания тому, почему у разных людей разные активы; почему у одних больше образования, у других меньше; у одних больше капитала, у других меньше. Сениор говорил, что это просто результат большей бережливости. Это был один из факторов, но были и другие. В период порабощения афроамериканцы на Юге были лишены плодов своего труда. Они были присвоены поработителями, которые передали часть незаконно приобретенного (можно сказать, "украденного") богатства своим потомкам. Это очевидный пример того, как богатство может не иметь моральной легитимности. Когда незаконно нажитое богатство передается из поколения в поколение, оно остается морально нелегитимным даже сотни лет спустя (хотя общество может приложить немало усилий, чтобы сделать память короткой). Даже когда такое богатство передается много раз, неравенство, которое в итоге возникает, все равно не имеет моральной легитимности.
Контраргумент против утверждения, что большое богатство имеет некую моральную легитимность, заключается в том, что мы можем сделать аналогичный вывод о людях, живущих в бедности. Они "заслужили" свое несчастье, потому что не смогли сэкономить или по какой-то другой причине. Но это утверждение столь же ошибочно, как и другое. Существует множество причин бедности многих потомков порабощенных: плоды порабощенного труда были украдены; им было отказано в достойном образовании после отмены рабства; обещание "сорока акров и мула", так и не было реализовано; кроме того, существовала повальная дискриминация.
Плохие школы, плохое медицинское обслуживание, продовольственные пустыни, "красная линия", невозможность вступить в профсоюз или получить ипотечный кредит - вот лишь некоторые из неравных и несправедливых проблем, с которыми сталкиваются многие люди, живущие в бедности. Дело не в том, что они плохо работают или не умеют копить, а в том, что они даже не могут выйти на старт.
Права собственности и свобода
Любое обсуждение моральной легитимности богатства должно начинаться с анализа прав собственности. Рассмотрим общество без каких-либо оков или ограничений, где сильные могут красть у слабых и делать это. Сильные имеют свободу и делают все, что им заблагорассудится. Но у слабых нет свободы; они живут под гнетом сильных. Такое общество никто не назовет свободным, потому что слабые не могут пользоваться плодами своего труда. Вряд ли такое общество будет и продуктивным, потому что мало кто станет вкладывать деньги или даже работать, зная, что их сбережения или доходы могут быть, и, скорее всего, будут, отняты. Когда мы говорим о свободном рынке, мы имеем в виду тот, в котором такое воровство запрещено, и этот запрет соблюдается. И когда мы говорим о "моральной легитимности" богатства человека, мы предполагаем, что это богатство не было украдено у других.
Но определение кражи требует определения собственности. Что кому принадлежит? И что человек может делать с собственностью, которая ему "принадлежит"? Мы воспринимаем нашу систему прав собственности как нечто само собой разумеющееся, но в разных странах существуют совершенно разные взгляды на собственность. Как я уже подчеркивал, права собственности - это то, что мы, как общество, определяем. Исторически сложилось так, что права собственности определялись сильными мира сего для сохранения своей власти. Если они определяются и присваиваются (или переназначаются) таким образом, что не имеют моральной легитимности, то и доходы, получаемые от владения собственностью, не имеют моральной легитимности. Нет никаких причин не отбирать доходы, полученные таким образом. Вполне уместно вернуть себе богатство, украденное вором. И нет никакого морального оправдания тому, чтобы позволить богатым сохранить свои доходы от незаконно нажитого, а не отдать их людям с низкими доходами, особенно если эти доходы могли бы быть выше, если бы права собственности были определены и закреплены по-другому и, возможно, более адекватно.
Права собственности как социальные конструкции: Разнообразие определений
Права собственности - это социальные конструкции, то есть они таковы, каковы они есть, потому что мы как общество определяем их таковыми, и поэтому, естественно, наши представления о том, какие и какие виды прав собственности имеют моральную легитимность, социально сконструированы. И всякий раз, когда возникают серьезные разногласия по поводу границ, правил и прав, можно ожидать, что за этим стоят мощные интересы, стремящиеся получить больше для себя. Тот факт, что они могут придать своему богатству юридический пафос, мало способствует укреплению его моральной легитимности.
Мы разработали рамки для размышлений о том, как определить права собственности, находясь за завесой неведения. Это просто набор правил, в которых говорится, что "владелец" имеет право делать и чего не имеет, а также как (и может ли) человек стать владельцем определенного актива. Разумеется, может существовать расхождение между тем, как права собственности определяются на практике, и тем, как они могли бы быть определены в хорошо продуманном общественном договоре, написанном за завесой невежества. И всякий раз, когда это расхождение велико, могут возникать вопросы о моральной легитимности богатства и собственности.
Ранее я уже писал об изменении прав собственности в XVII и XVIII веках, когда земля, находившаяся в общей собственности - общины, - была приватизирована, обогатив помещиков, но обеднив подавляющее большинство граждан. Это был простой захват собственности, который впоследствии защищался некоторыми экономистами как эффективное решение проблемы, порожденной трагедией общин. Но мы увидели, что такой подход рассматривает проблему глазами помещиков, и что регулирование является более справедливым, равноправным и столь же эффективным способом ее решения. Дополнительное богатство, приобретенное помещиками, не имеет моральной легитимности, равно как и наследство их потомков. И это верно, даже если захват земли поддерживался политической и правовой системой - это была система, в которой эти простолюдины не имели права голоса.
Конкурирующие представления о собственности лежат в основе многих разногласий между коренным населением и колонизаторами по всему миру. Во многих случаях европейцы считали, что они "купили" землю, которую заселяли и эксплуатировали. Но, по крайней мере, согласно многим свидетельствам, продавцы не до конца понимали суть сделки, потому что не воспринимали землю как нечто, что можно купить или продать. Это все равно что если бы кто-то подошел ко мне и спросил, может ли он купить Бруклинский мост. Вообще-то люди не покупают и не продают мосты, так что если я "услышал" именно этот вопрос, то, должно быть, я неправильно ее понял, или она хотела задать вопрос по-другому. Наверное, она имела в виду, что может ли она получить право пользоваться этим мостом, соблюдая определенные правила и нормы, возможно, на определенный срок?
Для многих коренных народов Канады, Австралии, Соединенных Штатов и других стран земля была достаточно богата, чтобы ею можно было поделиться при условии надлежащего обращения с ней (которого поселенцы часто не придерживались). Представление о том, что землю можно "продать", не входило в менталитет коренных народов. Любая современная интерпретация договоров и соглашений, заключенных в XIX веке и ранее, должна учитывать эту точку зрения.
Аналогичным образом, идея о том, что люди - это собственность, чужда большинству жителей Запада XXI века. Мысль о том, что людей можно покупать и продавать или сдавать в аренду, как обычную собственность, непереносима. Тем не менее, когда пришло время покончить с рабством в большинстве стран, именно поработители получали компенсацию за потерю прав собственности, а не бывшие порабощенные. То, что кто-то будет выплачивать компенсацию людям, которые украли плоды чужого труда, не говоря уже об их свободе, подкрепляет вывод о том, что собственность - это социальная конструкция.
Еще один пример: США - одна из немногих стран, в которых ресурсы, залегающие под землей, принадлежат тому, кто владеет землей, а не государству. Это положение усугубляет неравенство, не способствуя повышению экономической эффективности, и во многих случаях порождает ненужные сложности. Если под моей землей обнаружат нефть, я в одночасье стану миллиардером - не благодаря своим усилиям, а по воле жребия. Но нефть, которую я извлеку из своей нефтяной скважины, может находиться в пласте, который охватывает всю землю за пределами моего участка, что приведет к избыточному бурению, поскольку каждый землевладелец пытается извлечь как можно больше нефти, пока этого не сделали другие. Такая конкуренция требует множества нормативных актов, которые не были бы нужны, если бы нефтяной пласт был объявлен (как это происходит в большинстве стран) активом, находящимся в коллективной собственности всех граждан и управляемым государством. Этот пример опровергает утверждение о том, что системы прав собственности "естественным образом" определяются для обеспечения "экономической эффективности", поскольку эффективность производства товаров и услуг является предполагаемой целью хорошей системы социальной организации.
Экономисты также изучают различные неявные права собственности, которые пронизывают экономическую систему. Профессорская должность в конечном счете является правом собственности, хотя неэкономисты обычно не формулируют это так. Я имею право получать доход от преподавания определенного предмета в университете при условии, что я не нарушаю определенные правила, и, как правило, при условии, что этот предмет по-прежнему преподается в университете. Это ограниченное право собственности. Я не могу продать эту работу кому-то другому и должен соблюдать условия контракта на получение статуса.
Аналогичным образом, у человека, живущего в квартире с контролем арендной платы, фактически есть право собственности - право оставаться в ней при арендной плате, которая может быть значительно ниже рыночной. Но оно ограничено. Я не могу продать это право другому человеку и, как правило, не могу даже передать его своим детям.
Права собственности и свобода: Права и ограничения
Это обсуждение прав собственности проясняет всю сложность концепции. Дело не в том, что я владею чем-то и тем самым имею право делать с этим все, что захочу, в том числе передавать это кому-то другому по цене, которую я определяю. Права собственности всегда ограничены. Я уже отмечал право правительства изымать землю через eminent domain с соответствующей компенсацией, когда она нужна для общественных целей. Часто говорят, что ключевой характеристикой владения чем-либо является право продавать или передавать это право собственности другим. В некоторых странах правительство предоставляет людям право пользоваться определенным участком земли (так называемые права пользования), но ограничивает их возможности по его продаже. А если они не используют этот участок, то могут его потерять. Это также относится ко многим лицензиям на использование природных ресурсов, которые выдаются правительствами.
Иногда для этих ограничений есть веские причины. За завесой неведения видно, что хороший общественный договор, предусматривая некоторые права собственности, ограничивает их. Вопрос в том, как?
Должно ли обладание патентом на важнейшее лекарство давать мне право брать за него столько, сколько я захочу? Ответы на этот вопрос в США и Европе различаются. В США, если моя монопольная власть приобретена законным путем, я могу назначать любую цену, какую захочу. В Европе злоупотребление монопольной властью не допускается. Это еще одна иллюстрация того, что рынки определяются установленными правилами. В данном случае, я думаю, ясно, какая система лучше, но также ясно, почему США приняли свою систему. Это не потому, что Америка генерирует лучшие результаты. А потому, что власть имущие, и в особенности влиятельные фармацевтические компании, имеют больше влияния на установление правил. Если посмотреть на ситуацию глазами человека, привыкшего к европейским нормам, то огромные сверхприбыли американских фармацевтических компаний, использующих свою монопольную власть, не имеют никакой моральной легитимности. Общество имеет полное право забрать эти сверхприбыли. Это не гипотеза. Американские фармацевтические компании берут за инсулин в десять раз больше, чем европейские, из-за использования этой монопольной власти, являющейся частью американской системы прав собственности.
Самое важное для нашей темы - это то, что права собственности ограничивают свободу одних и расширяют свободу других таким образом, что мы часто принимаем это как должное; они кажутся естественными и неизбежными, но это далеко не так. Если я владею участком земли, я могу запретить вам вторгаться на него. Но это означает, что право собственности ограничивает свободу одного человека, одновременно расширяя свободу другого (право владельца собственности исключать других). "Свободные" рынки с четко определенными правами собственности не максимизируют свободу, как утверждают некоторые; они просто дают свободу одним и отбирают ее у других. Иногда можно найти аргументы в пользу эффективности некоторых видов распределения прав собственности, но, как я уже объяснял, конкретные способы распределения прав собственности могут подорвать эффективность. Существуют лучшие альтернативы, включая коллективную собственность (как в случае с подземными водами). И какова бы ни была эффективность, есть и распределительные последствия. Обратите внимание, что в примере, который я привел в предыдущем абзаце, - право американских фармацевтических компаний назначать любую цену, какую они захотят, - есть огромные социальные издержки. В сочетании с неадекватным государственным обеспечением лекарствами люди почти наверняка умирают без необходимости.
Забота об этих распределительных последствиях лежит в основе некоторых важных определений прав собственности. Например, в английской сельской местности пешеходы имеют определенное право прохода по земле. Аналогичным образом, во многих странах и штатах (включая Калифорнию) граждане имеют право ходить по всем пляжам и посещать их. В штатах Колорадо, Монтана, Вайоминг и Нью-Мексико признано "право плавать" по ручьям, даже через частные владения.
Эта дискуссия подчеркнула порой произвольный характер прав собственности, когда некоторые определения и присвоения приводят к несправедливым результатам - например, к злоупотреблению ценами на инсулин - и неэффективным результатам, которые почти наверняка никогда бы не возникли за завесой неведения. Но если права собственности определяются несправедливым образом, то неравенство в богатстве, вытекающее из этих присвоений и определений прав собственности, также, скорее всего, будет несправедливым и неправомерным.
Передача незаконнорожденности и преимуществ от поколения к поколению
Если доходы и богатство в один момент времени имеют определенную степень моральной нелегитимности, но при этом существует некоторая передача богатства из поколения в поколение (через финансовые завещания или просто доступ к лучшему образованию), то доходы и богатство в последующих поколениях будут лишены легитимности. Рассмотрим не совсем реалистичный случай, когда несколько человек наследуют большую часть богатства страны от родителей, которые приобрели его путем кражи земли. Моральные притязания на богатство в этом контексте явно слабы.
Мало кто скажет, что политика перераспределения этого незаконно нажитого богатства в пользу граждан с более низкими доходами - особенно если земля была украдена у них или их предков - является фундаментальным посягательством на свободу, так же как реституция украденной собственности обычно не рассматривается как посягательство на права вора. Многие могут сказать, что политика реституции украденной земли была бы морально оправдана. Но в этом случае возникают вопросы о моральных претензиях на землю тех, у кого она была отнята. Возможно, они также отобрали землю у других.
Еще один глубокий вопрос, который мы здесь не рассматриваем, - это моральные требования о реституции потомками тех, у кого была украдена земля, и о том, кто должен нести расходы, когда нет четкой связи между сегодняшним богатством и прошлыми проступками конкретных людей. Должен ли нести ответственность землевладелец, который считал, что купил землю на законных основаниях и с чистым правом собственности (и, возможно, в то время правительство сообщило ему, что у него было чистое право собственности)? Очевидно, что экономические и социальные издержки такой политики будут огромны.
Это не просто теоретические тонкости. После падения Берлинской стены и "железного занавеса" во многих странах Восточной Европы, где собственность была национализирована, была принята политика реституции. В некоторых странах определенные группы стали считать несправедливым перераспределение собственности, происходившее при различных правительствах. Права собственности до коммунистической национализации во многих случаях были затронуты правыми правительствами и часто приводили к перераспределению собственности у евреев и других меньшинств. Должна ли сегодняшняя реституция возвращаться к правам собственности, принадлежавшим до национализации коммунистами, или она должна идти дальше?
Передача финансового богатства из поколения в поколение - лишь один из способов передачи преимуществ. Даже в самых прогрессивных обществах существует высокий уровень передачи преимуществ и недостатков от поколения к поколению. Существует множество механизмов, с помощью которых это происходит, включая образование (человеческий капитал) и связи. Украденное или незаконно нажитое богатство может дать потомкам одной семьи преимущество даже без финансового наследства, поэтому устранение этого эффекта предполагает нечто большее, чем просто реституцию. Хотя США гордятся тем, что являются страной возможностей, жизненные перспективы молодой американки в большей степени зависят от доходов и образования ее родителей, чем почти в любой другой развитой стране. По иронии судьбы, кажущийся переход к более справедливой системе, основанной на меритократии - человек не "наследует" свой статус, а зарабатывает его своими успехами - усиливает неравенство, поскольку ученики, способные преуспеть в школе, имеют хорошо образованных родителей, у которых есть финансовые возможности и знания о том, как работает система, чтобы предоставить им лучшие образовательные возможности.
Рынки, неравенство и правила игры
Это обсуждение прав собственности и их определения подчеркивает, что правила определяют как функционирование экономики, так и распределение доходов. Как я уже неоднократно отмечал, существует множество возможных наборов правил, поэтому существует множество возможных конкурентных рыночных распределений доходов. Ни один из них не является вопросом естественного права или даже естественных законов экономики, а скорее законов, созданных в нашей политической системе в ходе политического процесса, сформированного людьми, обладающими политической властью. И в этом вся суть. Мы не можем отделить нынешнее распределение доходов и богатства от нынешнего и исторического распределения власти. Те, кто находится у власти, обычно, хотя и не всегда, пытаются увековечить свою власть. Хотя они могут апеллировать к понятиям честности и справедливости, определяя экономические и политические правила, они могут естественно, невольно или активно изменять эти правила в угоду собственным интересам. Таким образом, доход, получаемый даже на конкурентном рынке, не имеет моральной легитимности.
Существует эволюционный процесс. Изменения происходят постоянно, но начальные условия имеют значение. Можно попытаться распутать длинную паутину истории, но сделать это полностью практически невозможно. Тем не менее в большинстве обществ есть крупные переломы, четко определенные точки, где история совершает крутой поворот, и с практической точки зрения с них можно начать. В США такой точкой была Революция и Конституция. Но, как сейчас широко признается, Конституция не была дарована Богом. Скорее, она была продуктом своего времени (эпохи Просвещения) и людей, которые ее написали (в подавляющем большинстве это были богатые белые мужчины, многие из которых были рабовладельцами), с их собственными интересами и взглядами. Вряд ли она отражала интересы и взгляды типичных американцев того времени, особенно тех, кто был лишен гражданских прав.
Остальное, как говорится, уже история. Избирательная система, закрепленная в Конституции, в сочетании с правилами Конституции, которые делают изменения очень трудными, способствовала крайностям политического неравенства в стране, которые, в свою очередь, способствовали неравенству в доходах на рынке. Это замкнутый круг.
Как мы уже видели, даже в отсутствие негибкой политики в стране неолиберализм оказывает огромное влияние на весь мир, приводя к рыночной экономике, страдающей от глубокого неравенства, пусть и не такого, как в США. Основное политическое направление прогрессивных правительств сегодня сосредоточено на изменении этих правил, чтобы обеспечить более справедливое распределение рыночных доходов, а не на перераспределении рыночных доходов, возникающих в результате действия нынешних правил.
Вопрос о примате конкурентных цен в отсутствие провалов рынка
Даже если допустить наличие эффективных рынков, законов и правил, отражающих моральные и экономические соображения, и даже если допустить, что рынок совершенно конкурентный, моральная легитимность получаемых доходов может быть поставлена под сомнение по двум основаниям. Первое мы уже обсуждали: доходы зависят от активов - от того, сколько у меня богатства, включая то, что я унаследовал, и от того, сколько у меня человеческого капитала, который обычно зависит от того, как государство распределяет образовательные ресурсы. И мы поднимали вопросы о моральной легитимности распределения этих активов.
Вторая заключается в том, что на конкурентном рынке заработная плата и относительные цены отражают предпочтения людей с достатком и богатством. На конкурентных рынках цены и зарплаты определяются законом спроса и предложения. Но в этом абстрактном утверждении упущено ключевое замечание: Спрос в рыночной экономике зависит от того, кто обладает доходом и богатством. В мире, где нет неравенства, спрос на сумочки Gucci и дорогие духи был бы невелик. Деньги тратились бы на более важные вещи. Но мы живем не в таком мире. Мы живем в мире, характеризующемся высоким уровнем неравенства, когда очень большая часть общего дохода и богатства достается 1 проценту населения. Их желания влияют на спрос. А соответственно, то, что они хотят, определяет цены, а также то, что является дефицитным или нет.
Полезным может оказаться простой мысленный эксперимент. Предположим, что сегодня мы перераспределим доходы и богатство страны таким образом, чтобы у всех были одинаковые суммы. Это будет иметь огромные последствия, в том числе для зарплат и цен. Заработная плата шоферов снизится, а заработная плата работников детских учреждений вырастет. Цены на пляжную недвижимость в Хэмптоне и на Ривьере упадут; цены на землю в других местах могут вырасти.
Бернар Арно и его семья, владельцы конгломерата предметов роскоши LVMH (которому принадлежит множество брендов, таких как Christian Dior и Moët Hennessy) и одна из самых богатых семей в мире, возможно, не были бы так богаты, если бы не существовало такого неравенства. Они абсолютно преуспели в нем. Но если распределение долларов является результатом эксплуатации сегодня или в прошлом - а именно так и происходит, - то цены и зарплаты, возникающие даже на конкурентном рынке, не имеют моральной легитимности, даже если сегодняшние правила были установлены морально законным способом.
Это должно прояснить, что даже на совершенно конкурентных рынках величина вознаграждения может не иметь фундаментального морального обоснования, даже если есть веские моральные или экономические аргументы в пользу того, что люди, которые больше работают или экономят, должны быть вознаграждены за свой тяжелый труд и готовность экономить.
Доводы становятся еще более убедительными, когда мы начинаем понимать многочисленные искажения в экономике. Ни одна рыночная экономика даже приблизительно не соответствует идеалу конкуренции, совершенной информации, совершенных рынков риска и капитала. Каждый "сбой" может оказать значительное влияние на цены и, следовательно, на набор возможностей различных людей. И даже небольшие отклонения от совершенства, требуемого конкурентным идеалом, имеют большие последствия. Это одно из важных следствий информационной революции, произошедшей в экономике за последние сорок лет.
Свобода, моральные притязания и перераспределение
Это возвращает нас к главному вопросу этой главы. Рассмотрим экономику с большим неравенством в доходах и богатстве. Должно ли правительство вводить прогрессивные налоги для финансирования общественных благ, таких как инвестиции в фундаментальные исследования и инфраструктуру? Я утверждал, что за завесой невежества, скорее всего, будет достигнут консенсус в отношении того, что правительство должно это делать. Но либертарианцы возражают, что каждый человек имеет определенную моральную легитимность в отношении своих доходов, заслуженных благодаря упорному труду, интеллекту и бережливости. Эта глава выливает ушат холодной воды на этот аргумент.
Утверждения либертарианцев становятся еще слабее, если мы подумаем, какими были бы их доходы, если бы они родились в бедной стране, без верховенства закона или институтов, инфраструктуры и человеческого капитала, благодаря которым экономика развитых стран работает так хорошо. Недостаточно иметь такие активы, как предпринимательские таланты. Если вы родились в неправильной среде, эти активы ничего не значат. Они приносят ту отдачу, которую приносят, только благодаря социально-экономической среде, в которой мы живем. А если это так, то своим доходом и богатством, которое из него проистекает, мы обязаны не только этой среде, но и своим собственным навыкам и усилиям. Таким образом, введение высоких налогов на высокие доходы полностью оправдано даже в условиях совершенной конкуренции в экономике, где богатство добывается способами, имеющими полную моральную легитимность.
Точно так же моральные претензии к прогрессивным налогам невелики, если высокие доходы возникают благодаря удаче или наследству - и тем более, если они стали возможны благодаря эксплуатации или потому, что правила, порождающие или допускающие такие доходы, были сформированы благодаря доступу к политической власти. Не существует предположения, что законы и правила сами по себе устанавливаются справедливым образом даже в условиях конкурентной экономики. Напротив, политическая власть связана с экономической властью, а экономическая власть связана с экономическими правилами, установленными в наших политических процессах.
Компромиссы между свободами
В обществе с фиксированным объемом ресурсов расширение бюджетных ограничений одного человека - увеличение свободы тратить - неизбежно ограничивает бюджеты других. Перераспределительное налогообложение, конечно же, делает это. Либертарианцы фокусируются на ограничениях, которые накладывает налогообложение на богатых, а не на ослаблении ограничений для людей, живущих в бедности, у которых будет больше возможностей тратить благодаря трансфертам доходов или которые смогут лучше реализовать свой потенциал благодаря полученному образованию или медицинским услугам.
Мир, конечно, сложнее; в нем нет "нулевой суммы". Налоги в том виде, в котором они фактически вводятся, могут сократить труд или сбережения, а значит, и национальный выпуск, поскольку они снижают отдачу от труда или сбережений. Предоставление лучшего образования и здравоохранения может значительно увеличить выпуск. Насколько велик эффект в каждом конкретном случае, является предметом споров; величина явно влияет на оценку компромиссов.
Оценка экономических компромиссов
Оценить величину и характер компромиссов непросто, и это является предметом исследования многих экономистов. Я придерживаюсь мнения, что консерваторы обычно преувеличивают негативные последствия прогрессивного налогообложения.
Часть богатства очень богатых людей - результат удачи. В той мере, в какой это удача, перераспределение и финансирование более эффективной социальной защиты могут увеличить экономическое производство. Случайность исхода препятствует работе и инвестициям. Хорошая система социальной защиты может побудить людей заниматься рискованными и высокодоходными видами деятельности. Налогообложение корпоративных прибылей с компенсацией убытков давно рассматривается как форма разделения рисков, при этом государство выступает в роли молчаливого партнера, и давно доказано, что оно повышает рискованность и увеличивает инвестиции.
Некоторые из высоких прибылей являются результатом мастерства, но чаще всего мастерства в эксплуатации других и создании рыночной власти. В той мере, в какой усилия направлены на поиск ренты, мы хотим препятствовать этому, поскольку это снижает ВВП и увеличивает неравенство. Налоги на монопольную прибыль сдерживают стимулы к созданию рыночной власти и, вместе с правилами, ограничивающими эксплуатацию, перенаправляют усилия на более конструктивную деятельность.
Но даже если усилия на самом верху направлены на социально значимое предпринимательство, трудно поверить, что повышение налогов, особенно на непомерные корпоративные прибыли, будет иметь большое значение. Неужели мы действительно верим, что Джефф Безос, Билл Гейтс и Элон Маск не добились бы того, чего добились, если бы могли получить домой всего 30 миллиардов долларов, а не те огромные суммы, которые они получают? Возможно, этими предпринимателями двигали не только деньги, но и нечто большее.
За пределами нулевой суммы
Мы живем не в мире с нулевой суммой. Правила игры во многом влияют на размер пирога. Сегодня существует широкий консенсус в отношении желательности хотя бы некоторого перераспределения, когда неравенство само по себе порождает внешние факторы, негативно влияющие на экономические показатели или имеющие социальные и политические последствия. Я выбрал название своей книги 2012 года "Цена неравенства", чтобы подчеркнуть, что мы платим высокую цену за неравенство даже с точки зрения ВВП, узко определенного показателя экономического роста. Страны с большим неравенством демонстрируют более низкие результаты. С тех пор появилось множество подтверждающих исследований.
Неравенство имеет множество причин для негативных экономических, социальных и политических последствий. Например, люди из небогатых семей могут не реализовать свой потенциал из-за невозможности получить хорошее образование или достойное медицинское обслуживание. Кроме того, некоторые, а возможно, и многие современные проявления неравенства являются результатом нынешней или прошлой эксплуатации, которая подрывает экономические показатели, усугубляя неравенство в обществе.
Что еще хуже, дети богатых могут вырасти с чувством собственного достоинства, считая, что мир им должен и что они имеют право нарушать любые правила, установленные обществом. Яркий пример: Дональд Трамп. Он гордится тем, что не платит налоги. Последние исследования в области поведенческой экономики подтверждают то, о чем многие давно догадывались: что, хотя Трамп, возможно, хуже многих, выставляя напоказ свое нарушение правил, он отражает более широкое общественное явление. На другом экономическом полюсе люди с низким или нулевым доходом испытывают чувство безысходности, убежденности в том, что система подтасована. Это препятствует их стремлению и усилиям. И право на существование, и отчаяние негативно сказываются на общих экономических показателях.
Моральные притязания и перераспределение
Однако в конечном итоге при оценке компромиссов мы неизбежно сталкиваемся с вопросом общественных ценностей - например, является ли повышение способности более бедного человека реализовать свой потенциал и расширить свободу действий более или менее ценным, чем связанное с этим ограничение свободы богатого человека купить еще одни часы Rolex, большую яхту или более просторный особняк. Я знаю, как я и, полагаю, большинство других людей оценивали бы подобные компромиссы, если бы им приходилось выносить такие суждения за завесой невежества. Перераспределение, финансирование высокодоходных государственных инвестиций за счет прогрессивного налогообложения, и изменение правил экономической игры в пользу простых работников за счет предварительного распределения - то есть изменения рыночного распределения доходов, чтобы сделать его более справедливым, - все это желательная политика. Они возникли бы естественным образом в рамках общественного договора, написанного за завесой невежества.
Заключительные замечания
Отцы-основатели Америки не занимали крайних позиций, как сегодняшние либертарианцы, которые считают, что любое налогообложение - это посягательство на свободу. Их лозунгом было: "Налогообложение без представительства - это тирания". Иными словами, наша свобода ущемляется, если мы не имеем права голоса в политическом процессе принятия решений о налогообложении. По иронии судьбы, они не считали тогда и их последователи не считают сейчас тиранией наложение налогов на многих бесправных американцев.
Как только мы признаем, что нет никаких внутренних причин не вводить налоги для богатых, чтобы принести пользу обществу в целом или помочь менее обеспеченным людям, мы снова оказываемся в мире компромиссов. В этой и предыдущих главах мы показали, что даже в условиях совершенной конкурентной экономики без внешних эффектов нам необходимо рассматривать свободы и свободолюбие через призму компромиссов. Сокращение свободы одного человека (в результате налогообложения) противопоставляется расширению свободы другого (в результате увеличения государственных благ, обеспечиваемых этим налогообложением). Хотя я скептически относился к любым моральным притязаниям на доход, получаемый человеком в экономике такого типа, оснований для перераспределительного налогообложения становится еще больше, когда значительная часть доходов и богатства самых богатых граждан формируется за счет эксплуатации. Об этом я расскажу в следующей главе.
Глава 7. Свобода эксплуатировать
Роуз и Милтон Фридман назвали свой пайан свободным рынкам "Свобода выбора". Они отмечали, что богатый человек может выбирать, что ему потреблять, и выступали за политические реформы, такие как студенческие ваучеры, которые расширили бы свободу выбора в образовании. Они утверждали, что эта свобода выбора является главным фактором эффективности рыночной экономики и необходимым условием свободного общества.
Капитализм XXI века далек от той экономики, которую прославляли Фридманы. Он определяется высоким уровнем рыночной власти, когда фирмы пользуются недостатком информации и другими уязвимостями других. Ни одна реальная современная экономика даже близко не похожа на идеализированную, чистую, конкурентную рыночную экономику. Недавние исследования показали необычайную концентрацию рыночной власти в США в самых разных отраслях. И она растет, что видно по увеличению доли доходов, идущих в прибыль, по стагнации реальной зарплаты (зарплаты с учетом инфляции) и доходов простых американцев, а также по увеличению наценок (соотношения цен и затрат). Дела были плохи и до пандемии Ковид-19, но во время пандемии и после нее они стали намного хуже, причем в секторах и фирмах, обладающих большей рыночной властью, наблюдался больший рост наценок. Это означает, что прибыли корпораций значительно выросли, поскольку фирмы использовали увеличение рыночной власти, возникшее в результате перебоев в цепочке поставок, вызванных пандемией.
Подобная эксплуатация подрывает экономическую эффективность и здоровье экономики. Прибыли корпораций выходят далеко за пределы уровня, необходимого для нормальной (с поправкой на риск) отдачи на капитал. Когда одна сторона эксплуатирует другую, ее доход может расти, а свобода расширяться, но другой человек теряет, а его свобода выбора ограничивается.
Инстинктивно нас отталкивает эксплуатация, и большинство демократических стран проводят политику, направленную на ограничение свободы эксплуатации. Они делают ее незаконной, наказуемой штрафами и/или тюрьмой. Определить, что именно представляет собой эксплуатация, не так-то просто. Возможно, это даже не тот случай, когда "ты понимаешь это, когда видишь". Эта глава посвящена не тонкой настройке политики по пресечению эксплуатации, а продолжению обсуждения свободы, чтобы понять, почему правительству правильно и уместно пресекать такую деятельность и перераспределять доходы от эксплуататоров к остальным членам общества.
Для многих людей, находящихся на вершине экономической лестницы, часть или большая часть их доходов является результатом той или иной формы эксплуатации. Один из примеров - коммерческие университеты. Дональд Трамп через Университет Трампа воспользовался стремлением людей вырваться вперед. Хотя эта операция была более наглой, чем большинство других, она вписывается в более широкую схему. Значительная часть коммерческих университетов использует в своих интересах наименее осведомленных людей, зная, что они могут быть не в состоянии определить, что представляет собой хорошее образование. Еще хуже то, что эти университеты сопротивляются усилиям правительства раскрыть свои плохие показатели по выпуску и трудоустройству.
Финансовый кризис 2008 года показал, как многие банкиры разбогатели не только за счет чрезмерного риска, оставив правительство спасать их, но и за счет обмана, мошенничества, и злоупотребления кредитной практикой. Даже многие лидеры корпораций получили большую часть своего богатства за счет эксплуатации рыночной власти. Компания Microsoft Билла Гейтса была признана виновной в антиконкурентной практике на трех континентах. Обвинения в антиконкурентном поведении были выдвинуты (по моему мнению, справедливо) против Google, Facebook (Meta) и Amazon. Эксплуататорские методы Walmart на рынке труда хорошо задокументированы. За этими корпоративными фасадами скрываются одни из самых больших состояний в мире.
Хотя мы знаем сегодняшние истории, создание многих ранних состояний кажется еще более ужасным. Во многих случаях богатство создавалось за счет работорговли и продукции, которую производили порабощенные, а именно хлопка и сахара. Братья Леман входят в этот длинный список. Компании, стоящие за Джоном Д. Рокфеллером, самым богатым человеком своего поколения, и Джеймсом Бьюкененом Дьюком, еще одним плутократом начала XX века, были признаны виновными в антиконкурентном поведении. Многие люди, сколотившие состояния в XIX и начале XX века, сделали это на торговле опиумом с Китаем - низшей точке в истории Запада, когда европейские державы при поддержке Америки вступили в войну, чтобы Китай оставался открытым для опиума. Право на свободную торговлю - даже таким опасным наркотиком, как опиум, - считалось более важным, чем право на защиту населения от наркомании. Язык войны мог быть связан с абстрактно определенными "правами", но реальность была гораздо менее благородной. Речь шла о возможности западных людей наживаться на китайцах. Деньги и власть, просто и ясно.
Тот факт, что доходы многих богатых людей являются результатом, по крайней мере частично, эксплуатации, подкрепляет сделанный ранее вывод о том, что мы не должны отдавать предпочтение распределению доходов, полученных в результате рыночной экономики. Это не вопрос "справедливых заслуг". Нет морального оправдания таким доходам, но есть моральный аргумент за перераспределение, за изъятие доходов, полученных в результате эксплуатации. Мы даже можем сослаться на главную проблему экономистов - эффективность и стимулы: перераспределительное налогообложение, особенно в тех формах, которые напрямую направлены против эксплуатации и ее незаконных доходов, снижает стимулы к эксплуатации.
Эксплуатация может принимать различные формы. В этой главе мы рассмотрим две: эксплуатацию через рыночную власть и через использование уязвимости и недостатка знаний людей. В следующей главе мы рассмотрим злоупотребления в сфере корпоративного управления.
Власть на рынке
В экономике XXI века доминируют крупные корпорации, обладающие значительной рыночной властью - в частности, они могут повышать цены, плохо обращаться с клиентами и требовать, чтобы любые споры решались в арбитраже, который контролируется корпорацией, а не в государственном суде. Фирмы также обладают огромной властью над своими работниками (это называется монопсонией), что дает им возможность снижать заработную плату. Профсоюзы стали слабее, а трудовое законодательство еще больше ограничило позиции работников на переговорах. Глобализация привела к тому, что компании угрожают перенести свои заводы за границу, если рабочие не согласятся на низкую зарплату и плохие условия труда. Результаты поразительны: почасовой заработок работников автопрома снизился на 17,1 % с января 1990 года по декабрь 2018 года - за период, когда цены выросли вдвое, что означает снижение реальной заработной платы на две трети. Хорошо оплачиваемые рабочие места превратились в плохо оплачиваемые.
Если заработная плата ниже той, что была бы в условиях конкуренции, или цены на продукты питания выше тех, что были бы (в результате использования рыночной власти), возникает ощущение, что работников принуждают работать больше. Есть ли большая разница между нынешней ситуацией и тем, что происходило в Южной Африке, где людей силой заставляли работать на шахтах, потому что им запрещали работать на земле?
Во многих случаях одна форма эксплуатации накладывается на другую. В Южной Африке зарплата шахтеров могла быть снижена еще больше - принуждение было еще сильнее - в результате монопольной власти шахт; или, что еще хуже, горнодобывающие компании могли вступить в сговор. А законодательная база еще больше усугубляла ситуацию. До 1982 года черные южноафриканские шахтеры не имели права объединяться в профсоюзы, что ослабляло их переговорную силу.
Многие либертарианцы могут согласиться с государственным вмешательством, призванным ограничить отклонения от конкурентного равновесия. Например, "право" монополиста пользоваться этой властью и повышать цену до любого уровня, который он захочет, очевидно, влияет на мои бюджетные ограничения; оно уменьшает мою свободу тратить. Если я хочу купить определенное количество его товара, я вынужден потреблять меньше других товаров. Возможно, более показательным является то, что если монополист полностью контролирует лекарство, необходимое мне для жизни, он обладает реальной силой принуждения. Он может заставить меня отказаться от всего, чтобы выжить. В какой степени это отличается от того, что меня держат под дулом пистолета?
Завышение цен - крайнее злоупотребление рыночной властью
По общему мнению, хотя некоторые экономисты с ним не согласны, завышение цен следует пресекать или просто не допускать, особенно когда речь идет о таких предметах первой необходимости, как жизненно важные лекарства, отопление или топливо. Один из способов борьбы с этим явлением - заставить тех, кто завышает цены, отказаться от своих прибылей, фактически поделившись ими с остальным обществом.
В разные времена и в разных условиях общество придерживалось различных мнений относительно установления цен, значительно превышающих затраты.
Ранее я уже отмечал критическое различие между Соединенными Штатами и Европой в этом отношении. В США, если компания получает свою монопольную власть законным путем, она может делать с ней все, что захочет, - вымогать столько, сколько сможет, у больного раком, которому нужен препарат, или у его страховой компании. В Европе это запрещено. Кто-то может спросить, почему в разных странах существуют разные правовые режимы, регулирующие максимальные цены, которые может устанавливать фирма? Разве нет эффективного ответа? Экономическая теория дает ответ. Монополии ведут к искажениям, независимо от того, законно ли получена монопольная власть или нет. Фирма назначает цену, превышающую ее (предельные) издержки (затраты, которые она понесла бы при производстве дополнительной единицы продукции), в результате чего производство и потребление подавляются ниже эффективного уровня. (На эффективном уровне цена, отражающая ценность товара для потребителя, равна предельным издержкам; это также уровень, который был бы реализован в условиях конкурентного равновесия). Позиция США, согласно которой не должно быть никаких ограничений на осуществление законно приобретенной монопольной власти, подразумевает, что в таких ситуациях цены будут слишком высокими, а потребляемые объемы - слишком низкими. Высокая цена приводит к перераспределению доходов от обычных людей к монополисту, что создает еще большее неравенство.
Ответ на вопрос о том, почему в США и Европе разные правовые системы, заключается не в том, что за океаном законы экономики работают по-разному, или что существуют разные обстоятельства, которые делают компромиссы разными или заставляют оценивать их по-разному. И в Европе, и в США безудержное использование монопольной власти плохо по всем разумным экономическим соображениям. Разница в политике объясняет разницу в правилах. Здесь особенно важна власть фармацевтических компаний, которая в США, очевидно, гораздо сильнее, чем в Европе.
Один из контекстов, в котором завышение цен особенно предосудительно, - военное время. Общее отношение к этим вопросам отражено в законодательстве военного времени, которое делает незаконным завышение цен, а в случае обнаружения позволяет переписать платежи по контрактам в сторону уменьшения. И не зря: это подрывает национальную солидарность, необходимую для успеха в войне. Пока молодые люди хотя бы на время отказываются от карьеры и даже жизни, другие наживаются.
В первые дни российско-украинской войны, пока украинцы отдавали свои жизни, сопротивляясь российской агрессии, транснациональные нефтегазовые компании и многие энерготрейдеры наживались как бандиты, получая десятки миллиардов долларов сверхприбыли, для которой они ничего не сделали. И что примечательно, вместо того чтобы взять эти деньги и вложить их в быстрое расширение производства, чтобы облегчить боль, которую испытывали многие, они распределили прибыль между своими богатыми акционерами в виде дивидендов или обратного выкупа акций. Несмотря на отсутствие доказательств явного сговора, негласный сговор, по-видимому, имел место. Все компании, очевидно, понимали, что цены упадут, если они быстро увеличат производство, поэтому ценовой сигнал (в рыночной экономике предполагается, что более высокие цены дают сигнал фирмам производить больше), который громко говорил о необходимости наращивать производство, был проигнорирован; даже производство газа для гидроразрыва пласта, который можно было бы быстро вывести на рынок, не увеличилось, как можно было бы ожидать.
Многие экономисты выступают против попыток "закольцевать" систему цен. Высокие цены гарантируют, что нефть попадет к покупателям, которые ценят ее больше всего (или, точнее, имеют больше денег, чтобы заплатить за нее), и вызовет желаемую реакцию спроса и предложения. Однако то, что произошло во время украинской войны, во многом опровергает эту теорию. Реакция спроса и предложения имела место, но она была ограниченной. Например, люди, которые не могли позволить себе оплачивать высокие счета за отопление, были вынуждены снизить температуру. Почему реакция была ограниченной? Ожидалось, что война будет короткой, и поэтому не было смысла делать необходимые инвестиции. Если говорить о спросе, то краткосрочное повышение цен на энергоносители не сильно повлияет на то, имеет ли смысл домохозяйству переделывать изоляцию или покупать более эффективную печь. Со стороны предложения тоже нет особого стимула реагировать, если считается, что скачок цен будет временным; кроме того, нефтяные и газовые компании наслаждались своими прибылями.
Необходимо было принять более решительные меры для увеличения производства энергии и более справедливого распределения бремени войны и постпандемических корректировок. Налог на сверхприбыль - налог на сверхприбыль, возникшую в результате роста цен из-за войны, - стал бы перераспределением средств от корпораций, получающих выгоду от войны, к тем, кто жертвовал ради нее. Это верно даже в том случае, если бы компании не занимались взвинчиванием цен, а просто реагировали на конкурентные рыночные силы. Поскольку при расчете налогооблагаемой прибыли вычитаются затраты на занятость и капитал, хорошо продуманный налог на сверхприбыль не содержит искажений. Он не поощряет возрастов и не препятствует инвестициям или занятости; он просто перераспределяет деньги от тех, кто наживается на войне, ко всем остальным. Примечательно, что правые возражали против налога на сверхприбыль. Они поддержали высокие цены, установленные нефтяными и газовыми компаниями, которые просто хотели воспользоваться плодами путинского коварства. В Соединенных Штатах они одержали верх, но не во многих европейских странах.
Объяснение существования и сохранения рыночной власти
Существует несколько причин сохранения и даже усиления рыночной власти. Во-первых, мы перешли к экономике победителя, где рынок тяготеет к одной или двум доминирующим фирмам - Google доминирует в поисковых системах, Facebook и TikTok - в социальных сетях, а Microsoft - в операционных системах для ПК. С развитием цифровой экономики, где предельные издержки производства (дополнительные затраты на производство дополнительной единицы продукции) низки, "накладные" (постоянные) расходы стали играть все более значительную роль. К накладным расходам относятся такие вещи, как расходы на НИОКР по разработке продукта, строительство завода или написание компьютерного кода для платформы. Когда накладные расходы преобладают над издержками фирмы, рынки обычно характеризуются ограниченным числом фирм. Более того, по мере перехода к экономике сектора услуг все большее значение приобретают локальные рынки, на которых доминирует одна или несколько фирм.
Существуют и другие причины увеличения рыночной власти. Цифровые платформы собирают и обрабатывают информацию, которая дает им конкурентное преимущество перед другими компаниями, и крупные платформы могут получать больше информации, чем мелкие. Прибыль может быть получена не за счет более высокой производительности или продажи более актуальных товаров, а за счет того, что они могут лучше эксплуатировать потребителей с помощью изощренных способов ценовой дискриминации. Например, платформы выясняют, кто из потребителей будет платить больше, и назначают им более высокую цену за один и тот же товар. Это подрывает принципы, лежащие в основе эффективности рыночной экономики, где все люди и фирмы сталкиваются с одинаковыми ценами.
Кроме того, компании придумали хитроумные способы использования рыночной власти, например, с помощью хитроумно составленных контрактов, позволяющих исключить конкурентов или, по крайней мере, затруднить их выход на тот или иной рынок. Отчасти именно так Microsoft стала доминирующей компанией. Это происходит и в других сферах экономики, хотя мы в большинстве случаев этого не замечаем. Одной из причин высоких цен на авиабилеты является использование рыночной власти горсткой компаний по бронированию авиабилетов, которые закрепились на рынке с помощью контрактов и запугивания, запугивая новичков в бизнесе по бронированию авиабилетов и авиакомпании, которые могут попробовать их услуги.
В свое время консервативные экономисты со свободным рынком надеялись, что даже при наличии больших постоянных издержек, когда на рынке доминирует одна или несколько фирм, потенциальная конкуренция - угроза выхода на рынок - будет дисциплинировать рынок и снижать цены, так что прибыль будет равна нулю. Даже если бы существовала естественная монополия, когда одна фирма наиболее эффективно обслуживает всех, сторонники свободных рынков утверждали, что конкуренция за рынок, конкуренция за то, чтобы стать этой единственной фирмой, заменит конкуренцию на рынке, и в результате равновесие будет эффективным. С этой точки зрения, любые монополии, устанавливающие чрезмерно высокие цены, будут временными, они просто не смогут существовать. Упрощенная экономика утверждала, что такие высокие прибыли привлекут новых конкурентов, которые, в свою очередь, снизят цены и прибыль.
Современная экономика показала, что эти убеждения неверны. Особенно при наличии невозвратных издержек (например, расходов на маркетинг и исследования, которые невозможно возместить, если войти на рынок, а затем выйти из него), высокие уровни прибыли могут быть и часто сохраняются.
Причина, по которой потенциальная конкуренция не может заменить реальную, проста. Потенциальные участники знают, что их прибыльность будет зависеть не от текущей цены, а от цены после их появления, поскольку само их присутствие на рынке приведет к падению цен. Они знают, что цены могут упасть настолько, что они понесут убытки. Поэтому потенциальные участники вообще не выходят на рынок. Более того, действующие фирмы научились сдерживать выход на рынок, убеждая потенциальных конкурентов в том, что в случае их появления цены упадут еще больше, например, убеждая их в том, что в случае их появления начнется ценовая война. И даже если бы было верно, что в конечном итоге конкуренция появится, вред для потребителей в виде высоких цен и, по крайней мере в некоторых случаях, других форм эксплуатации, может быть огромным.
Пожалуй, самое главное, что со стороны государства было меньше решимости обеспечить конкурентный рынок, чем со стороны частного сектора создать и сохранить рыночную власть. И это не случайность и не сюрприз. Мы уже говорили о том, что рынки не существуют в вакууме, что они должны быть структурированы правилами и нормами. Одна из важных областей этих правил связана с конкуренцией. Но многие люди и корпорации, обладающие властью - в том числе рыночной властью, - не очень-то благосклонно относятся к антимонопольному регулированию; они делают все возможное, чтобы ограничить принятие и применение эффективных антимонопольных законов, необходимых обществу для экономики XXI века. Google, Facebook (Meta) и Amazon лоббируют против законов, которые могли бы усилить конкуренцию на цифровом рынке. Как это часто бывает, Европа пошла дальше США в обеспечении конкуренции на этой арене, приняв Закон о цифровых рынках, который вступил в силу в 2022 году. В США консервативный и дружественный бизнесу Верховный суд интерпретировал существующие законы таким образом, что это мешало поддержанию конкурентоспособности экономики. В более широком смысле суды сделали все возможное, чтобы расширить свободу крупных корпораций эксплуатировать обычных потребителей, тем самым ограничивая эффективную свободу (как я ее определил) остального общества, и до сих пор Конгресс не смог ограничить эту рыночную власть.
Есть еще одна причина сегодняшней непропорциональной власти корпораций: ослабление компенсирующих полномочий, в частности рабочих. В своей книге 1952 года "Американский капитализм" Джон Кеннет Гэлбрейт описал систему уравновешивающих полномочий - то, что можно представить как систему сдержек и противовесов в нашей экономической системе. Он правильно заметил, что американская экономика плохо описывается совершенной конкуренцией, в отличие от Фридмана и других классических и неоклассических экономистов, которые считали, что это так. Гэлбрейт писал, что для поддержания подобия баланса в экономике существуют уравновешивающие силы. Возможно, самой важной силой, противодействующей корпорациям, являются профсоюзы, которые представляют интересы работников не только за столом переговоров, но и в политическом процессе, поддерживая кандидатов и законодательство, направленное против интересов корпораций. Но, опять же, законодательные изменения, судебные решения и изменения в структуре экономики привели к уничтожению профсоюзов, что ослабило их способность выступать в качестве противодействующей силы. В 2022 году в профсоюзах состояло менее 6 процентов работников частного сектора, в то время как в 1973 году их было почти 25 процентов, а в 1950-х годах, когда Гэлбрейт написал книгу "Американский капитализм", их пик составлял более 35 процентов.
Это еще один пример того, как власть порождает власть - скорее закон джунглей, чем гармоничные отношения, предусмотренные классической экономикой. Власть корпораций возрастала по мере того, как уменьшалась власть рабочих.
Многочисленные способы использования силы
Пожалуй, нигде это не проявляется так ярко, как в процессе разрешения споров между корпорациями и людьми, будь то потребители или сотрудники. Справедливая система, которую можно было бы принять за завесой неведения, подразумевала бы беспристрастных и непредвзятых судей, выносящих решения в рамках справедливых, открытых и прозрачных процессов. Но все чаще корпорации настаивают на том, чтобы их сотрудники и клиенты подписывали арбитражные оговорки, которые аккуратно переносят решение споров из государственных судов в руки частных арбитров, которые являются высокооплачиваемыми юристами, подчиняющимися корпорациям, которые их нанимают. Ни один вопрос не волнует обычных людей так сильно, как правосудие, и мы обращаемся к правительству, чтобы оно помогло нам его добиться. Но частные корпорации воспользовались своей властью, чтобы исключить правительство из процесса, оставив всех, у кого есть претензии, на милость системы, которая настроена против них.
Корпорации защищают эту практику как проявление свободы - это часть свободы заключения договоров. Они отвергают любые попытки ограничить принудительный арбитраж как посягательство на их свободу. Но они прекрасно знают, что принуждение людей к подписанию таких договоров - это реализация власти и неотъемлемая часть власти корпораций и их свободы эксплуатировать. Рабочий, которого нанимает фирма, не собирается приглашать юриста для обсуждения условий контракта - более того, он знает, что если он приведет с собой юриста, фирма почует неладное и не даст ему работу. В большинстве населенных пунктов есть одна телефонная компания, в крайнем случае - две, и обе настаивают на арбитражных оговорках. Если вы хотите пользоваться телефонной связью, у вас нет другого выбора, кроме как согласиться с арбитражной оговоркой.
Верховный суд США усугубил ситуацию. Когда работодатель эксплуатирует работника, даже таким вопиющим способом, как кража зарплаты (невыплата причитающейся работнику зарплаты), работник оказывается в невыгодном положении, поскольку расходы на обращение в суд или даже в арбитраж высоки. Вести борьбу с корпоративным гигантом с его многочисленным штатом юристов - это как Давид против Голиафа, но Голиаф почти всегда побеждает. Однако если бы все те, кого обманывали и эксплуатировали, могли объединиться, борьба была бы более равной, и в большинстве случаев наша правовая система позволяет это делать (при достаточно жестких условиях), подавая коллективные иски. Но Верховный суд сделал такие коллективные иски трудными, если не невозможными, в контексте арбитража. Он встал на сторону Голиафа.
Использование уязвимостей и ограничений в информации
Существует множество других областей, в которых компании могут эксплуатировать своих работников или клиентов и делают это. Несовершенство информации и конкуренция позволяют компаниям использовать своих клиентов в своих интересах, используя уязвимости и информационную асимметрию (когда компания знает что-то, чего не знает работник, и знает, что знает). Предоставление компаниям такой свободы эксплуатации приносит доход эксплуататору за счет эксплуатируемого. Аргументы в пользу принуждения - регулирования, ограничивающего возможность эксплуатации такими способами, - еще более убедительны.
Консервативные экономисты говорят, что не стоит беспокоиться о рыночной власти, потому что рынки самокорректируются. В данном случае они приводят аналогичные аргументы. Фирмы, которые эксплуатируют своих работников или потребителей, потеряют клиентов или будут вынуждены платить более высокую зарплату - таков аргумент. Экономисты, утверждающие, что нам не стоит беспокоиться об этой эксплуатации, идут дальше, торжественно заявляя, что экономическая система, основанная на принципах caveat emptor - покупатель остерегается - является более эффективной. Это еще один пример софистики, которой пронизаны эти взгляды. (Известно, что Ллойд Бланкфейн, бывший генеральный директор Goldman Sachs, когда ему задали вопрос о том, что его компания продавала ценные бумаги, которые были рассчитаны на провал, и на которые она фактически поставила, чтобы они провалились, не раскрывая эту информацию инвесторам, считал, что в этом нет ничего плохого: покупатели этих бумаг были взрослыми людьми, утверждал он, и должны были знать о рисках.)
Ранее я уже объяснял, почему желательно ограничить загрязнителей от загрязнения. Но компании, продающие плохую продукцию, по сути, загрязняют рынок. Если компании стоят за свою продукцию, то на потребителей ложится меньшее информационное бремя, и рынки работают лучше. Имеет смысл возложить на продавца бремя ответственности за то, что продукт является тем, чем кажется, и так хорош, как утверждает продавец. Именно поэтому в большинстве стран существуют законы о "правде в рекламе".
Ограничение монопольной власти и поощрение инноваций
Одним из важных источников монопольной власти являются патенты, которые предоставляют частному лицу или корпорации исключительные права на использование открытия в течение определенного периода времени (в глобальном масштабе - двадцати лет). Конституция предоставила правительству США право выдавать патенты, и причина, очевидная даже в те ранние дни развития науки, была ясна: поощрение инноваций, которые были самым большим источником повышения нашего уровня жизни за последние 250 лет.
Границы знаний более неоднозначны, чем границы собственности, и вопрос о том, насколько широкими должны быть патенты, является предметом серьезных споров. Должен ли патент охватывать все четырехколесные транспортные средства (как это было в первоначальном патенте на автомобили) или только определенную конструкцию, например, с двигателем внутреннего сгорания? Другой спор идет о том, что можно запатентовать. Математические теоремы, которые привели к появлению компьютеров, являющихся центральным элементом современной экономики, не могли быть запатентованы, хотя их идеи имели огромную ценность.
Как в США, так и в Европе ограничивается монопольная власть, обусловленная интеллектуальной собственностью (ИС). Рассмотрим, например, патент на жизненно важное лекарство. Предположим, что фирма не может производить его в достаточном количестве. В этом случае правительство может выдать принудительную лицензию, которая дает право другим производить этот товар (при этом компания, использующая ИС, выплачивает владельцу патента "справедливый" роялти, хотя этот платеж далеко не соответствует монопольной прибыли, которую фирма получила бы в противном случае). Разумеется, увеличение производства приведет к снижению цены и, следовательно, прибыли владельца патента.
Этот пример иллюстрирует другую тему предыдущих обсуждений: собственность - это социальная конструкция, призванная, как мы надеемся, способствовать благосостоянию общества. Это вопрос не природы или естественного права, а законов, которые мы создаем. Это особенно очевидно в отношении интеллектуальной собственности, где мы видим, что границы (того, что входит и не входит в патент) постоянно оспариваются, и не без оснований. В экономике XXI века определение интеллектуальной собственности оказывает большое влияние на распределение доходов и богатства, благосостояние граждан, а также на темпы и структуру инноваций. Изменения в технологиях и экономике время от времени требуют пересмотра правил, регулирующих интеллектуальную собственность, и это часто происходило в последние десятилетия.
В главе 3 я рассказывал об огораживании общего достояния, которое якобы делается для повышения экономической эффективности и предотвращения его чрезмерного использования. Однако значительная часть интеллектуальной собственности представляет собой огораживание интеллектуального достояния, как отметил исследователь интеллектуальной собственности Джеймс Бойл из Университета Дьюка. Некоторые из этих знаний, возможно, даже были ранее общественным достоянием. Это современное движение за огораживание хуже старого, потому что оно снижает экономическую эффективность, препятствуя передаче, использованию и даже производству знаний. Самым важным фактором производства знаний являются сами знания. Отгораживание его патентом ограничивает свободу других людей в его использовании.
Растет число доказательств того, что интеллектуальная собственность в ее нынешнем виде ведет к снижению темпов инноваций и росту цен. В 2013 году Верховный суд США единогласно постановил, что гены естественного происхождения не могут быть запатентованы. Компания Myriad Genetics из Солт-Лейк-Сити владела патентом на два важнейших гена, связанных с раком груди, и использовала свою рыночную власть, чтобы ограничить проведение тестов другими компаниями. Ее тесты были не столь эффективны, как те, что разрабатывались в других странах, а цены на них были непомерно высоки. Естественный результат: Женщины умирали без необходимости. И снова компромисс между свободой Myriad исключать - отрицать право других компаний предоставлять свои собственные тесты на гены по доступным ценам - и правом этих женщин на жизнь. Когда патент был снят, на рынке появились более совершенные тесты по более низким ценам, и инновации пошли в гору.
Во время эпидемии СПИДа сдерживающее влияние интеллектуальной собственности проявилось в полной мере. Компании, производящие лекарства, устанавливали цены, в несколько раз превышающие стоимость жизненно важных препаратов. Цены были настолько высоки, что многие пациенты не могли их себе позволить. Были компании и страны, способные и желающие производить и продавать лекарства по доступным ценам, но владельцы патентов заявили, что наша прибыль важнее ваших жизней. В результате тысячи людей погибли без необходимости.
В этой сфере, как и в других аспектах прав собственности, не существует естественного права. У людей нет никаких неотъемлемых прав на доход, полученный от конкретного патента. Очевидно, что при разных патентных режимах их доходы были бы разными. (Патентный режим определяется длиной и широтой патента, строгостью условий выдачи принудительных лицензий, ограничениями на установление завышенных цен, жесткостью требований к раскрытию информации и так далее). Как и в случае с другими законами и правилами, мы можем оценить последствия альтернативных режимов за завесой неведения - каждый из них ограничивает свободу одних (инноваторов), расширяя свободу других (тех, кто может воспользоваться ИС и получить выгоду от большего распространения знаний). Например, более длительный срок действия патента на лекарство принесет больше прибыли фармацевтической компании, но ценой того, что те, кто нуждается в лекарстве, будут вынуждены дольше платить более высокую монопольную цену, а пациенты, которые не могут позволить себе это лекарство, могут умереть. Рассматривая существующие режимы ИС в США и во всем мире, мы можем спросить: в какой степени они соответствуют тому, что могло бы возникнуть за завесой неведения? И в какой степени они являются просто результатом политики власти?
В целом, очевидно, что политика власти доминирует. Нигде это не было так очевидно, как во время пандемии Covid-19. В самом начале Индия и Южная Африка попросили об исключении из правил интеллектуальной собственности, что позволило бы другим использовать ИС, относящиеся к Ковид-19, но Всемирная торговая организация (контролирующая правила интеллектуальной собственности) отказалась предоставить такое исключение, несмотря на то что Ковид опустошал мир. В результате возник вакцинный апартеид, при котором богатые страны имели доступ к вакцинам, а бедные - не имели. Многие тысячи людей в этих странах заболели, были госпитализированы и умерли без необходимости. Почти наверняка из-за отказа ВТО предоставить исключение из правил вирус Covid-19 дольше сохранялся и сильнее мутировал, что могло нанести ущерб даже жителям развитых стран. ВТО приняла решение о компромиссе. Прибыль фармацевтических компаний превзошла благосостояние миллиардов людей. Свобода эксплуатации победила свободу жизни.
Корпоративные интересы успешно повлияли на язык, который мы используем. Мы называем эти права собственности на патенты и авторские права правами интеллектуальной собственности, тем самым возводя эту форму собственности в ранг права. Корпорации как будто намекают, что ограничение интеллектуальной собственности - это лишение свободы, сродни ограничению других прав, которыми мы дорожим. Но границы интеллектуальной собственности всегда были ограниченными и неоднозначными, и именно общество должно рассуждать и определять, какими должны быть эти границы. Я был членом Совета экономических консультантов, когда обсуждались положения об интеллектуальной собственности того, что станет ВТО (соглашение под названием ТРИПС - Связанные с торговлей аспекты прав интеллектуальной собственности). Мне было ясно, что эти положения были выбраны не для того, чтобы максимизировать благосостояние общества за завесой неведения, и даже не для того, чтобы максимизировать темпы инноваций в США или в мире, а просто для максимизации прибыли нескольких компаний, в основном в фармацевтической и развлекательной индустрии (с некоторыми ограничениями, чтобы не выглядеть слишком непристойно). В закон об авторском праве было включено положение, получившее уничижительное название "Закон о защите Микки-Мауса", которое, по-видимому, было включено для того, чтобы помочь компании Disney, продлив защиту бренда "Микки-Маус" на годы после смерти его создателя, за счет чего ученые, желающие получить доступ к работам критически важных литературных деятелей, понесли большие убытки. Дисней наслаждался дополнительными преимуществами за счет остального общества. Ранние версии Микки Мауса окончательно перешли в общественное достояние 1 января 2024 года.
Большинство экономистов утверждают, что продление срока действия патента или авторского права после определенного момента приносит мало пользы в виде стимулирования, но может повлечь за собой большие общественные издержки, связанные с удлинением монопольной власти. Большинство согласится с тем, что с появлением положения о Микки Маусе авторские права вышли далеко за пределы той точки, где дополнительные монопольные издержки могут быть оправданы.
Заключительные замечания
Главной темой этой книги является то, что в нашем взаимосвязанном обществе свобода любого человека не может рассматриваться изолированно. Расширение свободы одного человека сокращает свободу других. Как правило, нам приходится принимать решения о том, какие свободы важнее. Иногда эти суждения даются легко, иногда с трудом. В этой главе мы сосредоточились на том, что обычно легко: на эксплуатации. Единственная область, требующая некоторых тонкостей, связана с интеллектуальной собственностью, где могут быть общественные выгоды от инноваций, вызванных монопольной прибылью. В этом случае мы должны задать два вопроса. Первый касается баланса свобод, когда большее количество монопольных прав (больше прав на эксплуатацию) компенсируется общественными выгодами от инноваций. Здесь я утверждал, что при сравнении нынешних договоренностей с тем, что мы можем увидеть за завесой неведения, становится ясно, что они являются результатом простого использования политической власти. Второе направление идет дальше, задаваясь вопросом, существуют ли лучшие способы организации нашей инновационной системы - производить больше знаний и делать плоды этих знаний более доступными. Иными словами, существуют ли другие экономические механизмы, при которых нам не пришлось бы так интенсивно балансировать между свободами? Существуют, особенно в области здравоохранения (но не везде). Правительство может финансировать самих исследователей и/или выплачивать премию инноватору. Конечно, "право на эксплуатацию" - монопольное право, предоставляемое инноватору, - можно рассматривать как приз, но это очень искажающий и неэффективный приз. Денежный приз был бы более эффективным и (в расчете на один потраченный доллар) более действенным. Ирония заключается в том, что в нынешних условиях нам удалось получить худшее из всех миров. Правительство финансирует большую часть исследований - мРНК-платформа, на которой были основаны вакцины Pfizer и Moderna Covid-19, в значительной степени финансировалась государством, как и многие из непосредственных расходов на разработку вакцины. Однако фармацевтические компании получили полную лицензию на использование. Государство несло большую часть расходов и рисков, а фармацевтические компании получали прибыль, причем большая часть расходов, связанных с установлением высоких цен, покрывалась из государственного бюджета. Правительство заплатило Pfizer и Moderna высокие цены за вакцины, хотя уже оплатило большую часть расходов на исследования и разработки.
В более широком смысле общественные выгоды от ограничения свободы эксплуатации корпораций очевидны. Многие правые живут в фантастическом мире, в котором никто не обладает рыночной или политической властью и все владеют совершенной информацией. Никто не может использовать других в своих интересах. Разумеется, когда фирмы, занимающиеся антиконкурентной эксплуатацией, обвиняются в этом в соответствии с законами о конкуренции, на защиту этих корпораций встают высокооплачиваемые экономисты. Они смотрят на поведение, которое на первый взгляд кажется эксплуататорским, делая, например, не больше, чем расширение и укрепление рыночной власти, и утверждают, что это не так. Они утверждают, что по какой-то непонятной причине явно антиконкурентные действия на самом деле повышают экономическую эффективность. Команды юристов и экономистов получают сотни миллионов долларов каждый год, чтобы убедить суды в том, что очевидная эксплуатация рыночной власти - это не более чем проявление чудес рыночной экономики. Они упорно работают над тем, чтобы объяснить высокие и постоянные прибыли фирм, обладающих столь очевидной рыночной властью.
Более ста лет назад в США были приняты законы, призванные ограничить возможности крупных компаний эксплуатировать простых американцев. Но за прошедшее время суды, дружественные бизнесу, по-новому истолковали эти законы, расширив право на эксплуатацию и сделав все более трудным доказательство того, что то или иное действие является эксплуататорским.
Сейчас уже ясно, что существующие договоренности не обеспечивают должного баланса свобод. В связи с этим возникает проблема: Существуют ли альтернативы, которые могли бы улучшить ситуацию? Ответ, который мы дадим в части III, будет однозначным "да". Но сначала мы должны ответить на вопросы, которые экономисты в прошлом веке практически игнорировали. Как наша экономическая система формирует людей? Как она влияет на степень необходимости регулирования или на чувство принуждения, которое мы испытываем, когда правительство навязывает нам правила, необходимые для нормального функционирования общества?
Часть 2. Свободы, убеждения, предпочтения и создание хорошего общества
В первой части этой книги свобода рассматривается с помощью стандартного инструментария экономистов - компромиссов, внешних эффектов, общественных благ и проблем координации. В ней объяснялось, что любое общество должно накладывать ограничения и что в некоторых случаях ограниченное принуждение может сделать всех лучше, а в других случаях возможен компромисс: один человек выигрывает, другой проигрывает, и свобода одного человека оборачивается несвободой другого.
Разработка нормативных актов, налогов и расходов, способствующих укреплению свободы в целом, даже если это влечет за собой ее ограничение в том или ином аспекте, требует анализа и рассуждений. Для этого необходимо сочетать теорию и доказательства, а не полагаться на ленивую идеологическую приверженность какому-то неопределенному, неоформившемуся понятию свободы. Нас волнуют как негативные свободы - свобода от нужды и страха, так и позитивные - свобода реализовать свой потенциал и свобода процветать. Нас волнуют как экономические, так и политические свободы. Свобода - это важная составляющая того, к чему мы стремимся, создавая хорошее общество.
Но это еще не все. Большая часть наших усилий как родителей направлена на то, чтобы воспитать наших детей хорошими людьми, честными, трудолюбивыми, эмпа тетическими и так далее. Будучи детьми, нам трудно не заметить этих усилий со стороны родителей. Даже если эти усилия не совсем успешны, они имеют последствия. Таким образом, стандартная экономическая модель, предполагающая, что мы приходим в этот мир с полностью определенными предпочтениями и убеждениями, неверна, что, в свою очередь, имеет важные последствия для общества и того, как мы о нем думаем, в том числе и для рассматриваемого вопроса: Как мы думаем о свободе? Например, различное предоставление свободы одним и ограничений другим приводит к формированию различных типов индивидов, а со временем и различных обществ. Размышляя об этих различных режимах, мы должны думать о долгосрочных общественных последствиях.
Признание того, что люди изменчивы и обладают тем, что экономисты называют эндогенными предпочтениями и убеждениями, является одним из важных достижений экономики XXI века. То, как люди видят мир - то, что можно назвать их когнитивной линзой, - формируется под влиянием их опыта, сверстников, родителей, лидеров и множества других людей, включая учителей и средства массовой информации. Говоря на жаргоне экономистов, использованном ранее, это социальные внешние эффекты.
На протяжении двухсот лет мейнстримная экономика исходила из того, что индивиды не только "заранее сформированы", но и бесконечно рациональны и хорошо информированы (даже рациональны в отношении того, насколько информированными нужно быть). Стандартная модель представляла людей как хладнокровных калькуляторов, взвешивающих затраты и выгоды (как правило, в материальном выражении) каждого действия. Экономисты сами казались странным видом, несколько шизофреничным, зная, что те, с кем они взаимодействовали, и те, кого они должны были изучать, сильно отличались от людей, изображенных в их моделях. Люди, которых они представляли в своих моделях, были явно более эгоистичны, чем большинство людей. Но, что интересно, некоторые исследования показали, что, в общем и целом, хотя даже экономисты не были абсолютно эгоистичными (как предполагали их модели), они действительно больше походили на людей, которых они предполагали в своих теориях; в частности, они были более эгоистичны, чем другие. Более того, чем дольше студенты изучали экономику, тем больше они становились похожими на идеализированного человека. Они все больше и больше принимали образ идеально эгоистичного человека, который является краеугольным камнем современной экономики.
Экономисты также предполагали, что все люди абсолютно рациональны и совершенно последовательны в выборе, который они делают. Во второй половине двадцатого века благодаря работам когнитивного и математического психолога Амоса Тверски и психолога и бихевиориста Дэниела Канемана экономисты начали исследовать систематические закономерности иррациональности. Но в этой литературе внимание было сосредоточено на когнитивных ограничениях. Как объяснил Канеман в своем бестселлере "Мышление, быстрое и медленное", нам часто приходится думать быстро, и у нас нет времени на то, чтобы всесторонне обдумать. Мы пользуемся простыми правилами (так называемой эвристикой), и это может привести к постоянным, измеримым "предвзятостям" в наших решениях и суждениях. Исследование отклонений от бесконечно рациональных индивидов получило название поведенческой экономики. Но, разумеется, вся экономика должна быть связана с поведением; она должна описывать, как люди ведут себя на самом деле. Оказалось, что стандартная модель экономистов с бесконечно рациональными и абсолютно эгоистичными индивидами часто не очень хорошо описывает поведение людей.
Поведенческая экономика XXI века утверждала, что ключевые отклонения от стандартных гипотез экономистов заключаются не только в том, что люди имеют когнитивные ограничения и иногда вынуждены принимать решения слишком быстро, но и в том, что они несовершенно знают, чего хотят, и что их желания могут меняться. Ложность принятого в стандартной экономике предположения о неизменности желаний индивидов, как я уже объяснял, почти так же очевидна, как и то, что люди не бесконечно рациональны.
В этой части книги я исследую идеи современной поведенческой экономики в применении к нашему пониманию свободы и того, как ее лучше всего продвигать в жизнь.
Глава 8. Социальное принуждение и социальная сплоченность
Все мы - социальные животные, чувствительные к тому, что думают о нас другие. То, что мы считаем "приемлемым", формируется нашим обществом. В некоторых обществах допустимо мусорить, ходить без маски во время пандемии, плевать на улице или носить брюки, если вы женщина; в других обществах такое поведение неприемлемо. Можно сказать, что в каждом случае нормы, ограничивающие поступки человека, не менее жесткие, чем правительственный штраф, а в некоторых случаях - гораздо более жесткие. В этом смысле нормы можно рассматривать как принуждение.
В этой главе более подробно рассматривается то, как мы формируем убеждения, а также проблемы и опасности, связанные с социальным принуждением. Хотя я поднимаю некоторые трудноразрешимые вопросы, более очевидным становится то, что нынешняя форма капитализма - неолиберальный, неограниченный капитализм - формирует людей таким образом, что не только представляет собой антитезу хорошего общества, но и фактически подрывает капитализм.
Социальное формирование убеждений и предпочтений
Поведенческая экономика XXI века подчеркивает, что предпочтения эндогенны - они могут меняться в зависимости от нашего опыта, - и, что они в значительной степени определяются обществом. Мы стали такими, какие мы есть, благодаря людям, которые нас окружают, на которых большое влияние (но не только) оказывают родители и учителя.
Родители и учителя не только передают ценности из поколения в поколение, но и социализируют детей, заставляя их лучше понимать, как их поступки влияют на других. Детей учат таким заповедям, как "Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы они поступали с тобой", "За честность платят" и "Не делать зла - хорошо, не замышлять ничего лучшего". Их учат, что хороший человек действует в соответствии с этими заповедями. Если родители и учителя преуспели в этом, такое поведение, ориентированное на других, становится по сути частью личности человека. Конечно, существуют пределы успешности такой социализации.
Широкая поддержка государственного образования в XIX веке в немалой степени была направлена на создание рабочей силы, подходящей для зарождающейся индустриальной экономики, которая требовала, чтобы люди были достаточно социализированы, чтобы они вели себя на рабочем месте соответствующим образом (и эффективно). Эти модели поведения включали в себя такие повседневные вещи, как регулярное и своевременное появление на работе, и более серьезные вещи, как принятие, даже приветствие, указаний от других людей и принятие иерархических организаций и своего места в них. Иногда мы называем этот процесс "социализацией" человека.
Таким образом, школы не просто прививают навыки и создают человеческий капитал. Они пытаются привить нормы, в том числе необходимые для функционирования экономики, и ценности, включая национальную и, в некоторых случаях, религиозную идентичность. История преподается таким образом, чтобы прославить прошлое и забыть о тех злодеяниях, которые, возможно, совершила страна. Все это - попытка сформировать личность, повлиять на ее будущее поведение, особенно в определенных ситуациях и в определенное время - например, когда страна находится под угрозой внешнего врага. Мы, экономисты, формируем своих студентов так, чтобы они были такими, как мы предполагаем в наших моделях, а не такими, как большинство людей в жизни. Но если бы экономистам удалось, скажем, убедить все школы в необходимости обязательного изучения в каждом году курса экономики, основанного на том, что индивиды абсолютно эгоистичны, мы почти наверняка получили бы общество с большим эгоизмом.
Образование играет еще одну роль. Оно создает "социальное достояние", или общие способы взгляда на мир, включая общий язык, на котором его можно обсуждать. Мы - социальные существа, и мы хотим и должны общаться друг с другом. Хотя все образовательные системы помогают создать эти общие представления, хорошие образовательные системы обеспечивают более широкие общие представления с большим количеством нюансов, которые позволяют дифференцировать значения. Речь идет не только об общем понимании того, что говорится; как я уже отмечал, речь идет о создании норм, в том числе норм того, что остается невысказанным.
Давление сверстников и социальные нормы играют важную роль в формировании поведения. Если человек ведет себя не так, как диктуют нормы, его могут сторониться и исключать из групп, к которым он принадлежит, что очень болезненно. Роль давления со стороны сверстников, пожалуй, наиболее очевидна для подростков, пытающихся найти свою идентичность; в более тонком смысле оно является частью всей нашей жизни. Давление сверстников может иметь огромную силу, приводя даже к тому, что сторонние наблюдатели подвергаются изгнанию, если они не участвуют в исключении конкретного человека из группы.
Интернализация внешних факторов и стимулирование социальной сплоченности
В некоторых случаях общество получает очевидные и большие выгоды благодаря социальному формированию убеждений и предпочтений с помощью описанных мною механизмов. Иногда нормы помогают устранить внешние факторы. Иное поведение, будь то результат нашего собственного самосознания или давления сверстников и социальных норм, может привести к тому, что мы будем меньше мусорить, меньше пить и безопаснее водить машину. Нормы также могут играть важную роль в создании и поддержании других элементов хорошего общества, например, препятствовать насилию в отношении женщин или поощрять толерантность. Сегодня нормы, направленные против ненужного выброса парниковых газов - не есть мясо, меньше летать на самолетах, снизить температуру в термостате - играют ключевую роль в спасении планеты.
Если эти нормы успешно интернализуют экстерналию, заставляя нас задуматься о том, как наши действия влияют на других, то для борьбы с экстерналией не требуется вмешательство государства, которое можно было бы назвать принудительным.
Размышления о том, как чьи-то действия влияют на других - будь то из-за давления сверстников, заставляющих вести себя хорошо, или из-за сочувствия, - можно рассматривать как часть социальной сплоченности или социальной солидарности. Такое просоциальное поведение определяет нас. Мы считаем себя добропорядочными гражданами, членами общества, выполняющими свою часть работы. Дело не в том, что нас заставляют вести себя хорошо, а в том, что часть нашего существа требует от нас проявлять уважение к другим, помогая соседям, например, во время стихийного бедствия или сдавая кровь.
В той мере, в какой существует социальная сплоченность, требование действовать на благо общества не является принуждением - норма, обязывающая нас предоставлять пожилым людям или инвалидам место в поезде, не является принуждением. Также не является принуждением требование вносить вклад в поддержку менее обеспеченных людей - другими словами, платить налоги для поддержки перераспределения. Мы можем делать это в одиночку, но обществу в целом лучше, когда мы делаем это коллективно, чтобы никто не мог быть бесплатным наездником в создании того вида общего процветания, который является центральным для хорошего общества.
Действительно, если люди полностью принимают нормы в качестве своих собственных ценностей, то не существует никаких ограничений, налагаемых нормативным актом, требующим такого поведения. Они не захотят нарушать норму, мусоря или отказываясь уступить свое место в автобусе пожилому человеку; а ограничение, которое не является обязательным, по сути, не является ограничением. В хорошо функционирующих обществах значительная часть усилий по социализации (ключевая часть социального формирования предпочтений) направлена на то, чтобы побудить людей интернализировать внешние факторы.
Но передача норм между людьми несовершенна. Некоторые люди не полностью усвоили норму, и тогда ограничения, создаваемые давлением сверстников и социальным принуждением, выглядят как ограничение свободы действий человека. Парадоксально, но с этой точки зрения потеря свободы от предписания не мусорить связана только с несовершенной передачей общественных предпочтений. Только люди, не принявшие норму не мусорить, чувствуют потерю свободы от запрета мусорить.
Дональд Трамп иллюстрирует, что происходит, когда родители и учителя не справляются со своими обязанностями, а человек не социализируется. Когда нормы, давление сверстников и традиции работали нормально, нам не нужны были сильные законы, чтобы определить, что президент может делать по этическим соображениям. Почти каждый президент действовал в рамках ограничений. Но Трамп с его наглостью может заставить нас более точно определить президентские границы, вписав их в законы и правила.
Социальная сплоченность за пределами интернализации внешних эффектов
Социальная сплоченность улучшает функционирование общества не только за счет интернализации внешних эффектов. В главе 4 я говорил о пользе общественных благ и социального сотрудничества; социальная сплоченность укрепляет поддержку общественных благ и способствует сотрудничеству. Она позволяет даже богатым соглашаться на определенный уровень перераспределения ради общественного блага и может стимулировать филантропию. Социальная сплоченность и более низкий уровень неравенства, который она может породить, в свою очередь способствуют неизбежным политическим компромиссам, которые являются отличительными чертами хорошо функционирующего общества.
Другая невидимая рука
Нормы, интернализируя внешние факторы и развивая чувство социальной сплоченности, помогают обществу функционировать. Явление, когда массы людей работают вместе, чтобы производить сложные продукты, которые поддерживают и повышают наш уровень жизни, - это тема, которая давно интересует экономистов. Как мы уже видели, Адам Смит дал один ответ на вопрос о том, как работает эта сложная система, производящая товары и услуги, которые нам нужны и которые мы хотим. По его мнению, преследование собственных интересов каким-то образом приводит к благополучию общества. Современные экономисты уточнили детали. Именно через работу системы цен передается информация, благодаря чему преследование собственных интересов индивида совпадает с интересами общества.
Нормы и общие линзы, через которые люди видят мир, - еще одна невидимая рука, о которой говорится в готовящейся к изданию книге Эллисон Демеритт, Карлы Хофф и меня. Как я уже отмечал, если мы все разделяем норму не мусорить, нам не нужны правила или даже ценовые стимулы, чтобы побудить нас не мусорить. Мы ведем себя так, чтобы наши города оставались чистыми. Эти нормы и общие установки невидимы в двух смыслах: они создаются незаметно и становятся частью нашей сущности без нашего осознания этого, и они функционируют незаметно, являясь настолько частью нашей сущности, что мы, как правило, подчиняемся им, даже не задумываясь.
Свобода и ответственность
Обсуждение в главе 1 подтвердило давно известный тезис о том, что со свободой приходит ответственность. Родители говорят своим детям: "Я дам тебе больше свободы, если ты будешь вести себя ответственно". Разумеется, это означает, что у детей нет неограниченной свободы. Между родителями и детьми существует негласный свод правил и норм. То же самое, в некотором роде, происходит и в нашей семье, в нашем обществе. Точно так же, как родители пытаются сформировать у своих детей навыки поведения в соответствии с правилами семьи, общество - часто через родителей - стремится сформировать у всех граждан навыки ответственного поведения, принимая во внимание, например, внешние эффекты, которые они оказывают на других.
В рамках юридических и экономических дисциплин широко обсуждается вопрос об относительных преимуществах законов и правил по сравнению с нормами и другими способами побуждения к социальному (иному оценивающему) поведению. Конечно, невозможно определить, что будет уместно в каждой ситуации. Нормы могут иметь большую двусмысленность, чем законы и правила, и сама двусмысленность обычно может быть полезна для ограничения поведения. Если существует четкая граница, определенная законом или нормативным актом, будет наблюдаться тенденция к ее преодолению.
Милтон Фридман показывает, что происходит, когда эта точка зрения доводится до крайности. Он считал, что до тех пор, пока государство не регулирует обращение с рабочими или загрязнение окружающей среды, компания должна полностью использовать любую свободу, предоставленную ей государством, для максимизации прибыли. У нее нет моральных обязательств относиться к своим рабочим достойно или заботиться об окружающей среде. Фридман перевернул представление о морали, предположив, что для корпоративного менеджера неправильно делать что-либо еще. По его словам, "существует одна и только одна социальная ответственность бизнеса - использовать свои ресурсы и заниматься деятельностью, направленной на увеличение прибыли".
В некоторых ситуациях может быть проще побудить к сотрудничеству с помощью социальных норм, чем с помощью правил или рыночных стимулов. Известный эксперимент в израильском детском саду, о котором рассказывают экономисты Ури Гнези и Альдо Рустичини, иллюстрирует это. Поскольку персонал, очевидно, должен был оставаться до тех пор, пока все дети не будут забраны, было важно, чтобы родители приходили вечером вовремя. Чтобы побудить родителей приходить вовремя более регулярно, центр ввел плату за опоздание, но реакция была, похоже, обратной, поскольку количество опозданий увеличилось. Объяснение было простым. Раньше существовала норма. Теперь социальное обязательство было преобразовано в экономические отношения; родители решали, больше или меньше пользы приносит им дополнительная плата, взимаемая за опоздание, и во многих случаях решили, что меньше.
С этим связано беспокойство о том, что правила и нормы вытесняют мораль и другие формы просоциального поведения. Мы можем чувствовать себя лучше, если не мусорим, потому что заботимся о других, а не потому, что знаем, что нас оштрафуют.
Убеждения, предпочтения и социальные внешние эффекты
Тот факт, что наши предпочтения и убеждения формируются по отношению к другим, порождает фундаментальную социальную экстернальность: Если мы поступаем нечестно, то существует не только прямое следствие такого поведения (что само по себе является экстернальностью), но и косвенный эффект. Доверие в обществе снижается, и другие с большей вероятностью будут вести себя нечестно, подрывая общее функционирование общества. Как показали многочисленные эксперименты, позитивное поведение также может иметь обратный эффект. Беспричинный акт доброты, скорее всего, побудит других совершить такой же беспричинный акт доброты. Честность порождает честность и воспитывает доверие в обществе.
Как и в случае с другими внешними эффектами, у правительств есть веские основания поощрять положительные социальные эффекты и препятствовать отрицательным. Они делают это с помощью рыночных и нерыночных механизмов. Правительства наказывают за вопиющее поведение (нечестность в конкретных обстоятельствах, например, мошенничество или ложь в рекламе) и субсидируют акты благотворительности через налоговую систему. А политические лидеры, пользуясь своим положением, призывают к тому, что они считают просоциальным поведением.
В части III я расскажу о том, как устройство экономической и социальной системы влияет на масштабы этих внешних эффектов, и предположу, что неолиберальный капитализм поощряет негативные внешние эффекты и ведет к созданию более эгоистичного и менее честного общества.
Социальный контроль, социальный кредит, реклама и свобода личности
Мы можем приветствовать социализацию людей, когда она делает их лучшими гражданами или лучше приспособленными к работе, но социализация может иметь и проблемные элементы.
Во-первых, давление сверстников часто не направлено на ограничение деятельности, создающей внешние эффекты, или на поощрение просоциальных действий. В некоторых случаях оно может даже приносить социальный вред - например, когда принуждает к исключающему поведению . Оно может поощрять и другие тревожные виды поведения, такие как неправильное питание и издевательства среди молодежи. В США давление сверстников, несомненно, способствовало расистскому и исключающему режиму Джима Кроу.
Неолиберальные экономисты утверждали, что подобная дискриминация не может существовать. В своей печально известной книге "Экономика дискриминации" (The Economics of Discrimination) лауреат Нобелевской премии экономист Гэри Беккер предположил, что в конкурентной экономике возникновение дискриминации затруднено, если не невозможно. У тех, кто подвергается дискриминации, заработная плата ниже, поэтому производимые ими товары, соответственно, дешевле. Пока существует достаточное количество людей, не испытывающих предрассудков, утверждал он, они будут предъявлять свои требования к этим работникам и производимым ими товарам. И - престо! - дискриминация будет устранена. Беккеру, преподававшему в Чикагском университете - анклаве белых, расположенном посреди афроамериканского района с низким уровнем дохода, - казалось бы, трудно было примирить такие рассуждения с массовой дискриминацией, которая происходила прямо у него на глазах. Но у Беккера был ответ: Если кажется, что имеет место дискриминация, потому что афроамериканским работникам платят меньше, то это должно быть потому, что они не предоставляют трудовые услуги соразмерного качества.
Оставим в стороне тот факт, что существовала дискриминация в сфере образования. Беккер жил в мифическом мире совершенной конкуренции и социальной изменчивости. Но даже в то время, когда он писал эту книгу, экономисты изучали, как небольшие отклонения от этого мира приводят к большим последствиям и как экономические наказания могут приводить в действие дискриминационные механизмы. Они пришли к выводам, противоречащим Беккеру и более соответствующим тому, что было на виду. Люди, которые отвергали "Джим Кроу" и отказывались от дискриминации, сами могли быть наказаны, возможно, путем дискриминации. А тот, кто, в свою очередь, не наказывал недискриминаторов, сам подвергался наказанию. Таким образом, дискриминационное равновесие может поддерживаться, даже если многие люди сами не были предрассудками; они просто боялись наказания за нарушение дискриминационных социальных норм. Социальные санкции, выражающиеся в давлении со стороны сверстников, могут быть столь же эффективными, как и экономические наказания, или даже более эффективными, особенно если экономические наказания ограничиваются бойкотами (а не коленопреклонениями, линчеваниями или поджогами). Джим Кроу, лишь немного ослабленный, сохранился и после отмены законов Юга, которые приводили его в исполнение.
Аргумент здесь тот же, что и в споре о социальном капитале, который часто считают неотъемлемой чертой хорошо функционирующего общества. Социальный капитал включает в себя доверие людей друг к другу; он также может включать в себя социальные нормы и общественное достояние, которые позволяют им хорошо функционировать вместе. Некоторые нормы могут быть позитивными, но некоторые могут быть исключающими, когда тесно сплоченные группы исключают (дискриминируют) тех, кто не входит в группу.
Таким образом, нормы могут помочь создать более эффективно функционирующее общество, в котором больше людей чувствуют себя более свободными, но так происходит не всегда. Нормы и давление сверстников, которое они порождают, могут быть удушающими и сковывающими, и в некоторых случаях могут привести к антитезе хорошего общества.
Оруэлл здесь?
Существуют вполне обоснованные опасения, что оруэлловские попытки сформировать человека в духе социального конформизма приведут к антиутопии. Уже давно существует опасение, что компании могут использовать достижения современной поведенческой экономики и социальной психологии, чтобы заставить людей вести себя так, как это выгодно корпорации, выходя далеко за рамки социализации, о которой говорилось ранее, - например, заставить людей регулярно приходить на работу вовремя.
Сегодня это не домыслы, а реальность. Не то чтобы идеальный контроль, но движение хотя бы части общества в определенных направлениях. В Китае действует система социальных кредитов, в которой у граждан есть "социальный" счет. На него начисляются деньги, если они ведут себя в соответствии с желаниями государства, и списываются, если не ведут. Эта система, поддерживаемая массовым наблюдением, призвана стимулировать людей действовать так, как хотят китайские лидеры. Но на самом деле цель заключается в создании внутренних социальных норм. Китай пытается разработать лучшую систему мотивации граждан к достижению целей, поставленных государством, чем в советской России или нацистской Германии, с меньшей опорой на явное принуждение и большим успехом в добровольном "сотрудничестве", чтобы было меньше несогласных и сопротивляющихся.
Западные люди испытывают отвращение к этой версии "1984" Оруэлла в XXI веке, однако они позволяют частным компаниям добиваться аналогичных результатов, только с большей изощренностью. Корпорации создают рекламу, побуждающую потребителей совершать действия, которые в более рациональные моменты они бы не совершили, и все это в интересах увеличения прибыли. Потерял ли в каком-то смысле компульсивный игрок, которого соблазняют спустить свое состояние, свободу действовать таким, казалось бы, непринудительным способом? В одном смысле она была "свободна" игнорировать соблазн. Но в другом смысле соблазнители знали, что она вряд ли будет сопротивляться.
Подобные побуждения наносят огромный социальный вред. Вспомните пищевые компании, заманивающие детей и взрослых употреблять в пищу переработанные продукты, что способствовало эпидемии детского и взрослого диабета, или принадлежащие Саклеру компании по производству лекарств, которые способствовали опиоидному кризису, или компании по производству сигарет, которые сделали свою продукцию более привыкаемой, причем потребители даже не подозревали об этом. Каждый из этих примеров можно рассматривать как непринудительную угрозу свободе человека.
Instagram пропагандирует манящее видение счастливой и успешной жизни подростка. Дети, конечно, хотят быть частью этого, поэтому они выкладывают свои фотографии, на которых выглядят счастливыми и успешными. Когда этого становится достаточно, это создает норму. И хотя все знают, что большинство фотографий позируют, дети начинают волноваться, потому что знают, что сами они так не живут. К настоящему времени роль социальных сетей в провоцировании подростковой тревоги и депрессии хорошо задокументирована. Дизайн социальных медиаплатформ, на которых пользователи делятся друг с другом понравившимися фотографиями, усиливает это влияние.
Я считаю, что государственное вмешательство в свободный рынок необходимо для ограничения антисоциальной деятельности, и хотя оно ограничивает свободу, скажем, компании Саклера, оно расширяет свободу других людей, повышая благосостояние общества. Иногда судить о свободах очень просто. Мало кто стал бы защищать свободу Саклеров создавать массовую наркоманию. В других случаях это сложнее. Например, при использовании социальных сетей и рекламы нам необходимо учитывать последствия свободы слова. Позже в книге я расскажу о том, как роулсианская концепция размышления над этими вопросами за завесой неведения или подход Адама Смита к беспристрастному зрителю могут помочь нам вынести практические суждения в этих труднооцениваемых случаях.
Автономия личности и давление сверстников: Философская дискуссия
Идет спор о том, как относиться к давлению сверстников и конформистским социальным нормам. Представляют ли они собой потерю свободы, не меньшую, чем государственное регулирование? Являются ли они формой принуждения, возможно, даже худшей, чем нормативные акты, поскольку их труднее изменить и они часто действуют незаметно?
Некоторые философы утверждают, что мы не должны рассматривать конформистские социальные нормы так же, как правила. Мы - разумные человеческие существа, способные, по крайней мере в некоторой степени, выносить суждения о том, будем ли мы подвергаться чужому влиянию и в какой степени. Всегда были люди, которые противостояли стаду, которые использовали "разум" для оценки своих собственных предпочтений или поведения, а также предпочтений других людей, чтобы определить, является ли определенный набор предпочтений и убеждений, в той или иной степени, нежелательным. Способность к рассуждению - важнейшая составляющая агентности человека. Мы способны выносить суждения о том, следует ли нам следовать за стадом - либо в собственных долгосрочных интересах (особенно важно в случае давления сверстников на подростка), либо в интересах общественного благосостояния (что подразумевает моральные рассуждения). Как сказал философ Колумбийского университета Акил Билграми: "Принятие господствующих социальных норм - это то, чему человек, руководствуясь разумом, позволяет себя обучить или аккультурировать. Вот почему нет никакой внутренней или существенной связи между автономией личности и требовательностью к себе, которая так важна для стандартного экономического мировоззрения."
Но Билграми, возможно, заходит слишком далеко в этом споре: Мы не можем свободно выбирать линзы, через которые мы видим мир. Он в значительной степени, хотя и не полностью, определяется нашим окружением, и особенно в годы нашего становления, это окружение в значительной степени определяется нашими родителями или теми, кто нас воспитывает. В значительной степени формирование наших взглядов и убеждений происходит подсознательно. Даже если человек сознательно "позволил" себе пройти обучение или аккультурацию в соответствии с преобладающими социальными нормами, разные люди могут чувствовать себя по-разному, когда речь заходит о потенциальных издержках, связанных с отказом от норм. Происхождение человека, его социальное положение и власть в значительной степени определяют "бюджет", которым он располагает для отклонения от норм, особенно когда ставки существенны. Даже если мы все обладаем равной способностью подвергать сомнению господствующие нормы, наша свобода действовать в соответствии с ними распределена далеко не одинаково.
Более того, если наша перспектива формируется невидимыми силами, действительно ли у человека есть возможность выбрать другую линзу? Тот факт, что некоторые люди, возможно, в результате либерального образования, смогли распознать особую линзу, через которую они видят мир, и даже понять, как они пришли к такому видению, не означает, что все способны понять это, особенно если их не учили "формированию линзы". И даже если люди приходят к пониманию этого, многие могут не чувствовать себя в состоянии противостоять стаду. Для них социальное принуждение действительно равносильно потере свободы.
Формирование убеждений и жизнеспособность неолиберального капитализма
До сих пор я приводил множество примеров того, как общество формирует личность. Но есть и множество других, более тонких, но столь же распространенных способов. В условиях капитализма мы склонны восхищаться людьми, которые заработали много денег, не обращая особого внимания на то, как они их заработали. Если копнуть глубже, то можно увидеть, что многие богатейшие семьи Америки приобрели свое богатство не только благодаря эксплуатации и плохому поведению - злоупотреблению рыночной властью (Рокфеллер), продаже опиоидов (Саклеры), опиумной или работорговле. Конечно, есть и пределы. Семья Саклеров теперь опозорена, ее имя удалено из художественных галерей, которые стали получателями их незаконно нажитого состояния. То же самое можно сказать о некоторых людях, чьи состояния были нажиты за счет порабощенных. Но имена многих других людей, разбогатевших на торговле рабами и опиумом, продолжают украшать выдающиеся здания наших ведущих университетов, в то время как истоки их богатства уходят в туман истории.
Рынки формируют нас
Современная поведенческая экономика подробно описывает, как экономическая среда формирует нас. Если поместить людей в среду, где царит безжалостная конкуренция, они станут более конкурентоспособными; если поместить их в среду, где сотрудничество и взаимодействие необходимы и вознаграждаются, они станут более склонными к сотрудничеству и взаимодействию. Поведение, которое вознаграждается в одном важном контексте, становится, по крайней мере частично, укоренившимся и распространяется на другие. Затем оно отражается в организационном и институциональном дизайне и поведении, что имеет более широкие последствия.
Многие из небольших банков в США являются кооперативами, официально принадлежащими клиентам, которые вкладывают в них деньги или берут у них займы. Они называются кредитными союзами. Кредитные союзы берут деньги, размещенные на сайте, и предоставляют их своим членам. Финансовый кризис 2008 года позволил увидеть, как кооперативы могут вести себя иначе, чем стандартные банки, ориентированные на получение прибыли. В целом кредитные союзы не участвовали в злоупотреблениях, мошенничестве или дискриминации, которые были характерны для многих частных коммерческих банков, даже таких с хорошей репутацией, как Wells Fargo и Goldman Sachs. Как следствие, кредитные союзы гораздо лучше пережили финансовый кризис и гораздо лучше обращались со своими клиентами после него. Например, они продолжали выдавать кредиты малому бизнесу, даже когда крупные банки резко сократили кредитование.
"Сокращение правды" или откровенная ложь с целью наживы, которые иногда характерны для финансового сектора, стали эндемичным явлением в нашем обществе. Она лежит в основе кампаний по дезинформации, которые играют столь важную роль в нашей экономике и о которых я рассказываю в следующей главе. Переход нечестности из одной сферы в другую вполне ожидаем.
Поведенческие экономисты также зафиксировали, как монетизация влияет на поведение. Вспомните израильский детский сад, который безрезультатно взимал плату за поздний подъем. Но случай за случаем подобной монетизации начинает формировать образ жизни человека и определяет наше отношение к социальным проблемам.
Отсюда следует, что, когда ученики плохо учатся в школе, у хорошо подготовленного неолиберального экономиста есть простое решение: Стимулировать учителей работать усерднее, вознаграждая их более высокой зарплатой, когда их ученики показывают лучшие результаты. Но это не сработало, что неудивительно. Возможно, дополнительное вознаграждение просто напомнило учителям об их и без того низкой зарплате. Многие выбрали профессию учителя, потому что у них была социальная мотивация и желание работать с детьми в бедных районах. Скудная зарплата превращает эти социальные отношения в денежные, что, возможно, даже отбивает желание работать. Более эффективными мерами могут стать уважительное отношение к учителям, признание их профессионалами, заслуживающими уважения, и расширение их прав на коллективные действия через профсоюзы. Как профессионалы, они используют эти права, чтобы требовать улучшения условий обучения и благоустройства. Неудивительно, что в некоторых штатах США с самым высоким уровнем профсоюзного объединения учителей находятся и самые эффективные системы образования.
Важность доверия и честности для хорошо функционирующего рынка
Рыночная экономика в значительной степени опирается на доверие - что товар соответствует заявленному продавцом, что рабочий будет работать так, как он заявляет, что условия труда в компании соответствуют рекламе, что заемщик вернет кредит, что руководство компании не украдет ее средства.
Существует бесконечное множество способов, с помощью которых один человек может получить выгоду за счет других. У нас есть законы и правила, чтобы предотвратить злоупотребление доверием, но реальность такова, что если бы нам пришлось обращаться в суд, чтобы добиться своего в каждом случае, общество было бы парализовано. К счастью, большинству людей прививают навыки хорошего поведения, а также честности, надежности и трудолюбия.
Поглотит ли капитализм сам себя?
Вопрос - и беспокойство - заключается в том, не формирует ли неограниченный капитализм людей таким образом, что это подрывает функционирование капитализма. Жизнеспособен ли капитализм в том виде, в котором мы его знаем, в долгосрочной перспективе? Как бы ни старались родители и школы создать честных, заботливых и интеллектуально любознательных граждан, существуют ли в нашей капиталистической системе силы, которые подрывают эти усилия, формируя людей таким образом, что это мешает функционированию самой капиталистической системы?
Капитализм поощряет эгоизм и материализм; безжалостный эгоизм часто приводит к нечестности; нечестность подрывает доверие; а отсутствие доверия подрывает функционирование экономической системы. Мы видели, как это работает во время финансового кризиса 2008 года. Сектор взорвался и обрушил бы всю экономику, если бы правительство не предприняло масштабное вмешательство, используя методы, противоречащие свободному капитализму.
Экономическая система не просто неэффективна, как утверждают ее сторонники, она не является ни устойчивой, ни стабильной. Опять же, финансовая система показывает, что в отсутствие жесткого государственного регулирования (возможно, более жесткого, чем сейчас) частные прибыльные банки приводят к нестабильности финансовой системы, поскольку их кредитная практика склонна к чрезмерному риску, а иногда и к мошенничеству.
Безудержный материализм в глобальном масштабе приводит к тому, что мировая экономика не укладывается в границы планетарных ресурсов, и при этом мы не можем достичь социального и политического единства, которое позволит сдерживать материализм в достаточной степени, чтобы вернуть нас в эти границы.
Дальше - хуже. Нынешняя нестабильная неолиберальная капиталистическая система естественным образом ведет к чрезмерному неравенству и повсеместной эксплуатации. Последнее подрывает моральную легитимность нашей системы, а первое ведет к политическим разногласиям и нестабильности, которые, в свою очередь, подрывают экономическую эффективность системы.
Есть еще один аспект капитализма, тесно связанный с темой этой книги: Можно утверждать, что капитализм и то, как он формирует людей, может лишить их большей части свободы действий. То, что происходит при капитализме, сродни тому, что происходит в некоторых традиционных обществах, где каждый знает свою роль в обществе, которую он должен и обязан играть. Если они отклоняются от этой роли, социальные санкции огромны, настолько, что отклонения случаются редко. Конечно, в рамках четко определенной роли есть определенная свобода. Женщина может выбрать меню для ужина, но у нее нет выбора, готовить ли этот ужин.
Аналогичным образом, при капитализме даже богатый капиталист может иметь меньше свободы, чем иногда представляется. Если она решит не вести себя как капиталист, то потеряет свою идентичность и ощущение того, кем она является. Чтобы выжить в нашей системе дарвиновского капитализма, она должна быть безжалостной, чувствуя, что у нее нет другого выбора, кроме как платить своим рабочим минимум, который может сойти ей с рук. Большее великодушие лишило бы ее прибыли, необходимой для выживания и расширения. Она может утешать себя тем, что без нее ее работникам было бы еще хуже, потому что у них не было бы работы, и что они не согласились бы работать, если бы получили более выгодное предложение. Нет нужды говорить, что у всех капиталистов, ведущих себя подобным образом, есть системные последствия. Заработная плата повсюду низкая, и поэтому эти капиталисты в каком-то смысле правы, что у них нет другого выбора, кроме как платить зарплату ниже уровня, пригодного для жизни.
Конечно, в реальности у нашего богатого капиталиста есть свобода действий - гораздо большая, чем у его бедных рабочих. Она могла бы брать меньше денег домой и отдавать больше своим рабочим, оставляя ту же сумму для расширения производства. Но жить в меньшем доме в менее богатом районе означало бы подорвать ее идентичность как успешного капиталиста и даже подорвать ее авторитет среди других капиталистов, а значит, и успех ее бизнеса. В этом смысле она воспринимает себя как имеющую ограниченный выбор, и в каком-то смысле она права.
Заключительные замечания
В этой главе мы сосредоточились на неявном формировании личности, которое является неизбежной частью жизни в обществе, где взгляды формируются под влиянием нашей истории и окружения. В следующей главе рассматриваются более явные попытки формирования личности, в первую очередь с помощью средств массовой информации. Я также подчеркну, что технологические инновации - развитие искусственного интеллекта и самих платформ - подрывают саму основу эффективности рыночной экономики, системы, которая передает информацию о дефиците через цены и в которой все люди сталкиваются с одинаковыми ценами.
Если в этом анализе есть хоть крупица правды, то он еще сильнее указывает на то, что капитализм, по крайней мере неолиберальная его разновидность, которая доминировала последние полвека, не является устойчивым экономическим и политическим институтом. Изменения будут. Но будет ли естественный эволюционный процесс лучше или хуже - вопрос открытый.
Главный урок этой главы заключается в том, что, размышляя над созданием экономических и других институциональных механизмов, мы должны тщательно продумать, как они влияют на нас как на людей и как мы взаимодействуем друг с другом. Мы, люди, податливы. Неолиберальный капитализм сформировал нас таким образом, что в лучшие моменты мы можем не думать о нем хорошо. Но мы можем стать и "лучшими" людьми. И для этого потребуется другая экономическая система.
Глава 9. Согласованное формирование личности и ее убеждений
В предыдущей главе рассказывалось о том, как нас формирует наше общество, часто бессознательно и без нашего активного осознания. Более открыто нас формирует и частный сектор, пытаясь заработать на нас деньги. В этой главе я исследую, как эти усилия по формированию нас могут уменьшить нашу свободу в значимом смысле и, в более широком смысле, часто противоречат созданию хорошего общества.
Дискуссия здесь затрагивает как экономические, так и политические свободы. Кто, например, имеет право контролировать доминирующие способы распространения информации (используя этот термин в самом широком смысле, включая дезинформацию и дезинформирование)?
Большие технологические компании и социальные медиа-платформы поставили демократические государства по всему миру перед проблемой, которая еще не до конца решена. В соответствии с существующими договоренностями, эти платформы обладают огромной властью, чтобы определять метанарратив, наше общее понимание того, как функционирует общество и экономика. В нарративе, продвигаемом Fox News и другими платформами и изданиями правых, не должно быть никаких или, по крайней мере, очень ограниченных правил, ограничений или подотчетности. И в отсутствие этих проверок их рыночная власть и их власть устанавливать метанарратив только растет. Их бизнес-модель и отсутствие подотчетности приводят к многочисленным общественным бедствиям и подрывают общую эффективность рыночной экономики. Появилась новая свобода эксплуатации, которая привела к сокращению свобод остальных членов общества.
Приверженность Америки принципу свободы слова воплощена в Первой поправке к Конституции - одной из основных свобод страны. Но любое правительство - включая правительство Соединенных Штатов, которое обычно занимает самую крайнюю позицию по этим вопросам, - ограничивает свободу слова. Вы не можете кричать "пожар!" в переполненном театре. Нельзя распространять детскую порнографию. В более узком смысле у нас есть законы о правдивой рекламе. Свобода слова, как и другие свободы, о которых я говорил в этой книге, не является абсолютной. Это социальная конструкция с определенными границами, призванными повысить благосостояние общества, и некоторые из самых острых проблем связаны с проведением этих границ. Однако дело не только в том, что и когда можно говорить. Появление социальных сетей породило новый вопрос, который не рассматривался отцами-основателями, - вопрос вирусности. Правительства могут устанавливать и уже устанавливают условия, влияющие на скорость распространения информации (или дезинформации). Насколько мне известно, ни в одной стране не существует конституционных гарантий на ограничение вирусности.
По мере развития мира может возникнуть необходимость и желание изменить правила, касающиеся приемлемой, или защищенной, речи и вирусности. Я бы предположил, что именно так и происходит сегодня. Современные технологии в сочетании с новым пониманием того, как формируются личности и общества, привели к опасному распространению дезинформации. Старые правила устарели. Баланс социальной пользы и социального вреда в соответствии с прежними правилами теперь слишком часто перевешивает в сторону вреда.
Эта глава начинается с объяснения того, что не так с модной среди правых идеей о том, что свободный рынок идей - это все, что нужно для обеспечения здоровой демократии. Затем я рассматриваю рыночную власть СМИ, особенно социальных сетей, и объясняю, почему вред обществу, связанный с этой рыночной властью, гораздо больше, чем в случае с обычными товарами и услугами. Одна из причин заключается в том, что подрывается демократия. Попутно мы рассмотрим, как можно регулировать крупные социальные медиаплатформы, чтобы ограничить их рыночную власть и уменьшить масштабы их социального вреда.
Свободный рынок идей
Существует популярная идея о том, что на свободном рынке идей побеждают только лучшие. Соответственно, есть люди, которые утверждают, что, как и на конкурентных рынках, где выживают лучшие, наиболее эффективные производители, на рынке идей выживают только лучшие идеи. Просто выпустите идеи в мир, говорят они, и лучшие, наиболее соответствующие фактам и наиболее теоретически последовательные, будут доминировать. Пусть расцветают сто цветов, и будет выбран самый красивый.
Это утверждение построено на ошибочных метафорах и неверно понятой аналитике. Метафора заключается в том, что рынок идей (убеждений, взглядов на мир) аналогичен рынку стали, стульев, продуктов питания и так далее. Приверженцы этой точки зрения также считают, что рынок стульев и других товаров эффективен - я это мнение развеял. Апеллировать к эффективности рынков для защиты эффективности рынка идей, когда экономика уже научила нас, что частный рынок товаров всегда неэффективен, по меньшей мере, странно.
Эта вера в эффективность рынка идей - в то, что лучшие идеи победят, - предполагает, что полностью рациональные и хорошо информированные люди могут отличить хорошие (здравые) идеи от ложной информации, так же как они могут отличить хорошие продукты от плохих на рынке товаров. "Caveat emptor" возлагает бремя на потребителя, и это открывает широкие возможности для эксплуатации посредством дезинформации и использования уязвимых способностей людей. В случае с товарами потребители хотят, чтобы товары соответствовали рекламе. В отличие от этого, в случае с убеждениями люди могут хотеть верить во что-то ложное, потому что это укрепляет их чувство собственного достоинства или идентичности, по крайней мере, на время. Или же их могут просто ввести в заблуждение.
Даже если бы рынок товаров был эффективным, между товарами и информацией и знаниями существуют фундаментальные различия, которые легли в основу развития экономики информации за последнее столетие. Один из ключевых выводов этой литературы состоит в том, что в условиях несовершенной информации рынки особенно маловероятно будут эффективными - даже небольшое несовершенство информации имеет очень большое значение. А рынок идей, по необходимости, является рынком, на котором априори не может быть совершенной информации. Если бы все знали все, то нечего было бы выставлять на рынок идей. Более того, как я уже отмечал ранее, фирмы, которые выигрывают, могут быть не самыми эффективными или самыми популярными, а просто лучше использовать свое информационное преимущество. На рынке идей возможности использования представляются особенно широкими.
Аналогия с конкурентным рынком товаров ошибочна и по другим причинам.
Законы о прозрачности и раскрытии информации: Как свобода обманывать лишает других свободы
Первый принцип конкурентного, свободного рынка - прозрачность. Например, компании, выпускающие публичные ценные бумаги, обязаны обеспечить равный доступ к информации с помощью требования Комиссии по ценным бумагам и биржам США (SEC) о честном раскрытии информации и других требований к раскрытию информации. Американские правила обычно требуют от компаний правдивого раскрытия всей существенной информации о выпускаемых ими ценных бумагах. Это выходит за рамки требования "правда, ничего кроме правды, но не обязательно вся правда". В неявном виде регулирующие органы считают, что знать о наличии серьезного риска снижения стоимости инвестиций и не раскрывать его - это фактически ложь. Их точка зрения отвергает принцип caveat emptor, который, по сути, возлагает все бремя информации на покупателя. Если продавец знает что-то, что, как ему разумно следовало бы знать, будет иметь значение для покупателя, он должен раскрыть информацию.
Банки, например, иногда раскрывают информацию, но таким образом, что это вводит в заблуждение или не помогает, и многие заемщики не понимают ее в полной мере. Кредиторы уже давно представляют процентные ставки таким образом, чтобы скрыть их реальную величину, чтобы эксплуатировать уязвимых людей. Сегодня законы требуют от кредиторов раскрывать истинную эффективную процентную ставку.
Существует несколько обоснований требований к раскрытию информации и причин, по которым эти требования снова и снова ужесточаются. Экономическая теория объясняет, почему хорошая информация (прозрачность) необходима для нормальной работы рынков - для достижения социально эффективных результатов, о которых заявляют ее сторонники. Она также объясняет, почему компании могут добровольно не раскрывать важную информацию. Приведенные примеры показывают, что фирмы часто пытаются скрыть правду, особенно когда существует несоответствие между тем, что фирма заявляет о своем продукте, и реальностью. Немецкий автопроизводитель Volkswagen явно не хотел раскрывать информацию о том, что он сделал, чтобы получить более высокий рейтинг топливной эффективности, чем это было оправдано, что в конечном итоге привело к печально известному скандалу "Дизельгейт". Фирмы все больше учатся эксплуатировать иррациональность и уязвимость людей. Это становится еще проще, если фирмы могут свободно лгать. Они научились лучше обманывать потребителей, побуждая их покупать свои товары и услуги, часто по завышенным ценам, когда покупатели не стали бы этого делать, будь у них вся информация. Умные и беспринципные фирмы использовали достижения современной психологии и поведенческой экономики, которые выявили систематическую иррациональность, приводящую к тому, что лучше всего можно назвать "некачественным" выбором в отношении здоровья, займов, сбережений и инвестиций. Предоставление стандартизированной информации позволяет лучше и с меньшими затратами оценить относительные достоинства различных продуктов или инвестиционных возможностей.
Более того, предоставление лишь частичной информации налагает издержки на других участников рынка. В реальном смысле эти фирмы являются загрязнителями - в данном случае информационной экосистемы. Загрязнение нашей информационной среды, как и другие формы загрязнения, налагает на общество издержки, которые загрязнитель не учитывает. Мы тратим время, усилия, а иногда и деньги, чтобы устранить последствия, отсеять правду от дезинформации; а тем, кто предоставляет правдивую информацию, труднее ее донести. Тот факт, что отсеивание ложной информации требует больших затрат, подразумевает, что фильтрация происходит лишь в ограниченном объеме; рынок сам по себе не справится с этой проблемой. Эта неспособность очевидна. Только посмотрите, как нас наводняет неточная или ложная информация. Это общественное "зло", потому что от него страдают все. Но выявление и дискредитация недостоверной информации - это общественное "благо". Возможно, никто в отдельности не будет платить за прекращение производства и распространения лжи и неправды или за работу по их подрыву. Без общественных действий будет недостаточно усилий по противодействию вводящей в заблуждение и ложной информации.
Существуют веские аргументы в пользу законов, регулирующих дезинформацию и мошенничество, поскольку они приводят к потере свободы, столь же реальной, как и вред, связанный с другими внешними эффектами, о которых я говорил. Сюда можно отнести законы, обязывающие фирмы раскрывать соответствующую информацию, даже если такие законы могут рассматриваться как посягательство на свободу слова, истолкованное абсолютистским образом.
Свобода заключения контрактов, свобода эксплуатации и центральная роль институтов "правды"
Но если существуют законы и правила, запрещающие дезинформацию, то должны существовать и способы установить, что является правдой, по крайней мере, с высокой степенью достоверности. Без этого не обойтись. Функционирующее общество должно иметь согласованные с обществом способы оценки истины. Люди не могут иметь разные взгляды на истину в некоторых ключевых областях, например, связанных с контрактами, собственностью, преступным поведением и общественным здоровьем.
В главе 5 я говорил о важности контрактов и обеспечения их выполнения для нормального функционирования рыночной экономики - ведь обеспечение выполнения контрактов является одной из немногих вещей, которые, по мнению правых, должно делать правительство. Но контракты были бы бессмысленны, если бы одна сторона могла просто утверждать, что она выполнила условия соглашения, а другая - что нет. Контрактные споры возникают часто, даже между достаточно честными сторонами. Должен быть какой-то способ установить истину, узнать, какое из утверждений сторон верно, и именно это пытается сделать наша правовая система.
За века, прошедшие со времен Просвещения, мы создали институты, которые выполняют разумную работу по оценке истины - независимые суды, исследовательские и образовательные учреждения, профессиональные ассоциации. Эти институты были широко распространены, пока на сцену не вышли скептики из современной Республиканской партии и их коллеги по всему миру. Если мы не восстановим доверие к нашим институтам установления и проверки истины, нам будет трудно иметь устойчивое, хорошо функционирующее общество или продуктивную экономику.
На протяжении последних двухсот с лишним лет мы полагались на государственные, независимые суды, которые устанавливали истину в случае возникновения правового спора. Очевидно, что никто не хочет, чтобы спор разрешал человек с конфликтом интересов, чье собственное благополучие зависит от того, какое решение он может вынести. Именно поэтому мы говорим о независимой государственной судебной системе. Отправление правосудия - одна из важнейших государственных функций. Но некоторые представители корпоративного сектора хотят обойти суды и использовать частный арбитраж для разрешения споров.
Например, могущественные корпорации настаивают на том, чтобы при покупке их продукции и возникновении спора они обращались в арбитраж, а не в государственный суд. Почему? Потому что именно на этой арене бизнес имеет непропорционально большое влияние, а значит, это лишь усиливает возможности компаний эксплуатировать потребителей. Гарантии - это важный способ, с помощью которого фирмы обеспечивают качество. Если товар не соответствует заявленному качеству, потребители могут вернуть свои деньги. Однако у покупателей, как правило, нет с собой юриста, чтобы прочитать мелкий шрифт и найти скрытую арбитражную оговорку. Но по мере того как все больше компаний вставляют такие оговорки, ценность гарантии любой фирмы снижается; потребители не могут легко определить, является ли гарантия реальной. Таким образом, гарантии становятся неэффективным способом обеспечения качества. Мелкий шрифт об арбитраже представляет собой своего рода загрязнение экономической среды.
Корпорации утверждают, что все это - часть основной свободы, свободы заключать договоры. Они говорят, что имеют право вписать в договор все, что захотят, а другая сторона имеет право подписать или не подписать. Я выразился иначе: Это все часть их свободы эксплуатировать. Справедливое и хорошее общество запрещает свободу эксплуатации, а это значит, что оно должно ограничивать свободу заключения контрактов, когда компании злоупотребляют этой "свободой" и эксплуатируют своих клиентов, уменьшая свободу своих клиентов. Это еще один пример главного положения главы 5 о том, что в любом обществе свобода договора ограничена. В хорошем обществе поддерживается баланс свобод, при этом особое внимание уделяется тому, как злоупотребление свободой договора может привести к расширению свободы эксплуатации. Но в данном случае положение о договоре подрывает доверие к "установлению истины" в обществе, поскольку передача функций арбитража, управляемого корпорациями, приводит к необъективным результатам в пользу корпораций.
Это не единственное злоупотребление "свободой договора", практикуемое цифровыми гигантами. Если условия предоставления услуг не запрещены правительством, они могут предоставить им неограниченные права на использование и продажу информации, которую они получают от использования нами их платформы. Мы думаем, что они предоставляют свои услуги бесплатно, но они знают, что они в выигрыше, потому что получают нашу информацию бесплатно. И, конечно, если возникнет спор о нарушении условий предоставления услуг, он будет передан корпоративному арбитру, а не в государственный суд.
Сила и запугивание
Для того чтобы рынки работали хорошо, необходим еще один компонент: отказ от применения силы и запугивания. К сожалению, запугивание и применение силы - например, нерегулируемый троллинг в социальных сетях - стали фактом жизни.
В статье "Facebook не понимает рынка идей", которую мы с Аней Шиффрин написали для Financial Times в 2020 году, мы завершили обсуждение идеи свободного рынка идей следующим:
Одним словом, без полной прозрачности, без механизма привлечения участников к ответственности, без равных возможностей передавать и получать информацию и без неослабевающего запугивания не может быть свободного рынка идей. Один из главных выводов современной экономики заключается в том, что частные и общественные стимулы часто плохо согласуются друг с другом. Если те, кто хочет распространять дезинформацию, готовы платить больше, чем те, кто хочет противостоять ей, и если отсутствие прозрачности выгоднее прозрачности, то [если мы просто скажем] "так тому и быть", мы не получим хорошо функционирующего рынка идей.
Рыночная сила социальных сетей
Огромные прибыли, которые получают компании, работающие в социальных сетях, являются ярким признаком отсутствия конкуренции. В норме такие большие прибыли привлекли бы к себе конкурентов, что привело бы к распылению прибыли. Этого не произошло.
Аналогичным образом, после того как Элон Маск приобрел Twitter и пригрозил отказаться от модерации контента, рекламодатели сбежали из-за риска появления их рекламы рядом с оскорбительным или небрендовым твитом. Пользователи громко выражали недовольство и обсуждали возможность перехода на другую платформу. Но пока эта книга готовится к печати, Twitter (переименованный в X), со всеми его недостатками и изъянами, остается доминирующим средством общения правительственных и корпоративных чиновников и представителей публичной сферы. И даже хорошо финансируемая попытка компании Meta заменить Twitter своим приложением Threads имела лишь ограниченный успех, несмотря на массовое недовольство Twitter.
Главная причина проста: внешние эффекты сети и система "победитель-все". Ценность присутствия на такой платформе, как Facebook, зависит от присутствия на ней других людей. Изначально все могут тяготеть к лучшей платформе, поэтому только она и выживает. Даже если со временем она становится относительно неэффективной (например, по сравнению с новатором, предлагающим новую технологию) и не служит интересам пользователей, не говоря уже об интересах общества, так же хорошо, как это могла бы сделать альтернатива, она все равно может продолжать доминировать.
Но есть и другая составляющая роста огромной рыночной власти и прибылей компаний, работающих в социальных сетях. Их бизнес-модель основана на сборе, использовании и хранении информации, полученной в результате взаимодействия на их платформах. Платформы монетизировали ценность пользовательских данных. Эффективное использование огромного количества информации позволило им направлять сообщения (в частности, рекламу) таким образом, чтобы добиться большего вовлечения, а значит, получить еще больше информации. В условиях дефицита внимания и времени "лучший" таргетинг может означать, что пользователи получают более релевантные сообщения, что приводит к покупкам, в результате которых люди получают более высокий уровень благосостояния. К сожалению, это не является целью лучшего таргетинга. Цель заключается в увеличении прибыли, получаемой за счет доходов от рекламы, которые, в свою очередь, являются результатом побуждения рекламодателей к более выгодным покупкам. Увеличение прибыли от продаж может быть результатом более эффективной ценовой дискриминации - целевого ценообразования, при котором разным потребителям назначаются разные цены. Это позволяет улавливать больше потребительского излишка индивидов - того, что они были бы готовы заплатить за товар сверх того, что им приходится платить на самом деле. Прибыль также может быть получена за счет увеличения продаж, в том числе людям, слабости которых платформы эксплуатируют, например, зависимым от азартных игр. Более высокая прибыль рекламодателей отражается на более высоких доходах цифровых гигантов от рекламы, что делает их еще более прибыльными.
Платформы увеличивают прибыль и еще больше повышают свое конкурентное преимущество над соперниками за счет накопления информации, позволяющей им ориентироваться на потребителей лучше, чем их конкуренты. Цифровые гиганты, такие как Google и Amazon, обладают большей информацией, чем другие, и могут использовать это информационное преимущество для получения конкурентных преимуществ либо в прямых продажах, либо в рекламе. Сохранение информации, хотя и приносит частную прибыль, вдвойне неэффективно. В той мере, в какой информация имеет социальную ценность, утаивание препятствует ее полноценному использованию кем-либо, кроме платформы, которая ее добывает. Но оно также наделяет платформу рыночной властью. Поскольку данные являются значительным и практически неоценимым ресурсом, особенно важным для искусственного интеллекта, возникает порочный круг. Крупные платформы собирают больше данных, что дает им конкурентное преимущество перед соперниками, которое, однако, не обязательно отражает способность или готовность лучше обслуживать других. Их рыночная власть усиливается, как я только что описал.
Особый вред несовершенной конкуренции на платформах: Подрыв конкуренции во всей экономике
Конечно, существуют противоречия между эффективным использованием информации, антиконкурентным ее накоплением и вопросами конфиденциальности. Как я уже отмечал, одна из причин, по которой люди обеспокоены неприкосновенностью частной жизни, заключается в том, что раскрытие информации может позволить эксплуатацию. На стандартном конкурентном рынке информация о потребительских предпочтениях конкретного человека не имеет никакой ценности. Но в реальном мире, при наличии рыночной власти, она может быть чрезвычайно ценной для фирмы и значительно увеличить ее прибыль.
Хотя трудно определить, насколько улучшилось распределение ресурсов в результате использования платформами информации, которую они получают от пользователей по адресу , один аналитический результат очевиден: использование этой информации для ценовой дискриминации - установления разных цен для разных клиентов - подрывает стандартный аргумент в пользу эффективности конкурентных рынков, который предполагает, что все домохозяйства и фирмы платят одинаковые цены. Такая ценовая дискриминация - не что иное, как передача ресурсов от обычных потребителей богатым компаниям, что одновременно снижает эффективность и увеличивает неравенство.
Хотя платформы предоставляют ценные услуги в виде поисковых систем и электронной почты, их бизнес-модель основана на эксплуатации и рекламе, а не на повышении эффективности предоставления или производства товаров и услуг или на производстве товаров и услуг, которые лучше удовлетворяют потребности пользователей. Платформы даже готовы пожертвовать качеством поисковой функции, если это будет способствовать увеличению их прибыли - примером тому служит размещение Google платной рекламы в верхней части страницы результатов поиска.
Есть что-то принципиально странное в экономике, в которой бизнес-модель предполагаемых двигателей инноваций основана на рекламе, а не на производстве товаров и услуг. И это тупик, потому что существует предел количества "извлечения ренты" - получения большей доли потребительских расходов, - которого можно достичь с помощью лучшей и более эксплуатационной системы рекламы. Разумеется, чем большую долю потребительских расходов они извлекают, тем меньшая доля идет на фактическую стоимость производства товаров и услуг, которые нужны и желанны людям.
Бизнес-модель направлена не столько на повышение благосостояния, сколько на усиление корпоративной эксплуатации. Это не может быть основой ни хорошей экономики, ни хорошего общества.
Почему рыночная власть в СМИ имеет значение: Массив социального вреда
Описанная выше рыночная власть имеет обычные последствия рыночной власти - более высокие цены и большие прибыли - деформирует экономику и переводит ресурсы от простых людей к владельцам фирм, что способствует росту неравенства. Однако рыночная власть в этих секторах имеет и ряд других важных и негативных последствий, связанных с тем, что частная отдача может заметно отличаться от общественной.
В данном контексте рыночная власть означает отсутствие равного и справедливого доступа к каналам, по которым информация передается в наше общество. Политические интересы, имеющие достаточно денег, могут наводнить социальные сети, используя ботов или другие средства. Это не свободный рынок, и он сильно отличается от того, как социальные сети изначально пропагандировались как демократизация информационного пространства. Корпорации используют свои деньги, чтобы формировать то, что видят и слышат граждане, а то, что они видят и слышат, формирует общество.
Рыночная власть также означает, что платформы контролируют алгоритмы, правила, которые определяют, что усиливается и что кому адресовано. Марк Цукерберг и Элон Маск не скрывают, что они устанавливают правила; они определяют, будут ли и когда широко распространяться откровенно ложные заявления. В разгар пандемии Ковид-19 платформы социальных сетей были пристыжены, чтобы не передавать ложную информацию о вакцинах, даже если они могут на этом заработать. Они продемонстрировали, что у них есть возможность не передавать ложную информацию. Но в других сферах они не проявили подобной сдержанности. Например, Цукерберг и Маск решили распространять ложные заявления политиков.
В нашем мире социальных сетей, с его многочисленными социальными вредностями и многочисленными аспектами того, что многие могут назвать непринудительным сокращением свободы (например, кибербуллинг), мы снова сталкиваемся с дилеммой, что свобода одного человека - это несвобода другого.
Социальные медиа-платформы смогли воспользоваться как достижениями в области искусственного интеллекта, позволяющего более эффективно направлять различную информацию на разных пользователей, так и новым пониманием человеческого поведения и обработки информации. Они развили способность создавать отдельные онлайн-сообщества, которые укрепляют различные убеждения, фрагментируя структуру информации сверх того, что было возможно ранее, и усиливая поляризацию.
Онлайн-платформы не только усугубили фрагментацию общества, но и обострили проблему быстрого, вирусного распространения дезинформации и дезинформации. Вирусность означает, что информация может распространяться быстро, быстрее, чем могут быть разработаны "противоядия" от дезинформации. Отсутствие прозрачности в том, кто получает те или иные сообщения, означает, что противоядия не могут быть эффективно разработаны и доставлены в соответствующие сроки, если вообще могут быть.
Компании, работающие в социальных сетях, способствуют разжиганию насилия, распространению языка ненависти и провоцируют антисоциальное поведение. Их утверждение о том, что они нейтральны, явно не соответствует действительности. Их алгоритмы принимают решения о том, какие сообщения кому продвигать, и, как я уже отмечал, они делают это так, чтобы увеличить прибыль и усилить поляризацию. Могут существовать альтернативные алгоритмы, которые приведут к меньшей поляризации или усилению социальной гармонии, но то, что выгодно частным лицам, не совпадает с тем, что желательно обществу.
Объяснение успеха дезинформации и дезинформирования
Успех дезинформации и сохранение диких расхождений во мнениях во многих ключевых областях трудно совместить с любой моделью индивидуальной рациональности. В стандартной модели экономистов ненаучная (например, антивакцинальная) информация просто не оказывает никакого влияния. В реальном же мире она оказывает влияние.
Масштабы расхождений в убеждениях даже по научным вопросам частично объясняются поведенческой экономикой, которая подчеркивает ограниченную рациональность индивидов. Поведенческая экономика, например, подчеркивает важность предубеждения подтверждения - склонности искать и придавать большее значение информации, согласующейся с нашими предыдущими убеждениями, и отбрасывать информацию, не согласующуюся с этими убеждениями. Следствием этого является то, что если мы начинаем с поляризации, то в итоге становимся еще более поляризованными.
Поведенческая экономика XXI века, кроме того, сделала акцент на формировании убеждений, о чем говорилось в последней главе. Разумеется, маркетологи уже давно пытаются понять, как повлиять на убеждения людей. Большая часть рекламы - это не предоставление информации, а использование чаяний и уязвимых мест людей. Человек Marlboro является ярким примером. Огромный успех рекламной кампании, которая продолжалась несколько десятилетий, начиная с 1950-х годов, заключался не в том, что курение Marlboro сделает вас суровым ковбоем, - информация, которая в любом случае была бы неактуальна для большинства курильщиков, живущих в городах. Вместо этого табачный гигант Philip Morris решил создать образ: Мужчины, которые курят сигареты Marlboro, - настоящие мужчины. И, конечно, он решил опустить информацию о том, что курение может вас убить. Некоторые приписывают успех сигарет именно этому образу ковбоя. Работа рекламодателя заключается в том, чтобы побудить людей купить товар, и рекламодатели очень хороши в своем деле. Настолько хорошо, что компании оправдывают ежегодные траты сотен миллиардов долларов на рекламу.
Почему поляризация выгодна
Платформы разработали выигрышную стратегию - выигрышную для них, но губительную для остального общества - основанную на поляризации, или "вовлечении через возмущение". Группы людей приходят в ярость по разным причинам, поэтому бизнес-модель платформ заключается в том, чтобы предоставить каждому пользователю любую информацию, способную разжечь гнев. Но раздробление информационной экосистемы естественным образом приводит к поляризации общества. Группы получают информацию, которая подкрепляет их убеждения или их чувство несправедливости. В их ленту не попадают статьи и информация, которые могут им противоречить.
Эти эффекты усиливаются, поскольку убеждения взаимозависимы. На наши убеждения влияют убеждения тех, с кем мы взаимодействуем. Это особенно верно, если распространителям информации удается оформить ее таким образом, что она встраивается в культурный контекст. Если республиканцы общаются с республиканцами в непропорционально большом количестве, их особое мировоззрение укрепляется. Свидетельства, которые они видят, и их интерпретация этих свидетельств укрепляют их прежние убеждения. То же самое происходит и с демократами. И это еще больше усиливает поляризацию. Вот почему более важным фактором, определяющим, верит ли человек в реальность изменения климата, является не уровень его образования (как можно было бы ожидать), а его партийная принадлежность.
Такая взаимозависимость убеждений порождает очевидные социальные внешние эффекты, на которые компании социальных сетей в поисках больших прибылей не обращают внимания - или, точнее, обращают внимание только для того, чтобы использовать их в своих интересах. (Даже когда эти компании признают негативные последствия того, что передается, и того, как алгоритмы усиливают поляризацию, они не хотят ничего с этим делать, если вообще что-то делают).
Изменения в технологиях и политике влияют на степень фрагментации общества. В эпоху после Второй мировой войны, когда телевидение было доминирующим средством предоставления новой информации, в США было всего три крупных национальных телесети, и все они стремились предоставлять широкую, непредвзятую информацию. Новостные программы рассматривались сетями как общественная служба (эту практику отчасти изменила программа "60 минут" на CBS, которая показала, что новостные программы могут приносить и доход). Доктрины справедливости гарантировали, что основным различиям во взглядах будет уделено эфирное время. Зрители, представляющие разные политические спектры, по крайней мере, получали схожую информацию. Хотя интерпретация фактов, а также последствия для политики могли различаться, все зрители или слушатели слышали одни и те же факты, что обеспечивало достаточную общность для достижения компромисса.
Но отмена в 1987 году Федеральной комиссией связи США обязательств по соблюдению справедливости в сочетании с появлением кабельного телевидения, а затем и Интернета привели к тому, что люди с разными убеждениями стали потреблять новости, которые уже соответствовали их мировоззрению.
Рыночная власть, неравенство и создание метанарративов общества
Однако самая большая опасность, которую таят в себе платформы, - это способность создавать метанарративы общества, истории и представления, которые формируют мировоззрение значительной части населения.
Как я уже неоднократно отмечал, мы реагируем на информацию, которую получаем, а одним из основных источников информации в современном мире являются средства массовой информации, в том числе социальные сети. Если мы постоянно смотрим видео с волнами беженцев, пытающихся пересечь границу, - даже если это происходит относительно редко, - рациональные люди могут сделать вывод, что иммиграция является ключевой проблемой. И это усугубляется в мире, где предпочтения и убеждения часто формируются не совсем рациональными способами. Например, рациональные зрители могут не принимать во внимание заявления, которые они слышат на канале Fox News, зная, что у этой организации есть своя повестка дня и, по крайней мере, она подтасовывает новости. Но Fox был пойман на распространении откровенной лжи, которая укрепляет предубеждения некоторых зрителей. Я уже обсуждал заметное несоответствие между тем, что выгодно для прибыли, и тем, что выгодно для общества, даже когда люди достаточно рациональны. Но когда люди далеки от рациональности, а средства массовой информации могут формировать убеждения, диспропорция становится еще больше. Доказано, что то, что люди видят в СМИ, имеет значение. Зрители, смотрящие Fox News, имеют неадекватный взгляд на мир.
То, как люди воспринимают мир, играет центральную роль в любом вопросе - в том числе и в вопросе свободы. Как мы заметили в главе 8, если люди считают, что мусорить неправильно, то они не будут мусорить, и для того, чтобы перестать мусорить, не нужно никакого принуждения. С другой стороны, если люди придут к мысли, что у них есть право мусорить - , что это основное право человека, - тогда нам, возможно, придется принять законы, которые некоторые сочтут принудительными, чтобы защитить нашу окружающую среду.
Средства массовой информации обладают огромной властью над созданием линз, через которые население видит мир. Они формируют убеждения о том, является ли правительство решением или проблемой, имеют ли значение материальные стимулы и приведет ли повышение налогов на корпорации к уничтожению инвестиций и массовой потере рабочих мест.
Fox активно продвигала ложные обвинения Дональда Трампа в том, что выборы 2020 года были украдены, и добилась поразительного успеха, убедив в этом значительную часть населения, несмотря на огромное количество доказательств обратного. (В этом случае Fox была частично привлечена к ответственности в рамках урегулирования спора с Dominion Voting Systems на сумму 787 миллионов долларов). Невольно становясь жертвой того, как традиционные СМИ и социальные медиа формируют нас, мы теряем важные элементы нашей свободы.
Убеждения о коллективных действиях
Если бы речь шла только о частных убеждениях людей, не имеющих отношения к каким-либо действиям, это не имело бы большого значения. Если бы люди различались только в своих суждениях о том, какой салат полезнее - красный или зеленый, это было бы несущественно. Сторонники красного салата могли бы есть больше красного салата. Но есть множество важных решений, которые мы принимаем коллективно - то, что мы как общество, особенно через правительство, делаем вместе. Метанарратив, который рассматривает правительство как всегда неэффективное, частный сектор - как всегда эффективный, налоги - как всегда вредные, а государственные расходы - как всегда расточительные, приведет к малому правительству и недостаточным инвестициям в общественные блага. Это приведет к нерегулируемой, плохо работающей экономике и, почти наверняка, к более расколотому обществу. Но некоторые средства массовой информации фактически навязывают нам эту точку зрения.
Различия в мировоззрениях также связаны с серьезными различиями в том, какие решения следует принимать коллективно. Крайняя поляризация мнений о том, что должно делать правительство, что должно быть ограничено или разрешено, способствовала политической дисфункции.
Линза, через которую мы видим мир, определяет "моральную легитимность" всех наших действий, включая действия правительства в отношении неравенства. В главе 6 я объяснил, что на самом деле доходы значительной части самых богатых граждан не имеют моральной легитимности. Они, конечно, всегда хотели, чтобы все признавали моральную легитимность их богатства, потому что это подорвало бы право государства отбирать его, будь то для перераспределения в пользу бедных или для обеспечения общественных благ. Владельцы этого богатства хотят, чтобы мы поверили в неизбежность и, возможно, даже необходимость их собственного богатства по сравнению с бедностью и лишениями других людей. До Реформации и Просвещения это был вопрос "Божьей воли", истолкованной, разумеется, глазами тех, к кому Бог благоволил. В эпоху капитализма это была "справедливая заслуга" богатых за их усилия и бережливость, а неолиберализм привнес идею нисходящей экономики, чтобы все выиграли от щедрости верхушки.
Но тут возникает вопрос: Как богатые заставили остальных членов общества принять эти идеи? Полный ответ на этот вопрос выходит за рамки этой книги, но сегодня часть ответа - это центральный тезис данного раздела: по крайней мере некоторые представители элиты имеют непропорционально большую долю влияния на формирование метанарратива общества благодаря контролю над СМИ. Они создали объектив для восприятия общества, через который наша пестрая, грязная реальность предстает только в том виде, в каком ее видят они. Они решают, какие истории рассказывать и какую ложь передавать от пользователя к пользователю или миллионам пользователей в одно мгновение.
Это давняя жалоба. Но изменения в технологиях и более глубокое понимание человеческого поведения в сочетании со слабым соблюдением существующих законов о конкуренции и медлительностью в адаптации этих законов к быстрым изменениям в технологиях предоставили избранным беспрецедентную власть над формированием метанарратива. Тот факт, что средства массовой информации настолько сконцентрированы и что социальные сети могут быть настолько эффективными в нацеливании людей на сообщения, которые формируют их мышление, обострил хорошо известную проблему власти богатых в средствах массовой информации.
Возьмем, к примеру, мегадефолт Аргентины по своим долговым обязательствам в 2000 году. Financial Times и большая часть финансовой элиты предложили простую историю: Аргентина была серийным неплательщиком; каким-то образом дефолт был в генах этой страны. Возникал вопрос: если это было так очевидно для всех членов финансового сообщества, почему они дали Аргентине столько денег в долг?
Была и другая точка зрения, которая, на мой взгляд, ближе к истине. Финансовый сектор недальновиден и жаден. Когда правый президент Маурисио Макри пришел к власти и пообещал рыночные реформы, идеология финансовой элиты заключалась в том, что эти реформы перевернут страну. Когда Макри пошел дальше и предложил им высокопроцентные облигации - намного больше того, что страна могла себе позволить, - они схватили их, не задумываясь о том, было ли это разумным финансовым решением. Макри обманул их, а они не хотели этого признавать, поэтому лучше обвинить Аргентину. Конечно, в итоге именно аргентинцы заплатили самую высокую цену за случившееся.
Но мы знаем, какая версия преобладала. Первый - что Аргентина была серийным неплательщиком, потому что финансовая элита, связанная с кредиторами, в основном контролировала соответствующую прессу. Это привело к когнитивному захвату, захвату большей части граждан в развитых странах, и особенно соответствующих элит.
Именно с этим, по большому счету, мы и сталкиваемся. Во многих странах контроль над традиционными и социальными медиа в значительной степени сконцентрирован и находится в руках очень богатых людей. В результате многие в обществе верят в нарратив, который удобно поддерживает экономику, выгодную ультрабогатым.
При недостаточном разнообразии СМИ возможность противостоять преобладающим нарративам ограничена. Но даже при некотором разнообразии СМИ эффект поляризации, описанный ранее, означает, что даже если некоторые СМИ предоставляют контрнарративы и "правдивые" факты, их воздействие может быть недостаточным.
Медиамагнаты пытались сформировать наши метанарративы по вопросу о том, как мы должны относиться к свободе, включая свободу от регулирования и налогообложения. Они настолько преуспели в этом, что их постановка вопроса стала общепринятой, особенно в эпоху торжества неолиберализма.
Растущий консенсус в отношении необходимости регулирования
Сейчас все чаще говорят о необходимости регулирования социальных сетей - что, пожалуй, удивительно, учитывая их влияние (и свидетельствуя о том, насколько все пошло не так); то есть мы должны сократить свободу компаний, работающих в социальных сетях, таким образом, чтобы это, по сути, повысило благосостояние общества и свободу других людей. Различия между частными и общественными издержками и выгодами в этой сфере настолько велики, что по сравнению с ними различия в других секторах выглядят мизерными - например, те, что возникают из-за рыночной власти автопроизводителей.
Интересно, что этика извлечения прибыли у таких компаний, как Meta, настолько сильна, что даже при наличии нормативных актов, запрещающих определенное поведение, например, в отношении конфиденциальности, и даже когда компания согласилась исправиться, она продолжает действовать так, как будто находится выше закона. Это привело к тому, что Meta выплатила миллиарды долларов штрафов, так что представьте, что бы она делала в отсутствие нормативных актов или если бы рынок регулировался самими компаниями.
Потери свободы, навязываемые компаниями, работающими в социальных сетях, тем более тягостны, что зачастую они незаметны. Люди порой неосознанно становятся жертвами компаний, которые понимают, как побудить их действовать или верить так, как они не стали бы делать в противном случае. Они теряют часть свободы, даже не подозревая об этом. Это немного другая потеря, чем когда наш выбор явно ограничен. И это также несколько отличается от социального принуждения и давления сверстников. Но, тем не менее, это потеря, даже если мы не замечаем ее в тот момент, когда она происходит.
Хотя приведенные выше аргументы говорят о том, что социальные медиа и цифровые платформы должны регулироваться более жестко, чем традиционные СМИ, на самом деле они регулируются в меньшей степени. В США платформы почти поощряются за плохое поведение. Раздел 230 Закона о пристойности коммуникаций (1996 г.) освобождает их от ответственности за то, что они передают через свои платформы, так, как обычные СМИ этого не делают. Обычные СМИ, например, могут быть привлечены к ответственности по законам о клевете и мошенничестве. Но не их кузенов из социальных сетей. Правовое положение, изначально разработанное для поощрения зарождающейся индустрии, привело к вирусному распространению дезинформации без какой-либо ответственности. И даже когда это становится все более очевидным, остановить это оказалось невозможно. Опять же, это не должно удивлять, учитывая политическую власть технологических гигантов и роль денег в американской политике.
Создать правила и нормы, которые будут лучше служить обществу, нелегко, но возможно. Даже если не удастся предотвратить все социальные вредности, можно сделать больше для их смягчения. Например, в ЕС был принят Закон о цифровых услугах (DSA) в попытке регулировать социальный вред социальных медиа. Главный вопрос при разработке этих правил - как предотвратить вред в демократических рамках, которые подчеркивают свободу слова. Общества, включая США, не занимают абсолютистских позиций в отношении свободы слова. Как я уже отмечал, в Америке существуют запреты на мошенничество ("ложь" в коммерческих контекстах, когда ложь приводит к ущербу), ложную рекламу, детскую порнографию и крики "пожар!" в переполненном театре. В некоторых странах запрещается язык ненависти. В каждой из этих ситуаций есть признание того, что свобода одного человека - это несвобода другого; что отсутствие ограничений влечет за собой большие социальные издержки. Очевидно, что больший вред, исходящий от дезинформации и дезинформации в социальных сетях, меняет баланс, необходимый для разработки всех нормативных актов, в сторону более активного вмешательства.
Высказывание и распространение мысли отличается от простого размышления тем, что оно влияет на поведение других людей - собственно, именно это часто и является целью. Конечно, сохранение права влиять на других - это центральная часть демократии. Правительства должны быть осторожны с ограничениями, потому что в центре политических репрессий находится лишение свободы слова и прессы. Абсолютисты фактически навязывают лексикографический порядок прав, в котором право на свободу слова, независимо от его последствий для общества, доминирует над всеми остальными. Ни одно общество не занимало такой крайней позиции, потому что контекст имеет значение. Запреты на язык ненависти, связанный с расовой и этнической принадлежностью, вполне объяснимы в таких странах, как Германия, из-за Холокоста, или США, с их историей рабства, линчевания и массовой дискриминации. Толкование распространения дезинформации и дезинформации о вакцинах как "политического высказывания" является натяжкой. Если бы почти все игнорировали нечестные заявления, их можно было бы терпеть как наносящие, по крайней мере, ограниченный вред обществу. Но в мире, где большое количество людей верит в подобную чушь, распространение информации может нанести огромный вред обществу. Контекст определяет, что должно быть ограничено.
В частности, есть веские аргументы в пользу ограничения скорости распространения информации (или дезинформации), ограничения таргетирования сообщений и требования прозрачности алгоритмов. Очевидно, что ни один пункт Конституции США не обсуждает вирусность, потому что она еще не была создана. Это еще одна иллюстрация абсурдности попыток интерпретировать этот документ с точки зрения первоначального замысла.
Регулирование рыночной власти в СМИ и платформах
Регулировать многочисленные социальные вредности социальных сетей сложно, в том числе из-за проблем свободы слова и свободы прессы. Но регулировать рыночную власть несколько проще. В ЕС принят комплексный подход к регулированию развивающегося технологического ландшафта, а Закон о цифровых рынках (DMA), принятый в 2022 году, пытается ограничить рыночную власть . DMA дополняет другие действия ЕС, направленные на защиту частной жизни и социального вреда.
Разница между позицией ЕС и США во многом объясняется влиянием цифровых гигантов на американскую политику. Центральной темой современной экономики является связь между экономической и политической властью. Концентрация экономической власти ведет к концентрации политической власти, что приводит к политике, усиливающей концентрацию экономической власти. В данном случае общественные последствия выходят далеко за рамки вреда, обычно связанного с рыночной властью того типа, с которым антимонопольное законодательство боролось в начале XX века, например, с нефтью и сигаретами.
Есть несколько простых шагов, которые можно предпринять, чтобы ограничить рыночную власть цифровых гигантов, особенно социальных сетей, и ограничить рост рыночной власти, которую дает фирмам добытая ими информация. В прошлые десятилетия государственная политика признавала, что ценовая дискриминация подрывает эффективность (и справедливость). Закон Робинсона-Пэтмена 1936 года объявил ее вне закона, заявив, что фирмы не могут дискриминировать цены, которые они устанавливают. Вместо этого разница в ценах должна быть обоснована разницей в затратах. Но, к сожалению, из-за влияния экономистов свободного рынка, которые утверждали, что рынки являются естественными конкурентными и поэтому на них мало возможностей для искажающей ценовой дискриминации, американские суды не применяли эти положения в течение десятилетий. Настало время начать, потому что это еще одно ограничение свободы фирм использовать то, что повышает благосостояние общества.
Примечательно, что информационные преимущества, которыми пользуются крупные технологические компании, качественно отличаются от монопольных или сговорных преимуществ, которые призваны регулировать основные антимонопольные законы - Закон Шермана и Закон Клейтона, применяемые Федеральной торговой комиссией и Министерством юстиции. Очевидно, что необходимо новое поколение антимонопольного законодательства, разработанного специально для условий, в которых дифференцированный доступ к информации дает преимущество.
Будущее неолиберального капитализма
Обсуждение в этой главе имеет последствия для будущего капитализма в его нынешней форме. В начале века многие талантливые молодые люди были обеспокоены тем, что вместо производства товаров и услуг или знаний, способствующих повышению благосостояния общества, они уходят в финансовый сектор. После того как главенство финансового сектора рухнуло в результате краха 2008 года, многие из самых талантливых молодых людей устремились в технологический сектор. Казалось, это означает, что нужно делать что-то реальное, а прибыль, которую получали эти компании, говорила о том, что она большая. Но сейчас мы должны задуматься о долгосрочной жизнеспособности экономической системы, в которой многие из этих самых талантливых молодых людей занимаются не более чем созданием лучшей рекламной машины.
Это также имеет последствия для будущего демократии. Мы видим результаты недостаточно сдержанной рыночной экономики, в результате которой средства массовой информации, в том числе социальные сети, открыты для тех, кто больше заплатит. Это приводит к поляризации общества, в котором даже нет общего мнения по поводу основных реалий. Главная идея современной экономики заключается в том, что информация - это общественное благо. Мы давно признали, что в демократическом обществе важно иметь хорошо информированных граждан, но многие страны до сих пор всерьез не осознали, что это означает. Это означает, что правительство должно поддерживать независимые и разнообразные средства массовой информации.
Возможно, не удастся полностью противостоять дезинформации, которую предоставляют искаженные частные СМИ с крайне консервативной повесткой дня. Тем не менее, более разнообразные и независимые СМИ могут обеспечить определенный контроль. Ряд стран, в первую очередь скандинавские, показали, что демократические государства могут обеспечить такое разнообразие и независимость СМИ.
Идеи всегда оспариваются, так что игра еще не закончена. Но мы движемся не в лучшем направлении, и нам нужно что-то с этим делать. Уже давно существует страх перед оруэлловским миром, в котором правительство формирует нас до такой степени, что мы теряем свою человеческую самостоятельность - в глубоком смысле слова, свою свободу. Сейчас мы вступаем в совершенно иную антиутопию, в которой некоторые частные компании обладают почти оруэлловской властью формировать нас, включая власть убеждать других позволить им продолжать бесконтрольно действовать. Но еще есть время положить этому конец. У нас есть средства для того, чтобы эти мощные инновации служили обществу; нам просто нужна коллективная воля.
Глава 10. Толерантность, социальная солидарность и свобода
В приведенных примерах нормы связаны с индивидуальными действиями, которые оказывают внешнее воздействие на других людей; они представляют собой способы, с помощью которых общество интернализирует внешние эффекты и тем самым увеличивает социальное благосостояние. Но во многих обществах нормы выходят далеко за эти рамки, пытаясь повлиять на действия и даже убеждения, которые не оказывают прямого воздействия на благосостояние других людей.
Ценности Просвещения - социальные нормы, которые разделяют многие и к которым я отношусь, - гласят, что нельзя допускать, чтобы чужие убеждения влияли на благополучие человека, и что, независимо от того, влияют они или нет, другие люди должны быть свободны выбирать для себя любые убеждения, которые им нравятся. В частности, государственная политика, безусловно, не должна дискриминировать людей с другими убеждениями. Подобное отношение распространяется и на действия, которые затрагивают только тех, кто добровольно согласился на эти действия или их последствия. Сексуальные отношения между взрослыми людьми по обоюдному согласию - это дело тех и только тех, кто в них участвует, хотя согласие - сложная тема.
Подобная толерантность была характерна не только для эпохи Просвещения; она также была центральной для Джона Стюарта Милля и других авторов, писавших о свободе в XIX веке. Хотя эти авторы не уделяли должного внимания внешним эффектам, которые, как я утверждал, являются центральными в современной экономике, они очень подробно развивали идею терпимости.
Отсутствие толерантности проявилось в века до эпохи Просвещения, когда Европа была охвачена войнами, отчасти на почве религиозных конфликтов (хотя многие считают, что в основе лежали более глубокие экономические проблемы). Нетерпимость к различным религиозным верованиям заставляла страны изгонять определенные группы и принуждать к обращению в другую веру, иногда в ущерб своему экономическому благосостоянию. Некоторые из первых групп иммигрантов, прибывших в США, спасались от нетерпимости или преследований в своих странах. Подобная свобода легла в основу понятия "свобода" для некоторых основателей Американской республики. Некоторые из первых колонистов видели, как при наличии государственной религии государство притесняет граждан других вероисповеданий. Именно эта история легла в основу требований о свободе религии и отделении церкви от государства.
В США эти вопросы казались вполне решенными и находили широкий общественный консенсус. Но сегодня во всем мире, в том числе и в США, вокруг них разгораются самые жаркие споры. Когда я рос, я воспринимал отделение церкви от государства с сопутствующим ему запретом на государственную поддержку религиозного образования как столп Америки, часть сложившейся институциональной структуры, обеспечивающей свободу вероисповедания. Я никогда не думал, что увижу день, когда это будет поставлено под сомнение, как это произошло в результате ряда судебных решений. В то же время я считал свободу слова еще одним столпом, хотя, конечно, понимал, что существуют разумные исключения. В конце концов, я буду утверждать, что точка зрения Просвещения по-прежнему верна, что действия, а не мысли или убеждения, должны быть предметом вмешательства общества. Но я понял, что сама речь в определенных контекстах - это форма действия, которая может иметь серьезные общественные последствия.
Два важнейших различия
Размышляя о толерантности, полезно провести два критических различия. Первое - между идеями, которые можно проверить, и идеями метафизическими, которые проверить невозможно; второе - между мыслью и действием.
Религия против науки
Сегодняшние разногласия сильно отличаются от тех, что существовали 250 лет назад. Хотя некоторые из них могут быть основаны на религиозных убеждениях (например, о том, когда начинается жизнь), многие касаются функционирования экономической и социальной системы и, косвенно, компромиссов в области прав. Религиозные разногласия носят метафизический характер и не подлежат проверке; это вопросы веры, которые никогда не будут разрешены с помощью доказательств. В науке дело обстоит иначе. Галилея могли приговорить к пожизненному заключению (которое он отбывал под домашним арестом) из-за его убеждений о Солнечной системе, но его взгляды имели научную обоснованность, которую мы сейчас признаем, в отличие от земноцентричных взглядов тех, кто его осуждал. Как бы ни были неудобны для некоторых научные данные об эволюции или изменении климата, эти факты подавляющи. Можно верить во что угодно, но это не изменит природу Вселенной. До сих пор есть люди, которые принадлежат к обществу плоской Земли, даже когда мы видим прекрасные фотографии шарообразной планеты Земля, сделанные из космоса. Мы можем терпеть их убеждения до тех пор, пока они не приводят к действиям, причиняющим вред другим.
То же самое касается нашей экономической и социальной системы. Мы можем с определенной долей уверенности определить последствия балансировки бюджета или некоторых других мер государственной политики. И должно быть очевидно, что для Конгресса абсурдно принимать закон, определяющий налоги и расходы, а затем принимать отдельный закон, ограничивающий дефицит и долг, возникающие из-за разницы между расходами и налогами. Дефицит - это просто разница между расходами, которые он санкционировал, и налогами, которые он ввел. Если расходы составят 6,1 триллиона долларов, а налоги - 4,4 триллиона долларов, то дефицит составит 1,7 триллиона долларов. Это простая арифметика. Принятие закона о том, что дефицит не должен превышать 1 триллион долларов, не может изменить эту арифметику; оно лишь ставит вопрос: Какое из трех чисел (расходы, налоги, дефицит) следует игнорировать? Аналогичным образом, долг - это не более чем результат сложения дефицитов . Если в прошлом году долг составлял 21 триллион долларов, дефицит этого года - 1,7 триллиона долларов, то в следующем году долг составит 22,7 триллиона долларов - опять же вопрос арифметики. Принятие закона о том, что долг не должен превышать 22 триллиона долларов, не может изменить арифметику; оно лишь ставит вопрос: Какое из трех чисел (сегодняшние расходы, сегодняшние налоги или потолок долга) придется игнорировать или изменить? (Это сродни тому, как законодательное собрание штата США в 1897 году рассматривало возможность принятия закона о том, что число Пи - отношение окружности круга к его радиусу - должно быть, по разному, 3,2, 3,24, 3,236 или 3,232, а не 3,1416. Простое написание закона, утверждающего что-то, не меняет реальности мира.)
Достижения экономической науки расширили наше понимание, хотя, безусловно, остаются значительные противоречия. Мы можем рассуждать о последствиях различных правил и наделения правами, даже если мы не согласны с тем, как можно оценить возникающие компромиссы. Должно быть ясно, что право на ношение оружия приводит к тому, что гибнет больше невинных людей. У жертв отнимается право на жизнь. Правые, казалось бы, утверждают, что эти права менее важны, чем право на ношение оружия и то удовольствие, которое доставляют владельцам оружия эти предметы.
Мысли против действий
Еще более фундаментальное различие в понимании понятий толерантности эпохи Просвещения связано с разницей между мыслью и действием. Мысли, которые не претворяются в жизнь, не оказывают прямого воздействия на других, и поэтому их не следует ограничивать. Акил Билграми предположил, что одной из величайших тираний христианства было не просто сказать: "Не прелюбодействуй", а сказать (в Книге Матфея): "Вы слышали, что сказано: "Не прелюбодействуй". А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину, чтобы вожделеть ее, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем". Еще раньше Десять заповедей запрещали желать дома ближнего твоего, или жены, или раба, или рабыни, или вола, или осла, или чего-либо другого, что принадлежало ближнему твоему (см. Исход 20:17). Любостяжание касается внутренних помыслов человека.
Очевидно, что мы не действуем в соответствии с каждой мыслью - человеческая способность заключается в нашей способности решать, что делать, - и ценности Просвещения обеспечивают свободу мысли, но не свободу действий, когда эти действия негативно влияют на свободу других.
Пределы терпимости
В современном мире терпимость становится все сильнее, когда ошибочные убеждения - достоверно ложные, основанные на лучших научных данных - переходят в действия. Я могу терпеть людей, верящих во всякие глупости; если это помогает им чувствовать себя лучше, пусть так и будет. Но как мы должны думать о действиях, основанных на этих убеждениях, которые объективно негативно влияют на нас? Это, конечно, стандартный случай экстерналии. Тот факт, что люди ведут себя определенным образом из-за ошибочных убеждений, никоим образом не меняет причиняемого вреда, хотя и может повлиять на то, как мы думаем о компромиссах. Мы можем (я считаю, что должны) придать меньшее значение потере ими свободы причинять вред, если причиной их действий является убеждение, противоречащее научным данным.
Вспомните тех, кто считал, что употребление отбеливателя поможет вылечить Ковид-19. Даже президент Соединенных Штатов пропагандировал ложные средства. Можно было бы отнестись к этому безразлично: кто пьет отбеливатель, тот несет на себе последствия своих убеждений. Но она не одинока в том, что касается последствий. Если в результате она попадет в больницу, значительная часть медицинских расходов ляжет на плечи общества. Существуют финансовые экстерналии, которые являются результатом превращения этих ошибочных убеждений в действия. Кроме того, есть внешние эффекты для ее семьи и друзей, которые страдают вместе с ней из сочувствия. А если она проглотит хлорку вместо того, чтобы принять эффективное лекарство, болезнь затянется, что увеличит вероятность того, что ею заразится кто-то еще. Еще одна внешняя сторона. Конечно, есть элемент патернализма в том, чтобы помешать кому-то выпить отбеливатель, чтобы вылечиться, но есть и другие сферы, в которых мы проявляем такой патернализм, например, законы о ремнях безопасности и шлемах, а также ограничения на продажу наркотиков. (Опять же, полное обоснование этого патернализма или анализ его последствий выходит за рамки данной книги, но он явно связан с границами свободы, на которых мы сосредоточились). 8 Но пока существуют внешние эффекты, есть социальное оправдание тому, чтобы не дать ей выпить отбеливатель.
Существуют и другие пределы терпимости: До какой степени мы должны быть терпимы к нетерпимым? Опять же, рассмотрение этого вопроса выведет нас за рамки этой небольшой книги.
Толерантность и коллективные действия
Но есть один вопрос, о котором я хочу сказать несколько слов. Я уже подчеркивал, что терпимость к убеждениям - это одно, а терпимость к убеждениям, которые приводят к действиям, причиняющим вред другим, - совсем другое. Я также объяснил важность коллективных действий в обществе XXI века. Мнения о том, какие действия должно предпринимать общество, конечно же, зависят от убеждений. Если человек верит в бессмысленные вещи, он может голосовать за бессмысленные действия и поддерживать политических лидеров, которые продвигают бессмысленные идеи. Это контекст, в котором внешние эффекты действительно возникают из-за убеждений.
Идеологические разногласия, которые разделяют общество сегодня, к сожалению, подразумевают наличие убеждений, которые противоречат современной науке. Например, существует огромное количество доказательств того, что изменение климата реально, что оно связано с увеличением количества парниковых газов в атмосфере и что оно провоцирует экстремальные погодные явления, которые влекут за собой огромные расходы. Если мы верим в науку, то должны считать, что не все мнения на этот счет должны иметь одинаковый вес. Мы не можем просто заявить: "Кто скажет?". Наука, в этом смысле, в корне недемократична, и в этом ее проблема в современном мире. Встречаясь с отрицателями климата, я часто слышу рефрен: "Я думаю сам за себя". Многих, кто так говорит, возмущает элитарность науки, кажущаяся авторитарность, которая говорит, что одни взгляды правильные, а другие - неправильные, хотя, конечно, доказательства не всегда так однозначны, как в случае с климатом.
В прошлой главе я говорил о необходимости ограничить цифровые платформы от распространения или содействия распространению дезинформации, если она наносит социальный вред. А они приводят к социальному ущербу, когда необходимо принять важные коллективные решения, на которые влияют эти верифицируемые ложные убеждения, часто основанные на верифицируемой ложной информации. Когда люди верят в ложную информацию - когда многие неспособны распознать ложь и фальшивую информацию - могут потребоваться ограничения на ее распространение. Мы сделали это во время пандемии; было бы глупо и социально вредно, если бы мы этого не сделали. Мы должны проявлять полную терпимость к тому, во что верят сами люди; но эта терпимость должна быть ограничена, когда убеждения преобразуются в действия. Речь, направленная на то, чтобы повлиять на других, - это, как я уже говорил, однозначно "действие".
Хотя американцы выступают за свободу слова - в конце концов, это же Первая поправка, - все же существует множество ограничений. Мы постоянно пересматриваем эти границы по мере того, как меняется мир. И по мере того, как нам становятся известны новые социальные вредности и новые способы создания социальных вредностей, нам необходимо пересматривать баланс затрат и выгод от ограничений и на этой основе вводить новые ограничения. Страны по-разному подходят к этому балансу. В США можно сказать почти все, что угодно, против политического лидера, но в Сингапуре и многих других странах за высказывание, считающееся клеветой, можно попасть в тюрьму. В Великобритании публикация правдивого заявления, порочащего человека, может иметь серьезные последствия. Правда - не защита. В США правда может быть защитой. В большинстве стран существуют законы против мошенничества - нельзя просто сказать: "Я имею право говорить то, что хочу". В США и многих других странах существуют законы, регулирующие правду в рекламе. А подстрекательство к беспорядкам, под которым обычно подразумевается просто речь, является преступлением в большинстве стран. Иногда существует "принудительная речь", то есть фирмы обязаны делать определенные разоблачения. Они не могут просто заявить: "Я имею право не сообщать о том, что продаваемый мною товар вызывает рак и другие проблемы со здоровьем". Заговоры с целью совершения преступления (например, отмена выборов) незаконны, даже если они не удались; но обычно в центре таких заговоров находятся дискуссии - речь.
Таким образом, очевидно, что все общества, даже те, которые привержены свободе слова, накладывают ограничения на эту свободу, когда она причиняет вред. Как я уже писал, дезинформация и ложь наносят большой социальный ущерб, и поэтому вполне понятно желание правительств ограничить их распространение. Но для этого необходимы институциональные рамки, способные отличить опасную ложь от правды.
По сути, это были вопросы, поставленные в предыдущей главе: Как определить, какие высказывания не являются правдивыми? И какие из них вредны? Как институционализировать эти пределы терпимости? В контексте Covid-19 было легко определить ложные утверждения (пить хлорку - значит вылечиться) и легко определить социальный вред таких утверждений. Платформы социальных сетей также показали, что они способны отсеять большую часть ложной информации. Эти успехи являются одним из примеров того, что можно сделать. Платформы сотрудничали; был достигнут научный консенсус относительно того, что является неправдой, а что - вредом.
К сожалению, платформы часто не идут на сотрудничество - более того, они вообще сопротивляются идее о том, что несут какую-либо ответственность за поддержание порядка, и требуют освобождения от ответственности за любой причиненный вред. Большая часть их деятельности по модерированию контента была вызвана регулированием или требованием их пользователей. Некоторые придерживаются позиции, что если политический деятель говорит что-то ложное и вредное, то это не только не входит в их обязанности, но и является нарушением некоторых основных политических прав, которые включают право политиков извергать яд и фальшь. По их мнению, это было бы политической цензурой. Поэтому, если президент или сенатор заявит ложь о том, что во время вакцинации Ковид-19 вживляются микрочипы, платформы будут передавать эту "информацию", а алгоритмы могут даже продвигать ее, способствуя распространению ложных утверждений. Это, на мой взгляд, неправильно. Это неправильный баланс между свободой слова политика и свободой от вреда для остального общества. По крайней мере, ложные заявления политика не должны усиливаться, а внимание должно быть привлечено к их ложности и вреду, который они могут принести. Алгоритмы действуют как редакционные механизмы, решая, что довести до сведения пользователей. В данном случае алгоритмы обязаны отказаться от усиления. Пусть заявление политика появится на ее сайте, чтобы все желающие могли его прочитать, но не более того.
В научных областях - к которым я отношу изменение климата - существуют устоявшиеся протоколы, позволяющие определить, что известно с достаточной степенью достоверности, а что заведомо не соответствует действительности. Но это не так во многих других областях, даже в социальных науках. Я не вижу способа ограничить распространение ложных и запутанных идей в этих сферах. Нам придется жить в мире, в котором некоторые могут верить в темные силы, грандиозные заговоры и множество представлений, которые нельзя доказать научно, но которые могут вызвать явно вредные последствия. 10 Те из нас, кто верит в науку, должны сделать все возможное, чтобы создать более информированное и более разумное население. Зная, что рынок идей не работает идеально, нет никакой уверенности в том, что поле битвы идей будет лучше. Печальная правда заключается в том, что мир может стать еще более разделенным, чем сегодня. Мы можем оказаться в обществе, приверженном науке, разуму и ценностям Просвещения, где эти взгляды если не общепризнанны, то, по крайней мере, служат основой социального консенсуса, и в обществе, которое так или иначе застряло в мире, предшествующем эпохе Просвещения. В последнем наука и технологии могут даже продолжаться (как это было, в ограниченном смысле, в Советском Союзе), но с разрозненным влиянием на общество - например, в разработке более совершенных смартфонов, электромобилей и ракет. Будет вдвойне печально, если моя страна окажется во второй категории.
Размышления о толерантности за завесой невежества
Подход к принятию социальных решений, который я отстаиваю, - размышление о вопросах с точки зрения беспристрастного зрителя Адама Смита или за завесой невежества Джона Роулза - может быть полезен для размышлений о границах толерантности. Если за завесой невежества я не знаю, рожусь ли я богатым или бедным, стану ли религиозным фанатиком или светским ученым, я могу задать вопрос о том, как различные взгляды на толерантность влияют на гражданскую гармонию. Гражданские войны не приносят никому пользы, а ситуации, когда члены семей набрасываются друг на друга, хотя и не столь смертоносны, но не радуют никого. При слишком низкой терпимости к взглядам, отличным от собственных, конфликт практически неизбежен. Но если проявлять слишком большую терпимость, в частности к тем, кто нетерпим, тоже будет конфликт. Необходимо социальное давление, чтобы препятствовать нетерпимости. Только в обществе, где существует норма терпимости, особенно когда она направлена на действия, которые не затрагивают непосредственно других людей, может быть достаточная общественная гармония для нормального функционирования демократической системы. Очевидно, что в некоторых странах, в том числе и в США, эта норма больше не существует.
Говоря о толерантности как об инструменте, как о чем-то необходимом для нормального функционирования общества, я хочу подчеркнуть, что не отказываюсь от перспективы Просвещения, в которой толерантность рассматривается почти как фундаментальная ценность сама по себе. Но я предлагаю, чтобы этот подход помог нам продумать некоторые неизбежные головоломки, которые возникают, когда мы пытаемся определить границы толерантности.
Либерте, Эгалите, Братство
"Liberté, égalité, fraternité" ("Свобода, равенство, братство") - это был призыв Французской революции. В нем равенство и солидарность - социальная сплоченность - тесно увязывались со свободой и вольностью, и это вполне справедливо. Я утверждал, что равенство, или, точнее, увеличение доходов бедных за счет богатых, также увеличивает свободу первых и уменьшает свободу вторых. Я считаю, что этот шаг повышает благосостояние общества, возможно, даже благосостояние тех, кто находится на вершине, отчасти потому, что он повышает социальную сплоченность. Французские революционеры поняли, что социальная солидарность - это самостоятельная добродетель, необходимая для хорошего функционирования общества.
Солидарность невозможна, когда одни живут в роскоши, а другие голодают - именно такая ситуация сложилась во Франции и послужила толчком к революции. Когда в обществе слишком много неравенства, людям из разных слоев трудно смотреть на мир через одну и ту же призму, как бы они ни старались. Общество почти неизбежно поляризуется. Я объяснял поляризацию во многих странах, в том числе и в США, отчасти крайностями неравенства; и я утверждал, что политика, ведущая к большему равенству, будет способствовать большей солидарности и большей свободе, как я ее определяю, для большего числа граждан. Большая солидарность - меньшая поляризация - позволит нам смотреть на мир более одинаково, а это позволит нам достичь большего консенсуса по сложным вопросам, стоящим перед обществом, включая то, какие заявления и действия являются неправдивыми и социально вредными, и каким образом можно ограничить распространение этих заявлений в соответствии с другими ценностями.
Многим сообществам в США и Великобритании пришлось столкнуться с вопросом, что делать со статуями рабовладельцев и (в США) тех, кто боролся за право сохранить рабство. В моем оксфордском колледже "Все души" прекрасная библиотека 1751 года, построенная архитектором Николасом Хоксмуром, раньше называлась Библиотекой Кодрингтона, в честь человека, который ее одарил. Кристофер Кодрингтон сколотил свое состояние на владении плантациями в Вест-Индии, на которых работали порабощенные люди. В 2020 году она стала называться просто "Библиотекой" в рамках "шагов по решению проблемного характера наследия Кодрингтона", как объясняется на сайте Колледжа всех душ. Но вместо того, чтобы убрать статую Кодрингтона, Оксфорд пришел к компромиссу: вывесил имена порабощенных и рассказал историю рабства той эпохи.
Как и прежде, мы сталкиваемся с рядом проблемных конфликтов, которые еще больше подрывают солидарность и поляризуют общество. В США Верховный суд, который мог бы взять на себя роль мудрых судебных решений, представляющих собой разумные компромиссы - соломоновых решений, - стал просто еще одним инструментом партийной поляризации.
Откуда взялась толерантность эпохи Просвещения?
В этой главе мы рассмотрели множество аспектов толерантности эпохи Просвещения. Верно ли эволюционное представление о том, что лучшие идеи будут доминировать, или нет, преобладают ли в конечном итоге ценности Просвещения, не имеет значения. Как сказал Джон Мейнард Кейнс, в долгосрочной перспективе мы все умрем. Реальность такова, что эти ценности не разделяет значительная часть населения. Их поддержание - это постоянная борьба. Как сказал один из моих коллег в администрации Клинтона, ему казалось, что каждый день ему приходится заново переживать эпоху Просвещения.
Глубокое и всеобщее принятие просветительской ценности толерантности затруднено, поскольку оно подразумевает приверженность определенному менталитету, а у человека есть естественная склонность сторониться тех, кто не разделяет наши ценности. Кроме того, монополизированные средства массовой информации не всегда способствуют распространению представлений о толерантности эпохи Просвещения. Это может не отвечать интересам медиагигантов и их владельцев.
Тем не менее, из всех аспектов свободы, над расширением которых мы должны работать изо всех сил, этот - самый важный.
Заключительные замечания
В этой части книги я подчеркивал, что наши убеждения и предпочтения формируются. Хорошее и справедливое общество, как мне кажется, не давало бы богатым и крупным корпорациям столько власти, чтобы формировать наши убеждения и предпочтения. Это дорого и вредно, а появление социальных сетей только усугубило проблемы. Кроме того, рыночная власть в СМИ гораздо более неблагоприятна, чем в других сферах экономики.
Толерантность - свобода людей верить во все, что они хотят, пока эти убеждения не приводят к действиям, наносящим вред другим, - занимает центральное место в представлениях эпохи Просвещения о свободе. А свобода слова подразумевает право на распространение этих взглядов, независимо от того, насколько они противоречат здравому смыслу. Но мы уже видели, что все не так просто. Наука, стремление к истине и создание институтов, оценивающих истину, также являются основой Просвещения. А некоторые решения должны приниматься коллективно. Должны ли мы позволить выбросам парниковых газов продолжаться беспрепятственно? Как нам справиться с кризисом общественного здравоохранения, например пандемией? В этом случае передача научно ложной информации - особенно целенаправленной дезинформации, которая становится вирусной, - может иметь опасные и разрушительные последствия. Это коварные отмели, по которым должны двигаться демократии XXI века, и абсолютистские позиции в отношении свобод нам не помогут.
Размышляя о том, что такое хорошее общество и как его создать - к этой теме я обращаюсь в части III, - мы должны рассмотреть, как наша экономическая и социальная система формирует нас и кто получает право - свободу - формировать нас и наши убеждения.
По общему мнению, нынешние экономические механизмы не работают и не обеспечивают должного баланса свобод. В последующих главах я пытаюсь лучше понять эти недостатки и определить, какая национальная и международная система с большей вероятностью приведет к созданию хорошего общества - или, по крайней мере, приблизит нас к этому стремлению, чем сегодняшний дисфункциональный мир.
Часть 3. Какая экономика способствует созданию хорошего, справедливого и свободного общества?
Основной вопрос этой книги, побудивший меня в первую очередь изучать экономику, - какая экономическая система наиболее благоприятна для хорошего общества?
Существует долгая история неудачных ответов. Феодализм характеризовался высокой концентрацией власти и богатства, низким экономическим ростом и медленным социальным прогрессом. Коммунизм преуспел в создании большей безопасности и большего равенства в материальных благах, но потерпел неудачу по другим пунктам, включая низкий экономический рост, отсутствие свободы во всех измерениях, концентрацию власти и большее неравенство в уровне жизни, чем признают коммунистические правители.
Неолиберализм, доминирующая экономическая система на Западе в течение последних сорока лет, все чаще рассматривается как экономический провал, поскольку он привел к замедлению роста и увеличению неравенства по сравнению с предыдущими десятилетиями. Но я также предположил, что его неудачи гораздо глубже. Она усилила поляризацию общества, породила эгоистичных, материалистичных и зачастую нечестных граждан, а также способствовала растущему дефициту доверия. Несмотря на то, что в ее название (неолиберализм) была заложена концепция свободы, она не обеспечила значимых свобод для большей части населения.
Чтобы найти лучший путь вперед, к общему процветанию и самому широкому набору свобод для большинства людей, нам нужно глубоко задуматься и задать вопросы о том, что такое хорошая экономика и как она связана с хорошим обществом.
Уклонение от сложных вопросов: Притворство в науке
На протяжении последнего столетия экономисты старались избегать этих сложных вопросов. Стандартная теория предполагает, что люди приходят в мир полностью сформированными. То, как мы строим свое общество, никак не влияет на то, какими людьми мы являемся, говорят они. И даже тогда экономисты сосредоточили свой анализ на тех ограниченных ситуациях, в которых никто не может стать лучше, не сделав хуже кому-то другому, что они называют критерием Парето.
Позитивистская экономическая программа, согласно которой каждое утверждение должно быть научно проверено или поддаваться логическому или математическому доказательству, старалась избегать суждений о природе предпочтений и межличностных сравнений. Экономисты сторонились дискуссий о социальной справедливости. Они не хотели говорить о том, кто больше заслуживает, или о моральных правах, которые люди могут иметь на сохранение своих доходов. Они даже не хотели говорить о том, что с моральной или социальной точки зрения желательно переводить деньги от сверхбогатого человека вроде Джеффа Безоса, независимо от того, как он заработал свой доход, к обездоленному человеку, для которого эти доллары означают само выживание. Экономист может сказать: "Я знаю, считаю ли я передачу этих денег желательной, но это мои ценности; как технарь, я не могу навязывать свои ценности другим". Не существует научного или объективного способа оценить, имеет ли доллар большую социальную ценность для того или иного человека.
Пока экономика была эффективной, производя товары по максимально низкой цене и доставляя их потребителям, которые ценят их больше всего, вопрос о том, лучше ли экономика, в которой большая часть доходов достается немногим, чем та, в которой доходы распределяются более равномерно, оставался на усмотрение философов. За распределение доходов отвечал политический процесс, а не экономические технократы. Как отмечалось на сайте в главе 2, такие ученые, как Роберт Лукас, утверждали, что экономисты не должны даже обсуждать проблему неравенства. Разумеется, я считаю, что Лукас ошибался. Общество с заданным количеством благ, распределенных более равномерно, является более справедливым и лучшим обществом, чем то, в котором эти блага достаются немногим. Я представил последовательный способ объяснить, почему: из-за завесы невежества Роулза это то общество, которое большинство людей предпочло бы, но это также общество, в котором больше людей имеют больше свободы и больше возможностей для реализации своего потенциала.
Позитивистская экономическая программа может зайти только так далеко. Паретианский критерий, допускающий вмешательство государства только в том случае, если никому не становится хуже, просто недостаточен для руководства моральными суждениями и государственной политикой. Невозможно многое сказать, не ссылаясь на суждения о том, должны ли фирмы иметь право на эксплуатацию, право на загрязнение окружающей среды или право на распространение ложной или дезинформации.
Политика предполагает компромиссы и моральные оценки. Некоторым людям - даже если это только эксплуататоры и спекулянты - станет хуже от постановления, запрещающего антисоциальное поведение. Ранее я приводил аргументы в пользу действий правительства, ограничивающих рекламу сигарет и продажу опиоидов или ограничивающих продукты питания, которые приводят к детскому диабету. Широкий консенсус по поводу желательности таких мер только укрепляет вывод о том, что одержимость экономистов мерами Парето (при которых некоторым людям становится лучше, но никому не становится хуже) ошибочна. Технократический подход последних трех четвертей века завел в тупик.
Аргументы, приведенные в части II, также выявили еще одно ограничение стандартного экономического подхода, предполагающего фиксированные предпочтения, заданные при рождении. Предпочтения могут меняться и меняются. На то, кем мы являемся, влияет наша экономическая система. Экономический анализ может описать политику, которая может наилучшим образом достичь каждого возможного результата, но, не зная, чего мы хотим, он не может определить, какая из альтернативных политик в конечном итоге предпочтительнее.
В мире с эндогенными и меняющимися предпочтениями мы должны задать более глубокий вопрос, от которого экономисты пытались уклониться. Предполагается, что экономика служит обществу, а хорошая экономика помогает создать хорошее общество. Но что мы понимаем под хорошим обществом? Конечно, экономисты не должны быть единственными, кто отвечает на этот вопрос; его должно решать все общество. Он должен быть в центре нашего демократического дискурса и диалога. Хотя здесь не место для полного изложения смысла понятия "хорошее общество", я хотел бы прокомментировать некоторые его аспекты.
Мне интуитивно ясно, что общество, характеризующееся большим равенством (при прочих равных условиях), лучше, чем общество, характеризующееся огромным неравенством; что сотрудничество и терпимость в корне лучше, чем жадность, эгоизм и нетерпимость. Крайние версии последних, появившиеся на американской сцене в последние десятилетия, поистине отвратительны.
Разумеется, экономистам важно четко представлять, когда они выходят за рамки позитивистской программы, ограниченной критерием Парета. Как всегда, они должны указывать предположения, лежащие в основе их анализа. Экономисты также могут быть полезны, помогая нам понять, почему хорошее общество поддерживает равенство и терпимость. Например, они могут показать, как доверие укрепляет социальное сотрудничество, экономические показатели и общее благосостояние общества и как равенство и терпимость укрепляют доверие. Но аргументы в пользу общества, основанного на доверии, терпимости и социальной справедливости, выходят за рамки инструментального улучшения экономических показателей. Жизнь становится намного лучше и менее напряженной, если нам не нужно беспокоиться о том, что каждый встречный может нас обмануть.
Представленные здесь идеи должны быть полезны для размышлений о том, что еще мы хотели бы видеть в хорошем обществе. Например, я упомянул о позитивных свободах, которые способствуют тому, что люди могут реализовать свой потенциал и вести полноценную жизнь. Ключевым атрибутом хорошего общества является то, что это справедливо для значительной части, если не для всех, общества.
Мы должны смотреть на это в контексте постоянно развивающегося мира, а не глазами экономистов XIX века, которые рассматривали общество как гармоничное, но статичное равновесие, в котором никто не проявляет власти, ни в экономике, ни в политике, и никогда не происходит никаких глубинных изменений. Эта традиция слишком сильно сохраняется в экономической профессии и сегодня. Но очевидно, что мы живем не в таком мире. Хорошее общество устроено так, что мы можем узнать об этих изменениях и найти справедливые и равноправные решения, адаптации и ответы.
С точки зрения прагматической философии, нам не нужно отвечать на вопрос, как может выглядеть любое возможное хорошее общество. Мы начнем с того, что есть. Мы уважаем честность, доброту, уважение к другим, сотрудничество и эмпатию. Нам не нравятся страдания и лишения, несправедливость и так далее. Примечательно, что при всех превратностях времени и пространства, в разных обществах с разными экономическими, политическими и социальными структурами эти добродетели есть почти у всех. Мы признаем преобладающие черты, которые опять же наблюдаются в разных обществах, такие как врожденное чувство справедливости, общее неприятие риска, желание иметь хотя бы определенный уровень безопасности и так далее. Существуют ли социальные и экономические механизмы, которые способствуют развитию этих качеств и удовлетворяют эти желания устойчивым образом? Я считаю, что существуют.
Глава 11. Неолиберальный капитализм. Почему он провалился
Прежде чем ответить на вопрос о том, какая экономика обеспечит значимую свободу большинству людей, следует разобраться, почему неолиберальный капитализм (сокращенно неолиберализм) потерпел неудачу, причем столь серьезную. Сторонники неолиберализма полагают, что одна из причин заключается в том, что мы не пробовали неолиберализм на самом деле. Половина этого утверждения верна: мы не пробовали чистый неолиберализм. Если бы мы попробовали, ситуация была бы гораздо хуже. Экономические показатели были бы слабее, а неравенство, поляризация, политическая и экономическая нестабильность - сильнее.
Милтон Фридман предположил, что для сохранения капитализма необходима необузданная форма капитализма, более безжалостная, чем мягкий неолиберализм последних сорока лет. Государственное образование должно быть заменено ваучерами для финансирования частного образования. Государственные пенсионные программы будут заменены частными аннуитетами. Государственные тюрьмы станут частными. Если продолжить логику, то финансируемые из федерального бюджета вооруженные силы будут заменены наемными армиями, как группа Вагнера в России.
Сторонники свободных рынков также утверждают, что даже когда они несовершенны, сама свобода позволяет запустить механизм самокоррекции . Я объясню, почему это не так. Неолиберальный капитализм отнюдь не является самокорректирующимся, он представляет собой систему, которая пожирает сама себя.
Провал неолиберализма объясняется не только традиционной экономикой. Неолиберальный капитализм не является устойчивой политической и экономической системой. Хотя критики капитализма говорят об этом уже 200 лет, я думаю, что сегодня мы лучше понимаем, почему это так. Когда система неустойчива, она не будет устойчивой. Она будет меняться. Вопрос в том, что мы можем сделать для того, чтобы перемены шли в правильном направлении?
Провалы неолиберализма
Великая ирония истории заключается в том, что неолиберализм стал глобальной идеологией как раз тогда, когда экономическая теория помогала нам понять ограничения рынков. Любое обсуждение неудач неолиберализма должно начинаться с обсуждения этих ограничений, которые я рассматривал в разных местах этой книги, но самое главное - в главе 3, где речь шла о внешних эффектах. Но провалы рынка выходят далеко за рамки внешних эффектов.
В приведенной ниже таблице я кратко излагаю некоторые из критических провалов рынка, неолиберальные взгляды на то, что следует с ними делать, последствия и примеры более подходящих, на мой взгляд, ответных мер. Затем я привожу три примера многочисленных вмешательств в функционирование рыночной экономики, которые могут и уже успешно устраняют ключевые провалы рынка, помимо тех, что уже обсуждались.
Конкуренция и эксплуатация
Американский неолиберализм XXI века отличается от европейского неолиберализма, по крайней мере, одним важным и интересным способом. Европейские либералы признают, что рынки хорошо работают только при наличии эффективной конкуренции, и обычно не верят, что рынки сами по себе обязательно будут конкурентоспособными. Доминирующие неолиберальные направления в США считают, что рынки естественным образом являются конкурентными. Эта точка зрения была включена в правовые нормы, так что в суде на того, кто утверждает, что действия фирмы являются антиконкурентными, возлагается большое бремя доказывания.
Экономисты и юристы Чикагской школы (наиболее известный Роберт Борк), отстаивавшие эту точку зрения, выдвигали нереалистичные предположения, которые сегодня широко отвергаются даже в США. Тем не менее, пока они были популярны, они закрепились в решениях Верховного суда, подразумевая, что для изменений необходимо законодательство, что в нынешних условиях практически невозможно.
На мой взгляд, доказательства того, что государство играет важную роль в обеспечении конкурентоспособности рынков (с помощью антимонопольных законов, также известных как антимонопольное законодательство), просто неопровержимы. Эти вопросы становятся все более актуальными с ростом таких технологических гигантов, как Amazon и Google, которые обладают огромной рыночной властью и злоупотребляют ею.
Макроэкономика
Один из самых очевидных провалов неограниченных рынков - это периодические глубокие спады, такие как Великая депрессия и Великая рецессия, когда безработица резко возрастает, а объем производства падает. Великая рецессия была бы еще более катастрофической, если бы не вмешательство государства. Однако неолибералы и основная часть современной макроэкономики утверждают, что рынки эффективны - что наблюдаемые колебания являются не более чем эффективной реакцией на шоки, которые обрушиваются на экономику. Тем, кто не принадлежит к закрытому братству экономистов, может быть трудно поверить, что основная школа мысли - та, которую воспринимают всерьез, преподают в аспирантурах и в которой есть несколько лауреатов Нобелевской премии, - на самом деле утверждает, что безработицы не существует и что колебания в занятости отражают изменения в количестве людей, эффективно и добровольно решающих наслаждаться досугом. Другая основная группа экономистов принадлежит к школе "вины-жертвы": Безработица возникает потому, что работники требуют слишком высокую заработную плату. Если бы заработная плата была идеально гибкой, экономика была бы эффективной и безработицы не было бы.
Провал рынка
Неолиберальная политика
Последствия
Прогрессивная политика капитализма
Внешние эффекты
Окружающая среда
Общественное здоровье
Знания
Экономика
Например, чрезмерная рискованность финансовых учреждений, в результате которой остальные члены общества несут большие расходы (Великая рецессия).
Отсутствие вмешательства в рынок (дерегулирование там, где уже есть регулирование)
(Теорема Коуза гласит, что если права собственности распределены соответствующим образом, то рынок решит проблему сам)
Слишком много отрицательных внешних эффектов; слишком мало положительных внешних эффектов
Чрезмерное загрязнение окружающей среды
Хуже пандемий
Слишком мало инноваций
Финансовые и экономические кризисы, дорогостоящие
Регулирование,
"корректирующее
налогообложение",
государственные инвестиции,
приводящие к:
- Улучшенная экология
- Лучший контроль над эпидемиями
Промышленная политика,
направленная на поощрение
инноваций с большим побочным
эффектом, включая возможные
торговые ограничения
Финансовое регулирование
(как на микроуровне,
обеспечивающее платежеспособность
банков, так и на макроуровне,
направленное на обеспечение
экономической стабильности и
полной занятости)
Общественные блага и сбои в координации
Предоставьте это частному сектору
Когда государство вмешивается, полагайтесь на частное производство
(Теорема Коуза гласит, что рынок будет эффективно решать проблемы общественных благ)
Недостаточные инвестиции в образование, здравоохранение, технологии и инфраструктуру
Замедление роста
Меньше равенства и меньше равных возможностей
Приватизированные фирмы стремятся получить прибыль в ущерб социальным целям (частные тюрьмы)
Приватизация и государственно-частное партнерство часто означают социализацию потерь и приватизацию прибылей
Государственные инвестиции
Иногда при государственном
финансировании, при частном
предоставлении, а иногда при
государственном производстве
Несовершенная информация
Предоставьте это частному сектору (никаких требований к раскрытию информации, caveat emptor).
Недостаточное раскрытие информации, приводящее к неоптимальному и искаженному (в поисках ренты) распределению ресурсов и их эксплуатации
Требования к раскрытию информации
Регулирование (потребительское,
финансовое, трудовое),
предотвращающее
использование информационной
асимметрии и другие формы
эксплуатации
Законы об ответственности,
заставляющие компании нести
ответственность, и коллективные
иски для укрепления прав пострадавших
Ограничения на обязательный арбитраж
Несовершенные рынки риска
Отсутствие страхования от важных рисков
Предоставьте это рынку
Отсутствие внимания к последствиям политики либерализации финансовых рынков и рынков капитала, связанной с рисками, поскольку рынки прекрасно справляются с рисками
Потеря благосостояния (и производительности) в результате отсутствия безопасности
Может даже препятствовать инновациям
Отсутствие медицинской страховки приводит к ухудшению здоровья и снижению производительности труда
Чрезмерная экономическая нестабильность, большие потери благосостояния в результате нестабильности
Вся политика (торговая, финансовая
и т.д.) учитывает возникшую
неопределенность и
повышенную волатильность
Социальное страхование/защита
Программы социальной защиты
Страхование от безработицы
Пенсионные программы
Медицинское страхование
Кредиты, зависящие от дохода
(когда погашение зависит от дохода),
например, на образование
Общественный выбор
Несовершенство рынков капитала (рационирование кредитов, трудности с заимствованием или привлечением капитала)
Отрицает актуальность - предоставьте это рынку
Высокопроизводительные инвестиции не осуществляются, например, малыми предприятиями
Кредиты малому бизнесу
Развитие "зеленых" банков,
финансирующих социально
выгодные экологические инвестиции
Макроэкономические колебания
(макроэкономические внешние эффекты, например, компании берут на себя чрезмерный долг, что приводит к чрезмерной волатильности)
Рынки оптимально реагируют на потрясения и не играют никакой роли в их возникновении
Если есть безработица, то это потому, что работники требуют слишком высокую зарплату (вините жертву) - ответ: повышение гибкости рынка труда
Эпизодическое неполное использование ресурсов общества/массивное снижение благосостояния, особенно при безработице
Стабилизирующая фискальная и
монетарная политика
Автоматические стабилизаторы
Социальная защита
(страхование от безработицы)
Макроинфляция
Центральные банки должны таргетировать инфляцию, повышая процентные ставки при росте инфляции выше 2%.
Большой средний разрыв выпуска (несоответствие между потенциальным и фактическим выпуском экономики)
Высокий средний уровень безработицы
Стабильность цен достигается за счет "реальной" нестабильности (нестабильности фактического объема производства)
Ответ зависит от источника инфляции
Шоки со стороны предложения
обусловливают необходимость
проведения фискальной
политики для устранения
дефицита предложения
Отсутствие конкуренции
Предоставьте это рынку - рынки естественно конкурентны (потенциальная конкуренция, конкуренция за рынок, заменяет конкуренцию на рынке)
Высокая концентрация рыночной власти
Высокие цены
Снижение реальной заработной платы
Менее устойчивая экономика
Меньше инноваций
Антимонопольная/конкурентная политика
Ограничить слияния
Ограничение злоупотреблений
Ограничение негласного сговора
Общественные варианты,
обеспечивающие альтернативу
Чрезмерное неравенство
Предоставьте это рынку - или политическому процессу
Высокая концентрация доходов и еще большая концентрация богатства и власти
Большое количество людей в бедности
Отсутствие надежды, возможностей - смерть от отчаяния
Подрыв демократии и социальной сплоченности
Даже вредит общим экономическим показателям
Предварительное
перераспределение (политика
минимальной заработной
платы и стимулирующего
трудового законодательства,
повышение равенства рыночных доходов)
Перераспределение через налоги
Программы государственных
расходов (образование, здравоохранение)
Неолиберализм взял на вооружение эти доктрины заумных экономистов, пытаясь защитить рынок и ограничить действия государства. Как следствие, он не смог признать, что источником самых серьезных и сильных колебаний является сам рынок. Этот урок мы должны были извлечь из Великой депрессии, Великой рецессии и десятков других кризисов, вызванных рыночными эксцессами по всему миру.
После пандемии "Ковид-19" и вторжения России на Украину мировая экономика столкнулась с другой проблемой: значительным ростом инфляции. В основе проблемы лежал не избыток совокупного спроса, а ограничения предложения и сдвиги спроса. Рынку не хватало устойчивости. В США даже возник дефицит детских смесей. Автомобильные компании не успевали заказывать необходимые им микросхемы, в результате чего производство было свернуто, а дефицит привел к резкому росту цен на автомобили. Германия и другие европейские страны стали слишком зависимы от российского газа, и когда поставки сократились, цены на энергоносители взлетели. Европейские компании просто не учли риски такой зависимости - то, о чем я предупреждал в своей книге Making Globalization Work более чем пятнадцатью годами ранее. В то время мне казалось очевидным, что Россия при Путине не является надежным торговым партнером.
Эти эпизоды инфляции и безработицы выявляют фундаментальные слабости неограниченных рынков, но они также обнажают слабости неолиберальных политических рецептов, которые сосредоточены на минимизации роли правительства и его дискреционных полномочий. Неолибералы хотят, чтобы правительство подчинялось простым - я бы сказал, упрощенным - правилам, например, чтобы у правительства не было дефицита, а если он есть, то не превышал 3 процентов ВВП, как в Европе, или чтобы макроэкономическая стабилизация опиралась на монетарную политику с повышением процентных ставок всякий раз, когда инфляция превышает 2 процента. Эти магические цифры взяты из воздуха. Эти рецепты не основаны ни на теории, ни на доказательствах, и они не привели к стабильности, особенно в реальном выражении - в реальном ВВП или занятости. Во многих случаях неолиберальная политика привела к катастрофе: требование жесткой экономии - массового сокращения государственных расходов - во время кризиса в евро, последовавшего за финансовым кризисом 2008 года в США, вызвало глубокие спады, а в некоторых случаях настолько глубокие, что их по праву можно назвать депрессиями, причем Греция до сих пор (пока эта книга выходит в печать) не вернулась к докризисному уровню реального ВВП.
Темпы и направление инноваций
Сторонники рынка говорят о чудесах, которые рынок творит в области инноваций. Как мы видели, большинство инноваций, которые повысили уровень жизни в последние десятилетия, опираются на фундамент фундаментальной науки, финансируемой и часто проводимой правительством. Но мало того, что рынки сами по себе не могут быть недостаточно инновационными, они толкают инновации в неправильном направлении. Мы должны направлять инновации на спасение планеты путем сокращения выбросов углекислого газа, но вместо этого огромные исследовательские усилия направляются на экономию труда, особенно неквалифицированного, путем сокращения его необходимости в производственных процессах, когда у нас уже есть глобальный избыток такой рабочей силы. Такие инновации могут сэкономить частные расходы, но вызванные ими безработица и неравенство ложатся тяжелым бременем на все остальное общество.
Является ли наша экономическая и политическая система самокорректирующейся?
Несмотря на неудачи неолиберализма, многие люди - особенно правые - говорят: "Не волнуйтесь". Наша политическая/социальная/экономическая система имеет встроенные механизмы самокоррекции, настаивают они. Как только эксцессы неолиберализма будут выявлены, мы примем закон, чтобы их обуздать. С большей дозой регулирования здесь, меньшей дозой регулирования там, чуть большими инвестициями в образование здесь, небольшой корректировкой других политик там, процветание и социальная сплоченность будут восстановлены. Фундаментальная критика неолиберализма, говорят они, - это чистая гипербола.
Историки, естественно, смотрят на историю "долгим взглядом". Один из них, с которым я поделился своим мрачным взглядом на состояние демократии во всем мире, заметил, что верно и то, что в долгосрочной перспективе диктатуры умирают. Вспомните крах Советского Союза или Франсиско Франко в Испании, Антониу де Оливейра Салазара в Португалии, Аугусто Пиночета в Чили. Правда, диктаторы в Латинской Америке продержались менее четверти века. Но советская диктатура с ее правящими элитами продержалась почти три четверти века и быстро сменилась другой диктатурой и олигархией. Недемократический режим в Китае длится уже семьдесят пять лет. Возможно, существуют силы самокоррекции, но иногда они действуют медленно, слишком медленно для комфорта.
Есть несколько причин для пессимизма в отношении самокорректирующихся сил. Общества часто реагируют медленно; даже перед лицом очевидной дисфункциональности в них наблюдается заметная негибкость. Например, в Китае на протяжении веков сохранялось связывание ног, несмотря на его разрушительное воздействие на женщин. Медленная реакция происходит отчасти потому, что на то, во что верит каждый из нас, влияет то, во что верят другие, причем самоподдерживающимся образом. 6 Если все верят (или если я верю, что все верят), что связывание ног - это хорошо, кто я такой, чтобы отклоняться? И почти все общества работают над подавлением отклонений от норм. Слишком много вопросов - это слишком тревожно. Это почти как если бы общество создало антитела к девиантности в виде социального и экономического осуждения (иногда идущего дальше, к исключающему поведению), независимо от того, может ли отклонение от нормы в конечном итоге привести к лучшему или худшему обществу.
Вероятно, подавляющее большинство людей в развитых странах верят в ту или иную версию "невидимой руки" Адама Смита, отчасти потому, что в это верит почти каждый политик; а политик верит в это отчасти потому, что в это верит почти каждый другой человек, которого он знает и уважает. Только несколько академических экономистов и некоторые левые радикалы утверждают обратное. Это линза, через которую пандиты видят мир, - социальное принуждение в мышлении, осуществляемое не партийной дисциплиной, а системой социального одобрения и неодобрения. Как я описывал в главе 9, предубеждение подтверждения позволяет большинству людей отбрасывать информацию, которая противоречит их предубеждениям и предчувствиям. Когда сторонники свободного рынка видели, что американцы с низкими доходами продолжают испытывать трудности, они не воспринимали это как свидетельство фундаментальных недостатков системы. Вместо этого они рационализировали систему в соответствии с ее предписаниями: Жертвы виноваты в том, что они недостаточно много работали, недостаточно экономили или неправильно организовали свою жизнь. Когда такое объяснение казалось слабым, поскольку многие люди так плохо справлялись со своими обязанностями, приверженцы рыночной ментальности приводили аргументы в пользу незначительных изменений в политике без каких-либо фундаментальных изменений в экономической структуре.
Наши институты, правила и нормы, конечно же, отражают эти преобладающие взгляды, и различные части системы усиливают друг друга. Трудно продумать, как должен меняться каждый компонент нашей сложной системы по мере того, как меняются наша экономика, наши технологии, наши общества и наши знания обо всем этом. Я, например, утверждал, что законодательство о собственности, особенно об интеллектуальной собственности, нуждается в переосмыслении. Эта система создавалась веками. Она адаптировалась, но, как правило, медленно - слишком медленно для темпов сегодняшних изменений. Трудно разработать концепцию альтернативных рамок, но когда мы это делаем, часто возникает сопротивление со стороны корыстных интересов и даже тех, у кого нет корыстных интересов, кто видит мир через старые линзы.
Дэниел Канеман, которого я уже представлял как одного из ведущих поведенческих экономистов, в своей знаменитой книге "Мышление, быстрое и медленное" описывает, как людям часто нужно быстро принимать решения или быстро выносить суждения. Они думают быстро, используя эмпирические правила, которые в среднем работают хорошо, но не полностью отражают то, чего они на самом деле хотят, или то, какими были бы их суждения, если бы у них была возможность быть более обдуманными. То же самое происходит и в обществе, только это верно даже тогда, когда у нас есть время подумать. Темпы совещательных изменений, когда в результате обсуждения может быть достигнут разумный консенсус, либо в формальных законах, либо в социальных нормах, могут не соответствовать потребностям нашего общества. Тем временем мы используем устаревшие экономические механизмы. Это, пожалуй, особенно характерно для США, где большинство судей Верховного суда пытаются интерпретировать Конституцию с точки зрения богатых белых мужчин-рабовладельцев, составлявших ее. Сами составители Конституции разработали ее таким образом, чтобы ее было трудно изменить, отчасти для того, чтобы защитить укоренившиеся интересы.
Пессимизм в отношении возможности самокоррекции сегодня
В нынешней ситуации любые существующие силы самокоррекции могут оказаться особенно слабыми. Во-первых, несмотря на все свои неудачи, неолиберальная идеология глубоко укоренилась в обществе. Слишком многие были воспитаны на ней и верят в нее. Поведенческая экономика помогла нам понять, что эти убеждения являются источником негибкости общества. Мы ищем информацию, которая соответствует нашим убеждениям, и отбрасываем информацию, которая им противоречит.
В обществе всегда существуют различные мнения по широкому кругу вопросов, в том числе и о роли правительства. На мнения влияют, например, суждения о важности внешних эффектов, а также об эффективности государственного вмешательства для их устранения. Но в начале этих дискуссий необходимо широкое согласие с некоторыми фактами. Изменение климата реально. Ковид-19 - это инфекционное заболевание с серьезными последствиями. В США одна из двух основных партий захвачена политиками и избирателями, готовыми смотреть фактам в лицо и отрицать их. Они отрицают даже доверие к науке - краеугольному камню нашего общества и причине того, что уровень жизни сегодня намного выше, чем 250 лет назад. Значительная часть республиканского электората отрицает климат, а многие из остальных минимизируют климат, несмотря на то, что их страна страдает от экстремальных погодных явлений.
Об этой социальной патологии написано немало. Она является частью более широкой потери авторитета элит и доверия к институтам, хорошо задокументированной в опросах по всему миру, в том числе и в США. Я считаю, что это напрямую связано с экономическим недугом страны - стагнацией доходов нижних 90 процентов населения. Для тех, кто находится внизу, вполне естественно рассуждать: "Элита обещала, что неолиберальные рыночные реформы приведут к ускорению роста, и мы все будем пользоваться плодами. Если они так ошибались, то как можно верить им теперь?" Доминирующая парадигма фокусировалась на стимулах, поэтому для тех, чьи доходы стагнировали или падали, в то время как доходы верхушки росли, было естественно рассуждать: "Дело не только в том, что элиты ошиблись с экономикой. Они подтасовывали систему, чтобы извлечь выгоду для себя за счет остальных. У них был стимул делать это".
Но экономика сама по себе не может дать полного объяснения. Многие другие страны пережили аналогичные экономические травмы, и хотя в них наблюдался рост популизма, лишь в немногих странах наблюдалась такая же культовая практика отрицания правды. Возможно, это произошло потому, что американцы ожидали большего - широко распространена была вера в американскую мечту, - поэтому диспропорция между тем, что ожидалось и обещалось неолиберализмом, и тем, что было получено, была больше.
Более того - и это вторая причина моего пессимизма - сама патология создает условия, способствующие ее самоподдержанию. Непонимание экономики в сочетании с добровольной слепотой к фактам означает, что велика вероятность того, что проводимая экономическая и социальная политика не будет устойчивой, а некоторые из них усугубят неблагоприятные экономические условия. Принятое Трампом в 2017 году снижение налогов для влиятельных корпораций и богатых не принесло обещанных инвестиций, но увеличило финансовую яму и социальное неравенство. Его предложения о резком сокращении фундаментальных исследований - к счастью, так и не ратифицированные Конгрессом - подорвали бы основы прогресса. Экономические условия жизни простых граждан могут ухудшиться, а это может усилить популизм.
В том же ключе, хотя неолиберальные аксиомы о всеобщем эгоизме и жадности поддаются фальсификации - и фальсификации - они создали большое количество людей, которые хорошо описываются этими аксиомами, и они представляют собой особенно мощную силу, увековечивающую систему.
Вероятно, самым важным является сегодняшняя динамика власти. Люди, в чьих интересах сохранить статус-кво, обладают непропорционально большим влиянием в политической системе.
У ситуации в США есть два разных аспекта. Динамика власти усугубляется политической системой, в которой деньги имеют большее значение, чем в большинстве других демократических стран. Американские выборы очень дороги, и доноры, которые делают больше взносов на избирательные кампании (которые правильнее называть "политическими инвестициями"), неизбежно имеют большее влияние. Лоббирование также превратилось в крупный бизнес. Те, кто может позволить себе больше и лучше лоббистов, также более отчетливо слышны. В некоторых областях, таких как финансы, "вращающиеся двери" все еще являются распространенной практикой, когда компании и организации предлагают хорошую работу бывшим государственным служащим, которые хорошо послужили их интересам. Перекосы в стимулах очевидны.
Более того, Конституция США, предусматривающая избрание президента и двух сенаторов от каждого штата, дала больше власти менее населенным штатам, и со временем неявное неравенство в силе каждого голоса чрезвычайно увеличилось. Республиканцы ставят под сомнение даже ценность самой демократии, так как они бессовестно работают над подавлением голосов, джерримендингом округов и нарушением мирной передачи власти - отличительной черты любой демократии.
Кроме того, новые технологии предоставили новые инструменты для закрепления власти и дали дополнительные полномочия тем немногим, кто их контролирует, чтобы иметь неоправданный вес в политических результатах.
Откуда придут перемены и куда они нас приведут?
Плохие экономические условия, особенно значительное экономическое неравенство между различными группами в обществе, порождают требования перемен в политике и системах. Но направление перемен не всегда очевидно. Существует бесконечное множество плохих идей. Во времена отчаяния общество редко может участвовать в обсуждении, которое позволило бы сделать обоснованный выбор, отделить хорошие идеи от плохих, тонко перестроить любую зарождающуюся идею, чтобы она заработала. В результате социальные изменения, происходящие в результате кризисов, не всегда бывают позитивными. Великую депрессию часто обвиняют в приходе к власти Гитлера, деиндустриализацию в США - в приходе к власти Трампа. Те, кто хотел бы видеть процветание нашей демократии, беспокоятся, что нация может избрать демагога хуже Трампа, если экономическая ситуация в стране продолжится - глубокое неравенство, сопровождаемое смертями от отчаяния. Политический подъем неолиберализма, по крайней мере в США и Великобритании, можно отнести к периодам стресса, например, к стагфляции, предшествовавшей избранию Рональда Рейгана, и ранним проявлениям деиндустриализации.
Конечно, иногда кризисы становятся моментом для использования возможностей для позитивных социальных изменений. Великая депрессия в США привела к реформам "Нового курса", включая трудовое законодательство и социальное обеспечение.
Одним словом, экономический стресс, вызванный неудачами неолиберализма и его преемников из правых популистов, таких как Трамп и бывший президент Бразилии Жаир Болсонару, вполне может спровоцировать движения за общественные перемены. Не исключено, что эти движения перенаправят нашу социально-экономическую систему в нужное русло. Но не менее, а может быть, и более вероятно, что экономика пойдет по неправильному пути.
США, пожалуй, отличаются тем влиянием, которое они оказывают на то, что считается приемлемым или желательным поведением их лидеров и правительства. В значительной степени они создают интеллектуальную среду, в которой функционируют другие лидеры и государства. Так, Трамп дал возможность другим демагогам, таким как премьер-министр Нарендра Моди в Индии и Болсонару в Бразилии, продвигать свои популистские программы. Трамп почти наверняка изменил политику, по крайней мере в некоторых из этих стран, и сделал приемлемыми те идеи, которые раньше считались бы недемократическими. В конце концов, по новым мировым стандартам они не казались такими уж возмутительными. Представления венгерского премьер-министра Виктора Орбана о нелиберальных демократиях могли бы быть осмеяны и отвергнуты с порога, если бы не Трамп.
Очевидно, что интеллектуальные волны перемещаются по всему миру: эпоха фашизма в 1930-е годы, эпоха военных диктатур в Латинской Америке в 1970-80-е годы, неолиберализм в 1980-90-е годы. В современном мире США играют большую роль в формировании этих тенденций.
Это оставляет нас с еще более пессимистичным ощущением возможностей за пределами США. Если Америка не возьмет курс на исправление своей растущей антиутопии, есть вероятность, что во многих странах появятся культовые политические лидеры, что сделает возвращение к более здравой экономике и политике более медленным и проблематичным.
Этот демократический кризис не мог наступить в самое неподходящее время, поскольку одновременно мы сталкиваемся с климатическим кризисом. Нечестивый альянс демагогов, популистов, сектора ископаемого топлива и обслуживающих их бизнес-интересов стремительно выводит нас за границы нашей планеты.
Время может настать: Заметки оптимиста
Как я уже отмечал в главе 1, отличительной чертой неолиберализма было утверждение, что альтернативы нет. Сторонники неолиберализма утверждали, что не существует реальной альтернативы их мантре о либерализации, дерегулировании, приватизации, жесткой экономии и безжалостном и единодушном стремлении центральных банков удержать инфляцию на уровне 2 %. Конечно, альтернативы были - но неолибералы утверждали, что любая альтернативная политика сделает всех настолько хуже, что они пожалеют об этом. Такая позиция имела большое преимущество. Мы могли оставить не только управление экономикой, но и написание основных правил технократам - действительно, экономистам.
Их анализ был ошибочным, и, что самое важное, существовали реалистичные альтернативы, как внутри страны, так и на международном уровне. Ранее я описал неолиберализм как образ мышления, который начинается с предположения, что рынки эффективны и что все, что делает правительство, скорее всего, все испортит. Экономические реалии говорят об обратном. Во всем мире правительство играет важную роль в странах с самыми высокими темпами роста. Все и везде обращались к правительству, чтобы спасти экономику и сдержать пандемию Covid-19. И это сработало на удивление хорошо. Но это не было единичным случаем; так бывает всегда. Сейчас, когда мир столкнулся с экзистенциальным кризисом, связанным с изменением климата, нет другой альтернативы, кроме действий правительства.
Нынешняя неолиберальная экономическая система не является экологически, социально, политически или экономически устойчивой.
Многие представители истеблишмента полагают, что небольшие изменения в системе - это все, что нужно. В борьбе с климатическим кризисом они говорят о "зеленом финансировании" и высвобождении мощи частных финансовых рынков. В борьбе с кризисом неравенства они говорят об улучшении системы образования. Некоторые могут быть настолько смелыми, чтобы повысить минимальную зарплату (в США она находится на том же уровне, что и шесть десятилетий назад, с поправкой на инфляцию).
Однако я и многие другие утверждают, что этих небольших изменений недостаточно. Некоторые, соответственно, говорят, что нам нужна революция. Но печальная история последних двух с половиной столетий такова, что революции обычно ничем хорошим не заканчиваются. На мой взгляд, единственный выход - добиваться настолько масштабных перемен, насколько это позволяет наша демократическая система. США и другие демократические страны пережили периоды быстрых перемен, настолько масштабных, что их можно назвать радикальными, но в то же время они не похожи на революцию. Примерами таких быстрых изменений являются "Новый курс" в США и создание государства всеобщего благосостояния после Второй мировой войны в Великобритании.
Тот факт, что нет другой альтернативы, кроме радикальных перемен, - один из источников оптимизма. Другой источник оптимизма - наша молодежь. Один из расколов в нашем обществе - это раскол между поколениями. Молодые борются за то, чтобы купить дом и найти достойную работу; они знают, что вероятность того, что их экономическое положение будет лучше, чем у их родителей, невелика. Они также знают, что реальность изменения климата может иметь разрушительные последствия для мира, который они унаследуют. Во многих других отношениях они ставят под сомнение свое интеллектуальное наследство. И часть этих вопросов касается экономических и социальных систем. Даже в США я обнаруживаю сильную поддержку идей, которые я здесь излагаю, и понимание принципов, которые я провозгласил. Если мы сможем достаточно долго поддерживать факел либеральной демократии с ценностями Просвещения и защищать экономику, которая к ней прилагается, есть все шансы, что следующее поколение придет к консенсусу относительно того, как мы можем не только создать более стабильный, процветающий, устойчивый и справедливый мир, но и начать процесс движения к хорошему (или, по крайней мере, лучшему) обществу.
Глава 12. Свобода, суверенитет и принуждение между государствами
Многие вопросы, касающиеся свободы и принуждения, решаются, часто взаимосвязано, на уровне национальных государств так же, как и на уровне отдельных людей, хотя формулировки иногда немного отличаются. Страны беспокоятся о потере своего суверенитета при заключении международных соглашений, таких как соглашение о создании Всемирной торговой организации. Страны, получающие средства от Международного валютного фонда, чувствуют себя вынужденными соглашаться на условия, которые прилагаются к деньгам (так называемые "условия") - требования, чтобы страна сократила расходы, повысила налоги или изменила какие-то правила или нормы, чтобы получить деньги, в которых она так отчаянно нуждается.
Полезно различать два вида ситуаций. Первая - это настоящее принуждение - угроза насилия, с помощью которой колониальные державы осуществляли свой контроль. Они явно посягали на свободу колонизируемых, даже если колонизируемые подписывали соглашение, в котором отказывались от своих прав. Это соглашение было всего лишь фасадом.
Второй - это соглашение между двумя равными сторонами, заключенное ради взаимной выгоды, либо для того, чтобы избежать негативных внешних воздействий друг на друга (как в случае с климатом), либо для того, чтобы облегчить создание положительных внешних воздействий (как в случае с взаимовыгодным расширением торговли). В обоих случаях каждая сторона соглашается делать или не делать что-то, если и только если другая сторона делает то же самое. Свобода действий в некоторых аспектах ограничивается, но расширение набора возможностей каждой из сторон в результате соглашения, при условии, что другая сторона соблюдает его, увеличивает свободу действий во многих других отношениях.
В действительно добровольных соглашениях между равными нет принуждения, даже если они ограничивают суверенитет. В международном масштабе эти соглашения можно рассматривать как контракты между индивидами, о которых шла речь в главе 5. Но, как я уже отмечал, кажущиеся добровольными договоры все равно могут быть эксплуататорскими и казаться принудительными, особенно если одна из сторон договора более могущественна, чем другая. Подобные дисбалансы сил, как экономических, так и военных, пронизывают современный мир.
На протяжении последнего столетия соглашения между развитыми странами и странами с формирующимся рынком и развивающимися странами выглядели добровольными - как правило, в них не было физического принуждения - и подкреплялись риторикой о взаимной выгоде. Однако они не всегда так воспринимаются развивающимися странами, которые (по моему справедливому мнению) часто думают, что на самом деле происходит экономическое принуждение.
Принуждение может принимать различные формы. Лишение человека возможности, которую он мог бы получить в противном случае, может побудить его сделать то, что он иначе не сделал бы. Хотя его не "заставляют" совершить действие, к которому он чувствует принуждение, это лучший из оставшихся вариантов. В такой ситуации он может с полным правом сказать, что его принудили. Пример мы видели ранее: Чернокожие южноафриканцы "добровольно" работали в шахтах за низкую зарплату, потому что репрессивный режим исключал любые внешние возможности, например фермерство. Реального выбора не было.
Аналогичная ситуация наблюдается и с государствами. Колониализм оставил наследие лишений во многих странах. Лучшей альтернативой для этих стран было согласие на экономические отношения, часто называемые партнерствами, которые обеспечивали финансовую помощь и доступ к большим рынкам развитого мира. Однако эти условия были выгодны развитым странам и не возникли бы в мире, в котором переговорные позиции были бы более равными. Большая часть моих работ за последние два десятилетия была направлена на то, чтобы показать эксплуататорский характер международных соглашений и эксплуататорскую работу международных экономических институтов, а также несоответствие между риторикой о взаимовыгодных справедливых соглашениях и реальностью несправедливых соглашений, написанных для продвижения интересов транснациональных корпораций развитых стран, включая крупные финансовые и горнодобывающие корпорации и, в последнее время, крупные технологические компании.
Во многих случаях международные соглашения приносили мало прямых выгод развивающимся странам и при этом ограничивали их возможности. Они влекли за собой явную потерю экономической свободы для бедных стран без достаточной соразмерной выгоды.
В некоторых случаях международные институты говорили о трансграничных внешних эффектах в качестве обоснования ограничений, которые они накладывали на бедные страны (точно так же, как я говорил о правилах, ограничивающих индивидуальное поведение при наличии внешних эффектов), но внешние эффекты от небольших развивающихся стран или даже развивающихся рынков обычно мизерны, в то время как внешние эффекты, исходящие от крупных развитых стран, очень велики. Тем не менее многие соглашения направлены на то, чтобы тем или иным образом ограничить поведение развивающихся стран и формирующихся рынков, но при этом практически ничего не делают с большими внешними эффектами, исходящими от развитых стран. Это говорит о том, что здесь действует нечто иное. Крупные и богатые страны используют соглашения для продвижения своих интересов за счет малых и бедных. Хуже того, соглашения, как правило, не выполняются в полной мере в отношении крупных и богатых стран, но выполняются в отношении малых и бедных.
Эти соглашения - не более чем последнее проявление политики силы, которая ограничивает свободу развивающихся стран, расширяя свободу развитых. Это не похоже на итоги Опиумной войны, о которой мы говорили ранее, которая ограничила способность Китая защищать своих граждан от опасного наркотика, но расширила права Запада на свободную торговлю для его экспорта. Я должен быть более точным: Власть имущие в развитых странах пытаются добиться того, чтобы их правительство использовало свою власть для обеспечения интересов властных элит; эта политика может противоречить, и часто противоречит, благосостоянию подавляющего большинства граждан развитых стран.
Внешние эффекты от крупных и богатых стран к малым проявляются не только в торговле. На протяжении многих лет денежно-кредитная политика США создавала глобальные внешние эффекты. Внезапное повышение процентных ставок председателем Федеральной резервной системы Полом Волкером в 1981 году до более чем 20 процентов спровоцировало долговой кризис в Латинской Америке. Однако США редко принимали во внимание эти внешние эффекты при разработке своей политики. Тем не менее МВФ, Всемирный банк и другие организации оказывают давление на развивающиеся страны, заставляя их проводить денежно-кредитную политику в соответствии с неолиберальными диктатами, ориентированными на инфляцию, что означает необходимость повышать процентные ставки, как только инфляция поднимается выше 2 %, независимо от источника, даже если нет значительных глобальных внешних эффектов от денежно-кредитной политики небольшой страны. Что еще более вопиюще, эти организации использовали свои возможности, чтобы поставить кредиты в зависимость от того, будет ли страна-заемщик придерживаться такой ортодоксальной политики.
Есть одно исключение, когда малые страны оказывают внешнее воздействие на большие. Некоторые из них предоставляют корпорациям и богатым людям возможности для ухода от налогов, что подрывает способность других стран повышать налоги. Каймановы острова, Панама и Британские Виргинские острова печально известны этим. Это касается не только бедных стран - Люксембург и Ирландия делают то же самое в Европе. Но крупные страны, а также особые места и сектора (например, недвижимость) внутри этих стран также стали глобальными центрами ухода от налогов и уклонения от них, помогая другим странам лишать их причитающихся им налогов. И, что еще более важно, если бы богатые и влиятельные страны захотели закрыть эти налоговые гавани, они легко могли бы это сделать, просто ограничив своих граждан и корпорации от использования их услуг по уклонению от уплаты налогов. Они существуют потому, что в интересах некоторых богатых и влиятельных людей в богатых и влиятельных странах позволить им существовать.
Интеллектуальная собственность
Ничто не может лучше проиллюстрировать дисбаланс международных правил и норм, чем регулирование интеллектуальной собственности (ИС). В главе 7 я рассказывал о катастрофических последствиях, когда во время Ковид-19 ограничения на свободу компаний в бедных странах производить вакцины, тесты и терапевтические средства Ковид-19 привели к тысячам дополнительных госпитализаций и несметному числу смертей. Ирония заключалась в том, что уже было заключено глобальное соглашение, согласно которому во время эпидемии страны могут иметь неограниченный доступ к ИС после уплаты справедливого роялти. Бедные страны верили, что это соглашение означает, что во время пандемий жизни людей будут считаться важнее прибыли; без этого понимания они могли бы и не подписать соглашение ВТО. Но фармацевтические компании научились тянуть время. Каждый день промедления означал увеличение прибыли на миллионы - даже если это приводило к тысячам новых смертей. К сожалению, правительства ведущих стран, в том числе Германии, Швейцарии и Великобритании, поддержали фармацевтические компании во время пандемии Ковид-19.
Решение Запада поставить прибыль фармацевтических компаний выше жизни людей будет иметь долгосрочные последствия. Ослабление поддержки Украины многими развивающимися странами против вторжения России не стало неожиданностью, учитывая жестокий ответ Запада на крики о помощи во время пандемии коронавируса. Но в мире, где глобальное сотрудничество срочно необходимо для решения таких экзистенциальных проблем, как изменение климата, мы должны переписать международные соглашения таким образом, чтобы они были значительно более сбалансированными, чем в прошлом.
Глобальное управление и налогообложение транснациональных корпораций
В международном сообществе существует дисбаланс сил, который, возможно, более очевиден и велик, чем в большинстве хорошо функционирующих демократических обществ. И этот дисбаланс отражается в том, как принимаются решения на глобальном уровне. Развивающиеся страны требуют участия в переговорах по важнейшим глобальным соглашениям, потому что они поняли: если у вас нет места за столом, вы можете оказаться в меню. Но одного места за столом недостаточно. Слишком часто их микрофон фактически выключен, и никто их не слушает.
Пример: С большой шумихой международное сообщество обсуждало реформы системы налогообложения транснациональных корпораций. Развивающиеся страны, очевидно, отчаянно нуждались в средствах. Когда фабрики переместились в их страны, позволив потребителям в более развитых странах получать товары по более низким ценам, развивающиеся страны думали, что обеспечили себя работой и источником средств для образования, здравоохранения и других целей развития. Но транснациональные корпорации стали экспертами в использовании глобализации. Они производили товары там, где рабочая сила была дешевой, но использовали глобальные правила, чтобы не платить налоги в любом месте. Процесс реформирования системы начался в Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), официальном аналитическом центре развитых стран, но после того как со стороны развивающихся стран и стран с формирующимся рынком прозвучало достаточно критики по поводу того, что их проблемы не получают должного внимания, ОЭСР разработала "инклюзивные" рамки для дискуссий - точнее, создала фасад инклюзивности.
Представители развивающихся стран продолжали критиковать этот процесс, утверждая, что их голос все еще не услышан - что неудивительно, учитывая, что ОЭСР - это клуб развитых стран. Предложенное соглашение, которое в итоге появилось, подтвердило обвинения развивающихся стран. Например, несмотря на то, что соглашение предусматривало введение минимального налога на корпорации, требуя, чтобы они где-то платили налоги, минимальный налог был установлен на очень низком уровне, вдвое ниже средней ставки в Латинской Америке. 3 Даже когда ОЭСР требовала от стран подписать новые рамки, она отказалась опубликовать оценки того, как новый режим будет генерировать дополнительные доходы для бедных стран. По независимым оценкам, речь шла о мизерных суммах, и в обмен на эти мизерные суммы странам пришлось бы отказаться от введения цифровых налогов для таких компаний, как Google, Meta и Amazon - потенциальный доход от которых со временем будет только расти. 4 (Было очевидно, чьи интересы отражают эти ограничения: интересы цифровых гигантов, чьи взгляды были хорошо представлены американскими участниками переговоров).
Развивающиеся страны были настолько разочарованы результатами, что попросили перенести место проведения налоговой дискуссии в ООН, где у них было бы больше голосов, даже если бы в итоге решающее значение имела экономическая сила. Но США признали, что изменение места проведения может ослабить их власть. Мир уже был расколот вакциной апартеида и двумя войнами, одной на Ближнем Востоке и одной на Украине, но США спроектировали еще одну - между развивающимися и развитыми странами. По мере того как в развивающихся странах росло разочарование по поводу предложений ОЭСР, Африканский союз выступил с инициативой начать процесс разработки налоговой конвенции по целому ряду вопросов, возможно, включающих те, которые были предложены ОЭСР, но также выходящих далеко за рамки. Вместо того чтобы присоединиться к растущей глобальной поддержке обсуждения этих жизненно важных вопросов в ООН - органе, созданном для таких целей, - в ноябре 2023 года США вместе с 47 другими, в основном развитыми странами, проголосовали против соглашения ООН о начале процесса. США не только потерпели неудачу в своей попытке остановить историческое соглашение, которое поддержали 125 преимущественно развивающихся стран, но и поставили себя не на ту сторону истории и вновь оттолкнули от себя тех, чье сотрудничество будет необходимо для решения целого ряда глобальных проблем.
Аналогичные истории можно рассказать о каждой области международной экономической архитектуры. Эти проблемы занимали меня на протяжении последней четверти века; и хотя сейчас все больше признается несправедливость - дисбаланс между ограничениями (потерями свободы), наложенными на бедные страны, и свободами, предоставленными богатым, - слишком мало было сделано для их решения. В следующих трех разделах я проиллюстрирую это на примере долга, торговли и инвестиций.
Цепи долга
Читатели Чарльза Диккенса отчетливо понимают связь между долгом и свободой граждан в XIX веке. Наказанием за неуплату долга была тюрьма для должников. Неважно, что сам заключенный, сидя в тюрьме, мало что мог сделать для возвращения долга. К счастью, мы вышли из этого состояния и смотрим на тюрьмы для должников как на часть почти нецивилизованного прошлого.
В международном плане сегодня ситуация тоже может показаться лучше, чем сто с лишним лет назад. В XIX веке, когда страны не могли выплатить свои долги, страны-кредиторы использовали вооруженную силу для принуждения к выплате долгов - как в Египте в 1882 году и Венесуэле в 1902-1903 годах. Совсем недавно страны и провинции обнаружили, что они могут потерять значимую демократическую независимость, как это сделал Ньюфаундленд в 1930-х годах, когда его передали под "управление" кредиторам, и Пуэрто-Рико в 2016 году, когда его демократически избранное правительство было фактически подчинено совету, которому было поручено управлять погашением долга.
Однако даже без таких радикальных мер жизнь страны, обремененной долгами, не слишком приятна. Кредиторы делают все возможное, чтобы получить как можно больше того, что им причитается, не обращая внимания на последствия для граждан. Это справедливо даже в том случае, если кредиторы сыграли активную роль в создании долгового кризиса, предлагая кредиты на заманчивых условиях, возможно, даже подкупая государственных чиновников или руководителей частных компаний, чтобы те взяли кредит.
В современном обществе, когда человек или компания взяли слишком много в долг, то есть когда банки и другие кредиторы дали слишком много в долг, существует официальная процедура банкротства. Долг реструктурируется, чтобы люди могли жить дальше, а корпорации могли начать все с чистого листа, чтобы снова развиваться и создавать рабочие места, если у них есть талант и знания для этого.
В то время как кредиторы подчеркивают безрассудство заемщиков, берущих чрезмерные кредиты, реальный недостаток лежит на кредиторах. Предполагается, что они являются экспертами в области управления рисками и знают, сколько человек, фирма или страна могут взять в долг, не попав в беду. Предполагается, что они знают гораздо больше о микроэкономике и преобладающей макроэкономике, чем обычный человек или бедная развивающаяся страна. Займы предоставляются добровольно. Если кредит не должен был быть предоставлен, вина лежит в равной или даже большей степени как на кредиторе, так и на заемщике.
В части II я отметил, что богатые люди контролируют средства массовой информации и имеют непропорционально большое влияние на нашу экономическую систему. Нигде это не проявляется так явно, как в нашей дискуссии. Банкиры на Западе рассказывают историю о безрассудных заемщиках, об Аргентине, которая является серийным неплательщиком. Но они обходят стороной очевидный вопрос: Если это так очевидно, зачем было давать столько кредитов Аргентине после того, как Маурисио Макри стал ее президентом в 2015 году? Очевидный ответ заключается в том, что жадность пересилила их оценку рисков. Банкам нравились высокие процентные ставки, они не задумывались о том, что это не только признак высокого риска, но и причина, поскольку стране будет трудно выполнить столь обременительные условия.
На международном уровне нет ничего похожего на суд по делам о банкротстве для государств, которые не могут расплатиться по своим долгам. Крайне важно создать для этого основу, поскольку урегулирование трансграничной задолженности гораздо сложнее, чем решение внутренних долговых проблем. И то, что происходит в результате, - это чистая игра власти, причем большая часть власти находится в руках кредиторов. В прошлом их требования усиливались и координировались через МВФ, который выступал в роли агента кредиторов по сбору платежей.
В десятилетиях после окончания Второй мировой войны и примерно до 2020 года существовала определенная закономерность в том, что происходило, когда у стран появлялась чрезмерная задолженность. Им угрожали перекрыть доступ к кредитам, если они не согласятся на предложенные условия. Без кредитов и валютных резервов эти страны не смогут покупать продовольствие для своего населения или другие импортные товары, необходимые для производства. Показывались торги и переговоры, но в итоге все это было не более чем шарадой. МВФ составлял слишком оптимистичный сценарий того, что может позволить себе страна-должник, и на его основе немного спускал долг. Взамен страна делала все возможное, чтобы вытянуть деньги из своих граждан для выплаты кредиторам, что означало сокращение расходов на здравоохранение, образование и инфраструктуру - расходов, необходимых для обеспечения основных средств к существованию и перспектив будущего роста. Жесткая экономия, иногда сопровождаемая повышением налогов, приведет страну к глубокой рецессии. Рост по радужному сценарию МВФ не состоялся бы, и через несколько лет произошел бы очередной дефолт. Это было похоже на вариант тюрьмы для должников двадцатого и двадцать первого веков.
Обратите внимание на роль МВФ во всем этом. В худших случаях страна брала на себя ответственность за выплату долга частным кредиторам, МВФ давал ей деньги, необходимые для этого, а граждане страны оставались платить по счетам. Хотя банкиры могут казаться поборниками свободного частного предпринимательства, это происходит только тогда, когда это выгодно им самим. Когда в развивающейся стране накапливается большой объем частного долга, кредиторы оказывают огромное давление на правительство, чтобы оно взяло на себя этот долг частного сектора. Таким образом, представители частного сектора, в том числе финансового, в развитой и развивающейся стране делят между собой прибыль. В то же время граждане развивающейся страны несут риск падения в этом эрзац-капитализме. А МВФ - это главарь, который следит за тем, чтобы все это происходило.
Совсем недавно, после кризиса в Аргентине в 2020 году, повлекшего за собой крупнейший в истории кредит МВФ (около 44 миллиардов долларов), ситуация, казалось, улучшилась, к большому огорчению Уолл-стрит и Казначейства США, которое иногда, не совсем несправедливо, называют дочерней компанией Уолл-стрит, даже при демократических администрациях. При реструктуризации аргентинского долга в 2021 году МВФ сыграл роль честного брокера, подробно описав уровень долга, который был устойчивым или мог бы быть таковым, если бы все сложилось хорошо (это было до того, как в полной мере проявились глобальные потрясения, связанные с войной на Украине, пандемией и засухой, вызванной изменением климата). Остальную часть долга так или иначе пришлось бы списать. Уолл-стрит была в ярости от кажущегося предательства со стороны МВФ; она хотела выжать из Аргентины больше долларов, чем МВФ считал возможным. Были предприняты попытки сменить главу МВФ, которые некоторые расценили как попытку переворота при поддержке Казначейства США.
В то время как глобальные долговые рынки улучшились, в других странах долговая проблема усугубилась. Появилось больше разнообразных кредиторов с противоречивыми экономическими и политическими программами. Урегулировать долговой кризис с несколькими банками за столом переговоров было достаточно сложно. Сегодня это гораздо сложнее, когда сотни кредиторов из разных стран борются за свои интересы, которые, как правило, противоречат интересам других. Истинные интересы кредиторов также полностью скрыты финансовыми рынками, которые позволяют одним оставаться за столом переговоров, в то же время тайно перекладывая весь риск дефолта на других.
Китай стал очень важным кредитором по долгам развивающихся стран и стран с формирующимся рынком, и он не проявляет особого аппетита к реструктуризации долга. Похоже, что он является таким же непримиримым переговорщиком, как и американские частные банки. Но если один крупный кредитор не хочет принимать значимого участия в реструктуризации долга, то и другие не захотят, потому что ни один кредитор не хочет чувствовать, что другой кредитор забирает деньги, которые он не получает. По иронии судьбы, хотя Китай в значительной степени предоставляет кредиты по геополитическим причинам, его жесткая политика нанесла серьезный репутационный ущерб, наиболее известный в случае со Шри-Ланкой ; Китай захватил один из основных портов Шри-Ланки, когда та не смогла погасить свой долг.
Очевидно, что любая страна, которая влезает в долги перед иностранцами, вступает в фаустовскую сделку. Страна получает немного больше денег сегодня, но впоследствии серьезно рискует потерять свою свободу. Страны Восточной Азии узнали об этом дорогой ценой во время кризиса 1997-1998 годов, когда я был главным экономистом Всемирного банка. Это был кризис, вызванный тем, что страны Восточной Азии открыли свои экономики для свободного движения капитала - этот процесс называется либерализацией рынка капитала и является центральной частью расширенной программы Вашингтонского консенсуса - "реформ", которые Всемирный банк, МВФ и Казначейство США навязали развивающимся странам. Деньги свободно вливались в страны, поскольку Уолл-стрит рассматривала этот регион как новый рубеж для получения прибыли; но затем настроения внезапно изменились, отчасти потому, что Уолл-стрит опасалась, что дала слишком много кредитов. Деньги стали спешно выводиться из стран, курсы валют резко упали, а заемщики не смогли вернуть обещанное. МВФ сыграл свою обычную роль - выдвинул экстремальные условия, предоставил деньги, которые фактически ушли иностранным частным кредиторам, и оставил граждан стран на крючке. Граждане сказали: "Больше никогда". Никогда больше они не будут рисковать потерей своего экономического суверенитета - ключевой составляющей свободы страны. Страны Восточной Азии сократили свои заимствования за рубежом и увеличили свои резервы (деньги, которые страна держит в виде казначейских обязательств США, золота или других ликвидных активов).
Даже не будучи бедствием, задолженность имеет свои последствия для развивающихся стран и развивающихся рынков. Свободные потоки капитала ослабляют местные демократические голоса. Капитал может дать Уолл-стрит решающее право вето: международные финансисты угрожают вывести свои деньги, если победит кандидат, который им не нравится. Угроза достаточно убедительна, поэтому обычно избиратели пугаются и отдают свои голоса за кандидата, которого выбирает Уолл-стрит или, по крайней мере, которого она считает приемлемым.
Это не гипотеза. Так было в первые два раза, когда Луис Инасиу ("Лула") да Силва баллотировался на пост президента Бразилии. Ирония заключалась в том, что, когда ему наконец удалось избраться, он привел страну к огромному процветанию, вопреки опасениям иностранных банкиров и отечественной элиты.
В течение многих лет международное сообщество, возглавляемое Уолл-стрит, Казначейством США и МВФ, пыталось заставить страны открыть свои рынки капитала, либерализовать их, отменив ограничения на ввоз и вывоз денег. Этот шаг, по сути, позволил частным фирмам, которых долговые брокеры с Уолл-стрит убеждали влезать в как можно большие долги. По иронии судьбы, как раз в то время, когда разразился кризис в Восточной Азии, вызванный, как я уже отмечал, в значительной степени либерализацией этими странами своих рынков капитала, на заседании МВФ в Гонконге в 1997 году было принято решение изменить устав МВФ, чтобы позволить ему навязывать эту политику развивающимся странам и странам с формирующимися рынками. К счастью, этого не произошло, и спустя неполных 15 лет МВФ изменил свою позицию, признав, что иногда контроль за движением капитала, ограничивающий движение денег в страну и из нее (эвфемистически называемый методами управления счетом капитала), может быть полезным и желательным инструментом.
Шарада "свободной и справедливой" торговли
Правила, регулирующие международную торговлю, являются ключевой частью международной экономической архитектуры. Их предполагаемая цель - взаимное расширение торговли, позволяющее странам использовать экономию от масштаба и сравнительные преимущества, повышая тем самым уровень жизни. Их цель - создать "равные условия", ограничив ограничения на импорт и субсидирование экспорта.
Производители и работники отрасли, наводненной иностранным импортом, могут быть недовольны; рабочие теряют работу, а фирмы разоряются. В пострадавших районах резко падает стоимость недвижимости. Но сторонники этих торговых соглашений говорят: "Смиритесь. В долгосрочной перспективе нам всем будет лучше. Как потребители, мы все выиграем от более дешевого импорта. Мы переведем работников из непроизводительных отраслей, пытающихся конкурировать с более эффективными иностранными фирмами, в наши более производительные отрасли, и рабочие вдвойне выиграют от улучшения условий труда и снижения цен". Но даже в развитых странах слишком часто рабочие не переходят из низкопроизводительных секторов, конкурирующих с дешевым китайским импортом, на более высокопроизводительные рабочие места. Вместо этого они попадают в списки безработных, где их производительность равна нулю. Нас это не должно удивлять. Неолибералы предполагали, что перемещение из одного сектора и одного места в другое не требует никаких затрат, но это не так. Подумайте о том, что произошло в США за последние четыре десятилетия, когда развернулась глобализация. Старые рабочие места могут находиться в Индиане, а новые - за тысячи миль от них, в Сиэтле. Старые рабочие места могут быть связаны с производством автомобилей, а новые - с разработкой программного обеспечения. Даже при наличии широкой поддержки переход к новым навыкам будет затруднен, не говоря уже о расходах на переезд. Но в рамках неолиберальной идеологии основное внимание уделялось "освобождению рынка", а не взиманию налогов, которые могли бы принести доход, необходимый для оказания помощи в адаптации. Таким образом, помощь работникам практически не оказывалась.
Сторонники свободной торговли утверждали, что всем станет лучше - не только тем, кто получит выгоду от вновь обретенной способности экспортировать, - благодаря какому-то мистическому процессу "просачивания". Даже стандартная (неоклассическая) экономическая теория предсказывала, что без помощи и трансфертов либерализация торговли сделает некоторые группы абсолютно, а не относительно, хуже. Аргумент был очевиден. Импортируя неквалифицированные трудоемкие товары из таких мест, как Китай, мы снижали спрос на американскую неквалифицированную рабочую силу. Если экспорт создавал рабочие места, то импорт их уничтожал. Импортируемые США товары, такие как текстиль и одежда, были более трудоемкими, то есть в них использовалось больше неквалифицированной рабочей силы, чем в типичных экспортных товарах. При примерно сбалансированной торговле увеличение экспорта, соответствующее увеличению импорта, не так сильно увеличит количество рабочих мест для неквалифицированных работников, как потеря рабочих мест в секторах, конкурирующих с импортом. Заработная плата неквалифицированных работников упадет, а безработица увеличится. Но когда я представил это наблюдение своим коллегам в администрации Клинтона, они пожали плечами. Эта работа была всего лишь трудами академических писак, которые не должны восприниматься всерьез серьезными политиками, знающими, что всем должно быть лучше. Идеология и интересы - вера в неолиберализм - взяли верх над теорией и доказательствами.
Последствия хорошо известны: ускорение процесса деиндустриализации и депрессия в бывших промышленных центрах, которая подпитывала недомогание и, в свою очередь, способствовала росту популизма, демагогов и отчаяния.
С точки зрения данной книги меня больше всего интересует лексика, использовавшаяся для продвижения этих соглашений, особенно в США. Торговые соглашения между странами, как мы видели, часто назывались соглашениями о свободной торговле, а их сторонники говорили о "свободной и справедливой торговле". Но они не были ни тем, ни другим. По большей части они управлялись интересами крупных транснациональных корпораций. Соглашение о свободной торговле просто запрещает тарифы или субсидии; концептуально оно занимает всего несколько страниц. На практике же торговые соглашения исчисляются сотнями страниц из-за особых режимов, предоставляемых отдельным секторам и товарам.
В то время как промышленные субсидии, которые позволили бы бедным странам сократить разрыв с богатыми странами, запрещены, мощные сельскохозяйственные интересы в США и ЕС настаивают на разрешении сельскохозяйственных субсидий. Они наносят ущерб сотням миллионов людей в развивающихся странах, которые зависят от сельского хозяйства, снижая цены на товары, которые они продают. Раньше говорили, что средняя европейская корова получает большую субсидию (2 доллара в день), чем доход на душу населения миллионов людей в развивающихся странах.
Даже структура тарифов - более низкие тарифы на основные товары с низкой добавленной стоимостью (помидоры против консервированных томатов) - была разработана для того, чтобы сдерживать рост отраслей с высокой добавленной стоимостью в развивающихся странах. И это сработало. Это одна из причин того, что колониальные торговые модели сохраняются более полувека после формального окончания колониализма, а развивающиеся страны по-прежнему в основном экспортируют сырьевые товары. Это пример экономического неоколониализма, на который давно жалуются развивающиеся страны. Развитые страны используют свою экономическую мощь для поддержания этой старой системы, которую невозможно защитить ни с моральной, ни с экономической точки зрения, если не рассматривать ее исключительно с точки зрения транснациональных корпораций.
Торговые переговоры проходят в "раунды". В каждом раунде все стороны переговоров выкладывают на стол все основные вопросы, которые их беспокоят. Они делают это в надежде, что, выложив на стол множество вопросов, в результате переговоров может быть достигнут грандиозный компромисс, в результате которого все окажутся в выигрыше и соглашение будет демократически ратифицировано в стране, а победители превзойдут и даже, возможно, компенсируют проигравших. Например, Уругвайский раунд начался в Пунта-дель-Эсте, Уругвай, в 1986 году и завершился восемь лет спустя в Марракеше, Марокко, в 1994 году. Он привел к созданию Всемирной торговой организации (ВТО) в 1995 году. На стол переговоров были вынесены вопросы прав интеллектуальной собственности, либерализации услуг, сельскохозяйственных субсидий, тарифов на текстиль и множество других вопросов. Последние крупные глобальные торговые переговоры, начавшиеся в ноябре 2001 года в Дохе (Катар) под сенью событий 11 сентября, в определенном смысле стали продолжением предыдущего Уругвайского раунда. В Уругвайском раунде развитые страны получили многое из того, что хотели, а развивающиеся страны подписали соглашение в надежде и с обещанием, что в следующем раунде дисбалансы первого будут устранены. Это было признано всеми, и новый раунд был назван Раундом развития. Но прошло всего несколько лет, прежде чем развитые страны забыли о своих обещаниях, ужесточили свою позицию и отказались идти на компромисс. Ничего не вышло, и раунд был окончательно прекращен спустя четырнадцать лет, в декабре 2015 года.
Ситуация ухудшилась, когда сначала президент Обама, затем президент Трамп и, наконец, президент Байден заблокировали назначение судей в апелляционный суд ВТО, который рассматривает споры. США фактически разрушили основанную на правилах международную торговую систему. Байден вместе с Трампом грубо игнорировал правила, предоставляя субсидии чипсам и другим отраслям и отдавая преференции отечественным производителям в рамках "зеленого" перехода.Суммы были огромными и в настоящее время оцениваются более чем в триллион долларов, как мы отмечали в главе 3. И теперь нет апелляционного суда. Казалось бы, все ясно: правила для слабых и бессильных, но не для сильных, которые эти правила устанавливают.
Одним словом, неолиберальный режим международной торговли, основанный на правилах, все больше напоминает опасный фарс. Он сдерживает предпринимательство, отнимая у компаний в развивающихся странах свободу производить важнейшие препараты для лечения ковид-19 и СПИДа. В то же время он расширил свободу американских и европейских фармацевтических компаний устанавливать высокие цены в мире. Последствия оказались столь же несбалансированными. Миллионы людей в развивающихся странах неоправданно страдали от тяжелейших последствий этих заболеваний, а многие умерли. Кроме того, это соглашение на десятилетия ограничило способность развивающихся стран продвигаться вверх по цепочке создания стоимости и производить более современные продукты, предоставляя их фирмам небольшие субсидии; оно обрекало их оставаться в основном производителями первичной продукции. Но сейчас США, к которым с запозданием присоединилась Европа, занимаются массовым субсидированием, чтобы захватить новые "зеленые" и высокотехнологичные рабочие места - не обращая внимания на глобальные соглашения.
Инвестиционные соглашения: Замаскированная эксплуатация
В рамках многих торговых соглашений существуют инвестиционные соглашения, которые призваны защищать инвесторов. Кроме того, существуют сотни двусторонних соглашений между разными странами. Изначально они были разработаны для защиты от экспроприации - захвата государством частной собственности без должной компенсации.
На практике экспроприация без компенсации стала редкостью, и компании, опасающиеся ее, обычно могут легко получить страховку от этого риска (от подразделения Группы Всемирного банка или от специальных организаций, созданных для этой цели США и другими странами).
Сегодня эти соглашения выходят далеко за рамки простой экспроприации, предоставляя иностранным инвесторам права, которые не предоставляются даже отечественным компаниям. Как правило, в таких соглашениях дается расширительное определение экспроприации. Регулирование, которое может снизить прибыль компании - даже если это регулирование совершенно разумно, например, предотвращение загрязнения окружающей среды или запрет на использование плутония в детских хлопьях (пример, который фактически использовал один из юристов, продвигающих эти соглашения!), - рассматривается как частичная экспроприация, поскольку оно снижает потенциальную прибыль компании. Соглашения предусматривают выплату компаниям компенсации в размере той прибыли, которую компания могла бы получить, если бы продолжала загрязнять окружающую среду или продавать небезопасный продукт. Это мифическая цифра, иногда исчисляемая сотнями миллионов долларов. Вместо того чтобы заставлять компании платить за ущерб, который они наносят, инвестиционные соглашения фактически вынуждают правительства компенсировать богатым транснациональным корпорациям ущерб, который они не наносят другим.
Четыре вещи делают эти соглашения еще хуже.
Во-первых, договоры вносят непродуктивную и неоправданную жесткость в экономическую и политическую систему. Мы никогда не знаем, что принесет будущее. Мы можем обнаружить, что товар, производимый той или иной фирмой, является токсичным. Если бы асбестовая промышленность в США принадлежала иностранной компании, когда была обнаружена опасность асбеста и продукт был объявлен вне закона, по инвестиционному соглашению правительство США должно было бы компенсировать асбестовой компании прибыль, которую она получила бы, если бы асбест оставался легальным.
Аналогичным образом, сейчас мы признаем опасность изменения климата, но если правительства примут меры по ограничению использования ископаемого топлива, то в соответствии с существующими инвестиционными соглашениями им, возможно, придется выплатить до 340 миллиардов долларов в качестве компенсации компаниям за то, что они не уничтожат планету.
Инвестиционные соглашения ограничивают возможность страны повышать налоги на иностранные компании, чьи штаб-квартиры расположены в одной из стран, подписавших соглашение. Обстоятельства меняются, и правительства должны иметь право повышать налоги. Например, страна может оказаться перед необходимостью увеличения налоговых поступлений, возможно, из-за пандемии или другого бедствия; но инвестиционное соглашение подразумевает, что в то время как отечественные фирмы и домохозяйства могут увеличить свои налоги, иностранный инвестор не может.
Это второе возражение. К иностранным компаниям относятся более благосклонно, предоставляя им больше защиты, чем отечественным. Это не равные условия.
В-третьих, он наделяет иностранные компании правами без четко прописанных обязательств и ответственности. Они имеют право на то, чтобы на них не распространялось новое регулирование, но не несут никакой ответственности за то, чтобы не причинять вред другим. Известно, что когда один из городов Мексики захотел закрыть свалку токсичных отходов, иностранная компания подала в суд. По сути, она заявила, что у нее нет обязанности не загрязнять окружающую среду.
Однако самая неприятная часть этих соглашений заключается в том, как выносятся решения по ним. Международного государственного суда не существует. Вместо этого назначается коллегия из трех арбитров после того, как частная компания подает в суд на государство (поэтому такие соглашения часто называют соглашениями о разрешении споров между инвесторами и государством (ISDS)). Каждая сторона назначает одного арбитра, а две стороны назначают третьего. Арбитраж превратился в бизнес. Арбитры - это высокооплачиваемые юристы, которые знают толк в этом деле. Они получают повторные сделки от корпораций, которые подают иски, поэтому неудивительно, что они выносят непропорционально большое количество решений в пользу корпораций. При этом не соблюдается ни одна из норм, которые мы связываем с современным судопроизводством, включая прозрачность. Даже сами решения являются секретными. У арбитров может быть конфликт интересов - судья в одном деле может представлять интересы истца в другом, где рассматриваются аналогичные вопросы, - но они даже не обязаны раскрывать его. Нет никакого пересмотра и апелляционного органа.
Плохие результаты вытекают из плохих процессов. Развивающимся странам приходится выплачивать миллиарды долларов в делах, в которых сторонние объективные наблюдатели считают, что ничего не было - или, в крайнем случае, компания должна была вернуть вложенные деньги. В одном известном случае компания Philip Morris в 2010 году подала иск против Уругвая за упущенную выгоду, связанную с тем, что компания заставила его указывать на своих упаковках, что сигареты представляют опасность для здоровья, подобно предупреждениям на сигаретных пачках в США, Европе и десятках стран мира. Но даже в этом случае один из трех арбитров проголосовал против Уругвая. Если бы один из двух других арбитров поменял свой голос, Уругваю пришлось бы заплатить огромные суммы только за то, чтобы предупредить своих граждан о смертельно опасном продукте. Арбитр, который сказал, что Уругвай должен выплатить компенсацию Philip Morris, ставил корпоративную свободу, "право" корпораций делать все, что они хотят, - эксплуатировать, говоря языком части I, - выше всех других свобод.
Страны подписывают такие пагубные соглашения, потому что корпорации угрожают экономически - страна не получит инвестиций, если не подпишется, - подкрепляя это лекциями, пряниками и кнутами со стороны передовых стран. И снова страх господствует. Развивающиеся страны уговаривают согласиться, даже когда нет достаточных доказательств того, что после подписания соглашения последуют инвестиции.
Интересно, что США, передовая страна, убеждавшая более слабые страны подписать эти соглашения, внезапно изменила курс. При Трампе страна решила, что эти инвестиционные соглашения нарушают американский суверенитет. Основное различие между Североамериканским соглашением о свободной торговле (NAFTA) 1994 года (управляемый торговый режим между США, Канадой и Мексикой) и Соглашением США-Мексика-Канада (USMCA), которое придет ему на смену в 2020 году, заключалось в том, что положения инвестиционных соглашений были исключены (за некоторыми исключениями). Причина была проста: США поняли, что компании в других странах могут подать в суд, если они захотят изменить налоги или правила, и это произошло. Канадские компании, инвестирующие в американские трубопроводы, подали в суд после того, как не получили разрешения регулирующих органов. Это иллюстрирует асимметрию, о которой говорилось ранее. Американские компании не могут подать в суд, если считают, что пострадали от действий американских регуляторов, а канадские - могут. Это создает новую сложность: Американская компания может создать канадскую дочернюю компанию, и если канадская дочерняя компания осуществляет инвестиции в США, то эта дочерняя компания может подать в суд. Инвестиционные договоры открыли ящик Пандоры.
США при Трампе рассматривают инвестиционные соглашения как нарушение суверенитета США, их свободы действий. Но все международные соглашения ограничивают действия страны, так же как ранее мы видели, что все контракты ограничивают действия. В то же время соглашения могут расширять свободу действий и другими способами. Торговые соглашения сокращают свободу страны в ограничении импорта, но расширяют ее свободу в экспорте. Такова природа большинства правил и норм, налогов и государственных программ. Они расширяют свободу в одних областях и сужают ее в других. Инвестиционные соглашения как раз относятся к категории правил и норм, направленных на расширение "свободы эксплуатации". Они являются результатом дисбаланса сил, и бедные страны подписывают их только из-за необоснованных опасений, что если они этого не сделают, то останутся позади. Но в результате корпорации получают то, что хотят, за счет других групп общества.
Демократия, власть и глобальная экономическая архитектура
В этой главе мы увидели, как главная тема этой книги - расширение свободы одного человека может привести к несвободе других - проявляется на международном уровне. Экономическое развитие бедных стран имело катастрофические последствия. Латинская Америка потеряла десятилетие из-за долгового кризиса. Многие страны Африки пережили четверть века, в течение которых они двигались назад - фактически происходил процесс деиндустриализации, который сделал эти страны более зависимыми от природных ресурсов и сделал их экономику менее диверсифицированной и менее устойчивой, чем она могла бы быть в противном случае.
Но не менее пагубные последствия были и для демократического развития. Условия, поставленные перед этими странами в обмен на получение финансовой помощи, пытались навязать им версию неолиберального капитализма с упором на частный сектор и приватизацию. В результате это помешало развитию сильного государства, подорвав возможность согласованных коллективных действий, необходимых для экономического успеха в XXI веке. США, как я уже отмечал, теперь придерживаются промышленной политики. Но развивающимся странам было сказано избегать ее, и поэтому они не развили потенциал для развития своей промышленности или проведения политики и программ, которые помогли бы сократить разрыв с более развитыми странами. Более того, правила, навязанные развивающимся странам, усугубляли дисбаланс сил внутри стран, а в некоторых случаях фактически предоставляли право вето иностранцам, что является наихудшим проявлением неоколониализма.
Эффективная демократия требует ограничения власти корпораций и сдерживания неравенства богатства. Но условия, навязанные МВФ и Всемирным банком, часто влекли за собой ослабление власти профсоюзов и ограничение прогрессивного и корпоративного налогообложения. В течение многих лет Всемирный банк выпускал отчет "Ведение бизнеса", в котором страны оценивались по тому, насколько благоприятные условия для ведения бизнеса они создали. Определяя, что имеется в виду, эти организации подчеркивали низкие корпоративные налоги, ограниченное регулирование и трудовые отношения в пользу бизнеса. Другими словами, полностью неолиберальный подход. Они могли бы ценить хорошую государственную инфраструктуру или хорошо образованную рабочую силу, что также необходимо для благоприятной деловой среды. Страны стремились занять высокие места в списке Doing Business, чтобы не показаться непривлекательными для транснациональных инвестиций. По сути, Всемирный банк и МВФ устроили гонку на понижение, в которой выиграли только транснациональные корпорации. Страны стремились привлечь их более низкими и менее прогрессивными налогами, худшими условиями труда и "лучшими" торговыми и инвестиционными соглашениями.
Наконец, либерализация рынков капитала, позволяющая капиталу легко входить в страну и выходить из нее, не только подвергла страны большей волатильности - для развивающихся стран и формирующихся рынков, зачастую не под силу, - но и ослабила демократию. В некоторых случаях она фактически предоставила Уолл-стрит и глобальным финансовым рынкам право вето на выбор лидеров. А если граждане какой-либо страны отваживались на более прогрессивные политические взгляды, их безжалостно наказывали или, по крайней мере, явно угрожали. Помимо отказа в помощи, иностранные инвестиции и приток капитала замедлятся, а средства внутри страны будут переведены за рубеж.
Неограниченные рынки, созданные по неолиберальным принципам, фактически лишили эти страны политической свободы. Милтон Фридман был прав в том, что об экономических и политических свободах нужно думать вместе; но когда вы это делаете, вы приходите к ответу, значительно отличающемуся от того, который он предлагал. Ограничения на свободную мобильность капитала, уклонение от инвестиционных соглашений, жесткое регулирование финансовых институтов, предотвращение накопления избыточной экономической власти - все это способы ограничения экономической системы, если мы хотим сохранить политическую свободу.
Другой мир возможен
Современная глобальная экономическая архитектура в значительной степени была создана в период расцвета неолиберализма. Разумеется, она также отражала реалии геополитической власти того времени, когда после Второй мировой войны доминирующее положение заняли США, а в последующие десятилетия произошло ослабление мощи России.
Но есть новая геоэкономика и новая геополитика. Поляризация происходит не только внутри стран, но и между ними. Это отличается от того безграничного мира, который США так старались создать после Второй мировой войны и падения Берлинской стены - по общему признанию, это был безграничный мир, управляемый по их правилам, которые отвечали их интересам или, по крайней мере, интересам крупных транснациональных корпораций. Сегодня страны и люди ставят под сомнение неолиберализм и его правила как внутри страны, так и на международном уровне. Например, жители развивающихся стран и стран с формирующимся рынком все меньше соглашаются с правом на эксплуатацию. Они воспринимают свободные рынки так, как я охарактеризовал их в этой книге, - как предоставление свободы одним за счет других. И они справедливо полагают, что сегодняшней системе глобального управления, в которой решения принимаются на основе компромиссов между свободами, правами и обязанностями, не хватает справедливости и легитимности. Дело не только в том, что доминируют голоса могущественных стран, но и в том, что эти голоса в слишком большой степени соответствуют интересам крупных корпораций и финансовых кругов, а не простых граждан.
Рассмотренная в предыдущих главах система, которая тщательно взвешивает выгоды одних и потери других и не приемлет неолиберальную идеологию, закладывает основы для новых национальных экономических систем. Она также закладывает основу для новой честной и справедливой глобальной экономической архитектуры, которая будет одновременно уравновешивать свободы и распределять права и обязанности.
Здесь мы не будем углубляться в то, как будет выглядеть такая архитектура, но принципы будут тесно связаны с теми, которые я уже сформулировал. Обсуждение в этой главе в основном было сосредоточено на том, что должно измениться. Например, инвестиционные соглашения не должны ущемлять право страны регулировать или облагать налогами интересы своих граждан, а положения о правах интеллектуальной собственности должны быть направлены на поощрение инноваций и укрепление здоровья и благосостояния всех и каждого. Нам нужна международная система урегулирования чрезмерной задолженности, схожая с национальными процедурами банкротства, которая учитывает благосостояние должника и более широкие интересы общества. Нам нужна международная система финансового регулирования, позволяющая снизить вероятность возникновения кризисов, которые мы постоянно наблюдаем, и уменьшить их глубину, когда они происходят.
В основе этой альтернативной системы лежат три общих принципа
Первый принцип заключается в том, что международные правила должны позволять странам делать все, что им заблагорассудится, если это не вредит другим странам - если воспользоваться моей предыдущей формулировкой, если нет значительных внешних эффектов для других стран. США могут считать глупым, что развивающиеся страны вводят ограничения на ввоз или вывоз капитала из своей страны, но эти ограничения не имеют глобальных последствий, и если политика ошибочна, то последствия несет только страна и ее граждане. Как оказалось, распространенное в США мнение о том, что либерализация рынка капитала способствует росту и стабильности, было ошибочным; отсутствие контроля за движением капитала привело к глобальной финансовой нестабильности, и именно развивающиеся страны заплатили самую высокую цену за эти ошибочные идеи.
Второй принцип - это принцип справедливости или правосудия. Хотя все мы интуитивно понимаем, что это значит - или, по крайней мере, что является вопиющим нарушением, - часто полезно подумать об этом через призму, предложенную Джоном Роулзом, не зная, родился ли человек в богатой и могущественной стране или в бедной и слабой. За завесой незнания, как бы мы отреагировали на следующую ситуацию? Предположим, что существует лекарство от рака, но в мире ощущается его нехватка; фирма в нашей стране может и хочет производить его по доступной цене, но правила интеллектуальной собственности запрещают ей производить его. А что, если бы 95 процентов расходов на исследования были профинансированы государством? У большинства людей хватит сочувствия, чтобы возмутиться, и они скажут, что справедливая система не будет ограничивать доступ к знаниям и их использование в такой ситуации. Свобода получения доступа к таким знаниям для спасения жизней важнее, чем свобода эксплуатации других людей путем использования рыночной власти, которую обеспечивает плохо продуманная патентная система. Система интеллектуальной собственности, которая позволяет это делать, несправедлива и нечестна. Тем не менее мы имеем именно такую систему интеллектуальной собственности. Большая часть глобальной экономической и финансовой архитектуры тоже такова.
Что произойдет, если богатые и могущественные страны, определяющие сегодняшнюю архитектуру, не захотят создавать справедливую или честную глобальную архитектуру и будут обладать достаточной властью, чтобы помешать этому? Очевидно, что мы должны делать все возможное, чтобы двигаться в направлении справедливости - например, бороться против вакцинного апартеида или за налоговую справедливость. Успехи есть - не так много, как хотелось бы, но, возможно, больше, чем можно было ожидать, учитывая соотношение сил. Но есть и другой вариант: стремиться к минимальным соглашениям, необходимым для поддержания работоспособности глобальной системы, которые сосредоточены на областях, в которых сотрудничество необходимо, например, по вопросам изменения климата, но ограничивают возможности сильных мира сего навязывать свою волю другим. Нам не нужны инвестиционные соглашения. Торговые соглашения, касающиеся больших технологий и больших данных, скорее всего, будут продвигать интересы корпораций и ограничивать возможности правительств регулировать их в интересах общества.
Третий принцип пронизывает всю книгу: Экономические механизмы имеют общественные издержки, которые необходимо учитывать. Экономика не стоит вне общества. Мы видели, как за освобождение капитала путем либерализации рынка капитала приходится платить, причем не только экономическую цену в обычном смысле, но и цену экономической и политической свободы. В важном смысле страны, обратившиеся к МВФ, потеряли свой экономический суверенитет. Результаты навязанной политики имели серьезные социальные последствия: повсеместные перебои с образованием привели к тому, что большое количество людей лишилось возможности реализовать свой потенциал. Политическая свобода также ограничивается, поскольку либерализация рынка капитала фактически дает Уолл-стрит право вето.
Три принципа, которые я только что описал, ведут нас к совершенно иному международному режиму, где власть имеет меньшее значение, а личность - большее. В нем было бы больше симметрии и, почти наверняка, меньше лицемерия. Хотя нет ничего удивительного в том, что нынешние договоренности больше отражают власть, чем справедливость, извращенное отношение к внешним эффектам иронично, поскольку язык, напоминающий внешние эффекты, часто используется для защиты международных действий. Спасение МВФ защищается на основании распространения инфекции. Мол, в отсутствие вмешательства МВФ кризис в одной стране, подобно инфекционному заболеванию, распространится на другие. Но в действительности крупные и могущественные страны делают все, что им заблагорассудится, невзирая на внешние факторы и правила. США говорят о международном верховенстве права в торговле, но ничего не предпринимают, когда Трамп или Байден нарушают эти правила, будь то введение необоснованных тарифов, субсидирование своей чиповой промышленности или принятие положений "Покупай американское". И США, отказываясь допустить судей в апелляционный суд ВТО, гарантируют, что ничего не будет сделано в рамках верховенства закона. США также знают, что, учитывая соотношение сил, ничего нельзя сделать вне верховенства закона.
Возможен и другой мир, расширяющий свободу большинства стран и граждан, живущих в этих странах, действовать и реализовывать свой потенциал. В этой главе мы рассказали о том, как может выглядеть такой международный порядок. В следующей главе мы более подробно рассмотрим национальную политику.
Глава 13. Прогрессивный капитализм, социал-демократия и обучающееся общество
Я надеюсь, что это тот момент в истории, когда провалы неолиберализма станут настолько очевидными, что от него откажутся". Габриэль Борик, ставший президентом Чили в 2022 году, уловил дух момента накануне своей победы на праймериз, когда сказал: "Если Чили была местом рождения неолиберализма, то она также станет его могилой!"
Здесь я хочу обсудить альтернативную концепцию, прогрессивный капитализм (или возрожденную социал-демократию), которая ставит во главу угла благополучие всех граждан и выходит за рамки материальных благ, включая чувство безопасности и свободы. Целью нашей экономической и социальной системы является процветание человека, что включает в себя ведение гражданами осмысленной и творческой жизни. Хорошее здоровье, образование и определенный уровень материального благополучия и безопасности являются необходимыми, но не достаточными условиями для этого. Мы иногда забываем, что экономика должна служить обществу, а не наоборот.
Я подчеркивал, как все правила и нормы, законы и программы формируют экономику и общество. В такой короткой книге, как эта, я не могу изложить суть каждого из них. На следующих нескольких страницах я сосредоточу свое обсуждение прогрессивного капитализма вокруг шести тем. Несколько из них, касающиеся власти, неравенства, важности коллективных действий и роли экономической системы в формировании личности, я уже представил. На две, касающиеся создания обучающегося общества и общества с богатой экологией институтов, я лишь намекнул, и поэтому начинаю обсуждение с них.
Создание обучающегося общества
Мир постоянно меняется, причем меняется непредсказуемо. Этот взгляд заметно отличается от теории равновесия, которая была столь влиятельна в первые годы развития экономики и продолжает оставаться актуальной сегодня. Мы должны рассматривать институты и структуры управления через призму эволюции, где постоянно происходят изменения и обучение. Наши технологии меняются. Меняются наши вкусы. Меняется наше понимание социальных и экономических систем. Меняется и наше понимание окружающего нас физического мира. Действительно, одним из важных источников изменений в нашей экономике и обществе является обучение - не только в результате открытия новых технологий благодаря научному прогрессу, но и в результате получения новых знаний о том, как работает наша сложная политическая, экономическая и социальная система.
Как социологи, мы хотим понять детерминанты и направления изменений; как политики и граждане, мы хотим направлять эти изменения, понимая при этом, что мы никогда не сможем полностью контролировать их. В лучшем случае мы сможем подтолкнуть экономику и общество в ту или иную сторону.
Обучение - это не просто получение формального образования; оно происходит на протяжении всей жизни. Но есть еще и институциональное обучение, когда мы учимся перестраивать институциональные механизмы, чтобы они лучше достигали целей, ради которых были созданы, и лучше координировались с другими институтами. Мы можем узнать, как спроектировать их так, чтобы они трансформировались изнутри и реагировали на постоянно меняющиеся условия, в которых они функционируют. Конечно, как правило, обучение происходит, но не так часто, как могло бы быть. В 2008 году центральные банкиры справились с задачей лучше, чем во время Великой депрессии, отчасти потому, что они извлекли уроки из неудач того предыдущего эпизода. Но в преддверии Великой рецессии было очевидно, что даже такие экономисты, как председатель Федеральной резервной системы Бен Бернанке, утверждавший, что усвоил уроки Великой депрессии, на самом деле этого не сделал. Бернанке поддерживал Алана Гринспена (который предшествовал ему на посту председателя) и большинство других членов ФРС, когда они продвигали дерегулирование, которое привело к Великой рецессии. Один из главных уроков Великой депрессии заключался в том, что нерегулируемые финансовые рынки опасны.
В последние годы Соединенные Штаты начали проводить промышленную политику, пытаясь определить направление развития экономики. Теперь они признают, что одних рынков недостаточно. Правительство США также продвигает "зеленую" экономику, поддерживает разработку вакцин Covid-19 и признает чрезмерную зависимость США от чипов, производимых за рубежом. Неизбежно, поскольку США раньше не проводили подобной политики (за исключением военной), им придется многому научиться. Будут совершены ошибки. Но обнаружение ошибки - не более веская причина для отказа от такой политики, чем признание провала ФРС в период Великой депрессии и Великой рецессии - причина для закрытия ФРС. Например, когда в 2009 году правительство США одолжило полмиллиарда долларов Элону Маску для компании Tesla, оно успешно поддержало развитие технологии электромобилей. Но оно допустило ошибку. Оно не настояло на получении доли в потенциале роста, что легко могло бы сделать, например, настояв на получении акций. Если бы оно это сделало, правительство (и американские налогоплательщики) с лихвой компенсировало бы потери, понесенные от других технологических займов и инвестиций. Оно получит часть прибыли за счет налогов на доходы физических лиц и прибыль корпораций, но гораздо меньше, чем если бы оно включило в контракт положение о разделе прибыли. Урок, который следует извлечь, заключается в том, что важно правильно выбирать проекты, но также важно правильно составлять контракты.
Обучающееся общество, таким образом, подразумевает как индивидуальное, так и институциональное обучение - и это обучение действительно является частью процветания человека, основной целью хорошего общества. Обучение - это бесконечный процесс.
Ранее я противопоставлял равновесную перспективу стандартной (неолиберальной) экономики - ее предположение о гармоничном мире, находящемся в равновесии без изменений, - и постоянно меняющийся мир, в котором мы живем и который часто характеризуется интенсивными конфликтами. Мы наконец-то начинаем понимать, что с головой погружаемся в планетарные границы. Мы должны адаптироваться. У нас нет выбора. Но лучший путь вперед почти никогда не бывает очевидным. Поэтому мы придерживаемся эволюционной перспективы, ориентируясь на адаптацию, а не на равновесие. Прогрессивный капитализм, как я полагаю, будет способствовать эволюции нашей экономики таким образом, что поможет создать хорошее общество.
Децентрализованная экономика с богатой экологией институтов
Наша экономическая система должна быть децентрализованной, с множеством экономических единиц - множеством предприятий и других организаций (разных видов), принимающих решения о том, что делать и как делать. Мир слишком сложен для централизованного планирования, к которому призывал коммунизм более ста лет назад.
Наличие большого количества подразделений позволяет больше узнать о собственных возможностях, о технологиях, о том, чего хотят другие. Каждое подразделение экспериментирует, причем у разных подразделений разные представления о соответствующих целях и способах их достижения.
В последние годы много споров ведется о сравнительной роли общественных (государственных) институтов и частных (коммерческих) компаний. Такая точка зрения неоправданно сужает дискуссию. Любая хорошо функционирующая экономика или общество требует сочетания различных типов институтов, не только государственных и частных коммерческих, но и кооперативов, частных некоммерческих и так далее. А государственные институты должны действовать на разных уровнях, включая местный, государственный или провинциальный, национальный и глобальный. Эти институты должны обеспечивать сдержки и противовесы друг другу, а общие структуры управления должны ограничивать власть и злоупотребления ею - эту тему мы рассмотрим далее.
Я хочу подчеркнуть, что должны существовать значительные части экономики, которые не определяются и не могут определяться прибылью. К ним относится большая часть секторов здравоохранения, образования и ухода, в которых узкая погоня за прибылью часто приводит к порочным результатам. Частная тюремная система не справилась со своей основной задачей - реабилитацией заключенных. В США наиболее успешные институты, которые во многом объясняют общие достижения страны, - это ее великие исследовательские университеты, которые являются либо фондами, как Гарвард и Колумбийский университет, либо государственными. В других странах лучшие университеты также являются некоммерческими фондами, как Оксфорд и Кембридж, или государственными учреждениями, как Grandes écoles и Сорбонна во Франции. Аналогичным образом, кооперативная часть финансовой системы США (обычно называемая кредитными союзами) была единственным сегментом, который, по большей части, вел себя социально ответственно как до финансового кризиса 2008 года, так и после.
Но даже фирмы, получающие прибыль, при прогрессивном капитализме были бы другими, чем при неолиберализме. Их этика отличалась бы от нынешних фирм, чертовски нацеленных на максимизацию богатства акционеров, чего бы это ни стоило остальным членам нашего общества. И эти частные фирмы, извлекающие прибыль, не были бы так почитаемы, как сегодня. У них нет волшебного зелья, позволяющего им решать проблемы, которые не могут решить другие; просто некоторые проблемы лучше решаются фирмами, максимизирующими прибыль, а другие - другими структурами.
Власть, конкурентная парадигма и прогрессивный капитализм
Современная экономика начинается, как я уже отмечал, с модели совершенной конкуренции, в которой экономика находится в гармоничном равновесии. Политика конкуренции даже не требуется, потому что экономика будет конкурентной естественным образом.
Здесь неолибералы заметно отходят от Адама Смита. Ранее я отмечал его озабоченность склонностью бизнесменов к сговору против общественных интересов. Консервативные почитатели Смита поддерживают его лишь в той мере, в какой он согласен с их взглядами. Дело в том, что экономика не является естественно конкурентной в том узком смысле, в котором экономисты используют этот термин. По мнению экономистов, по-настоящему конкурентная экономика - это такая экономика, в которой ни одна фирма не имеет права повышать цены, навязывать другим условия договора или блокировать выход на рынок, чтобы прибыль не переманивалась. Мы уже убедились, что в современном мире эти условия не выполняются - начиная с неблаговидных соглашений о неразглашении и положений о принудительном произволе и заканчивая постоянными прибылями, которые наиболее заметны в цифровых гигантах.
Прогрессивный капитализм признает, что власть существует, и что распределение власти является главной проблемой; ограничение власти имеет решающее значение. Существуют отношения власти внутри и между субъектами, составляющими нашу экономику, и их взаимодействие с гражданами, и одни могут использовать других в своих интересах.
Властные отношения занимают центральное место в понимании экономики, политики и общества. Экономика Америки была построена на рабском труде, что вряд ли можно назвать проявлением свободного рынка. Правовая структура страны была разработана для обеспечения рабства и сохранения властных отношений.
Отношения власти играют центральную роль в понимании растущего неравенства и широко распространенного мнения о том, что система подтасована, которые сыграли столь важную роль в разочаровании в демократии и ее институтах и росте популизма. Прогрессивный капитализм достиг бы лучшего баланса путем ограничения власти корпораций, поощрения прихода новых компаний (путем увеличения доступности финансов и технологий для новичков) и укрепления прав работников, в том числе путем поощрения объединения в профсоюзы.
Управление
Термин "управление" означает правила, определяющие, кто принимает решения и каковы их цели. Корпоративное управление относится к правилам, влияющим на решения компаний. Менеджеры компании обладают огромной властью во всех решениях компании - в том, как она обращается с работниками, клиентами, акционерами и заинтересованными сторонами. Законы о корпоративном управлении определяют и ограничивают эти полномочия.
Милтон Фридман выдвинул идею, которая стала центральным постулатом неолиберального капитализма XX века и была закреплена в законах многих государств: акционерный капитализм. Единственной целью менеджеров компаний является максимизация акционерной стоимости. Они не обязаны обращать внимание на работников, клиентов, общество или даже окружающую среду, за исключением той степени, в которой их действия по отношению к этим "заинтересованным сторонам" влияют на стоимость акций. На первый взгляд, в этой доктрине было что-то отвратительное. Она возводила на пьедестал Гордона Гекко, вымышленного персонажа фильма "Уолл-стрит", и его этику, согласно которой "жадность - это хорошо". Адам Смит мог предположить, что стремление к собственным интересам ведет к благополучию общества, но он поспешил уточнить это утверждение. Не то Фридман.
Даже когда Фридман излагал эту доктрину в знаменитой статье в New York Times в 1970 году, мы с экономистом Сэнди Гроссманом и другими анализировали условия, при которых максимизация акционерного капитала приведет к благосостоянию общества. Мы показали, что эти условия чрезвычайно ограничительны и не выполняются ни в одной реальной экономике. Но наши статьи, опубликованные в таких журналах, как Quarterly Journal of Economics и Journal of Finance, были гораздо менее влиятельны, чем статьи Фридмана. Он был апостолом свободного рынка и обладал огромными способностями убеждения, выдвигая аргументы, которые хотели услышать такие люди, как Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер. Его меньше всего волновало, есть ли за этими аргументами аналитика.
Акционерный капитализм, возможно, и преуспел в обогащении владельцев компаний, но он не привел к всеобщему процветанию общества.
Перебалансировка отношений власти
Восстановление баланса властных отношений в каждом аспекте нашего общества (в семье, на предприятии, в экономике, в политике) необходимо для общего процветания и создания хорошего и достойного общества. Сегодняшний дисбаланс власти расширил свободу крупных корпораций и одновременно ограничил свободу обычных граждан. Люди остро ощущают это в разочаровании повседневной жизни. У нас нет реального потребительского выбора, и каждая компания эксплуатируется так же, как и другая, с такими ужасными положениями, как обязательное рассмотрение споров в арбитраже и ростовщические сборы. Кроме того, часто приходится ждать по два часа, чтобы поговорить с представителем "сервисной службы".
В главе 7 мы наблюдали, как Верховный суд еще больше склонил баланс в пользу расширения свободы и власти крупного бизнеса за счет всех остальных, запретив коллективные иски в контексте арбитражных разбирательств, на которые людей фактически вынудили согласиться. Это может показаться мелочью, но отношения власти создаются в системе правило за правилом, случай за случаем. Поэтому сегодня, чтобы достичь лучшего баланса - заменить неолиберальный капитализм прогрессивным - мы должны перестроить нашу экономическую и правовую систему, правило за правилом, постановление за постановлением, институт за институтом. Я попытался привести множество примеров того, что должно и может быть сделано, в этой книге.
Организация общества
Я неоднократно отмечал, что существует множество способов организации общества. Одни способы дают больше власти одним группам, меньше - другим; другие приносят пользу одним группам за счет других. Традиционно правила устанавливаются сильными мира сего в интересах сильных мира сего. Это должно быть неприемлемо. Ни одна настоящая демократия не допустит этого. Я описал альтернативную основу для принятия решений о возможных договоренностях, применение установленных философских принципов, определяющих, что такое социальная справедливость и как должна выглядеть социально справедливая и честная экономическая, политическая и социальная система - то, что будет выбрано за завесой невежества. Возможно, будет нелегко погрузиться в такой образ мыслей и обдумать его последствия; возможно, при этом возникнут дилеммы и затруднения. И когда мы завершим наше упражнение, мы все еще не сможем достичь единодушия или даже консенсуса. Но я подозреваю, что пропасть во взглядах, которую мы наблюдаем сегодня, сократится, и можно будет пойти на компромиссы, которые позволят нам двигаться вперед в поисках хорошего и справедливого общества.
Сдержки и противовесы
Одним из аргументов в пользу описанной выше децентрализованной экономической структуры с ее богатой экологией институциональных механизмов является потенциал, который это разнообразие дает для осуществления сдержек и противовесов. Гражданское общество и пресса служат сдержкой друг для друга, а также для коммерческих организаций и правительства. В политологии стандартный аргумент в пользу разделения полномочий внутри правительства связан со сдержками и противовесами; но не менее важно, что нам нужны сдержки и противовесы внутри общества. Действительно, какими бы ни были формальные структуры, если в частном коммерческом секторе существует чрезмерная власть, богатые и могущественные компании будут оказывать чрезмерное влияние на общественную сферу.
Экономические различия, власть и социальная справедливость
Но система сдержек и противовесов не будет работать, если в обществе существует чрезмерная концентрация богатства и доходов.
Если мы хотим создать систему, работающую на общее благо, что является важнейшей составляющей любой системы, претендующей на звание хорошего общества, мы должны добиться большего равенства во всех его аспектах, особенно равенства возможностей. (Это не означает устранение всего экономического неравенства - система, которая этого добивается, приведет к ослаблению стимулов, а даже прикосновение к реализму предполагает признание того, что материальные стимулы будут важны для значительной части населения).
Особую проблему представляет растущий дисбаланс власти, увеличение концентрации богатства и корпоративной власти, отражающееся на сокращении власти и доходов трудящихся. Программа социальной справедливости является важной частью прогрессивного капитализма. Она направлена на снижение уровня неравенства, причем не только в доходах и богатстве. Особое внимание уделяется неравенству, возникающему в результате различных форм эксплуатации.
Доступ к базовому медицинскому обслуживанию является важной частью социальной справедливости и должен быть одним из прав человека (как это предусмотрено во Всеобщей декларации прав человека, принятой в 1948 году). Прогрессивный капитализм признает это, и большинство развитых стран поняли, что самым справедливым и эффективным способом предоставления медицинских услуг является определенная форма государственного обеспечения, иногда дополняемая частным, особенно в любой стране с высоким уровнем неравенства доходов и богатства. Однако многим людям в США, похоже, трудно принять это. Нынешняя система, даже после принятия Закона о доступном здравоохранении, оставила многих без надлежащего медицинского обслуживания или без реального выбора поставщика услуг, что прямо противоположно замыслу закона. Вот почему в США так важен общественный вариант - когда правительство является одним из поставщиков услуг, которых люди могут выбрать. Он расширяет возможности выбора и конкуренции, что является еще одним способом ограничить эксплуатацию со стороны рыночных игроков.
Прогрессивный капитализм, роль государства и социал-демократия
Важно, что прогрессивный капитализм подразумевает повышение роли коллективных действий во всех их формах и улучшение баланса между частным сектором и коллективными действиями, включая правительство на всех уровнях. Коммунизм зашел слишком далеко в одном направлении, Рейган-Тэтчеризм - в другом, а Третий путь, отраженный триангуляцией Клинтона, Блэра и Шредера, оказался недостаточной коррекцией. Он принял неолиберализм, материализм и свободные рынки и не уделял достаточного внимания проблемам социальной справедливости, что было бы неприемлемо в мире, где коммунизм и рыночная экономика боролись за сердца и умы. Действительно, соглашения о свободной торговле, инвестиционные соглашения и либерализация финансовых рынков пережили свой расцвет во время правления Клинтона. Были снижены налоги на прирост капитала, от которых в подавляющем большинстве выигрывали очень богатые люди.
Коллективные действия могут принимать различные формы. Примерами коллективных действий являются неправительственные организации, профсоюзы, церковные группы, производственные и потребительские кооперативы, коллективные иски, общества охраны природы и множество других групп, работающих для достижения целей, в которые они верят.
Я начал книгу с прямого замечания: Свобода одного человека - это несвобода другого. Внешние эффекты распространены повсеместно, и управление этими внешними эффектами - включая разрушение окружающей среды, - которые неизбежно являются прямым побочным продуктом неограниченных рынков, требует государственных действий, включая регулирование. Действительно, любая игра нуждается в правилах и нормах. Я описал здесь необходимость регулирования, чтобы ограничить агломерацию власти и эксплуатацию одних другими.
Еще одно ключевое наблюдение заключается в том, что люди могут сообща достичь того, чего не могут достичь в одиночку. Но во многих сферах коллективных действий возникают проблемы, связанные с "свободными наездниками", так что для достижения хороших (эффективных) результатов требуется определенная степень принуждения, которую может правильно применить только правительство. Также может быть желательно поощрять добровольные коллективные действия, например, с помощью субсидий.
В главе 11 описано множество сфер, в которых коллективные действия были желательны, поскольку рынки сами по себе были неэффективны или не справлялись с поставленными задачами по другим причинам. Здесь я хочу подчеркнуть, что желательность коллективных действий шире.
Ключевым компонентом коллективных действий является увеличение государственных инвестиций в детей и их будущее, в научные исследования и, в более широком смысле, в социальную и физическую инфраструктуру. Эти инвестиции не только будут способствовать росту, но и расширят возможности (свободы) простых граждан. Природное сочувствие к другим людям должно заставить нас отказаться от нынешней системы, в которой судьба ребенка во многом зависит от дохода и образования его родителей.
Еще один ключевой компонент - социальная защита от превратностей жизни, в том числе от рынков, даже когда они закалены и укрощены. Технологии постоянно меняются, поэтому мало кто из работников может быть уверен в своей работе. И никто не может быть уверен, что его не постигнет беда со здоровьем. Социальная защита сама по себе освобождает. Она позволяет людям идти на риск, на который они в противном случае не пошли бы, чтобы не потерпеть неудачу и не остаться без средств к существованию. Именно поэтому общества с лучшими системами социальной защиты могут быть более инновационными.
Провал правительства
Однако критики этой точки зрения, подчеркивающей роль коллективных действий, считают, что она не уделяет достаточного внимания провалам правительства. Утверждается, что какими бы несовершенными ни были экономические процессы, политические процессы - то, как принимаются решения в правительстве, - еще хуже. Критики правительственных действий утверждают, что это верно даже в отсутствие явной коррупции. Политика и расходы могут быть продиктованы скорее краткосрочными политическими выгодами, чем долгосрочными интересами общества.
Любой американец, переживший администрацию Трампа, знает о правительственных и политических провалах. Я не наивен. Я знаю, что создать сильное, эффективное государство, способствующее экономическому прогрессу и социальной справедливости, а не особым интересам, очень сложно. Но я также знаю, что в отсутствие сильного и эффективного государства социальный и экономический прогресс практически отсутствует. За пятьдесят с лишним лет работы экономистом я видел некоторые экономические чудеса - например, десятикратный рост доходов на душу населения в странах Восточной Азии, - и эти успехи были напрямую связаны с государственной политикой. Я также видел некоторые неудачи и разочарования. Мы не так хорошо справлялись с управлением макроэкономикой, как могли бы или должны были бы, но дела обстоят лучше, чем если бы они просто были предоставлены рынку. У нас нет другого выбора, кроме как попытаться заставить нашу демократию работать так, чтобы она отвечала интересам всего общества. Временами общества добивались значительных успехов именно в этом. Мы должны учиться как на успехах, так и на неудачах.
Мы узнали две вещи: дисбаланс экономической власти приводит к дисбалансу политической власти, а государства, в которых господствуют деньги, неизбежно становятся коррумпированными. Доминирование неолиберализма во многих местах во многом связано с особыми интересами, которые извлекают выгоду из его идей, и с политической властью, которую эти интересы имеют.
Мы также знаем некоторые вещи, которые способствуют успеху общества и экономики: открытость и прозрачность, адаптивные учебные заведения, системы сдержек и противовесов, в том числе с помощью активной и разнообразной прессы, активное гражданское общество с участием граждан, а также различные механизмы, позволяющие гражданам высказать свое мнение.
Формирование людей
Наконец, при разработке нашей экономической, политической и социальной системы необходимо учитывать, как она формирует людей. Как я уже подчеркивал в части II, мы не рождаемся полностью сформированными; нас формируют наши родители, школа и окружающая нас среда - в том числе экономическая, политическая и социальная система, в которой мы находимся. Пытаясь сформировать нашу экономическую систему, мы должны осознавать это влияние. Как я уже отмечал, кооперативные институты могут стимулировать более кооперативное поведение. Неолиберальная система, в которой мы находимся последние полвека, потерпела неудачу, не обеспечив обещанного всеобщего процветания, но, что еще более тревожно, она также породила более эгоистичных и материалистичных людей, которые менее честны и надежны. Что это за мир, в котором люди регулярно зарабатывают деньги, используя других в своих интересах, и даже не чувствуют себя виноватыми?
Маргарет Тэтчер знаменито заявила в интервью 1987 года: "Кто такое общество? Такого понятия не существует!". Но в тот самый момент, будучи лидером Великобритании, она пыталась сформировать ее общество и ее граждан. Она сформулировала видение, которое является противоположностью хорошего общества. Успех неолиберализма в движении общества в направлении видения Тэтчер может стать его величайшим провалом.
Существует еще один ряд аргументов в пользу программы социальной справедливости, которые касаются того, кто мы есть как отдельные люди и как общество. Как я уже отмечал в части II, неравенство приводит к тому, что самые богатые граждане испытывают чувство собственного достоинства, а самые бедные живут в отчаянии, без надежды и чаяний.
Глубокое стремление прогрессивного капитализма - построить общество, в котором будет больше сочувствия, заботы, творчества и здорового стремления, где люди будут менее эгоистичны и более честны, а эти качества приведут к лучшему функционированию экономики и общества. Я верю, что прогрессивная экономика, за которую я выступаю, преуспеет в этом.
Заключительные замечания
Некоторые критики спрашивают: "Может ли капитализм быть прогрессивным? Не является ли это оксюмороном?" Система, которую я вкратце описал, значительно отличается от нынешней, даже если она разделяет термин "капитализм". Капитал", который занимает центральное место в прогрессивном капитализме XXI века, - это не только физический или финансовый капитал, но и человеческий капитал, интеллектуальный капитал, организационный капитал, социальный капитал и природный капитал - все основы нашей экономики. Такое расширение нашего понимания термина действительно необходимо и соответствует меняющейся природе нашей экономики и общества.
Я считаю, что мы можем построить экономику и общество на основе изложенных мною принципов. Даже если нам не удастся создать "идеальное" общество, мы сможем добиться гораздо большего, чем нынешняя форма капитализма.
Глава 14. Демократия, свобода, социальная справедливость и хорошее общество
Любая дискуссия о свободе должна начинаться с обсуждения того, о чьей свободе мы говорим. О свободе одних причинять вред другим или о свободе других не причинять вреда? Слишком часто мы не уравновешивали это уравнение: владельцы оружия против жертв насилия; химические компании против миллионов людей, страдающих от токсичного загрязнения; фармацевтические компании против пациентов, которые умирают или чье здоровье ухудшается, потому что они не могут позволить себе купить лекарства. Мы знаем, чья свобода победила. Список несправедливостей длинный.
Удивительно, что, несмотря на все провалы и несправедливости существующей системы, так много людей по-прежнему выступают за свободную рыночную экономику. И это несмотря на ежедневные разочарования от общения с компаниями медицинского страхования, телефонными компаниями, арендодателями или авиакомпаниями. Ума не приложу, как тот, кто живет при капитализме XXI века, не говоря уже о том, что читает о многочисленных злоупотреблениях, может верить в неограниченность рынков или неизбежную эффективность "свободного" предпринимательства.
Грубо говоря, простым гражданам по всему миру продали надувательство. Когда возникает проблема, им говорят: "Предоставьте это рынку". Им даже сказали, что рынок может решить проблемы внешних эффектов, координации и общественных благ. Это чистое принятие желаемого за действительное, и я уже объяснял почему. Хорошо функционирующее общество нуждается в правилах, нормах, общественных институтах и государственных расходах, финансируемых за счет налогов.
Другая сторона этой сказки о том, что частные фирмы, стремящиеся к получению прибыли, не могут причинить вреда и являются абсолютно эффективными, заключается в том, что правительство является хищным и неэффективным.
От этой версии истории выиграли многие, в том числе руководители компаний (и их акционеры), чья свобода эксплуатации была расширена. Их карманы обогатились, а полномочия расширились, особенно по мере приватизации государственных служб. Богатые и влиятельные контролировали средства массовой информации. Политические лидеры, которых они поддерживали, повторяли и усиливали это послание, некоторые из них произносили запоминающиеся фразы, такие как фраза Рейгана "Правительство не является решением нашей проблемы, правительство - это проблема".
Установки, созданные однажды, трудно изменить. Многие американцы все еще верят, что Соединенные Штаты - страна возможностей, и они все еще верят в американскую мечту, хотя на протяжении десятилетий статистика рисовала совсем другую картину. Конечно, Америка должна стремиться быть страной возможностей, но цепляться за убеждения, не подкрепленные сегодняшними реалиями, за то, что рынки сами по себе являются решением сегодняшних проблем, не стоит. Свободные рынки породили многие из основных проблем, с которыми мы сталкиваемся, включая неравенство, климатический кризис и опиоидный кризис в Америке. И неограниченные рынки не могут решить ни одну из них; они не могут справиться с масштабными структурными изменениями, которые мы переживаем - включая глобальное потепление, искусственный интеллект и перестройку геополитики - без того, чтобы не оставить многих позади. Действительно, частный сектор сам по себе не в состоянии решить проблему изменения климата, особенно с той срочностью, которая нам необходима, и таким образом, чтобы справедливо распределить расходы на "зеленый" переход.
И это осознание может помочь разобраться в культурных войнах, разгорающихся по всему миру. Почему правые так упорно сопротивляются принятию необходимых мер для предотвращения изменения климата? Почему отказываются носить маски и делать прививки во время пандемии Ковид-19? Ответ заключается в том, что изменение климата и пандемии представляют собой неудобные истины для менталитета свободного рынка. Если важны внешние эффекты, значит, важны коллективные действия, а на рынки сами по себе полагаться нельзя. Лучше игнорировать реальность, чем менять свое мнение. Но они должны измениться, если мы хотим создать общество, хотя бы приблизительно соответствующее нашим чаяниям и идеалам.
Разрешение споров о свободе в разделенном обществе
Что произойдет, если даже после того, как общество тщательно изучит и всесторонне обсудит, чьи права важнее, люди все равно не придут к единому мнению? Почти по определению в обществе может быть только одно распределение прав. Граждане должны договориться об этом распределении коллективно с помощью какого-то механизма коллективного принятия решений.
Мы также должны принять коллективное решение о правилах, регулирующих жизнь нашего общества. Нам нужны экологические правила, правила дорожного движения, правила зонирования, финансовые правила; нам нужны правила во всех составляющих нашей экономики. В экономике XXI века необходим сложный набор правил и норм.
Мы все хотели бы жить в обществе единомышленников, которые, рассуждая вместе, приходят к конгруэнтным ответам на фундаментальные вопросы. Мы также хотели бы жить в мире, в котором все страны разделяют наши взгляды на права человека и демократию. Но это не так.
Некоторые небольшие сообщества могут достичь широкого консенсуса (но, как правило, далеко не единодушия). Но большим обществам это дается труднее. Многие из важнейших ценностей и предпосылок - это то, что экономисты, философы и математики называют примитивами, базовыми предположениями, которые хотя и можно обсуждать, но нельзя разрешить. Тем не менее, учитывая важность совместной жизни и необходимость принятия хотя бы ограниченного числа коллективных решений, мы должны спросить: есть ли что-нибудь, что можно сделать, чтобы найти области согласия? Чтобы ответить на этот вопрос, полезно понять, что порождает раскол в обществе и почему этот раскол усиливается.
Роль неравенства доходов и богатства
Я считаю, что большая часть ответа связана с двумя проблемами неолиберализма, на которые я уже обращал внимание: растущим разрывом в доходах и богатстве, который характеризует неолиберальный капитализм двадцатого и двадцать первого веков, и поляризацией, вызванной средствами массовой информации. Усугубляет ситуацию то, что существующие правила позволяют богатым и элите иметь непропорционально большой голос в формировании как политики, так и общественных представлений. Все это приводит к тому, что у небогатых людей усиливается ощущение, что система фальсифицирована и несправедлива, что еще больше затрудняет преодоление разногласий.
По мере роста неравенства доходов люди оказываются в разных мирах и не взаимодействуют друг с другом. Существует множество доказательств того, что экономическая сегрегация растет и оказывает влияние, например, на то, как каждая сторона думает и чувствует себя по отношению к другой. Самые бедные члены общества считают, что мир настроен против них, и отказываются от своих устремлений; у самых богатых развивается чувство права, и их богатство помогает убедиться, что система подтасована. Но эти индивидуальные мнения об экономическом разрыве лишь усиливают общественный разрыв.
Разжигающая рознь роль средств массовой информации
Средства массовой информации, в том числе социальные сети, являются еще одним источником этого разделения. СМИ обладают огромной силой для формирования общественных нарративов и играют определенную роль в поляризации общества. Как я уже отмечал, бизнес-модель большинства СМИ подразумевает разжигание розни. Например, Fox News обнаружила, что лучше иметь преданную правую аудиторию, привлеченную ее искаженными репортажами, которая смотрит только Fox, чем более широкую аудиторию, привлеченную более сбалансированными репортажами. Социальные сети поняли, что выгодно добиваться вовлеченности за счет вовлеченности, и что они могут разработать свои алгоритмы для эффективного уточнения целевой аудитории, даже если эта практика ведет к поляризации общества, предоставляя разным пользователям разную информацию.
Рассуждения как разрешение
Одна из предпосылок этой книги заключается в том, что рассуждения, являющиеся одной из основных ценностей Просвещения, и дискурс, основанный на этих рассуждениях, могут позволить нам лучше понять всю сложность того, о чем идет речь, и помочь прийти к общему мнению в стремлении к общему благу. Например, рассуждения о значении и природе свободы приводят к выводу, что мировоззрение либертарианских правых в корне непоследовательно просто потому, что не признает, что свобода одного человека - это несвобода другого. Я попытался дать более последовательный и осмысленный анализ свобод во взаимозависимом современном обществе.
Я считаю, что существует широкий консенсус по многим ключевым элементам того, что представляет собой хорошее и достойное общество и какая экономическая система поддерживает это общество. Например, хорошее общество должно жить в гармонии с природой. Наш нынешний капитализм не справляется с этой задачей; прогрессивный капитализм, приверженный экологическому регулированию, поставил бы это во главу угла.
Хорошее общество позволяет людям процветать и реализовывать свой потенциал. Наш нынешний капитализм приводит к краху значительную часть населения. Прогрессивный капитализм решает эту проблему как путем предварительного распределения, так и путем перераспределения.
Хорошая экономическая система поощряет людей быть честными и сочувствующими, способными сотрудничать с другими. Нынешняя капиталистическая система слишком часто поощряет противоположное; богатая экология институциональных механизмов при прогрессивном капитализме могла бы сделать это лучше.
Более того, когда нет единого мнения о том, как принимать те или иные критические решения, философские традиции утилитаристов/бентамитов (тех, кто следует идеям философа XIX века Джереми Бентама) и Джона Ролза могут помочь нам продумать, какой набор правил имеет смысл в хорошем обществе; они также могут предоставить, по крайней мере, рамки для размышлений о совокупности правил, которые составляют общество.
Политика - это навигация по миру, в котором могут существовать значительные расхождения во мнениях относительно того, что должно быть сделано коллективно. В некоторых случаях можно торговать лошадьми, договариваться об общем пакете, когда одни принимают набор решений в одной области, которые они считают неправильными или, по крайней мере, неидеальными, в обмен на то, что другие принимают решения в другой области, в которых они не убеждены. В общем результате царит гармония, а в деталях - недовольство. В конце концов, возможно, даже будет достигнуто почти единодушие, и граждане поймут преимущества социальной сплоченности, которая возникает в результате такого широкого согласия.
К сожалению, часто это не так. Некоторые утверждают, что мы должны сузить пространство коллективного принятия решений именно потому, что существуют разногласия, которые невозможно разрешить. Я уже объяснял, что за это приходится платить высокую цену. Коллективные действия, связанные с общественными благами, такими как исследования и разработки, образование и здравоохранение, приносят огромную пользу. Но что более важно, мы просто не можем избежать коллективного принятия решений. Мы должны иметь общий набор правил, которые будут управлять нами.
То, что не работает, характерно для США и некоторых других стран: люди, обладающие рычагами власти, используют их для сохранения, усиления и расширения своих полномочий, прилагая при этом лишь ограниченные усилия для поиска или создания политического консенсуса. В США существует политическая система, созданная более 200 лет назад, которая наделяет некоторые регионы страны непропорционально большим политическим весом и дает штатам возможность частично лишать права голоса некоторых граждан посредством джерримендеринга и подавления избирателей. История давно учит, что правительства и политические системы, характеризующиеся таким неравенством между правящими и управляемыми, даже при наличии фасада демократии, не могут выжить. Неизбежно доверие к правительству и вера в его легитимность будут ослабевать.
Я по-прежнему считаю, что если мы сможем вывести дискуссию из сферы идеологии, идентичности и абсолютистских позиций в сферу здоровых дебатов, то сможем прийти к консенсусу, не по каждому вопросу, но по гораздо более широкому кругу вопросов, что позволит нам легче двигаться к хорошему обществу.
Неолиберализм и устойчивая демократия
В течение долгого времени правые пытались установить монополию на использование слова "свобода", как будто у них есть на него торговая марка. Настало время бросить вызов правым и вернуть себе это слово.
Милтон Фридман и Фридрих Хайек утверждали, что экономическая и политическая свободы тесно связаны между собой, и первая необходима для второй. Но я утверждал, что экономическая система, которая развивалась - во многом под влиянием этих мыслителей и им подобных, - подрывает полноценную демократию и политическую свободу. Значимая политическая свобода может быть обеспечена только в контексте такой экономической системы, как прогрессивный капитализм, которая обеспечивает определенную долю общего процветания и в которой власть - деньги - не играет неправомерной роли в результатах.
Суть аргументов Фридмана и Хайека заключалась в том, что свободные и неограниченные рынки сами по себе эффективны. Если правительство держится на расстоянии, утверждали они, конкурентные рынки являются самоподдерживающимися и необходимыми механизмами для обеспечения нормального функционирования демократии. Чтобы предотвратить падение в "крепостное право", необходимо держать правительство в узком составе, используя его в основном для обеспечения соблюдения прав собственности и контрактов, и не допускать его к предоставлению общественных благ, регулированию или перераспределению.
Я объяснил, почему они (и множество других людей, разделяющих их точку зрения) ошибаются. Рынки сами по себе, по сути, никогда не бывают эффективными.
Устойчивы ли свободные рынки без укрепления демократии? Почему неолиберальный капитализм пожирает сам себя
Неолиберальная экономика не только неэффективна, но и неолиберализм как экономическая система неустойчив. Есть много причин полагать, что неолиберальная рыночная экономика склонна к самопожиранию. Рыночная экономика основана на доверии. Адам Смит подчеркивал важность доверия, понимая, что общество не сможет выжить, если люди будут нагло следовать своим корыстным интересам, а не хорошим правилам поведения:
Соблюдение этих общих правил поведения - это то, что правильно называется чувством долга, принципом, имеющим самое большое значение в человеческой жизни, и единственным принципом, с помощью которого большая часть человечества способна направлять свои действия. [От терпимого соблюдения этих обязанностей зависит само существование человеческого общества, которое рассыпалось бы в прах, если бы человечество в целом не прониклось благоговением перед этими важными правилами поведения.
Например, договоры должны соблюдаться. Затраты на принудительное исполнение каждого контракта через суд были бы непосильными. А если нет уверенности в будущем, зачем кому-то копить деньги? Стимулы неолиберального капитализма сосредоточены на собственной выгоде и материальном благополучии и во многом способствовали ослаблению доверия (что так ярко проявилось в финансовом секторе в преддверии финансового кризиса 2008 года). Без адекватного регулирования слишком многие люди, преследуя свои собственные интересы, будут вести себя недостойно доверия, переступая границы дозволенного, переходя границы морали. Мы уже видели, как неолиберализм помогает создавать эгоистичных и недоверчивых людей. Такой "бизнесмен", как Дональд Трамп, может процветать годами, даже десятилетиями, используя других в своих интересах. Если бы Трамп был нормой, а не исключением, торговля и промышленность остановились бы.
Нам также нужны нормативные акты и законы, чтобы не допустить концентрации экономической власти. Мы видим не только то, что бизнес стремится к сговору и будет делать это еще больше в отсутствие антимонопольного законодательства, но и то, что даже в рамках действующих законов существует сильная тенденция к укрупнению власти. Либеральный идеал свободных, конкурентных рынков без вмешательства государства стал бы исчезающе мал.
И мы также видели, что те, кто обладает властью, часто делают все возможное, чтобы сохранить ее. Они пишут правила, чтобы сохранить и усилить власть, а не ограничить или уменьшить ее. Антимонопольное законодательство ослаблено, оно не способно реагировать на новые технологии и новые способы компаний получать и использовать рыночную власть. Правоприменение ослаблено. В этом мире неолиберального капитализма богатство и власть постоянно растут.
Является ли неолиберализм политически устойчивым и соответствует ли он устойчивой демократии?
Неолиберализм не является экономически устойчивым, и он подрывает устойчивость демократии - прямо противоположное тому, что утверждали Хайек и Фридман.
Мы создали порочный круг экономического и политического неравенства, который закрепляет больше свободы для богатых и меньше для бедных, по крайней мере в Соединенных Штатах, где деньги играют такую большую роль в политике. Существует множество способов, с помощью которых экономическая власть трансформируется в политическую и подрывает фундаментальную демократическую ценность - право одного человека на один голос. Реальность такова, что голоса одних людей звучат гораздо громче, чем голоса других. В некоторых странах это выглядит так же грубо, как покупка голосов: у богатых больше денег, чтобы купить больше голосов. В развитых странах богатые используют свое влияние в СМИ и других местах для создания нарративов, и они находятся в наилучшем положении для того, чтобы их нарративы стали общепринятой мудростью. Например, они утверждают, что определенные правила и нормы, а также вмешательство правительства, которые не отвечают интересам богатых и влиятельных людей, отвечают национальным интересам, и слишком часто им удается убедить других в том, что это правда.
Страх - ключевой инструмент, которым пользуются сильные мира сего, чтобы убедить других согласиться с их планами: Если не выручить банки, экономическая система рухнет, и всем станет хуже. Если не снизить ставку корпоративного налога, фирмы уйдут в другие юрисдикции, более благоприятные для бизнеса.
Является ли свободным общество, в котором несколько человек диктуют условия взаимодействия? В котором несколько человек контролируют основные СМИ и используют этот контроль, чтобы решать, какие новости видит население? Люди на Западе давно критикуют пропаганду нацистов и коммунистов, но мы живем в кошмарном царстве мердокианской пропаганды и даже хуже, включая социальные сети, контролируемые Маском и Цукербергом, которым позволено пускать в ход все, что они захотят. В результате мы создали поляризованный мир, в котором разные группы живут в разных вселенных, расходясь не только в ценностях, но и в фактах.
Сильная демократия не может существовать в условиях неолиберальной экономики по другой причине. Неолиберализм породил огромную "ренту", монопольную прибыль, которая является основным источником сегодняшнего неравенства. Многое поставлено на карту, особенно для многих представителей верхнего 1 процента, сосредоточенных на огромном накоплении богатства, которое позволила система.
Демократия требует компромиссов, чтобы оставаться политически устойчивой, но в современном поляризованном обществе найти золотую середину становится все труднее. И неолиберализм во многом способствовал этому, не в последнюю очередь благодаря огромному экономическому разрыву, который он создал. Компромисс также затруднен, когда на карту поставлено так много с точки зрения как экономической, так и политической власти. Поэтому неудивительно, что правые заняли позицию "заключенный получает все". Можно было бы подумать, что когда президенты Буш и Трамп пришли к власти, имея явное меньшинство народной поддержки, они должны были бы проводить политику немного правее центра. Но нет, они исходили из того, что выборы имеют последствия, и даже в условиях подавления голосов избирателей, марионеток и фальсификации избирательной системы победа давала им полное разрешение делать все, что сходит им с рук. Это включало снижение налогов для богатых за счет простых граждан - даже когда растущее неравенство в стране было признано одной из главных ее проблем. Сюда же относится попытка сократить расходы на здравоохранение, которая провалилась на национальном уровне, но увенчалась успехом во многих республиканских штатах, на фоне низкой и сокращающейся продолжительности жизни в стране.
Отсутствие компромисса приводит к нестабильности в политике, политике и программах, что влечет за собой серьезные экономические и социальные последствия. Поскольку большие различия в доходах легко приводят к большим различиям в политике, отсутствие социальной солидарности и наличие политических разногласий часто приводят к нестабильности в политике, как, например, в случае с долгами студентов или внезапным прекращением финансирования бедных семей в эпоху Ковида. Изменчивость политики сама по себе вредна для экономики. Неопределенность экономической среды (нормативных актов и налогов) мешает компаниям делать инвестиции, необходимые для уверенного роста. Экономисты часто критикуют раскачивание маятника этой политики, но они не смотрят на основную проблему. Если бы раскол в обществе был меньше, изменения в политике все равно происходили бы, но масштабы сдвигов были бы меньше, а значит, и последствия были бы меньше.
Ограждения
Иными словами, свободный рынок, конкурентная неолиберальная экономика в сочетании с либеральной демократией не являются стабильным равновесием без надежных ограждений и широкого общественного консенсуса относительно необходимости ограничения неравенства богатства и роли денег в политике. Такая сильная демократия необходима для поддержания конкурентоспособной, свободной экономики. Достаточно ли в сегодняшней политической и экономической системе Америки гарантий для поддержания значимых экономических и политических свобод - вопрос спорный.
Я уже говорил о некоторых составляющих элементах необходимых ограждений, таких как антимонопольная политика, для предотвращения создания, поддержания и злоупотребления рыночной властью. Нам нужны сдержки и противовесы, причем не только в правительстве, как учит каждый школьник в США, но и в обществе в целом. Сильная демократия с широким участием также является частью того, что необходимо, что означает работу по отмене законов, направленных на снижение демократического участия, таких как законы, связанные с подавлением избирателей.
Эти ограждения и система сдержек и противовесов являются основной частью прогрессивного капитализма с его ограничениями рыночной власти и чрезмерного неравенства, а также с его мощным разнообразием институциональных механизмов. Безусловно, будет постоянно оказываться давление, чтобы снять ограждения, ослабить систему сдержек и противовесов и позволить неравенству расти. Сегодня мы видим это даже в самых сильных социал-демократических государствах.
В США ограждения выглядят весьма шаткими. Некоторые, например Мартин Вулф, главный экономический обозреватель Financial Times, опасаются, что дела настолько плохи, что Америка скоро перестанет быть функционирующей демократией.
Осознание угрозы, исходящей от динамики любой версии капитализма, где богатство, власть и неравенство могут усугубляться, является частью ответа на вопрос, как сохранить демократию. Одна из целей этой книги - повысить уровень этого понимания.
Путь к популизму
Под именем свободы неолибералы и, в еще большей степени, радикальные правые выступают за политику, которая ограничивает возможности и свободы (как политические, так и экономические) многих в пользу немногих. Все эти экономические и политические неудачи, связанные с неолиберализмом, больно ударили по широким слоям населения, многие из которых в ответ на это обратились к популизму, тяготея к авторитарным фигурам вроде Трампа, Болсонаро, Путина и Моди. Эти люди ищут козлов отпущения, чтобы объяснить, что пошло не так, и дают упрощенные ответы на сложные вопросы.
Мы не можем не прийти к выводам, прямо противоположным выводам Фридмана и Хайека. Они неверно истолковали историю - подозреваю, намеренно. Тяжелые приступы авторитаризма - Гитлер, Муссолини, Сталин, - от которых мир оправлялся в то время, когда Хайек и Фридман писали свои работы, были вызваны не тем, что правительства играли слишком большую роль. Напротив, эти чудовищные режимы были вызваны крайней реакцией на то, что правительство не делало достаточно. Не тогда и не сегодня авторитаризм возникал в социал-демократических государствах с большими правительствами, а в странах с экстремальным неравенством и высоким уровнем безработицы, где правительства делали слишком мало. Мы убедились, что именно социал-демократические страны - страны, которые в наибольшей степени соответствуют нашему видению прогрессивного капитализма, - сохранили самые сильные демократии. Страны, принявшие постулаты неолиберализма, пошли по пути популизма и крепостного права.
Короче говоря, Хайек и Фридман ошибались. Неограниченный неолиберальный капитализм противоречит устойчивой демократии. В знаменитой книге Хайека "Дорога к крепостному праву" утверждалось, что слишком большое государство прокладывает нам путь к потере свободы. Сегодня очевидно, что свободные и неограниченные рынки, за которые выступали Хайек, Фридман и многие правые, ведут нас по пути к фашизму, к авторитаризму XXI века, усугубленному научно-техническим прогрессом, к оруэлловскому авторитаризму, где слежка - это порядок дня, а истина принесена в жертву власти.
В условиях, когда одна из двух основных партий активно работает над подавлением голосов избирателей и делает практически все возможное для достижения и сохранения власти, вполне понятно, что многие считают, что страна движется к фашизму. Примет ли эта версия фашизма XXI века тот уродливый оборот, который приняли некоторые из худших фашистских стран в XX веке, конечно, неизвестно. Мы знаем, что Трамп и некоторые другие лидеры Республиканской партии пропагандируют крайний национализм и скрыто, а иногда и почти открыто, апеллируют к расизму и авторитаризму.
Америка может стать первой на этом пути, но другие страны могут не отставать.
Прогрессивный капитализм, социал-демократия и социальная справедливость
Я наметил альтернативный путь, проще говоря, потому что мы должны идти туда, где лучше, чем там, куда мы идем сейчас. И это возвращает меня к связи между свободой и повесткой дня прогрессивного капитализма (возрожденной социал-демократии) с ее акцентом на равенство, социальную справедливость и демократию.
Освобождающая роль либерального образования
Системы образования и, в более широком смысле, наша система знаний, включая исследовательские университеты и аналитические центры, играют центральную роль в создании устойчивых, свободных обществ, прививая необходимые ценности, помогая освободить человека от социального принуждения и повышая его самостоятельность. На то, как мы смотрим на мир, влияют окружающие нас люди и события, которые мы переживаем так, что обычно не замечаем. Хорошее гуманитарное образование помогает нам понять эти силы. Оно позволяет нам увидеть, что мы не обязаны играть в обществе те роли, которые от нас ожидают наши родители и другие люди. Лучшее понимание того, как формируются наши предпочтения и как на них влияет давление сверстников, может быть очень полезным.
Образование также играет важную роль в формировании наших предпочтений и поступков. Мы можем стать более сговорчивыми и надежными, когда лучше поймем, насколько важны эти черты для нормального функционирования общества.
Либеральное образование также позволяет нам увидеть недостатки нынешних эко номических механизмов и понять, почему, например, неограниченные рынки - это проблема, а не решение. Именно поэтому люди, выступающие за сохранение существующих норм (таких как ограничение гендерных ролей или главенство рынков), невзирая на их достоинства, так активно борются против либерального образования. Они делают это даже в США, в основе успеха которых лежат те самые достижения в области знаний, которые опираются на сильную систему образования, основанную на ценностях Просвещения.
Демократия
Демократическая часть повестки дня прогрессивного капитализма/омоложенной социал-демократии крайне важна, но ее омоложение требует восстановления и части социальной справедливости. В связи с этим возникают критические вопросы. Кроме ограничения чрезмерного неравенства и роли денег в политике и СМИ, можем ли мы сделать что-то еще, чтобы интересы капиталистов не искажали нашу социальную, экономическую и политическую систему? Можем ли мы что-то сделать, чтобы демократический прогрессивный капитализм стал более устойчивым или более вероятным? Хотя волшебной формулы не существует, кое-что мы можем сделать. Мы можем попытаться глубже привить демократические ценности, чтобы люди с подозрением относились к скоплению власти в любой форме. Мы можем привить более твердую приверженность свободе прессы и необходимости диверсифицированной прессы и СМИ, чтобы богатые не имели непропорционально большого влияния. Мы можем укрепить систему сдержек и противовесов в нашем обществе. Это не только одна ветвь власти, проверяющая другие ветви, но и частная, государственная и гражданская сферы, проверяющие друг друга, и четвертая власть, проверяющая их всех.
И, конечно, мы должны быть уверены, что у нас вообще есть демократия. Если раньше большинство было обеспокоено подавлением прав меньшинства, то сегодня в США меньшинство подавляет права большинства. Подавление голосов избирателей, экстремальные методы джерримендеринга и множество других антидемократических действий республиканских экстремистов поставили американскую демократию под угрозу. Существует множество реформ наших политических процессов, которые углубили бы нашу демократию и повысили вероятность ее выживания.
Американская исключительность
Возможно, нам не стоит удивляться тому, к чему пришли США. Эта страна сейчас настолько расколота, что даже мирный переход власти затруднен; здесь самая низкая продолжительность жизни среди развитых стран, и мы не можем договориться об истине и о том, как ее лучше всего установить или проверить. Теории заговора нарасхват, а Просвещение приходится ежедневно переосмысливать.
Есть все основания беспокоиться о том, насколько устойчива американская форма эрзац-капитализма и несовершенной демократии. Несоответствие между высокими идеалами и суровой реальностью слишком велико. Это политическая система, которая утверждает, что ценит свободу превыше всего, но во многих отношениях построена таким образом, чтобы отрицать или ограничивать свободу большей части своих граждан. Реальная опасность заключается в том, что популизм, к которому привели неудачи неолиберализма, приведет к появлению еще худших демагогов, чем те, которые уже появились.
Мы не должны продолжать идти по этому пути. Мы переживаем момент, когда недостатки существующей системы очевидны, когда большинство требует перемен, и когда большинство согласны с ценностями, политикой и программами, лежащими в основе прогрессивного капитализма.
В программе прогрессивного капитализма, изложенной здесь, и в том, чтобы прогрессисты вновь взяли на вооружение язык свободы, есть реальная необходимость. Прогрессивный капитализм максимизирует реальные свободы граждан. Но время не на нашей стороне. Климатический кризис не позволит нам игнорировать то, как неограниченный капитализм выводит нас за пределы наших экологических ограничений; а кризис неравенства/популизма/демократии не позволит нам игнорировать то, как разрываются демократические идеалы. Столкновение этих двух явлений представляет собой особую угрозу.
Когда мы успешно разрушим мифы о свободе, распространяемые правыми, и придем к более тонкой и сбалансированной точке зрения, мы сделаем первый и самый важный шаг к созданию хорошего общества, где свободы граждан процветать, реализовывать свой потенциал и жить в гармонии друг с другом и природой будут наиболее обширными. Прогрессивный капитализм позволит нам построить яркую демократию, в которой люди сотрудничают ради общего блага. Это действительно свободная экономическая и политическая система.