Капитан 2-го ранга Николай Михайлович Грессер-третий проснулся оттого, что над ухом щелкнул взведенный курок. Рука молниеносно выдернула из-под подушки наган… Николай Михайлович тихо выругался. Щелкнул открывшийся сам собой замок стоявшего в головах чемодана. Жена недовольно заворочалась.

— Опять ты вскакиваешь посреди ночи… Бож-же, что за наказание…

После Кронштадта Грессер спал с наганом под подушкой. После Крон-штад-та… Отныне и навсегда в этом слове будет слышаться ему клацанье затвора, шорох матросских клешей, метущих ступени лестницы, удары прикладов в дверь…

Ему всегда казалось, что самое страшное из того, что может с ним случиться, — это смерть от удушья в заживо погребенной подводной лодке. Всю войну в сейфе своей командирской каюты он держал изрядную дозу морфия на тот самый страшный, безысходный случай. Но судьба пощадила его «Тигрицу», и в феврале семнадцатого он благополучно сдал ее своему однокашнику по Морскому корпусу. А спустя неделю случилось то, что не примерещилось бы ему и в самом нелепом кошмаре. Его пришли убивать свои, русские матросы. Они пришли ночью. В ту самую первую весеннюю ночь, когда до острова Котлин доползли слухи об отречении императора, о революции, о свободе…

Грессер жил в третьем этаже доходного дома на Господской улице. Весь день первого марта он просидел в квартире, леча ангинозное горло всевозможными полосканиями. Он не знал о митинге на Якорной, не знал, что военный губернатор Кронштадта адмирал Вирен поднят матросами на штыки, что весь день взбудораженные толпы балтийцев ходили по кораблям, где им выдавали «драконов», и желтоватый кронштадтский лед становился красным там, где вершился суд скорый и беспощадный… Ничего этого он не знал, хотя и догадывался, что в городе неладно…

А в полночь винтовочные приклады заколотили в дверь и его квартиры. Он успел набросить на плечи китель и, поразмыслив с минуту, все же открыл дверь. Сильные руки выдернули его на площадку.

— Во каку цацу выудили! — по-рыбацки обрадовался рябой широкоскулый матрос. — Сыпься вниз, гнида! Смертушка твоя пришла!

Какое счастье, что Ирина с Надин остались в Петрограде…

Своих, с «Тигрицы», в толпе взбулгаченных матросов он не разглядел. Был бы кто из них — любой бы воспротивился столь вопиющей несправедливости: капитан 2-го ранга Грессер никогда не был «драконом». За всю войну он ни разу никого не ударил.

Ударил.

Но только один раз и то за дело — сигнальщика Землянухина. «Тигрица» шла ночью в надводном положении. Поход предстоял опасный, Грессер нервничал, ибо лучше других знал, куда и на что они идут. Он первый заметил веху, обозначавшую скальную банку, и вовремя успел отдать команду на руль. Но первым заметить веху должен был сигнальщик — она была в его секторе. И Грессер ткнул Землянухина биноклем в лицо:

— Плохо смотришь, чучело!

Эбонитовый наглазник рассек матросу бровь, но Землянухин снес тычок как должное:

— Виноват, вашсокродь, прозевал…

— Смотри в оба! Лодку загубишь!

На том все и кончилось. И знали об этом случае только они двое — матрос и офицер. Землянухина давно уже нет в Кронштадте — его перевели на лодку-новостройку, так что никто не мог припомнить кавторангу ничего дурного. Но никто и не собирался ему ничего припоминать. Ночным пришельцам достаточно было того, что его выудили.

Николай Михайлович видел, как вниз по лестнице гнали в шею соседа — старшего лейтенанта Паньшина. Во дворе — Грессер успел заметить в лестничное окно — жались перед матросскими штыками пятеро полуодетых офицеров.

— Дайте хоть шинель набросить! — взмолился кавторанг. — У меня ангина.

— Глотошная, что ль?! Иди, иди, щас мы тебя вылечим! — пообещал рябой и поддернул ружейный погон.

Жизнь подводника приучила Грессера искать выход в секунды. И он, как всегда, нашел его, обведя затравленным, но цепким взглядом лестницу, окно, площадку второго этажа… Дверь в квартиру Паньшина оставалась полуоткрытой. Поравнявшись с ней, Грессер метнулся в сторону и тут же захлопнул тяжелую дубовую створку, набросил крюк, задвинул засов. Он успел проделать все это в считанные мгновенья, успел отскочить в сторону — от пуль, дырявивших дверь. В квартире никого не было. Расположение комнат Грессер знал прекрасно, так как жил в точно таких же, только этажом выше, поэтому, прикинув на бегу, что выбираться в окна, выходящие во двор и на улицу, равно опасно, он ринулся в чулан, распахнул узкую раму и очутился на крыше чайной, пристроенной к торцу дома. Скатившись по обледеневшей кровле в задний палисадник, Грессер дворами и глухими проулками выбрался на северную окраину Кронштадта. Страх — смертный страх гонимого зверя — выгнал его на лед Финского залива, и он трусцой двинулся по санному пути в Териокки. Он обходил фортовые островки с глубокого тыла, опасаясь выстрела в спину. В одном кителе, без фуражки, в тонких хромовых ботинках он пробежал по заснеженному льду верст десять, пока, вконец окоченевшего, его не подобрали финские рыбаки. Они отвезли его на санях в ближайший поселок. Дней десять он прометался в бреду жестокой простуды. Старуха-финка выходила больного брусничным листом, клюквенными чаями, козьим молоком. Грессер оставил ей свои золотые наградные часы, полученные за потопление германского крейсера, и отправился в Питер с пригородным поездом.

В столице ликовала «великая и бескровная» революция. Извозчик с красным бантом и с красной лентой, вплетенной в гриву лошади, с трудом пробился на Английскую набережную.

В доме жены — особняке генерал-лейтенанта Берха — Николая Михайловича встретили, как выходца с того света. Из Морского корпуса — через мост — примчался отпущенный до утра Вадик, кадет старшей роты. Когда все домашние вдоволь нарыдались и нарадовались, когда, отойдя душой и телом от кронштадтского бега, Николай Михайлович появился в Адмиралтействе, то и там его приняли, как воскресшего из мертвых. Ему были рады, его расспрашивали, ему называли имена погибших в Кронштадте офицеров, и в тот же день у Грессера стала дергаться правая щека — то ли от всего пережитого, то ли от застуженного во льдах залива лицевого нерва.

— Послушайте, правда ли, что они обезоружили даже памятники? — приставал к нему лейтенант Дитрих, офицер из ГУЛИСО[1]. — У Беллинсгаузена отобрали кортик, а у Петра — шпагу?

— Правда, — отвечал Грессер, испытывая некоторое удовлетворение от того, что отголоски кронштадтских событий взволновали тихую заводь Морского генштаба.

Его принял новый морской министр, никогда не бывавший в морях, — Александр Иванович Гучков — и нашел ему место под Шпицем[2]: Грессера назначили старшим офицером в отдел подводного плавания. Казалось, жизнь снова налаживается, и притом в лучшем качестве: ни выходов в море, ни нервотрепки с матросами, от дома до службы — променадная прогулка в четверть часа, в просторных коридорах и высокооконных кабинетах — привычное золото погон, холеные лица сослуживцев, знакомых и по гардемаринским ротам, и по кают-компаниям, и по морским собраниям… Но горький дым кронштадтских труб — корабельных и заводских — докатывал и сюда, под Шпиц. И с каждым месяцем он ощущался все горше, все ядовитей, все убийственней… В октябре Генмор работал как машина, разобщенная с гребными валами, — сам по себе. Маховики флота вращал Центробалт[3] — странное новообразование на теле российского флота. О нем говорили с той болезненной гримасой, с какой говорят о раковых больных — с состраданием, страхом и отвращением. Для Николая Михайловича Центробалт был скопищем краснобаев и прочих говорунов, которые мнили себя новыми флотоначальниками. И хотя эти «парламентарии» в бушлатах и в мичманках уверяли, что они не будут вмешиваться в планирование военных операций, тем не менее вмешивались, пытаясь управлять ходом Моонзундского сражения.

Грессер готовил бумаги для министра и для председателя Центробалта, относил их на подпись, писал проекты приказов — с глухой тоской человека, вынужденного верить в платье голого короля…

Тот дурацкий щелчок чемоданного замка начисто лишил сна, и Николай Михайлович долго прислушивался к ночным звукам взбудораженного города. Откуда-то с Галерной осенний ветер принес глухие хлопки винтовочных выстрелов — необъяснимых и потому зловещих. Пробухали под окнами чьи-то сапоги, и долетел торопливый говорок.

Каменная раковина петербургского двора втягивала в себя все шумы бессонной столицы. Но пуще всего шумел ветер с залива. Мерзкий проволочный свист проникал сквозь двойные стекла. Стекла дрожали, дребезжали и, казалась, трепетали, словно листы пергамента.

Как и всем морякам, Грессеру не спалось в сильный ветер. С мичманских времен приобрел «штормовую бессонницу». Даже если вахту несешь не ты, без толку спать — в любую минуту тебя поднимет аврал: лопнул швартов, не держит якорь, навалило соседний корабль…

Старый настенный «Мозер» пробил в гостиной третий час ночи. Дребезжащий бой напоминал взвизги диванных пружин, вырвавшихся на свободу.

Свобода… Это заветное когда-то слово звучало теперь угрожающе. Свобода весной 1917 года — это своеволие, разнузданность, безнаказанность, дурная вольница — все, что угодно, только не благородное «либерте». Словесная конструкция «революционная свобода» всего-навсего, полагал кавторанг, прикрывает анархию черни и матросских бунтарей.

Грессер сделал отчаянную попытку уснуть, прибегнув к испытанному средству: представил себя летучей мышью, висящей вниз головой в темном теплом дупле. При этом он грел затылок ладонью. Прием подействовал: сердце отпустило, голова приятно отяжелела, оставалось только вспомнить обрывок сна, прерванного щелчком чемоданного замка… Но тут за окном раздался протяжный грохот железа по железу. Так грохотать — раскатисто, звонко, сыпуче — могла только якорь-цепь.

Грессер выбрался из-под уютного одеяла, приоткрыл штору.

«Диана»?» — спросил он себя, увидев посреди Невы частокол крейсерских труб и мачт. «Диана» стояла в Гельсингфорсе. С какой стати она в Петрограде?

Приглядевшись, Грессер точно определил корабль — «Аврора». Он и забыл о ее существовании. Весь семнадцатый год крейсер проторчал у стенки Франко-Русского завода.

«Аврора» открыла прожектор, и дымчатый в дождливой мгле луч, недобро мазнув по окнам Английской набережной, запрыгал по разведенным пролетам Николаевского моста. У баковой шестидюймовки суетились комендоры.

У Грессера дернулась и запрыгала щека. Похолодевшая грудь ощутила металл нательного крестика. Это не «Аврора». Мрачный призрак кронштадтской Вандеи вошел в Неву, в Петроград, подступил к самым окнам его дома. Грессер затравленно оглянулся, ища, как тогда, на Господской, путь к отчаянному спасению, но взгляд увяз в уютном сумраке спальни, едва рассеянном зеленой лампадой под фамильной иконой.

Шальной свет корабельного прожектора вымертвил лики святых, круглое женино плечо, фотопортреты в резных овалах… Это беспощадный Кронштадт рвался в окно — страшный в своей слепой ярости. Нет-нет, неспроста они осветили именно его окно, ужаснулся мгновенной догадке Грессер. Они пришли за ним, они вот-вот застучат прикладами в высокие двери берховских апартаментов. Надо будить Ирину, дочь, надо бежать, ехать, мчаться прочь, прочь, прочь от этого проклятого города!

Грессер с трудом взял себя в руки и унял дрожь в щеке. «Значит, “Аврора”», — произнес он вслух. Он вспомнил, что крейсером в последнее время командует его тезка и сын отцовского приятеля лейтенант Эриксон, потомок того самого Эриксона, что построил в Америке первый бронированный корабль «Монитор». Неужели это Эрик привел «Аврору»? Или его, как и бывшего командира, пристрелили на трапе? Бедный Йорик! Даже если он жив, ему все равно придется сегодня не сладко. «День славы настает…» Николай Михайлович накинул японский халат, прошел на кухню. Горничная Стеша, прикрывая вырез ночной рубахи, испуганно выглянула из своей комнатки.

— Чтой-то вы в такую рань, Николай Михалыч?!

— Приготовь бритье, Стеша, и крепкий чай, — распорядился Грессер и уточнил: — Бритье в ванную, чай в кабинет. Барыню не буди. Мне на службу надо.

Горничная поспешно затворилась и зашуршала юбками.

«Дура, — усмехнулся Грессер, — решила, что к ней пробираюсь… Интересно, закричала бы или тихо впустила?»

Он тут же рассердился на себя за эти плебейские мысли, недостойные великого дня.

«День славы настает…» Эта строчка из «Марсельезы» припомнилась еще там, у окна, когда он глядел на угрюмую глыбу крейсера, и теперь он без тени иронии повторял ее. Да, сегодня или никогда… Сегодня он, капитан 2-го ранга Николай Грессер, потомок петровского адмирала-шведа, военный моряк в восьмом колене, свершит то, что назначено ему судьбой и историей. Он вырвет из рук «революционеров» их главный меч в Петрограде — крейсер «Аврору». Он хорошо представлял себе, каких бед мог натворить в миллионном городе крейсер, попади он в руки кронштадтских «братишек». Но он предотвратит кровавую бойню, даже если для этого придется пролить свою кровь…

Возвышенные мысли одолевали его всегда почему-то во время бритья.

Грессер был третьим офицером на флоте — после старшего лейтенанта Павлинова и вице-адмирала Колчака, — который брил и бороду, и усы. Это требовало известной смелости, ибо император не благоволил к бритолицым офицерам. А вместе с императором и адмиралы смотрели на «бритоусцев», как на вольнодумцев, как на опасную фронду.

На сей раз пальцы слегка дрожали, плохо слушались, и Грессер дважды порезался своим насмерть отточенным лезвием, чего с ним давно не случалось. Замазав порезы квасцами и растерев щеки одеколоном, Николай Михайлович заглянул в зеркальце «жокей-клуб». В такой день он хотел запомнить свое лицо. Кто знает, быть может, он видит себя в последний раз. В серых нордических глазах застыл странный сплав тоски и безверия, страха и злой решимости. Но тонкий хищный нос и по-прежнему волевые губы ему понравились.

Грессер переоделся в чистое белье, надел новый китель, пошитый у самого модного в Кронштадте портного. Китель был заказан еще до проклятого Февраля и потому злато сверкал упраздненными погонами. Поразмыслив секунду, он не стал их снимать. В такой день он может себе это позволить. И кавторанг с презрением покосился на повседневную тужурку с нарукавными галунами «а ля бритиш нэйви», введенными Керенским в угоду взбаламученной матросне. Эти шевроны с завитушками флотские остряки прозвали «бубликами». Бублики они и есть.

Николай Михайлович стянул с пальца массивное обручальное кольцо и придавил им записку на столе: «Ирина! День, о котором я тебе говорил, настал. Возьмите с Надин в дорогу самое необходимое. Ждите нас с Вадимом вечером в Териоках по известному тебе адресу. Мы должны срочно оставить Питер. Не волнуйся, родная, все будет хорошо. Твой капитан Немо».

Он окинул свой кабинет тем особым — цепким — взглядом, каким всегда прощался с кронштадтской квартирой перед выходом в море. Запомнить и унести с собой, быть может навсегда, и этот секретер с перламутровыми вставками, и настольную министерскую лампу, чей керосиновый фитиль он собственноручно переделал под электрический патрон, и чернокожие с золотом корешки «Военной энциклопедии», и портрет отца в рамке из обгорелых палубных «паркетин» с броненосца, погибшего в Желтом море, и висящий под портретом кинжал для левой руки…

Кто-то из знатоков холодного оружия уверял его, что это — дага или «каульбарс» («ерш»), как называли эту штуку в средневековой Германии. Он снял клинок со стены. То была самая ценная реликвия дома. Она передавалась в роду Грессеров от деда к старшему внуку и служила зримым, но — увы! — единственным свидетельством причастности родоначальника к рыцарскому клану. Лет триста назад именно этот кинжал помог достославному мужу одержать победу в фехтовальной дуэли. Левая рука пращура, вооруженная коротким клинком, нанесла разящий удар неожиданно и точно…

Может, взять на удачу с собой? Быть может, счастливая сила прадедовского «каульбарса» не иссякла в веках?

Поразмыслив, он вернул дагу на место. Его «кинжал для левой руки» выкован из другого металла. У каждого должен быть свой «каульбарс». У каждого должен быть свой «ерш», улыбнулся он неожиданному каламбуру. В конце концов, под один и тот же вексель дважды в долг не берут.

Заспанная Стеша принесла чай.

— И кудай-то вы ни свет ни заря?!

— Война, Стеша, война! Грешно спать в такое время… — торопливо отхлебывал чай Грессер. — Передай Ирине Сергеевне мой наказ: уезжать из города не мешкая. Я пришлю верного человека, он вам поможет.

Чай, подернутый ароматным парком, был хорош — вишнево-красен, в меру горяч и терпок. Кавторанг допил залпом, не слушая озабоченных причитаний горничной. Глянув в зеркало, как сидит новый китель, он решительно направился в прихожую. Стеша не успела даже подать шинель. Грессер облачился сам, пробежался пальцами по золоченым пуговицам, привычным жестом проверил, как сидит фуражка, но вместо кокарды ребро ладони укололось о шитье непривычного «краба», учрежденного все тем же адвокатишкой Керенским на потребу Центробалта.

Переложил наган в карман шинели без погон, предварительно осмотрев барабан — все ли патроны на месте? Все.

Стеша при виде оружия жеманно ойкнула.

— Подай дождевик, — оборвал ее девичьи страхи Грессер.

Нахлобучив на фуражку просторный капюшон и убедившись, что «краб» не виден, Николай Михайлович вышел из квартиры.

Матрос 1-й статьи Никодим Землянухин проснулся от того, что гадюка, увиденная во сне, цапнула его за ногу. Нога загорелась, заныла. Но то уже было не во сне, а наяву. Вчера царапнула лодыжку юнкерская пуля в перестрелке у Николаевского кавалерийского училища. Вроде пустяк, весь день ходил с перевязкой, к утру же вишь как взяло, задергало… А тут еще и змея приснилась…

Аспида во сне видеть, известное дело, хитреца встретить. Но хитрецов Никодим среди своих корешей не числил, а иных встреч не предвиделось. Кряхтя и охая, Землянухин сел на скрипучую экипажную койку.

Матросы с подводного минного заградителя «Ерш», намаявшись за день, храпели во все завертки. Никодим достал из-под подушки бинт и отковылял в коридор на свет — рану посмотреть да свежей марлей замотать. У питьевого бачка гремел кружкой Митрохин, минный боцманмат и председатель лодочного судкома. Был он в тельнике полосатом, в исподнем и сапогах на босу ногу.

— Охромел, братец? — участливо поинтересовался Митрохин. — Эк тебя не ко времени клюнуло! Нынче контру вышибать пойдем, а ты обезножил…

— Юнкера подковали…

— Вот что, — председательским баском распорядился Митрохин. — Все одно ты не ходок пока. А у меня каждый боец на счету. Заступай-ка ты на весь день в караул «Ерша» охранять. Не ровен час кака стерва залезет. Лодку, сам знаешь, в момент затопить можно.

— И то жалко — новехонька, — соглашался Землянухин, перетягивая лодыжку. — В море еще не ходила. Как девка исцелована… Не робь, догляжу.

— Скажи баталеру, чтоб цельных две селедки тебе выдал, буханку хлеба и шматок сала как пострадавшему от наемных псов капитала.

— Ишь ты, — усмехнулся Никодим. — Складно как: «сала — капитала». Стихами заговорил.

— Мы, земелюшка, еще не так заговорим! Вот «Аврора»-матушка слово скажет — это будет дело. Слышь — аккурат против Зимнего стала! Уж точно не промахнется.

Как ни хотелось завалиться на койку — прямо так, в синем рабочем кителе, скинув лишь ботинки, — и рухнуть ничком поверх верблюжьего одеяла (мамин подарок к выпуску), мичман Демидов присел к каютному секретеру, откинул доску и, повернув бронзовый ключик, открыл свой ящичек, где хранилась заветная — гардемаринская еще — тетрадь. Он не притрагивался к ней с июля — с самого выпуска.

Страница, отведенная для описания торжеств производства, была перечеркнута «ступенькой» с восторгом девятнадцати лет:

Долги осенние ночи в Петрограде. Еще и намека на рассвет не было. Шквальный ветер расклеивал желтые листья по мокрой брусчатке Конногвардейского бульвара. Грессер шагал, прикрывая лицо отворотами дождевика. Он сворачивал в безлюдные переулки и, если впереди маячили какие-либо фигуры, пережидал встречных в подворотнях, грея в ладони тяжелую сталь нагана.

«День славы настает…» — настырно звенела застрявшая в мозгу строчка.

У Поцелуева моста он наткнулся на извозчика-полуночника, чудом занесенного в такую ночь на Мойку.

— Эй, борода! — окликнул его Грессер. — В Графский переулок свезешь — не обижу!

— Можна и в Графский, — протянул нахохлившийся возница в рваной брезентухе. Но, разглядев под капюшоном пассажира офицерскую фуражку, трусливо запричитал: — Слезай, ваше благородие, не повезу! Жизнь нонче дырявая. И тебя под пулю подставлю, и сам пропаду. Пешочком оно надежнее…

Хлестнул лошадь и покатил прочь от опасного седока.

Но и идти пешком оказалось вовсе не так безопасно, как предсказывал извозчик. Едва Грессер перешел мост через Мойку, как на той стороне его строго окликнули:

— Эй, дядя, ходь сюды!

Три солдата в папахах-ополченках с винтовками за плечами поджидали на углу раннего пешехода.

Кавторанг взвел в кармане курок и, с трудом переставляя ноги, двинулся к ночному патрулю. Глаза перебегали с солдат на парапет моста, с моста на угол переулка, привычно оценивая расстояние и время, отпущенное ему на все — на поиски спасения, на мгновенное решение, на прыжок, на бег…

К счастью, они просто стояли, дымя цигарками, а не шли ему навстречу. До них было шагов полета… Грессер не спеша перешел на их сторону и двинулся по тротуару. Он уже присмотрел арку, ведущую во двор, и знал, что будет делать в следующий миг.

— Ходи веселей! — поторопил ефрейтор-бородач, опиравшийся на винтовку.

Поравнявшись с аркой, Грессер метнулся в тоннельный проход. И, прежде чем солдаты спохватились, скинули с плеч винтовки, бросились вдогон, он успел проскочить под арку и рвануть за угол трехэтажного флигеля, особняком стоявшего посреди двора. Грессер с гимназических лет знал эти места, и, конечно же, солдатам-чужакам неведомо было, что за флигелем напрострел уходила анфилада из четырех дворов, чьи каменные коробки разгорожены жилыми перемычками, и что все входные двери правой стороны выводят не только на «черные лестницы», но и в подъезды соседней улицы.

Три винтовочных выстрела, грохнувших скорее для острастки, чем для дела, пошли гулять по гулким закоулкам двора-лабиринта, пугая и без того встревоженных жильцов.

Отдышавшись под лестницей и став втрое осторожней, кавторанг вышел на Малую Гренадерскую и через четверть часа, уже без приключений, добрался в Графский переулок.

Братва поднялась рано, и высокосводные старинные коридоры флотского экипажа доверху наполнились перекриком, смехом, бранью… Землянухин обдал лицо и шею ледяной, но мертвой, прогнанной через трубы с насосами, водой и отковылял на береговой камбуз раньше всех, так как его и еще четырех караульных уже поджидал в Обводном канале паровой катер.

По случаю революции были сварены макароны, как после погрузки угля, но не в ужин, а вопреки всем обычаям — в завтрак. День начинался необычно. День начинался просто замечательно. И, запивая макароны крепким чаем, Землянухин забыл на время и про виденного во сне аспида, и про ноющую ногу, и про постылый на весь день бессменный лодочный караул.

Баталер выдал обещанные Митрохиным две большие сельди, буханку ржаного хлеба, от щедрот и в честь великого дня насыпал еще полный кисет махры. Не забыл и про сало — выдал шматочек, весь в хлебных и табачных крошках. Никодим уложил харч в брезентовую кису[6], затянул поплотнее бушлат, нахлобучил на уши бескозырку, чтобы не сдуло, вскинул на ремень винтовку и отправился на катер.

Катер вошел в Неву, оставил по корме «Аврору» и взял курс на Васильевский остров, где в тесную кучу сбивались краны и трубы Балтийского судостроительного завода. Ветер серчал, и Землянухин зажал в зубах концы ленты с золоченой надписью «Ершъ».

Подводный заградитель стоял у достроечного причала, выставив тупую, косо срезанную корму с крышками минных коридоров. Матросы помогли Землянухину перебраться с катера на корпус, передали кису с провизией, и паровик ходко пошел дальше.

Часового нигде не было, но как только землянухинские сапоги загремели по палубе, люк в рубке приоткрылся и на мостик выбрался молодой.

— Ну что, дрых небось, шельмец?! — вместо приветствия и пароля спросил Землянухин.

— Никак нет, Никодим Иваныч, службу правил! — белозубо оскалился матрос. — Смотрел, как положено — не тикет ли в трюмах.

— Тикет, да не в трюмах… Небо вон все прохудилось, — ворчал Землянухин, кутаясь в постовой дождевик. — А брезент-то сухой! Эт что — весь караул продрых?! Ах ты, зелень подкильная, дери тебя в клюз! Так-то ты службу несешь?!

— Все, дядя, была служба, да вся вышла! Революцию исделаем, войне акулий узел на глотку, и глуши обороты. — Обнаглел вдруг молодой.

— Давай вали отсюда, племянничек! С такими сделаешь революцию…

Но молодой его не слышал — во весь дух по лужам мчался к заводским воротам. Землянухин привалился к носовому орудию и с наслаждением закурил, гоня из ноздрей сырость терпким дымком. Ветер встрепливал на реке белые барашки, чуть видные в предрассветной темени.

Из Графского переулка Николай Михайлович направился в Адмиралтейство. В другое время он вышел бы на Невский или на Гороховую и через полчаса неспешного хода был бы у цели. Но в это ненастное утро ему понадобилось больше часа, чтобы, пережидая патрули и огибая опасные места — у Телефонной станции бабахала перестрелка, — добраться до павильона, над которым сверкал золоченый кортик Шпица.

В Морском министерстве, как ни в чем не бывало, творилась обычная рутинная работа. Еще звенели телефоны, еще сновали офицеры с папками для бумаг, накладывались резолюции, бессильные что-либо изменить, ставились печати, уже утратившие свою юридическую силу, отдавались распоряжения, которые уже никем никогда не выполнятся…

Николай Михайлович разделся в своем кабинете и, ловя недоуменные взгляды на свои погоны, решительно направился в приемную морского министра. На большом столе адъютанта в беспорядке валялись снятые телефонные трубки, отчего зеленое сукно столешницы походило на поле брани, усеянное костями.

— Дмитрий Николаевич у себя? — осведомился Грессер у взмыленного помощника.

— Отбыл в Зимний. Когда будет — неизвестно.

Грессер досадливо покусал губы и направился к выходу. В коридоре он едва не выбил из рук лейтенанта Дитриха стопку свежеотпечатанных книжиц.

— Возьми себе одну в отдел, — милостиво разрешил автор. — Наконец-то мы дали флоту современный порядок старшинства… Можешь найти себя.

Грессер перелистал объемистый список, устанавливавший старшинство офицеров в чинах, и с трудом удержался, чтобы не трахнуть сияющего Дитриха по голове новеньким гроссбухом. Идиоты, «Аврора» держит Шпиц на прицеле, а они выясняют старшинство в чинах — кто за кем! Но тут его осенило:

— У вас в ГУЛИСО есть факсимильные бланки?

— Есть, — ответил на бегу Дитрих.

— Ну и прекрасно. Заверишь мне выписку из приказа. Вердеревский назначил меня командиром «Ерша».

— По морям соскучился?

— Да. Там воздух свежее.

Грессер сам отстучал на «ундервуде» выписку из несуществующего приказа, и лейтенант Дитрих благополучно заверил ее гербовой печатью ГУЛИСО. Теперь можно было действовать.

Телефонная станция, на удивление, еще работала, только вместо нежного голоска дежурной барышни в трубке пророкотал чей-то густой бас. Тем не менее с Морским корпусом его соединили. Николай Михайлович попросил инспектора классов немедленно отправить кадета старшей роты Вадима Грессера в отдел подплава Главного штаба.

— Пусть он выйдет на набережную. За ним подойдет катер.

И, оставив инспектора в полном недоумении, пошел хлопотать насчет катера. Разумеется, путь по Неве был куда безопаснее, чем по мостам и улицам, перекрытым черт знает кем. Грессер проследил из окон Адмиралтейства, как моторная лодка с сыном вынырнула из-под Николаевского моста и благополучно — вздох великого облегчения — приткнулась к служебной пристани.

Вадим, рослый, светловолосый — в мать, четко вошел в кабинет, вскинув руку к бескозырке. Николай Михайлович меньше всего хотел услышать от него казенные слова и поспешил обнять сына так, что у того хрустнули крепкие плечи.

— Хочешь сюрприз? — с наигранной бодростью спросил Николай Михайлович. — Я беру тебя юнгой к себе на лодку. Можешь меня поздравить — назначен командиром «Ерша».

— Поздравляю тебя, папа! А ты не шутишь насчет юнги?! — радостно и недоверчиво вопросил Вадим.

— Нисколько. Сейчас мы отправимся на Балтийский завод — «Ерш» стоит там, — и ты сам во всем убедишься. Быть может, даже сегодня нам предстоит боевое дело. Но об этом молчок.

— Папа, за кого ты меня принимаешь?! — засиял глазами юный Грессер.

— С твоим начальством я обо всем договорился. А пока переверни ленту литерами внутрь. Так надо. Для маскировки. И никаких лишних вопросов, мой мальчик. Виноват — юнга Грессер!

Николай Михайлович не собирался посвящать сына в детали операции. Он не мог поручиться, что в душе юноши при известии о предстоящей атаке «Авроры» не взыграют патриотические чувства. Потом, когда у них будет больше времени, а главное, когда дело будет сделано, он объяснит ему историческую необходимость их общего подвига — подвига, черт побери! — подбадривал себя Грессер, вспомнив бледнеющее лицо билибинского коробейника.

Ну что ж, если акинфьевы пасуют, то спасать флот и Россию придется грессерам. История повторяется: варяги снова приходят на Русь, а в жилах его рода текла древняя варяжская кровь…

— Подожди меня здесь, я через часок вернусь.

Пока Вадим перешивал за его столом ленту на бескозырке (блистать на питерских улицах литерами Морского корпуса было отнюдь не безопасно), Грессер облачился в шинель, натянул дождевик с капюшоном и сбежал по боковой лестнице к выходу на набережную.

Светало. Сквозь осеннюю хмарь тускло просвечивал плоский кружок солнца. Дождь еще моросил, и Землянухин подвязал над распахнутым люком брезент, а сам залез от режущего ветра в рубку так, что из горловины входного люка голова его торчала, как из стального окопа. Зато все было видно вокруг и не дуло. Винтовка стояла рядом под рукой. Конечно, можно было бы задраить люк и наверстать упущенное за полубессонную ночь, но Землянухин нутром чуял — в такой день спать нельзя. Неспроста аспид приснился. Да и нога разнылась так, что хоть выставляй на студеный ветер: пусть застынет, проклятая. А тут еще глаз, зашибленный биноклем, заслезился, засвербел. Капитана второго ранга Грессера помянуть заставил. Ишь ведь как саданул биноклем — бровь и надглазье рассек до кости. Вахту Землянухин достоял тогда, кровью умываясь. Внизу корешам сказал, что волной об перископ приложило. Стыдно было, что подвернулся командиру под горячую руку. Ребята в дизельный отсек его отправили. Там мотористы врачевали: тряпицу с отработанным машинным маслом под глаз приложили. У «маслопупов» чумных, известное дело, отработанное масло — первое лекарство. И внутрь его принимают (от язвы), и ссадины им мажут. На них, насквозь промасленных, и впрямь, как на собаках, все заживает. А тут от такой примочки разнесло Землянухину весь глаз, окривел малость, думал — и вовсе ослепнет. Старший офицер кличку ему придумал — Циклоп. «Тебе, Землянухин, теперь только в перископ смотреть — второй глаз жмурить не надо. Прямо как Циклоп».

Одно хорошо — на вахты ставить перестали. Отоспался хоть за поход. Спасибо экипажному подлекарю — спас глаз. Только на всю жизнь красным он сделался, как у кролика. Велел подлекарь промывать глаз почаще крепким чаем или порошком белым — борной кислотой. Настоящий-то чай в команде давно перевелся, а вот порошок должен быть в аптечке, что в кают-компании висит.

Землянухин оглядел пирс и палубу — всюду пусто и безлюдно, задраил рубочный люк, спустился в центральный пост, где под иконкой Николы Морского тлела вместо лампадки алая пальчиковая лампочка. Он хотел было перелезть в носовой отсек, как вдруг заметил в красноватом полумраке портрет Керенского, присоседившийся подле иконы. Весной, когда «Ерша» под гром оркестра спускали со стапелей, премьер толкнул речь с рубки подводной лодки. Потом подарил команде свой портрет и расписался в историческом журнале корабля. Теперь команда пошла его свергать, а портрет все еще висел в центральном посту. Непорядок! Матрос снял рамку, выбрал фото длиннолицего человека во френче и с бобриком. Рамку засунул за трубу вентиляционной магистрали — сгодится еще на что-либо путное, а скомканное фото выбросил из люка в воду. Восстановив справедливость, Землянухин почувствовал себя лучше. На душе полегчало, и глаз ныть перестал. Он не сомневался, что Митрохин с «ершовцами» обойдутся с Керенским точно так же. Попался бы он им в руки!

Царственный город вздымал в небо кресты и шпили, ангелов и корабли, фабричные трубы и стрелы портальных кранов. Статуи богов и героев на мокрой крыше Зимнего дворца подпирали головами низкое серое небо. Меж прозеленевших фигур курился дым. То был отнюдь не благовонный фимиам. То юнкера и ударницы топили печи в холодном осажденном дворце.

Бледное чухонское солнце выкатывало из-за арки Главного штаба. В прорехи небесной наволочи оно било в окна Зимнего, золотыми путами вязало статуи богов и героев на дворцовой крыше, и казалось, что по огненному настилу его лучей вот-вот съедет с арки колесница Победы и шестерка медных коней промчит ее над площадью, увлекая за собой неистовые толпы гневных людей. Каменное жерло арки, словно мортира, наведенная в сердцевину дворца, выхлестнет их в едином порыве, и под ударом могучего залпа рухнет мраморный столп, и бронзовый ангел с его вершины накроет дворец своим тяжелым карающим крестом.

На мраморных клетках столичного плац-парада вот-вот должен был разыграться финал грандиознейшей партии. И среди ее тысяч красно-белых фигур тайно творилась в этот день никому неведомая комбинация: некий «офицер» должен был уничтожить некую «пешку», дабы белая «ладья» могла нанести удар по красному «ферзю». И тогда все вернется на круги своя: колесница Победы и кони незыблемо замрут на своем месте, а медные боги с крыши дворца вечно будут подпирать головами тяжелое низкое небо.

Человек, вознамерившийся выиграть историческую партию, сидел на скамейке Петровского парка, бессильно привалившись к деревянной спинке. После всех ночных и утренних перипетий, после великолепного блефа, пережитого в полуподвале трактирчика, руки и ноги вдруг ослабели настолько, что Грессер едва доплелся до первой скамьи. Но мозг работал превосходно.

Тащиться на Лиговку через весь город — в который раз искушать судьбу. Не может же, в самом деле, везти бесконечно. Вызвать Чумыша и отправиться на моторке? Было бы лучше всего. По Обводному каналу они проскочили бы, минуя всевозможные пикеты, патрули, разъезды, до самого дома павловской сестры, что стоит у Ново-Каменного моста. Шестиэтажную жилую громадину, увенчанную угловой башней, построили совсем недавно — перед войной. Грессер знал этот дом. Его архитектор Фанталов приходился ему шурином. Черти бы их всех побрали — шуринов, архитекторов, механиков, этот дьявольский город, непроходимый, как минное поле!

Кавторанг извлек из кармашка-пистона часы: золотые стрелки на золоченых цифрах отсчитывали золотое время. Все летело в тартарары из-за того, что инженера-механика понесло в этот день к сестре… И Чумыш безнадежно исчез со своим катером — попробуй вызови его отсюда… Ветер сорвал капюшон с фуражки и надул его, как парус.

Парус!

Ну конечно — парус. В конце Петровского проспекта — яхт-клуб. Взять шлюпку, швертбот, какой-нибудь «тузик» на худой конец и, обогнув Васильевский остров, войти в Екатерингофку, а там по каналам, по протокам, под мостами «северной Венеции» можно пробраться почти в любое место центра! От этого счастливого открытия Грессер ощутил прилив новых сил, покинул скамью и размашисто зашагал к западной стрелке острова. Там, за Петровской косой, начиналось взморье и взгляд тонул в привычном мглистом просторе. Кавторанг сразу повеселел и прибавил шагу. День славы не угас!..

Тоненько взвыл пустой желудок. Грессер вспомнил, что, кроме стакана чая, принесенного Стешей, да глотка водки у Акинфьева, он и крошки во рту не держал. «У Павловых перекушу», — пообещал он голодному желудку и тут же забыл о еде, потому что впереди — в изгибе дамбы — открылось дивное видение: роща яхтенных мачт качалась на свежем ветру, и слышно было, как пощелкивают по дереву необтянутые ликтросы.

Ни в яхт-клубе, ни в парусной гавани Грессер никого не нашел, даже сторож исчез, что было весьма на руку. Кавторанг прошелся по дощатым мосткам, выбирая подходящее суденышко. Он присмотрел себе небольшой швертбот с веселым именем «Внучокъ».

Сбегал в шкиперскую за веслами и там же, в кипе сигнальных флагов, отыскал красное с косицами полотнище. Флаг на языке сигнальщиков назывался «Наш», и это короткое простое словцо обрело иной — коварный — смысл, как только красный стяг затрепетал на мачте «Внучка»… «Ваш, ваш», — усмехнулся неожиданной игре символов Грессер. Он поддел ломом рым, к которому была прикреплена амбарным замком цепь швертбота, и вывернул его с надсадным скрежетом из причального бруса. Ветер-бейдевинд туго впрягся в парус, зажурчала вода за кормой — «Внучок» ходко резал рябь Малой Невы. Кажется, впервые за весь день в душе кавторанга разжались стальные тиски, и он испытал нечто похожее на легкое опьянение.

Сначала ему пришлось полавировать, но зато, выйдя в Невскую губу и повернув на юг, «Внучок» резко понесся вдоль Морской набережной Васильевского. Не прошло и часа, как Грессер, обогнув ковши и пирсы Балтийского завода, входил в мутные воды Екатерингофки. Он даже сумел разглядеть рубку «Ерша», такого близкого и все же недосягаемого. Перед Гутуевским мостом он спустил парус и на веслах вошел в устье неширокого и грязноватого Ново-Обводного канала. В екатерининские времена здесь была южная граница города, но Питер давно перевалил за этот рубеж, каменной лавой потек по старым почтовым трактам, сводя леса, вбирая в себя окрестные деревни, дачные усадьбы, озерца и речушки. По обеим набережным канала встали такие же уныло-красно-кирпичные, как и его стенки, корпуса бумагопрядильных фабрик, механических мастерских, скотобоен, газгольдеров осветительного завода, казачьих казарм, складов. Даже храмы здесь возводили из все того же темно-багрового кирпича, точно ставили их на крови.

Ново-Обводный, словно замасленный пояс, стягивал рабочую блузу города. И здесь, в его пролетарских недрах, красный флажок на мачте «Внучка» трепыхался, будто охранная грамота. Мимо по обе стороны канала проносились к Варшавскому вокзалу грузовые моторы с винтовочным людом в кузовах. Красногвардейцы с любопытством поглядывали на одинокое суденышко, упрямо ползущее от моста к мосту, на простоволосого гребца в дождевике (фуражку Грессер спрятал под банку), на красный стяг, развевавшийся над швертботом. У Провиантских складов Измайловского полка кавторанг позволил себе передохнуть — большая часть пути была пройдена. Взглянув на фигурную башенку Варшавского вокзала, он вспомнил, что Ирина с дочерью должны непременно уехать из города. Уехали ли? Страшно представить, что будет, если те, кто придут мстить за «Аврору», застанут их в квартире. Грессер снова приналег на весла, их лопасти оставляли за собой вертлявые воронки в мертвой от фабричных стоков воде.

Пока швертбот тащился по каналу, события в городе обгоняли его со скоростью красногвардейских грузовиков. В час дня («Внучок» еще шел под парусом по Екатерингофке) был взят Мариинский дворец и распущен предпарламент. А в те минуты, когда Грессер, добравшись наконец до Лиговки, привязывал швертбот под Ново-Каменным мостом, на экстренном заседании Петроградского совета Ленин объявил о свершении социалистической революции. Партия века, которую кавторанг еще надеялся выиграть, стремительно близилась к финалу. Одна за другой исчезали с доски его фигуры — Госбанк, Электростанция, тюрьма «Кресты», Николаевское кавалерийское училище, Павловское училище, Владимирское, школа прапорщиков… Но красный «ферзь» еще не был введен в дело. Еще можно было успеть убрать его белой «ладьей». Кто бы обратил внимание на то, как от безлюдных причалов Балтийского завода почти бесшумно оторвалось и скользнуло в Неву щучье тело подводной лодки? А если бы и всполошились, никто и ничем не смог бы помешать удару — до залповой позиции десять минут хода! От торпед, нацеленных кавторангом Грессером, еще не уклонилось ни одно судно…

На парадном лестничном марше они встретили скорбную процессию. Впереди шел кондуктор Чумыш, держа за собой носилки. С них свисали полы шинели, прикрывавшей с головой чье-то тело. Офицеры Штаба молчаливой гурьбой спускались по ступенькам, понуро потупив взгляды. Грессер увидел Вадима, он шел рядом с Дитрихом.

— Что случилось? — спросил их кавторанг.

Дитрих сделал патетическую мину:

— Не перевелись еще на флоте настоящие герои! Боже, какой был человек!

— Кто? — рявкнул Грессер.

— Подполковник Уманцев. Час назад застрелился в своем кабинете.

Сердце у Грессера тоскливо сжалось. Он хорошо знал этого офицера из отдела морской авиации. Боевой летчик, кавалер золотого георгиевского оружия, он, как и Грессер, служил под Шпицем недавно. Еще вчера он заходил к нему за справочником по кайзеровским субмаринам, и они остроумно пикировались насчет возможностей самолета и подводной лодки в морских войнах будущего и весело сошлись на том, что самолеты в грядущих сражениях будут взлетать с подводных лодок.

Кавторанг не стал спрашивать о причинах рокового шага — в последние дни самоубийственные выстрелы в кабинетах Адмиралтейства раздавались нередко, но Дитрих словоохотливо пояснил, что час назад Уманцев получил из Ораниенбаума, где базировалась Петроградская школа морской авиации, удручающее сообщение. Группа летчиков-инструкторов, которая тайно готовилась к воздушному налету на Смольный и на «Аврору», была кем-то выдана и арестована матросами. Арестованы все семьдесят летчиков-офицеров. Уманцев, как выяснилось из его посмертной записки, был главным разработчиком и вдохновителем операции.

— Вот так уходят от нас лучшие люди! — сакраментально заключил кадровик.

— Так уходят настоящие офицеры! — Кавторанг со значением произнес слово «настоящие» и поспешил отделаться от раздражавшего его лейтенанта. Грессер, в душе считавший себя викингом, недолюбливал немцев вообще и особенно тех, кто воевал против немцев же. Еще он подумал, что, если его удар по «Авроре» сорвется, ему придется последовать примеру подполковника Уманцева.

«К черту, к черту! — отогнал он мрачные мысли. — Покойника встретить — к удаче. Все будет хорошо. И завтра тот же Дитрих будет восклицать в коридорах: “Не перевелись еще на флоте настоящие герои!”»

— Ты обедал? — спросил Грессер Вадима, удрученно шагавшего рядом.

— Нет, папа.

— Ничего. Ужинать будем на «Ерше». На Ерше Ершовиче, у Петра Петровича! — деланно взбодрился Грессер.

Они шли полутемными коридорами. Электричество отключили, и всюду — на коридорных перекрестках, лестничных площадках, в рабочих комнатах — горели свечи и керосиновые лампы. Их красноватый шаткий свет сгущал и без того тревожную атмосферу под сводами Адмиралтейства. В пустом кабинете Уманцева, куда по пути к себе заглянул Грессер, тоже оплывала толстая непогашенная свеча. Из-под тумбы стола торчала черная рукоять упавшего на пол револьвера. Кавторанг подобрал его. По старым флотским поверьям, вещи мертвеца приносили счастье. Он постоял еще немного, отдавая долг памяти. Вот еще один, кто попытался выиграть партию века. Мир праху твоему!

Грессер с болезненным любопытством заглянул в окно. Что видел в свой последний миг Уманцев? С большим трудом он рассмотрел в ночной темени Медного всадника, тщившегося перескочить Неву с крутого камня. За Николаевским мостом вспыхнул огненный зрак «Авроры». Голубоватый луч как бы прощупывал снарядные трассы будущих залпов.

Надо спешить!

День славы близился к концу…

Свой второй — запасной — наган Грессер извлек из служебного сейфа и вручил сыну.

— Стрелять умеешь?

— Папа! — обиженно воскликнул сын.

— Ну, ну… Я пошутил. Держи. Это тебе мой подарок с началом новой флотской жизни… Александр Павлович, у вас оружие с собой?

Павлов обескураженно захлопал себя по карманам:

— Вы знаете… С тех пор как я сдал свое оружие в Кронштадте… По распоряжению судового комитета… С тех пор безоружен. Да и на что механику пистолет?

«Голубчик, — хотел было возразить Грессер. — Сначала вы офицер, а уж потом — механик…» Но укором характера не исправишь. Да и к лучшему, если у Павлова не будет револьвера. Как-то он еще поведет себя, узнав, что «Ерш» потопил «Аврору»… Потопил! Грессер не позволял себе сомневаться в ином исходе дела. Главное, чтобы Павлов привел подводную лодку в движение. А уж убрать какого-нибудь матюху-часового — если, конечно, раскомиссаренная команда сочла нужным его выставить, — он, капитан 2-го ранга Грессер, сможет сам: приказом ли, пулей ли…

Вдруг осветилось все — вспыхнули люстры, рожки н настольные лампы. И тут же под старинными сводами поплыло эхо выстрелов, грохоча, ломаясь, множась. Грессер, а за ним Вадим и Павлов выскочили в коридор, но чей-то истошный вопль заставил их замереть на месте.

— Из кабинетов не выходить! Всем оставаться на местах! Оружие на пол!

В Адмиралтейство вломились матросы с винтовками. Они врывались в святая святых российского флота, где с петровских времен решались судьбы сотен кораблей и сотен тысяч нижних чинов. То кровь ударила в думную адмиральскую голову. Апоплексический удар. Потоп! Генмор шел ко дну, как цусимский броненосец.

Грессер затравленно оглянулся — из глубины коридора уже смотрело вдоль кабинетных дверей тупое рыло «максима». Пулеметчик в бескозырке зычно гаркнул:

— Полундра! Кому говорю! По местам!

Оба офицера и кадет нехотя повиновались. Щека у кавторанга отчаянно дергалась. Кронштадт повторялся в самом худшем варианте — он настиг его вместе с Вадимом. Мысль Грессера работала с удвоенной энергией: за себя и за сына. В соседних кабинетах громко хлопали двери, их обитателей уводили… Куда? Зачем?

Вадим снял бескозырку, чтобы вернуть ленте ее законное положение. Он не хотел быть инкогнито перед лицом опасности.

— Стоп! — остановил его отец. — Достань наган и выводи нас с Александром Павловичем под прицелом. Ты понял? Мы — арестованные, ты — конвойный.

Глаза юноши загорелись. Ну, конечно же, для него начиналась увлекательнейшая игра. Будет о чем рассказать в Корпусе!

Так они вышли в коридор и пошли прочь от пулемета. Их не окликнули, их не остановили… Грессер шел на полшага впереди Павлова, заложив руки за спину. Он выбирал дорогу, ибо только он один знал, что за ближайшим поворотом — ход на боковую лестницу. Сердце гулко отбивало шаги. И кавторанг томительно считал не то удары в груди, не то шаги по ковровой дорожке. «…Двадцать семь, двадцать восемь… Господи, пронеси! Двадцать девять… Если выберемся, закажу молебен… Тридцать… Тридцать один…»

В спину ему смотрело револьверное дульце Вадима, спину Вадима сверлил стальной зрак пулемета.

На сорок втором шаге-ударе кавторанг свернул за угол и… столкнулся с Чумышем.

Процессия сбилась, смешалась.

— С нами, с нами, Зосимыч! — сквозь зубы выдавил Грессер. Но кондуктор с круглыми от страха глазами не мог взять в толк, зачем ему тоже надо шагать с арестованными.

Их суету заметили.

— Эй, с наганом, веди сюда! — распорядился чей-то металлический голос.

Грессер навскидку выстрелил между мраморных колонн, откуда раздался приказ, и кинулся, увлекая всех за собой на боковую лестницу. Он только на секунду оглянулся — бежит ли Вадим? Тот бежал, отмахиваясь зажатой в руке бескозыркой. Вслед за ним поспевал Чумыш. Последним скатывался по ступенькам Павлов.

Дубовая дверь во внутренний дворик была заперта. Грессер ударился в нее всей тяжестью грузного тела и с острой тоской понял — не выбить, не открыть… Сверху громыхала сапогами погоня.

Чумыш ткнулся в дверь цокольного этажа, и она распахнулась. Бросились в нее. Теперь вел кондуктор. Подвальные лабиринты он знал досконально. Ступеньки. Поворот. Еще ступеньки… Железная дверь с корабельными задрайками. В мгновение ока сбили стальные клинья — ржавый визг, затхлая темень, спасительная броня пожарной двери. Задраились. Дышали тяжело и часто. Механик чиркнул о стену спичку, посветил вокруг, и все с замиранием сердца оглядели глухие своды каменного мешка. Повсюду громоздились связки бумаг, дел, папок…

С той стороны рвали задрайки. Громко щелкнула пуля — кто-то сгоряча попробовал прострелить железную дверь. В темень западни доносились голоса:

— Дыму бы подпустить. Враз бы вылезли…

— Бомбу под замок — и вся недолга…

— А пущай сидят! Часового поставить — и что твои «Кресты».

Спичка механика давно погасла, тьма стала еще гуще. Грессер отыскал плечи Вадима и слегка сжал их, прислушиваясь к голосам за дверью. Павлов дышал, как загнанная лошадь.

— Ваше благородие, дайте-ка мне спички, — обратился Чумыш к механику.

— Куда ж ты нас, старый черт, завел?! — одышливо вопросил Павлов.

— Вы меня зазря не чертите! Как завел, так и выведу. Ни одна крыса того не знает, что Чумышу ведомо. Спички дайте! — уже не попросил, а потребовал кондуктор.

Полупустой коробок прогремел в темноте. Слышно было, как Чумыш что-то разгрыз, потом выяснилось — карандаш. Он поджег расщепленную половинку и посветил в дальнем углу их нечаянной камеры. Грессер, Вадим и Павлов нетерпеливо шагнули следом. Кондуктор присел, и все увидели квадратную дубовую крышку с двумя ржавыми кольцами.

— Там, где у нас внутренний двор, раньше канал был, — пояснил Чумыш по ходу дела. — Канал не то при Павле, не то при Александре засыпали. Да не абы как, а с умом.

Кондуктор ухватился за одно кольцо, Грессер — за другое, рванули разом… Разбухшая от сырости крышка сидела прочно. Дернули вчетвером. Увы, люк не поддавался. Такого оборота не ожидал и Чумыш.

— Эк, засела дура! — сокрушенно ругнулся он.

Грессер взял у Вадима револьвер и пятью точными выстрелами расщепил край крышки. Из щели потянул сырой сквозняк. Кавторанг выдернул из ближайшей стопки бумагу, поджег и просунул в дыру. Огонь высветил под крышкой кирпичный пол. Он был неглубоко — в метре, не больше. Кавторанг растеребил одну из связок и приказал всем скручивать листы в жгуты и пропихивать в щель. Работа закипела при свете карандашного огрызка. Когда под крышкой выросла высокая горка скрученной бумаги, Грессер бросил в дыру карандашный огарок, и на кирпичном полу запылал костер. Все с новой энергией принялись бросать в огненную щель скрученную бумагу. Пламя подсушило отсыревшую древесину, и вскоре, поднатужившись, Грессер с механиком вырвали злополучную крышку. Чумыш спрыгнул в люк. Согнувшись в три погибели, он исчез в темени низкого и узкого хода. Грессер последовал за ним. Потом спустился Вадим. Последним, закрыв за собой крышку, пролез механик.

Эти четыреста подземных метров показались им с коломенскую версту, прежде чем они выбрались из водосточного колодца у западного торца Адмиралтейства.

— Ну, Зосимыч, удружил, — обнял кондуктора Грессер. — Век не забуду. Пойдешь ко мне боцманом?

— Эх, Николай Михалыч… С меня теперь боцман, что с пальца гвоздодер. Я уж на вечную зимовку ниже земной ватерлинии собрался…

— Рано крылья опустил, орел портартурский! А сослужи-ка нам последнюю службу — подбрось в Балтийский завод. Только катер сюда подгони. Нам сейчас, сам понимаешь, не резон по набережной фланировать.

— Не сумлевайтесь! Сделаю, как надо.

Чумыш исчез в ночной мороси, переждав броневик с белыми буквами на пулеметной башне — «РСДРП». Боевая машина катила с Сенатской площади в сторону Зимнего…

«Как ни был мертв мой сон, я очнулся, повинуясь внутреннему толчку, что всегда будил меня за полчаса до подъема флага. Умывшись и растеревшись, вышел на верхнюю палубу. Утро серое, ветреное, холодное. Ветер сносил дымы из труб Зимнего на норд-вест, значит, дул с юго-востока. Чугунная громада Николаевского моста нависала над Невой совсем близко от нас. На мосту вершилось обычное движение, лишь изредка мелькали красные повязки на рукавах солдатских шинелей и матросских бушлатов.

На набережных толпился народ, разглядывая “Аврору”. Она стояла посреди Невы, точно новый дворец с высокой колоннадой труб, выросший за ночь на виду города. У стенки завода крейсер сливался с цеховыми постройками и был малоприметен.

Я поднялся на сигнальный мостик и навел бинокль на толпу. Надин среди глазеющей публики не было. Тогда я навел линзы на ее окно. Оно приблизилось, но угол зрения был неудачен — стекла тускло отливали.

Неужели еще вчера я был по ту сторону этой стеклянной границы и губы мои пылали на ее губах? От этой мысли бинокль в руках слегка задрожал.

Ее окно смотрело на “Аврору”… То была каменная оправа нашей жгучей тайны. Прямоугольный колодец, в застекленной непроглядной глубине которого жила моя прекрасная сирена… Видит ли она, какое величественное прощание подарила нам судьба?

Я опустил бинокль и взял контрольные пеленги на башню Кунсткамеры и шпиц Адмиралтейства. “Аврора” стояла на якоре незыблемо. Я записал пеленги в журнал. Эти простые служебные дела привели мои мысли в трезвый порядок. К черту сирен и наяд! Есть милая, обожаемая, земная, грешная, сладостная Надин. Как все преобразилось со вчерашнего дня! Как обновилась вся жизнь! Каким глубоким таинственным смыслом наполнилась каждая мелочь бытия, каждый пустяк уже примелькавшейся корабельной жизни! Все, все, все, на что упадет взгляд, напоминает ее, говорит о ней, обещает ее… Вот вьются ленты у сигнальщика на бескозырке, а я уж думаю, как хороша была лента черного репса в ее волосах. Вот тренькнул машинный телеграф, точь-в-точь как звонок за ее дверью… Сколько томительного сладостного ожидания разлито вокруг… С завистью смотрю я на корабельный прожектор: луч его так легко может проникнуть в ее окно, упасть к ее ногам, лечь на руки, объять ее…

Вчера она стала моей. Теперь я обязан по долгу офицерской чести предложить ей руку, сделать официальное предложение… Да что по долгу! По давней заветной и безнадежной доселе мечте я могу просить Надин выйти за меня замуж. Пусть до лейтенантского чина мне трубить еще три года, пусть нет у меня этих злосчастных пяти тысяч[8]… Николай Михайлович Грессер настоящий боевой моряк, и он, не впадая в предрассудки, конечно же, отдаст дочь за настоящего боевого моряка, пусть пока и в невеликих чинах. К тому же революция наверняка упразднит «мичманский ценз», и нам ничто не помешает соединить руки…

— Надолго мы тут стали, господин мичман? — спросил сигнальщик, подставив ветру спину.

— Думаю, что нет. Прибудет высокое начальство, посмотрит, как отремонтирован крейсер, и двинем в Гельсингфорс.

Я и не подозревал, как глубоко заблуждался. Вместо представителя Главного морского штаба на корабль прибыл Антонов-Овсеенко, член Военно-Революционного комитета. Что он говорил команде, я узнал лишь много позже — понаслышке, так как сразу же после обеда свинцовый сон — сказались все полубессонные ночи — не дал мне выбраться из койки.

Сколь сладко просыпаться в броне и железе с именем любимой. О, Надин!

Перед глазами замелькали вспышки сокровенных видений».

Склянки на «Авроре» отбили семь часов вечера, когда от Адмиралтейской набережной отвалил черный катерок с пассажирами и рулевым.

— Скажи на милость, службу не забыли! — восхитился кондуктор, расслышав сквозь клекот мотора медные удары авроровской рынды. Грессер с тревогой вглядывался в приближающиеся надстройки крейсера: что, если прикажут встать к борту? Высокие трубы корабля вырастали над мостом с каждой секундой. Вот и выгнутый нос с черной серьгой якоря (второй отдан), клепаный борт с тремя ярусами иллюминаторов, отваленный выстрел[9] со шлюпкой на привязи…

На заре туманной юности корабельный гардемарин Грессер проходил на «Авроре» морскую практику. Вон иллюминатор его кубрика. В кожухе первой трубы отогревался он после вахт на сигнальном мостике. А сколько раз банил баковое орудие, за которым был закреплен в гардемаринской прислуге!

Однажды летней тихой ночью, когда крейсер резал заштилевшее море, Грессер выбрался из душного кубрика наверх. Никем не замеченный, он пробрался на бак, за шпили, и лег там на теплое дерево палубы. Он лежал на спине — головой к форштевню, раскинув руки в стороны. Лицо его нависало над росзвездями черной бездны. Корабль чуть покачивался, и вместе с ним качалась ночная Вселенная. И тогда у гардемарина захватило дух от созерцания этой космической шири. Он плыл один между морем и звездами неведомо куда — в вечность и бесконечность. Потом он нигде не испытывал такого величественного чувства, и он всегда благодарил судьбу и «Аврору» за тот звездный миг в его жизни.

То была злая ирония судьбы, что именно ему предстояло сегодня уничтожить «Аврору». «Уж лучше бы ты потонула в Цусиме», — не без горечи пожелал кавторанг, глядя, как створятся за кормой катера мачты и трубы крейсера.

— Пронесло!

Не окликнули, не осветили, не выстрелили. Чумыш держал курс на огни Балтийского завода.

«Аврора» стояла посреди Невы незыблемо, точно броневой клин, вбитый в самую сердцевину города.

В казенник баковой шестидюймовки уже загнали согревательный заряд, который, прежде чем начаться боевой стрельбе, должен был выжечь густую зимнюю смазку в канале ствола.

Река обтекала корабль, и острый форштевень крейсера невольно разрезал Неву надвое. Полотнища вспоротой реки трепетали за кормой, словно матросские ленты…

«После полудня пролился мелкий дождь, хорошо очистивший воздух от туманной дымки. Видимость улучшилась, несмотря на то, что быстро стемнело, а небо было затянуто облаками. С высоты авроровского мостика хорошо были видны оба городских берега в разноярусье горящих окон. Ярко освещенные трамваи неторопливо всползали и сползали с плавных крыльев моста. Петроград жил обычной жизнью, разве что толпы людей стояли на набережных и любовались подошедшими к “Авроре” кораблями, освещавшими друг друга, мост, Неву и здания мощными морскими прожекторами. Поодаль от нас курились легкими дымками минные заградители “Амур”, “Хопер”, яхта Красного Креста “Зарница”, а после ужина подошли и стали к Васильевскому острову учебное судно “Верный” вместе со сторожевиком “Ястреб”. Наши матросы кричали им с борта, вызывая земляков и дружков.

Крейсер погружался в якорное безделье, офицеры разошлись по каютам, лишь в салоне несколько человек пили вечерний чай. Я устроился у своего любимого полупортика и стал дочитывать Джека Лондона.

Вдруг кресло, палуба и стол дрогнули от орудийного выстрела. Шнурок звонка в буфетную закачался, словно маятник. Эриксон, сидевший напротив меня с папиросой, недоуменно поднял брови.

— Леонид Николаевич, — поймал он мой взгляд. — Пойдите наверх, выясните, что это за выстрел, и доложите!

Я быстро прошел из салона в каюту. Надел фуражку, выбежал на верхнюю палубу и двинулся по левому борту на полубак, где толпились праздные матросы. При виде меня они расступились, и я прошел к носовой шестидюймовой пушке, возле которой хлопотали комендоры.

— Куда стреляли, ребята?

— Холостым пальнули. Белышев приказал.

Со стороны Зимнего неслась беспорядочная трескотня винтовок. Я невольно залюбовался ночной панорамой, рассвеченной, словно в праздник, дюжиной прожекторов. Лучи их, иссиня-белые, метались по мостам и фасадам, утыкались в Зимний, взблескивали на шпилях и куполах.

— Цвень-нь-нь!!

Пуля, прилетевшая с Васильевского острова, злобно цокнула в левую скулу «Авроры» и отлетела, фырча. Матросы зашевелились.

— Постреливают, однако.

— Затемнить корабль!

— Эй, внизу! Вырубите фазу!

— Броняшки на иллюминаторы ставь! Вали вниз, ребята!

“Аврора” гасила огни…»

Судьба подводному заградителю «Ерш» выпала незавидная. В декабре 1917 года он был сдан флоту окончательно и через два месяца отправился сначала в Ревель, затем в Гельсингфорс. В апреле 18-го прибыл в Кронштадт и целый год стоял в порту на приколе. В октябре 1919 года минзаг перегнали на Ладожское озеро, но в боевых действиях он так и не участвовал. Летом 1921 года его вернули на Балтику и включили в состав 2-го дивизиона подводных лодок морских сил Балтийского моря. Два года он простоял в ремонте. А в мае 1931 года «Ерш», переименованный после капитального ремонта в «Рабочий» (бортовой номер 9), затонул в Финском заливе. Ночью его протаранила шедшая за ним в кильватере подводная лодка. «Рабочий» погиб со всем экипажем во главе с командиром Николаем Царевским (однокашником писателя Леонида Соболева по Морскому корпусу).

«Ерш»-«Рабочий» искали почти два летних сезона.

Наконец в 1932 году судно с электрометаллоискателем на борту обнаружило на дне огромную массу железа. Лот показывал 84 метра. Водолазы на такой глубине могли работать всего несколько минут, а подъем по режиму декомпрессии длился часами. И тем не менее эпроновцы опустились на грунт и обнаружили… броненосец береговой обороны «Русалка», затонувший в шторм в 1893 году. Это была та самая печально известная в конце прошлого века «Русалка», памятник погибшему экипажу которой стоит в таллиннском парке Кадриорг. По случайному совпадению в нескольких десятках метров от «Русалки» был найден и корпус подводного заградителя. Почти треть года длились подъемные работы. Наконец спасательный катамаран «Коммуна» (бывший «Волхов») извлек несчастную субмарину на поверхность. Это случилось 21 июля 1933 года. «Ерш» доставили в Кронштадт и там разрезали на металл, который влился в корпуса новых кораблей.

Закладная доска «Ерша» — серебряный прямоугольник с выгравированным силуэтом подводной лодки — хранится в Центральном военно-морском музее, к которому приписан ныне и крейсер «Аврора». Там же находится и закладная доска «Авроры». Серебряные скрижали нашей истории…

Весь день глаза у Ирины Васильевны Грессер были на мокром месте. Прочитав записку, придавленную обручальным кольцом, наслушавшись Стешиных рассказов про то, как Николай Михайлович прятал в карман «левольверт», наконец, потеряв голову от собственных предположений и догадок — свежи были еще и кронштадские страхи, — Ирина Васильевна перед самым полдником бессильно опустилась на полусобранные дорожные баулы.

— Стеша, Стешенька, беги за доктором, — крикнула Надин, выискивая в аптечке флакон с нюхательной солью.

— Вы ей в лицо пырснете! — уговаривала Стеша. — Вы ей водой пырсните, она отойдет.

— Да, беги же ты за Марк Исаичем! — умоляла Надин, расшвыривая склянки. — Он дома сейчас. Пожалуйста.

— Нету их дома! — упорствовала Стеша. — У них свет в окнах не горит.

— Тогда вызови карету «скорой помощи»!

— Не надо «скорую», — слабо помахала рукой Ирина Васильевна.

— Наденька, голубчик, сбегай за папой на службу. Чует мое сердце — он там. Позови его… Скажи, чтобы оставил все свои фантазии и шел домой. Умоляю. Он послушает только тебя.

Надин накинула приготовленный в дорогу сак-манто с дождевой пелеринкой и бросилась к дверям.

— Ради Бога — будь осторожна, — крикнула вдогонку мать, приподнимаясь с пухлого портпледа. — Возьми извозчика, сколько бы не заломил. У тебя есть деньги?!

— Есть! — донеслось уже с лестницы.

«Какой там извозчик! — думала Надин, стремясь по Английской набережной. — Тут до адмиралтейства — рукой подать…»

От ветра с моросью сразу же развились и прилипли к вискам накрученные перед обедом пряди-спиральки.

С казенных пристаней, громоздившихся по левое плечо, кричали ей что-то задиристо-ухарское подгулявшие матросы. Благо ветер сносил их крики; Надин слов не разбирала, держась подальше от парапета, она полубежала навстречу золоченому шпицу.

В Адмиралтейство ее не впустили, матросы с красными повязками, перекрывшие парадный вход, и без того взбудораженные, при виде барышни оживились еще больше.

— Вы, мамзель, лучше к нам на пароход приходите!.. А тут делать нечего… Закрыто заведение… Кто тут у вас, женишок что ль? Ах, папенька… Домой, домой идите!.. А то у нас тут женихи горячие… Без попа окрутят…

Надин отошла в скверик к памятнику Пржевальскому и, глядя на мокро блестевшие горбы бронзовых верблюдов — старых добрых знакомцев еще по детским прогулкам, — стала думать, как быть дальше.

— Господи, Надин! Что вы тут делаете? — окликнул ее офицер в черном дождевике. — Да вы меня забыли! Дитрих Иван Иванович. Мы с вашим папенькой коллеги.

— А где он? Я за ним пришла. Там мама слегла…

Дитрих стряхнул с козырька натекшие капли.

— Полагаю, что Николай Михайлович сейчас в Зимнем… Он искал Вердеревского, а он сейчас там, на заседании Правительства… Идемте, я вас провожу… Скорее всего, он там… Мне к министру надо, и Николая Михайловича найдем… У нас тут ужас что творится. Адмиралтейство захватили. Еле выбрался…

Так под скороговорку своего провожатого Надин вышла к Дворцовой площади. С поленниц, сложенных перед Дворцом, густо веяло сырой берестой.

— Куда? — заступили им путь трое юнкеров в волглых тяжелых шинелях.

— К морскому министру на доклад. — Дитрих показал адмиралтейский пропуск.

— А барышня? — хмуро осведомился портупей-юнкер.

— Дочь! — коротко бросил офицер, и ввел в подъезд Надин, оставив юнкеров гадать, чья именно она дочь — морского министра или кавторанга.

В подъезде их остановил еще один караул — из ударниц женского батальона. Надин только слышала о женщинах-солдатах, но видела их впервые и потому, пока Дитрих объяснялся со старшей, во все глаза разглядывала странных бойцов. Как ни огрубляло, ни кургузило их солдатское платье, все выдавало в них сестер по полу: и нежные щеки, и проколотые для серег уши, и пышные волосы, хоть и коротко стриженные, но так и не подмятые папахами… Она смотрела на них изумленно: «Как вы решились? Как так можно? Женщина — и винтовка? Женщина — и погоны? Женщина — и война?»

— Что, в пополнение нам? — кивнула ей на прощание начальница караула — рослая деваха с унтер-офицерскими лычками на измятых погонах.

Надин, стесняясь своего праздно-нарядного облачения на фоне суровых рубищ, не нашлась что ответить и пожала плечами так, как будто и в самом деле собиралась поступить в батальон, да только не уверена — примут ли?

Она поспешила за Дитрихом по лестнице, подальше от прочих расспросов и вскоре растворилась в общей суете дворцового муравейника. Она впервые попала в Зимний и, хотя посещала балы в других столичных дворцах, была захвачена великолепием его коридоров, маршей, галерей, по которым вел ее провожатый. Впрочем, Дитрих и сам бывал тут не часто — сбился, заблудился и стал просить какого-то прапорщика отвести их в Белый зал, где, как выяснилось по расспросам, находилось Правительство, а значит, и контр-адмирал Вердеревский со своим морским окружением.

Краснощекий юнкер с красными же погонами стоял на посту перед бело-золотыми нарядными дверями.

— Простите, но туда нельзя, — вежливо преградил он дорогу. — Идет заседание.

— Давно? — спросил Дитрих.

— Давно.

— И сколько еще продлится?

— Кто ж это знает? — пожал плечами юнкер. — Простите, но мне нельзя с вами говорить. Я — на посту. Вы пройдите в покои — там на банкетках и ждите.

Ничего другого не оставалось… А вокруг творилось великое мельтешение военных людей, умноженное зеркалами. Сновали по коридорам лощенные в обтяжечку юнкера, мешковатые стриженые ударницы, сбегали и взбегали по лестницам, не теряя выправки, придерживая шашки, офицеры. Все они мчались куда-то что-то выяснять, сообщать, требовать… Все они путались в мраморном лабиринте дворца. Все спешили с одной и той же маской горестной заботы на лице…

Ах, как странно было видеть букеты штыков, составленных в козлы винтовок под бронзовыми округлостями нимфы; или коробку с пулеметными лентами у мохнатых ног резного сатира, солдатские тюфяки под драгоценными гобеленами… Это нелепое смешение дворцового искусства и неказистого быта, суеты и вечности наполняло душу тоскливым ожиданием надвинувшегося вплотную конца света. И еще страшно дуло отовсюду, потому что некоторые окна были распахнуты и по коридорам плохо протопленного дворца гуляли сквозняки. Надин поплотнее запахнула пальто.

— Мерзнете? — не укрылось от Дитриха. — Хорошо бы чего-нибудь горяченького выпить… Эй, голубушка, — окликнул он ударницу с медным чайником. — Нет ли у вас тут где-нибудь буфета или что-то в этом роде?

— Какой сейчас буфет?! Чаю хотите — идемте со мной… Воду, черти, отключили! Вот еле набрать успела.

Дитрих взял у худощавой девицы в солдатских обмотках тяжелый чайник, и они пошли втроем.

В Портретной галерее строился взвод женского батальона.

— Смирно! Глаза направо! — зычно командовала высокая блондинка в офицерских ремнях.

Герои Отечественной войны изумленно взирали из своих рам на небывалое воинство. Казалось, что и они вот-вот начнут отпускать гусарские шуточки… Лихие уланы и драгуны, младые полковники и генералы выглядывали из-за женских спин, обтянутых солдатскими рубахами, будто стояли в третьей шеренге, будто и некому было прикрыть их славные тени, кроме как этим отчаянным россиянкам.

Надин смотрела на них со смешанным чувством жалости, недоумения и неприятия. Все это походило на нелепую игру женщин в мужчин. Все это было так же странно, как если бы мужчины переоделись вдруг в платья сестер милосердия и стали бы носиться с суднами, корпией, бельевыми корзинами…

Наконец они спустились в первый этаж и там в какой-то низко-сводчатой длинной зале, где расположилась на постой одна из рот «батальона смерти», нашли себе место на железных койках, сдвинутых поближе к огненному зеву камина. В камине пылали принесенные с площади березовые плахи. Прямо на них, прикрываясь фуражкой от жара, Дитрих и водрузил чайник с водой.

— Давайте знакомиться, пока чай не вскипел, — предложила ударница. — Я Таня Синицына родом из Опочек. Смешно, правда? Как будто синица почки клюет.

Все улыбнулись.

— А что означает эта полоска? — показала Надин на узенькую красную нашивку над манжетой Таниной гимнастерки.

— Нашивка за ранение, — пояснил Дитрих. — И куда же вас, голубушка, угораздило? — спросил он, не чувствуя бестактности вопроса.

Однако Таня ничуть не стушевалась:

— Газы. Хлора под Барановичами наглоталась… Говорят, верхушки легких сожжены. Теперь вот покашливаю, как чахоточная… Ой, чай кипит!

Разлили дегтярный настой. Надин грела озябшие пальцы о железные бока кружки, закутав ее в носовой платок. Стало вдруг хорошо и уютно — от ароматного парка над кружкой, от запаха горящей бересты, от красных отблесков камина на незатоптанном еще паркете. А за спиной кто-то вздыхал:

— Эх, к этому бы чаю да корзиночки с заварным кремом… Помните, в кондитерской «Конрада» к кофе подавали?

— Я бы от миндальных трубочек не отказалась.

— А какие птифуры были в «Вене» на Малой Морской!..

— Хватит, девочки, а то я расскажу про маковки на меду, которые моя мама делает!

Вдруг погасли все лампы разом.

— Ого. Это уже второй раз… Теперь, кажется, всерьез и надолго.

— Неужели на приступ пойдут?!

— У кого свечи? Зажгите свечи!

— Не надо! От камина света довольно.

Дитрих поднялся:

— Пойду выясню, в чем дело. Ждите меня здесь, Надин. Заодно узнаю, не кончилось ли заседание.

В камине бабахнуло сырое полено — разлетелись искры с угольками. Ударницы взвизгнули, засмеялись.

— Ну, вот, — покачала Таня головой, — а если «Аврора» пальнет…

— Вы думаете, до этого дело дойдет? — обеспокоилась Надин. — Мне кажется, моряки ни за что не станут стрелять. Папа говорил, что…

— Господи, какая у вас коса красивая! — вздохнула Таня, проведя по своим стриженым кудрям. — Можно потрогать? А я свою срезала, когда Виктора убило. Он в Карпатах погиб. Подпоручик полевой артиллерии… Пейте чай. Остынет.

— Там столько пьяных… — кивнула Надин в сторону площади. — Мы еле прошли… А вы покажете, как стрелять?

— Покажу. Дело нехитрое, — усмехнулась Таня. — Нам бы только до утра продержаться… Только до утра! А там подойдут войска и разгонят эту шваль. Уже высланы нарочные… Там знают… Генерал Алексеев их приведет. Этот потверже Корнилова будет…

С широкого подоконника мрачно откликнулась немолодая пулеметчица:

— Генерал Алексеев арестован своими писарями. И даже погоны с него содрали.

— С-сволочи…

Вбежал взъерошенный юнкер:

— Господа, замечательная новость! Только что телефонировали… К нам движется народное шествие во главе с отцами города и духовенством. Они сломают блокаду.

— Ура! Да здравствует Россия!

— Господи, да свершится воля твоя!..

— Это будет поразительно красиво!

Надин подсела поближе к Синицыной и восторженно зашептала:

— Как это похоже на оборону Белогорской крепости! Пушкин будто предвидел… Он все зашифровал. Белогорск — это Зимний… Понимаете, там все зимой происходит… И тот же ужас отчаяния, и та же надежда отбить супостата.

— Похоже, похоже… — вздохнула Таня, — только Швабриных у нас тут слишком много…

В углу на три голоса тихо затянули:

Они скатились по трапу ресторана-парусника «Фрегат» шумной гурьбой. Их было человек двадцать — орущих, визжащих парней в черных беспалых перчатках, в пятнистых куртках, опоясанных цепями, веревками, телефонными шнурами. В спины им били мощные взрывы иеро-рока, извергавшегося из трюма плавучего ресторана.

Их вел рослый голорукий панк в просторном белом жилете с пропечатанным наискось груди следом протектора автомобильной шины. Он вскрикивал:

— И-е-ри-хон!

И вся гурьба с истерическим воодушевлением подхватывала:

— Хо-о-он!

От них шарахались, их провожали недоуменными взглядами, их боялись.

У информационного стенда с афишей «Ресторан “Фрегат” рок-группа из ФРГ “Иерихонская труба”» — стая юных рокеров остановилась и восторженно взвыла:

— Хо-он!

Они набросились на стенд и стали срывать с него другие афиши, так что через минуту среди бумажных обрывков осталась только реклама любимой рок-группы.

Они двинулись дальше и ввалились в приморский парк — парк в стиле «ретро» — с выставкой гипсовых скульптур довоенных времен. Сквозь густеющий сумрак южного вечера смутно белели девушки с веслами и теннисными ракетками, богатыри-футболисты и трубящие в горны пионеры.

Голорукий ловким ударом ноги переломил гипсовое весло. Затем приемом каратэ снес гипсовой деве руку с обломком весла. Это вызвало восторженный рев всей компании, и с боевым кличем «Хон!» подростки принялись крушить статуи. Летели и катились по дорожкам гипсовые головы молодцов-футболистов, кудрявых пионеров, надменных спортсменок. То была странная рукопашная живых людей с белыми изваяниями, битва с окаменевшими призраками. В ушах юнцов гремели раскаты иеро-рока и боевые выклики, которые так хорошо приходились на удары: «Хон! Хон! Хон!..»

Засвистели милицейские свистки. Тревожно засверкала красная «мигалка» патрульной машины.

Битва со статуями перерастала в обычную потасовку. Голорукого и еще двоих в черных жилетах рассадили по милицейским «жигулям». Машины разъезжались под тяжкие вздохи «Иерихонской трубы».

Эта история, все еще так и не проясненная до конца, начиналась дважды: первый раз в 1914 году в Севастополе и второй раз в 198…-м в лагуне одного из Сейшельских островов. Мы же начнем ее с того самого дня, когда научно-исследовательское судно «Профессор Шведе» под флагом Академии паук СССР бросило свой якорь в лагуне острова Коамору. День этот, как и большинство судьбоносных дней, начался для кандидата биологических наук Алексея Сергеевича Шулейко весьма обычно: в судовой ихтиологической лаборатории он препарировал тушу тунца. Делал он это под насмешливым взглядом приятеля — плотного блондина в кремовой полурукавке с погончиками третьего помощника капитана Диденко. Тот сидел на столике с микроскопом и обдирал воблу.

— Тебе бы шеф-поваром работать, — изрекал Диденко, глядя, как ловко извлекает внутренности Шулейко. — Любой бы кооператив тебя взял. А ты на что талант переводишь? На очередную диссертацию «Влияние тропиков на размножение клопиков»?

Шулейко и в самом деле меньше всего сейчас походил на «остепененного» ученого: рослый, моложавый, в шортах и майке-тельняшке, он вполне мог сойти за судового кока, прикрой он загорелую лысину белым колпаком. Он молча извлек плавательный пузырь и залюбовался им, точно нашел жемчужину.

— Знаешь ли ты, что это? — торжественно вопросил ихтиолог.

— Знаю! — чиркнул зажигалкой моряк. — Давай сюда. На спичке поджаришь — вот такая закусь!

— Это один из шедевров природы! — не замечал насмешек Шулейко. — Идеальный приемник инфразвуковых волн. Никакая электроника не предскажет тебе за сутки цунами или землетрясение. А рыбы ловят инфразвуковые сигналы прямо на плавательный пузырь и уходят из опасного района. Когда ты жаришь на спичке плавательный пузырь, то бишь инфразвуковой приемник, ты подобен дикарю, который колет кокосовый орех микроскопом.

— Прости нас, неумытых. Где уж нам от сохи и стакана…

Но тут третий помощник привскочил со столика и с нарочитой почтительностью встал навытяжку. По трапу в лабораторию спускалась стройная светловолосая женщина в голубом бикини.

— Зоечка, — взмолился Диденко, — вы хоть и знойная звезда советской этнографии, но нельзя же так травмировать мужскую психику! В храм науки без халата вход воспрещен.

Звезда отечественной этнографии, не удостоив Диденко вниманием, протянула Шулейко листок из блокнота.

— Алексей Сергеевич, вы бы не могли определить тип рыбы по рисунку. Он очень условный, но все же…

Шулейко взглянул на схематическое изображение рыбы, набросанное толстым фломастером.

— Гм… Нечто реликтовое из рода панцирных дугожаберных… Откуда у вас это?

— Это рыбацкий тотем[20]. Здешние рыбаки поклоняются океанскому божеству Луана-дари. Я попросила жреца островитян изобразить, как они представляют себе Луана-дари, и он набросал мне вот это.

Шулейко с интересом вглядывался в рисунок.

— Какой мощный спинной плавник! Напоминает китообразных. Но форма хвоста явно реликтовая.

— Луана-дари приносит счастье в рыбной ловле, — пояснила Зоя. — Бог-рыба, как уверяет жрец, много лет назад покинула морские глубины и живет на острове — в соседней бухте. Она лежит на берегу и принимает почести. Вот бы взглянуть на нее одним глазочком!

— Да тут и двумя стоило бы посмотреть. Если это и в самом деле некое морское животное, выброшенное штормом. Точнее, мумифицированный труп животного, то что там «клопики в тропиках»… А, Гоша?

— Поздравляю с открытием еще одного лох-несского чудища! — расшаркался третий помощник. — Спиртовать где будем — здесь или в балластной цистерне?

— На Крещатике. В ресторане «Метро»… Зоя, ваш жрец не говорил о размерах этого Луана-дари? Хотя бы приблизительно. Какой он: такой? такой? — расставлял руки Шулейко.

— Такой он в обхват. А в длину — шагов пятьдесят.

— Хороша зверюшечка… Скорее всего, им выбросило финвала — сельдяного кита. Гоша, ты можешь уговорить капитана спустить катер? Слетаем мигом — туда и обратно.

— Ну, если наука просит, — многозначительно посмотрел на Зою Диденко, та просительно улыбнулась. — Попробую… Как далеко гниет эта ваша Несси?

— Вон за тем мысом, — показала Зоя.

— Три мили туда, три обратно, — прикинул третий помощник. — За час управимся. Но чем расплачиваться будете — не знаю. Соляр нонче вздорожал.

— Да, но вы учтите, бухта священная, — предупредила этнографиня. — И чтобы не оскорблять чувства аборигенов, лучше было бы наведаться туда ночью.

— Обожаю ночные прогулки, — оживился Диденко. — «Поедем, красотка, кататься. Давно я тебя поджидал…»

С этим пением он и удалился на капитанский мостик.

Темной тропической ночью моторный барказ «Эколог» с экспедиционного судна «Профессор Шведе» вошел в священную бухту Луана-дари. У штурвала стоял Диденко. Зоя и Шулейко вглядывались из кокпита в едва различимый берег. Третий помощник сбросил обороты, и барказ ткнулся в белый кварцевый песок.

Посвечивая фонариками, все трое двинулись к туше гигантской рыбины, черневшей на песчаном пляже, окруженном густыми мангровыми зарослями.

— Луана-дари! — шепнула Зоя.

— Если аборигены ее охраняют, — вполголоса заметил Диденко, — то на завтрак этой милой рыбке наверняка поднесут три хорошие отбивные…

Длинное рыбоящерное тело рыбацкого божества было сплошь завешано гирляндами из орхидей, панцирями морских черепах, связками бананов, кокосовых орехов…

Из-за морского горизонта медленно всплыл бугристый шар луны. Капище осветилось, и Шулейко, предвкушавший открытие нового вида китообразных, обнаружил вдруг с изумлением, что из брюха священного Луана-дари торчат два ржавых гребных вала, что бока его украшают ровные ряды заклепок, а вместо спинного плавника-рассекателя торчит рубка с узкими прорезями щелевых иллюминаторов.

— Подводная лодка! — вырвалось у Шулейко.

— Подводная лодка в степях Украины! — добавил Диденко и покачал головой.

Он первым вскарабкался на корпус, подал руку Зое, затем помог влезть ихтиологу. Вдвоем — моряк и ученый — с огромным усилием провернули маховик, торчавший из крышки входного люка, подняли медный литой кругляк. Направив лучи фонарей в горловину люка, они увидели, что в боевой рубке сидел, привалившись спиной к стволу перископа, иссохший труп человека в полуистлевшем кителе. Руки мертвеца с четырьмя чуть различимыми нашивками на остатках обшлагов прижимали к груди планшетку из растрескавшейся кожи. Диденко снял с головы фуражку.

— Ребята, быстрее! — торопила их снизу Зоя. Она стояла позади рубки и тревожно вглядывалась в заросли. — Кажется, сюда идут…

Шулейко перегнулся в люк, выдернул из рук покойника планшетку, опустил крышку, и все трое скатились с покатого борта в песок.

Барказ, тарахтя мотором, покидал священную бухту Луана-дари.

В каюте «Профессора Шведе» Шулейко попробовал открыть планшетку. Пересохшая кожа развалилась, как скорлупа, и на стол выпала тетрадь с большими буквами «ННМ», тисненными на толстой пробковой обложке. Такие тетради выпускались в начале века специально для моряков-подводников — чтобы всплывали, если лодка погибнет. Шулейко осторожно раскрыл дневник, отчего обложка тут же отвалилась. Пинцетом перевернул он ломкую страницу и стал читать. Сквозь блеклые карандашные строчки покатили волны…

1914 год. Севастополь догуливал последнее мирное лето. Матросы на ялах состязались в гребле. Экипажу шлюпки, пришедшей к финишу последней, музыканты насмешливо сыграли «Чижика-пыжика».

На Приморском бульваре духовой оркестр штаба командующего Черноморским флотом играл вальс «Майский сон». Офицеры в белых кителях фланировали с дамами в ажурных летних шляпках. Солнце сияло на кресте Владимирского собора, дробилось в зеркальной меди труб, золоте погон, в бриллиантах серег и колье. Город старался забыть о своем военном ремесле. Город старался быть южным курортом, не более того.

Старший лейтенант Михайлов — офицер лет тридцати с небольшой русой бородкой — помог грациозной волоокой девушке сесть в фаэтон.

— На Ипатьеву дачу! — приказал он извозчику и обернулся к спутнице: — Вот увидите, Надежда Георгиевна, брат будет искренне рад нашему появлению. Он доктор и в большой моде. К нему из Киева, Москвы и даже Петербурга едут. Дмитрий практикует таласотерапию — лечение морем. Да-да, представьте себе: море — лучший лекарь! Все эти нервы, мигрени, астмы и прочие городские болезни море развевает, как ветер туман. Поживете с недельку — и сами убедитесь…

Михайлов и Надежда Георгиевна пробирались меж прибрежных камней по неровной тропе. Глухо шумел прибой.

— В этом вечном биении волн, уверяю вас, — придерживая локоть девушки, говорил Михайлов, — не меньше смысла, чем в нашей людской суете. Море — существо живое: оно дышит, пульсирует, сердится, ласкается, гневается… Наконец, оно неравнодушно к прекрасному. У моряков есть поверье: шторм стихнет, если перед морем предстанет обнаженная женщина. Недаром носовые фигуры старинных парусников делали в виде красавиц с открытой грудью…

Две деревянные резные нимфы поддерживали балкончик двухэтажной дачи, словно бушприт. Это и был загородный дом приват-доцента медицины Дмитрия Михайлова. Легкое ажурное строение утопало в зелени форосских кипарисов.

Веранду с видом на море заливало летнее солнце. За овальным столом весело обедали оба брата (моряк и врач), Надежда Георгиевна и настоятель форосского храма отец Досифей. Приват-доцент — молодой, но уже полнеющий мужчина в белом пиджаке и пикейном жилете — привстал из-за стола и погрозил вилкой в распахнутое окно веранды:

— Активнее, господа, активнее!

Там, в мелководном бассейне, приседали, вздымая сонмы брызг, две тучные купчихи в полосатых купальниках с рюшечками и оборками. Вместе с ними сгонял жир и некий толстяк, придерживающий на лысине кок начесанных из-за ушей волос. Все трое не сводили глаз с гипсовых фигур нагой Психеи и Амура, служивших им немым укором.

Отец Досифей, могучий бородач с крестом на анненской ленте, с благодушной укоризной пожурил Михайлова-моряка:

— Хоть бы в день венчания отложили бы свои опыты!

— Ну как можно отказаться от эксперимента, когда он, собственно, и есть мой главный свадебный подарок?! — воскликнул Михайлов. — Видите ли, Наденька, отец Досифей, сам в прошлом моряк и даже портартурец, любезно разрешил нам установить в своем храме аппаратуру. Конечно, не без риска для своего положения… Но мы, кажется, ни разу не подвели его. Никто о том не знает. Все опыты проводим по ночам. Это наша маленькая общая тайна. Дело в том, что церковь стоит высоко на скале и обращена к морю так, что ее своды, словно огромная каменная раковина, вбирают в себя неслышимые нами звуки…

Все невольно посмотрели туда, где на обрывистом утесе белели стены форосского храма. От его алтарных апсид ниспадала горная круча. Бело-золотая церковь как бы парила над приморским распадком, нет — возносилась в небо со всеми своими пятью куполами и восемью золочеными луковками. То было лучшее в мире место для молитв — между небом и землей. То было еще одно — восьмое, наверное, чудо света.

— Да-да, у моря есть свой голос, — продолжил трапезу и рассказ Михайлов. — Он начинает звучать, когда ветер проносится над волнами. Получается своего рода флейта, которая за сотни миль предвещает, к примеру, дельфинам или чайкам, шторм, непогоду. Наши уши, увы, слишком несовершенный инструмент, чтобы слышать эту флейту. Но вот наше тело, грудь, сердце, череп — все это внимает голосу моря. Впрочем, тут уж судить не мне, а господину приват-доценту, — кивнул Михайлов на брата.

— Николай прав. Но я не владею столь живым слогом. Боюсь, Надежде Георгиевне и без того наскучили все эти опыты, эксперименты, аппараты…

— Нет-нет! Продолжайте! Мне очень интересно. В самом деле!

— Тогда прошу подняться на второй этаж.

В просторном солярии стояли шесть плетеных оттоманок. На них лежали спящие люди: две пожилые особы, совсем юная девушка, два бородача средних лет и паренек-гимназист.

— Можете разговаривать громко, — разрешил доктор. — К сожалению, вы их не разбудите. Вот эта женщина спит уже четвертый год, девушка — второй. Молодой человек рискует состариться не просыпаясь. Летаргический сон подобен смерти при жизни. Глубинные неврозы. Механизм этих явлений пока еще не доступен науке. Но мы с братом надеемся все же пробудить этих несчастных, вернуть к жизни. У нас могущественный союзник — море. Надо только найти с ним общий язык…

Дальнейшие пояснения доктор давал по пути в храм на скале. Все четверо с трудом взбирались по узкой крутой тропе. Порывистый ветер трепал их одежды. Надежда придерживала подол длинного платья, и точно так же, невольно копируя ее, придерживал отец Досифей свою рясу. Братья, глядя на них, не смогли удержаться от улыбки.

— Так вот, — продолжал приват-доцент, — поскольку мы, люди, эволюционно вышли из моря и даже носим в своей крови его солевой состав, мы, как бы далеко не расселялись по суше, сохранили со своим пращуром — океаном — биологическую связь. Наши сосуды, сердце и прежде всего нервы, психика очень отзывчивы на «голос моря».

— Но почему же мы не слышим его? — спросила невеста Михайлова.

— Да потому, что море говорит с нами на очень низких частотах. Представьте себе орган, у которого басовый регистр продлили до такой степени, что вместо ревущего баса слышен только могучий гул, потом пропадет и гул, останется лишь ощущение тягостной тревоги. Вот это и будет неслышимый, но реально воздействующий на нас иерозвук[21].

— Мы назвали его так, — перебил брата старший лейтенант, — в честь легендарной иерихонской трубы, от звука которой рушились стены крепостей.

— В сильные бури иерозвук идет далеко от моря. Он проникает сквозь самые толстые стены и, неслышимый, заставляет людей, казалось бы, беспричинно, тосковать, тяготиться, слабых душой сводит с ума, а то и вовсе заставляет наложить на себя руки. И это не предположение, а довольно строгая статистика.

— Глас моря — глас божий, — назидательно вставил свое слово отец Досифей. — Море сиречь ипостась Господа, и потому оно разумно карает грешников…

Он достал из-под рясы связку ключей и стал открывать дверь в трапезную.

— Погодка что надо, — сказал Михайлов, оглядывая быстро несущиеся облака, которые едва не цеплялись за крест храма. — Море от Босфора расходилось. Иерозвук нынче мощный пойдет.

Смеркалось. Отец Досифей возжигал лампады и свечи.

Братья вынесли из церковного амбара два больших медных раструба, закрученных улитками, и установили их в трапезной, направив аппараты на алтарь. Приват-доцент вместе с братом настраивал аппаратуру и кое-что по ходу дела пояснял Надежде Георгиевне:

— У этого храма необычайная акустика. Мастера придали сводам пропорции морских раковин-волют, и потому он, как огромное параболическое зеркало, ловит иерозвук и даже фокусирует его. Фокус находится вон там, — Дмитрий Николаевич показал на алтарь, где отец Досифей, влезший на стремянку, зажигал маленькое паникадило.

— Я бы хотела ощутить иерозвук на себе! — воскликнула девушка.

— Увы, женщина не имеет права вступить в алтарь, — развел руками приват-доцент. — Отец Досифей не допустит такого святотатства. Он и так к нам благоволит. Правда, не без пользы для себя. Если иерозвук пробудит наших больных, а мы на это очень рассчитываем, то, сами представляете, какая слава пойдет о храме. Чудодейственное исцеление со всеми вытекающими отсюда приятными для причта последствиями.

Ветер глухо гудел в барабане церковного купола. Офицер вращал маховички, медленно наводя раструбы на нужную точку. К ушам его тянулись гуттаперчевые слуховые трубки.

— Что это за аппарат? — почему-то шепотом спросила Надежда Георгиевна.

— Это детище Николая: усилитель иерозвука. Видите, как колеблется пламя свечей? Это не от сквозняка.

Отец Досифей зажигал в паникадиле последние свечи. Внезапно все они погасли — разом, а священник выронил из рук пальник, схватился за грудь, застонал, зашатался и рухнул со стремянки на пол церкви.

Все бросились к нему. Но едва они приблизились к распростертому телу, как лица всех троих исказила гримаса невыносимой боли.

— Аппарат! — прохрипел приват-доцент. — Выключи его… Убери… Сбей настройку!

Михайлов едва смог добраться до своей установки и перевести раструбы в нейтральное положение.

Отец Досифей был мертв. Дмитрий Николаевич отчаянно давил ему на грудину, пытаясь оживить остановившееся сердце. Тщетно.

Глухо выл ветер под сводами форосского храма…

Зал военно-морского суда блистал золотом офицерских погон. На скамье подсудимых сидел тоже офицер — старший лейтенант Николай Николаевич Михайлов. Впрочем, теперь уже бывший. Судья зачитывал приговор:

— …Военно-морской суд Севастопольского гарнизона признает бывшего старшего лейтенанта Российского императорского флота Николая Николаевича Михайлова, дворянина Киевской губернии, вероисповедания православного, тридцати лет от роду, виновным в непреднамеренном умерщвлении настоятеля Крестовоздвиженского храма отца Досифея, в миру Гименеева Александра Никодимовича, вследствие преступной неосторожности в проведении физических опытов в Форосском храме… На основании статей сто первой и семнадцатой Свода законов Российской империи приговаривает вышеозначенного Николая Николаевича Михайлова к лишению чина и всех сословных привилегий с отдачей в арестантские роты и каторжные работы на семь лет…

В зале неодобрительно зашумели…

«Профессор Шведе» густым ревом тифона приветствовал тех, кто пришел встречать моряков и ученых из трехмесячной экспедиции. На стенке Морского вокзала играл духовой оркестр. Цветы, объятия, поцелуи…

И только Шулейко был мрачен. Сестра встретила его с заплаканными глазами.

— Я тебе говорила — не уезжай! Не справиться мне с ними обоими. Парни в таком сложном возрасте… Как сердце чуяло…

— Да говори толком, что случилось!

— То и случилось, что случилось… Вадим влип тут в одну историю. И Лешку моего втянул, — всхлипнула сестра. — Оба под следствием сидят. Судить будут…

Слезы ручьями покатились по ее щекам.

Шулейко рванулся на стоянку такси, придерживая на плече легкую дорожную сумку. В машине сестра, прикладывая платочек к глазам, выговаривала брату:

— Тебе давно надо было жениться… Светы нет, тут ничего не поделаешь… Живые о живых должны думать. Парню семнадцатый год, а ты все по морям болтаешься.

— Хватит об этом!

— Нет, ты должен что-нибудь сделать! — настаивала сестра. — Лешу все равно отпустят, он несовершеннолетний. А вот Вадим… Вспомни, два года назад он упал с мопеда. У мальчика была черепно-мозговая травма. Может, это учтут?

— Да какая там травма? Шишку набил…

— Нет, травма! Самая настоящая травма. Она теперь сказывается на его психике. Мальчик рассеян, плохо спит, вспыльчив. Ты должен сходить к судебному психиатру и все ему объяснить…

Шулейко хранил угрюмое молчание.

— Ну, пойми же! — умоляюще воскликнула сестра. — Мальчику на следующий год в институт…

— Перестань называть его мальчиком!

— Хорошо. Подумай сам: куда он сможет поступить с судимостью? Хочешь, чтобы он попал в ПТУ?

— Сначала он пойдет в армию.

— Ты хочешь, чтобы его услали в Афганистан?! — ужаснулась сестра.

— Куда бы его ни услали, он прежде всего должен быть человеком, — отрезал Алексей Сергеевич. — Мужчиной! Я служил, и он послужит…

Судебно-медицинский эксперт, ровесник Шулейко, усталый, с мешками под глазами, прикрытыми стеклами очков, нервно поигрывал блестящим никелированным молоточком.

— Я не обнаружил никаких следов черепно-мозговой травмы. Возможно, был ушиб. Но он никак не сказывается на психическом здоровье вашего сына, — втолковывал врач Алексею Сергеевичу. — Вадим Шулейко совершенно вменяем. Скажу вам честно: мне глубоко противна его выходка. Старый заслуженный скульптор подарил городу свои работы. В кои-то веки у нас придумали что-то оригинальное — «Ретро-сад»… Я дважды ходил туда с женой… Замечательно! Духовой оркестр играет старинные вальсы, фокстроты. Кинозал повторного фильма… Парусник-ресторан, в меню — старинные блюда… И вдруг это хулиганье! Это даже не хулиганство. Это самый настоящий вандализм! Налет гуннов на водокачку!

— Я согласен с вами, Леонид Леонидович, — тяжело вздохнул Шулейко. — Но вы не хуже меня знаете, что у каждого общественного, как и у антиобщественного явления, есть свои глубинные корни. Вы «Покаяние» смотрели?

— Нет. Еще не успел.

— Жаль. Прекрасный фильм. Может быть, вам после него стали бы яснее кое-какие мотивы в поведении Вадима.

— Какие там, к черту, мотивы? — вспылил эксперт. — Там один мотив — рок! Рок-музыка. Вадим и его компания — самые настоящие рокоманы. Наслушались, обалдели и пошли крушить. Хорошо еще вместо людей им попались статуи… Я скажу вам как врач. Впрочем, вы и сами биолог. Уж вы-то меня должны понять. Этот кайф, который ловит молодежь от тяжелого рока, связан с образованием в крови эндрофинов — морфиноподобного вещества удовольствия. Таким образом, рок оказывает не только психологическое, но и биохимическое воздействие на человека. Как алкоголь, как героин… С юридической точки зрения неважно, отчего эти парни пришли в раж — от стакана водки, укола иглой или от рок-балдения. Важны последствия этого экстатического состояния. Вы любите рок?

— Не знаю. Но только не тяжелый…

— Для меня рок — это не музыка, — настаивал на своем врач. — Музыка, как и любой вид искусства, призвана возвышать, облагораживать, очищать… Это неоспоримая аксиома! Машинные же ритмы рока отупляют, оглупляют, низводят до уровня роботов… Нет-нет. Я прекрасно помню, как осуждали джаз, а еще раньше обрушивались на фокстрот и танго. Но ведь и джаз, и фокс основаны на гармонии, а рок — дисгармоничен и потому деструктивен, разрушителен сам по себе… Это не музыка. Это психопатия!

— Не буду с вами спорить. Соглашусь, пожалуй.

— Жаль, что вы не сумели втолковать все это своему сыну!

— Тут нет ничего странного! Уверен, что и Вадиму, и его друзьям «тяжелый металл» не доставляет эстетического удовольствия. Просто они бравируют тем, что слушают иную музыку, чем мы, носят иную одежду, чем мы, и даже говорить стараются не так, как мы…

— За что же это мы так провинились перед ними?

— Думаю, что каждое старшее поколение виновно перед теми, кого оно вводит в этот весьма несовершенный мир. А степень его несовершенства возрастает век от века, теперь же, наверное, и год от года…

— По вашей логике, восемнадцатый век во сто раз совершеннее нашего времени?!

— Я не связываю совершенство века лишь со скоростью удовлетворения наших потребностей. Степень несовершенства мира растет вместе с прогрессом орудий смерти, оружия массового — всечеловеческого! — уничтожения. Для вас, врача, как и для меня, биолога, это должно быть очевидным.

— Ну что ж… Допустим.

— Так вот, молодежь и не может нам простить того, что мы вызвали ее к жизни в такой мир, где эта жизнь в любой день, в любой час может прерваться… И это чувство тревоги, несовершенства, обиды, естественно, переносится на нас — старших, которые, по их мнению, придумали этот мир и управляют им совершенно по-идиотски. Им невдомек, что мы сами его получили в наследство таким. А раз ничего не успели в нем исправить, перестроить, то мы и виноваты.

— Это очень субъективный взгляд на молодежь…

— Но ведь мы действительно перед ними виноваты! Подумайте: их наследство, которое они получат от нас, куда тяжелее того, что мы приняли от отцов: бинарные газы, «звездные войны», СПИД, наркотики, Чернобыль, Афган…

— Простите меня, но вы рассуждаете, как пятнадцатилетний подросток.

— Совершенно верно! Я привел вам аргументы своего сына. Три года назад он швырнул камень в лобовое стекло грузовика, за которым торчал портрет Сталина. Знаете, из старых «Огоньков» вырезают и наклеивают на стеклах? Почему-то это модно среди чистильщиков обуви и грузовых шоферов. Так вот, у нас был серьезный разговор с сыном. Я понял, что все положительные деяния Сталина растворились для молодежи в понятии «массовые репрессии». Чем дальше от тридцать седьмого, тем труднее все это понять и объяснить… Вадим мне сказал: папа, пока не наказаны те, кто творил беззакония, не может быть и речи о социальной справедливости в нашей стране.

— Но швырянием камней в стекла грузовиков и ударами каратэ по статуям социальную справедливость не установишь!

— Согласен. Я согласен. А вот они — пятнадцатилетние — не утруждают себя нашей диалектикой. Мир для них без полутонов.

— Что они знают о нашей диалектике?! — вскричал Леонид Леонидович. — У меня в двенадцать лет были арестованы отец и мама — по «делу врачей». Но я же не пошел бить стекла и крушить монументы!

— А зря. Я бы пошел, — тихо сказал Шулейко.

— Ну в таком случае, нам говорить не о чем. И сын ваш — яблоко от яблони…

Шулейко постучал в дверь с табличкой «Следователь» и, не дожидаясь разрешения войти, переступил порог. За канцелярским столом писала что-то молодая женщина в милицейской тужурке. Красивые пышные волосы падали на лейтенантские погончики, почти закрывая их.

— Можно? — робко осведомился Шулейко.

— Давайте вашу повестку, — попросила женщина, не поднимая головы.

— Простите, я без повестки…

Следователь подняла глаза от бумаг и удивленно глянула на посетителя.

— Я отец Вадима Шулейко. Мне сказали, вы ведете его дело.

— Извините, я не могу уделить вам время. Я вас не вызывала, — покачала головой женщина (Шулейко не воспринимал ее как офицера). — Ко мне сейчас придет свидетель. Мне надо подготовиться. Извините.

— Но как же так? Я же его отец. Я тоже свидетель, если хотите. Я могу рассказать вам о нем гораздо больше, чем любой другой свидетель.

— И все-таки вам лучше обратиться к адвокату. Для него ваша характеристика сына будет во сто крат важнее.

— А для вас? Вы же должны знать личность своего подопечного. Нет, обвиняемого. Или как там у вас?

— Подследственного.

— Да-да, вот именно. Под-след-ствен-но-го…

— Хорошо. Что вы хотите сказать? Только коротко. В двух словах, пожалуйста.

— В двух не смогу. Я только что вернулся из экспедиции. Почти год не был дома. И вдруг такая новость…

— Почему новость? У вашего сына уже был привод в милицию.

— Да. Был. Вы правы. Он разбил стекло машины с портретом Сталина.

— Это не меняет сути дела. Он совершил правонарушение, нанес материальный ущерб…

— Материальный ущерб возмещен.

— Не все можно возместить деньгами.

— Согласен. Вы знаете, я вас немножко боюсь. Никогда не имел дел с милицией, кроме прописки. Никак не могу сказать вам самое главное. Вот шел сюда, все было ясно. По крайней мере, знал с чего начать.

— Выпейте воды.

— Спасибо. Скажите, что ему грозит?

— В драке пострадал сотрудник милиции. Я должна выяснить, кто его ударил. Если это ваш сын, то его ждут исправительно-трудовые работы…

— Простите, как вас зовут?

— Оксана Петровна.

— Оксана Петровна, наверное, у вас есть дети?

— Нет. Но это к делу не относится.

— Да-да… Конечно… Я вижу, мое время вышло. Не буду вас отвлекать. Не буду давить вам на психику. Следователь должен работать непредвзято. Наверно, мне и в самом деле надо поговорить с адвокатом…

— Хотите поговорить с сыном?

— Да, конечно! Если это возможно.

Гнетущий вид комнате свиданий следственного изолятора придавали массивные решетки на окнах да совершенно голые темно-зеленые стены. У двери топтался скучающий милиционер, поглядывая на пустынный стол, за которым сидели двое: обритый наголо юнец лет семнадцати и его отец.

— Скажи, зачем ты это сделал? — с тяжелым вздохом спросил Шулейко.

Сын смотрел прямо и жестко, он не прятал глаз.

— Понимаешь, папа… Мы уничтожили пошлость… То, что они выставили под маркой «ретро», — это пережитки эпохи культа. Это не имеет право на существование.

Алексей Сергеевич вспылил:

— Кто тебе дал право это решать, щенок?!

— А, по-моему, мое естественное право — решать, что такое хорошо и что такое плохо, — спокойно возразил Вадим. — И потом, если я щенок, то кто тогда ты, отец щенка?

— Ладно, оставь это… Тебе не понравились эти скульптуры. Пусть так. Но ведь тебя с дружками никто не звал в этот парк. Он создан для людей иного поколения, рассчитан на их восприятие, на их вкусы, на их память…

— Да мы бы и не пошли туда. Что там делать? Просто у тамошнего причала стоит эта плавдискотека «Фрегат». Там выступает всемирно известная рок-группа «Иерихон», супермет… Ну да тебе все равно. Понимаешь… Ну как тебе объяснить… Там сверхсовременность, ритмы будущего, и вдруг выходишь и вляпываешься в эту махровую пошлость. Девушка с веслом, юноша с ракеткой. Обидно стало за город. Если хочешь — за Отечество… Вспышка такая была… У нас все каратисты… «Кия!» Мы ведь не кувалдами били… Ладонями вот, ногами…

— Ты был трезв?

— Да. Мы все были трезвы. Пили безалкогольные коктейли типа «Слеза комсомолки» и «Радость старца»… Там сейчас ничего другого нет. Правда, от музыки прибалдели. Видимо, разрядка нужна была.

— Что ж, хорошо разрядились, мальчики… Скажи мне честно: ты ударил милиционера?

— Нет.

— Слава богу! Камень с сердца…

— Но они-то думают, что я…

— Ничего, разберутся. Раз не ты — уже легче. Я тебе верю. Это главное. А кто его ударил?

— Не видел. Темно было. Знаю только, что не Лешка. Он пацан еще. Он со мной рядом был. Все побежали. Ну а мы не спешили. Вот нас и зацапали.

— Дурень стоеросовый! Обалдуй! Зацапали… Не спешили… К чему вообще все это было затевать?!

— Будешь ругаться, попрошу, чтобы меня увели в камеру.

— Ладно, я тебе дома все скажу. Дома, слышишь! Я думаю, ты скоро вернешься. Ну а теперь дай обниму. Хоть бы с приездом поздравил, черт…

Они обнялись.

— С приездом, папа!

В коридоре СИЗо Шулейко, заметно повеселевший, встретил Оксану Петровну.

— Это не он! — радостно сообщил Алексей Сергеевич. — Я ему верю. Рано или поздно это выяснится. Вы сами в этом убедитесь!

— Посмотрим, посмотрим… Не все так просто, как вам кажется.

— Но я-то знаю точно! Теперь дело времени.

— Дело времени и доказательств.

— Будут, будут доказательства! Все. Ухожу. Не смею больше мешать. Спасибо вам!

Шулейко заглянул в дорожную сумку, извлек оттуда раковину-крылорог.

— Вот — из тропических морей. Сам достал. Пожалуйста, возьмите на память.

— Ради бога, заберите обратно!

— Почему?!

— Во-первых, это может быть расценено как попытка подкупа должностного лица. Во-вторых… — Тут Оксана Петровна впервые за весь разговор улыбнулась. — Во-вторых, я страшно боюсь всякой морской нечисти — медузы, улитки, ракушки… Это не по мне. Уберите!

— Хорошо. Я подарю ее вам, когда Вадим вернется домой.

Шулейко положил раковину в сумку и наткнулся на пакет с дневником Михайлова.

— Вот еще какое дело! — достал он дневник. — Посоветуйте, кто сможет разъединить листы слипшегося дневника. Это очень интересный человеческий документ. Я смог прочитать только половину…

И Шулейко рассказал историю находки.

Оксана Петровна осторожно взяла тетрадь в руки.

— Можете оставить это мне. Я покажу нашим криминалистам.

Севастопольский арестный дом. Когда-то в нем сидел в заключении лейтенант-бунтарь Шмидт. Но Михайлову было от этого не легче. Обритый наголо, он сидел в комнате свиданий (той самой, что сохранилась и поныне, в той самой, где спустя сто лет биолог Шумейко будет вразумлять своего сына!) и пытался объяснить молодой жене, что же собственно произошло.

— Этого никто не мог предвидеть… Понимаешь, Наденька, отец Досифей попал в зону фокуса иероизлучения… Частота колебания там оказалась семь герц. Никто не знал, что это смертельно. Так совпало. Очень сильный шторм. Шел мощный иерозвук, и он остановил его сердце, как останавливают маятник часов. Моей вины здесь нет. Дмитрий тебе все объяснит!

— Я знаю, я знаю, ты не виноват! — кричала ему через барьер Надежда Георгиевна. — Дмитрий Николаевич хлопочет по начальству. Он все уладит. Все будет хорошо. Ты непременно выйдешь! Непременно!!

С Константиновской батареи, словно в подтверждение ее слов, бабахнул полуденный орудийный выстрел. Жандарм-конвоир посмотрел на часы:

— Окончено свидание.

Михайлов перекрестил Надежду Михайловну, та тоже осенила его крестным знамением. Целоваться в комнате свиданий не полагалось.

Севастополь. Август 1914 год

Из секретного высочайшего монаршего повеления:

«По обстоятельствам военного времени и учитывая крайнюю нужду в специалистах подводного плавания, заменить каторжные работы бывшему старшему лейтенанту Михайлову отбыванием воинской повинности по усмотрению морского министра, а в случае первого боевого успеха восстановить его в чине и всех правах…»

Война грохотала где-то там, далеко на Западе — в Пруссии, на Мазурах, в Галиции, а здесь, в Крыму, в Севастополе, о ней узнавали только из газет. Но и когда она пришла с первыми залпами «Гебена» по городу и берегу, Севастополь продолжал жить почти довоенной жизнью — с непогашенными маяками, с гудящими кабаками, с «чистой публикой», фланирующей по Приморскому бульвару… Разве что усилили корабельные дозоры на внешнем рейде да выставили минные заграждения.

По причалам Минной стенки старшего лейтенанта Михайлова вел-сопровождал офицер штаба, бывший однокашник по Морскому корпусу капитан 2-го ранга Эльбенау, худощавый рыжеусый остзеец с аксельбантом.

— Своим освобождением, Николь, ты обязан лишь тому, что за полгода боевых действий Подводная бригада не потопила ни одного судна. Это удручает. Но у тебя есть шанс отличиться. Правда, лодка старая, из резерва, и команда такая, что — чемоданы за борт и тушите свечи. Одним словом — каюк-компания. Но не падай духом. Чем смогу — помогу!

— У меня к тебе и к штабу одна-единственная просьба. Пусть с дачи брата, из Фороса, пришлют мне мои приборы и установку. И еще — не в службу, а в дружбу: выпиши сюда Наденьку… Она уехала в Саратов.

Темно-красные фигурные корпуса судоремонтного завода походили на тюремные равелины, которые только что покинул Михайлов.

У причальной стенки стояла ржавая подводная лодка. На корме слабо пошевеливался на ветру Андреевский флаг. В носу у самого форштевня тускло отливали на свежепокрашенном борту медные литеры славянской вязи: «Сирена».

Бабы-пескоструйщицы под истошный вой своих аппаратов обдирали ракушки с бортов поднятого на клети эсминца. Их лица были замотаны платками до глаз. Неприязненными взглядами провожали они фигуры офицеров в белоснежных фуражках и щеголеватых кителях. Две девахи заговорщицки переглянулись, подмигнули друг дружке и прыснули в свои пропыленные платки, будто знали что-то такое, что неведомо офицерам.

— Эй, на «Сирене»! — окликнул Михайлов вылезшего на палубу замызганного матроса. В руках он держал странный полосатый сверток. — Где у вас старший офицер?

— Так что третьего дня застрелимшись… — нехотя ответил матрос и тут же скрылся в люке.

Старший лейтенант ловко пронырнул узкую стальную шахту и очутился в центральном посту. Здесь было жарко, и три полуголых матроса азартно резались в карты. Один из них, вислоусый крепыш, встал и заслонил широченной спиной товарищей по игре. Голая грудь его была изукрашена замысловатой японской татуировкой. Перебитый нос придавал ему вид свирепый и отчаянный.

— Кондуктор Деточка, — вальяжно представился крепыш. — Боцман этого парохода.

— Где офицеры?

— А хто хде. Ремонт…

— Почему картеж?! Кто этот голый? — ткнул Михайлов в голого матроса, прикрывавшего срам бескозыркой.

— О тот? — уточнил боцман. — Та проигравься на всю одежу. Нательный крест на кон поставил. Отыграться хоче. Нас, ваше благородие, тут как кутят в лукошко собрали. Мол, топить, так всех разом. Штрахвованные мы.

— Тебя за что?

— Та перекрыл кислород одному гаду, чтоб до чужих баб не лез…

— Тебя? — ткнул пальцем Михайлов в матроса, так и не выпустившего из рук карты.

— За дерзостные речи против начальства.

— Тебя? — перевел старлейт взгляд на проигравшего.

— Юнкер флота Парковский, ваше благородие. Списан на «Сирену» за дуэльный поединок.

— Из студентов?

— Так точно. Петроградский политехнический.

— Очень хорошо. Оденьтесь! Ваш долг я выплачу из своего жалованья. Боцман, на моем корабле карты будут только штурманские. Увижу кого с колодой — вздерну на перископе!

Михайлов перелез в носовой отсек. Брови его поднялись к козырьку фуражки. На запасных торпедах лежал распеленутый младенец и верещал, дрыгая ножками.

— Эт-то что такое?

— Так что младенец мужеского полу, вашсокродь! — обескураженно развел руками длинный худой матрос, которого Михайлов уже видел на палубе. — Тут бабье с утра работало… Нашли вот в боцманской выгородке… Подкидыш, значит.

— Чей грех? — поинтересовался командир, стараясь быть спокойным.

Матросы захмыкали, пряча глаза.

— Царя морского, — один за всех ответил боцман, пытаясь завернуть ребенка в чистую тельняшку. — Вот тут и записка при ем. Мамаша — черти б ее колыхали — просит, чтоб крестили Павлом и сделали, значит, из него доброго моряка.

— Младенца в сиротский приют. Впрочем, — кивнул он костлявому матросу, — как тебя?

— Нефедов, вашсокродь.

— На вот тебе «синенькую»… Свезешь в Форос на дачу приват-доцента Михайлову. Я ему записку напишу.

— Слушаюсь, вашсокродь! — радостно гаркнул Нефедов.

Юнкер флота Парковский — миловидный интеллигентного вида юноша — помогал Михайлову монтировать в центральном посту «Сирены» сложную установку, напоминавшую орган с причудливо перевитыми трубами.

— Иерозвуки издает не только штормовое море, — объяснял изобретатель своему помощнику, — но и все работающие машины. Шум судовых винтов в воде можно услышать, ну, скажем, за три мили. А иерозвуки, рождаемые вибрацией корпуса, идут на сотни миль. Значит, корабли противника можно обнаруживать еще до того, как над горизонтом покажутся их дымы. Вот этому я и буду вас учить.

— Ваше благородие…

— В неслужебное время я для вас Николай Николаевич.

— Николай Николаевич, можно ли искусственно генерировать иерозвуки? Не дожидаясь, когда разволнуется море?

— Можно. Над этим я как раз и бьюсь. Кое-что уже удалось.

— Но если удастся создать достаточно мощный иерогенератор, то… То человечество обретет могучее оружие, эдакий меч-кладенец… — развивал свою мысль Парковский.

— Да, в убийственной силе иерозвука я уже имел несчастье убедиться. Как выяснилось, он может еще и разрушать клетки головного мозга.

— Представляете, в сторону вражеской армии направляется мощная иероволна, и она глушит пульсацию сердца. У всех вражеских солдат разом останавливаются сердца. Полки, дивизии, корпуса падают замертво. Не нужны пулеметы, орудия, аэропланы!

— И когда человечество осознает гибельность такого оружия, то все войны изживут себя. На земле настанет вечный мир… Что это у вас за проводок над головой?

Парковский дернул за свисавший с подволока проводок — и на штурманский столик свалилась огромная корабельная крыса, которая тут же шмыгнула под ближайший трубопровод.

— Черт, какая мерзость! — вскричал Михайлов. — И много тут этой дряни?

— Хватает, — невозмутимо сообщил боцман Деточка. — Не лодка — плавзверинец. В ремонте стоим. Набежали, хвостатые. Житья от проклятущих нет. Никаким их ладаном не выкуришь…

— Выкурим, — пообещал Михайлов. — Достаньте мне завтра духовую трубу из оркестра. Корнет-а-пистон…

— Слушаю-с! Медную музыку страсть как обожаю!

В раструб духового инструмента командир «Сирены» вставил небольшое приспособление вроде сурдинки, подставил мундштук к губам и проиграл беззвучный пассаж. Потом вызвал боцмана и приказал:

— Отдраить на лодке все люки!

Когда его приказание было выполнено, Михайлов спустился в центральный пост и заиграл на своей бесшумной трубе. Он шел из отсека в отсек, а впереди него бежала, выскакивая в лодочные люки, перебегая по швартовым на стенку, стая черных портовых крыс. Их гнали иерозвуки, неслышимые для людей, но невыносимые для грызунов. Боцман Деточка от удивления сбил фуражку на затылок:

— Всякое видал, ваше благородие, но такую чуду — господь не привел.

— Это как в сказке Андерсена! — восхищался юнкер флота Парковский. — Помните, мальчик волшебной флейтой выгнал всех мышей из города?

Но боцман Андерсена не читал. Он насаживал на швартовы жестяные диски крысоотбойников.

Подводная лодка «Сирена» вышла в свой первый боевой поход с новым командиром. Волны захлестывали мостик, где старший лейтенант Михайлов с тщетной надеждой обозревал море в бинокль.

Сигнальщикам он сказал:

— Первому, кто обнаружит неприятеля, Георгиевский крест и от себя лично жалую сто рублей. Зрите, братцы, в оба!

Сигнальщики жаловались:

— Все глаза проглядели, ваше благородие! Хучь бы дымок где. Затаились, супостаты. В море не выходят.

Михайлов спустился в центральный пост, где юнкер Парковский прижимал к ушам слуховые трубки и вглядывался в стрелки приборов, пытаясь уловить иерозвуки судовых машин.

— Ну что, Юрий? Тихо?

— Один фон идет, Николай Николаевич.

Михайлов растер усталые глаза.

— А что, если мы попробуем послушать в подводном положении? Обычный звук распространяется в воде лучше и дальше, чем в воздухе. Может быть, и низкие частоты иероизлучения подчиняются тем же законам?

— Да, если учесть, что иерозвук во сто крат лучше проникает сквозь металл и камень, чем обычные шумы, — охотно поддержал юнкер идею командира, — то что ему водная среда?!

Михайлов крикнул в переговорную трубу:

— По местам стоять, к погружению!

Он сам задраил верхний рубочный люк, и в балластных цистернах «Сирены» взревела забортная вода.

Теперь Михайлов и Парковский вместе сидели у иерофона, как назвал изобретатель свой аппарат.

— Боцман, держать глубину тридцать футов! — распорядился командир.

Стрелки приборов не отрывались от нулевых делений.

— Глубина сто футов!

Эффект тот же.

— Глубина сто двадцать…

— Глубина сто пятьдесят… — бесстрастно приказывал Михайлов.

Боцман украдкой перекрестил глубиномер и, тяжело вздохнув, переложил штурвал горизонтальных рулей. Лодка шла на предельной глубине. Сквозь заклепки сочилась забортная вода. Увесистые капли звучно шлепались в мертвой тишине. Матросы подставляли под опасную капель жестянки из-под консервов.

— Есть! — радостно вскрикнул Парковский.

Стрелка основного прибора дрогнула, отклонилась и мелко задрожала у румба «зюйд-зюйд-вест».

— Рули на всплытие! — тут же отозвался Михайлов. — Курс сто девяносто… На какой глубине открылся иерозвук? — спросил он Парковского.

— На ста пятидесяти футах!

— Запишите это в аппаратный и вахтенный журналы.

Вскоре в перископ Михайлов заметил вражеский транспорт — большой, тяжело груженный пароход. Из высокой трубы валили густые клубы дыма.

— Боевая тревога! Торпедная атака!

Матросы разбежались по местам, замерли у задних крышек носовых торпедных аппаратов.

В Михайлове и следа не осталось от обычного благодушия чудака-ученого. Отважный до отчаянности командир вел «Сирену» в атаку.

— Первый, второй — пли! — сорвалось с твердо сжатых губ старшего лейтенанта.

В перископ хорошо было видно, как над спардеком парохода взметнулся столб огня, дыма, пара, угольной пыли… К окуляру перископа поочередно прикладывались боцман Деточка, юнкер флота Парковский, матросы-рулевые… Экипаж был радостно взбудоражен первой боевой удачей.

Во время ужина в тесную кают-компанию «Сирены» постучались делегаты от команды: боцман, Парковский и торпедист Нефедов.

— Ваше благородие, — обратился к Михайлову боцман, — дозвольте вам плезир от команды сделать!

Все трое грянули в честь командира песню о Кудеяре-разбойнике. Особенно выделялся боцманский бас: «Их было двенадцать разбойников…»

Поход продолжался. В чудовищной тесноте механизмов матросы несли вахты, спали, ели. Торпедист Нефедов пел под балалайку:

Генуя просыпалась рано. Среди белых домов и черепичных крыш, так похожих на севастопольские, катилось по горбатой мощеной улочке ландо, запряженное парой мулов в соломенных панамах. На мягких подушках покачивались русский военно-морской агент[23] в Италии барон фон Дризен и командир строящейся подводной лодки «Святой Петр» кавторанг Михайлов.

— Я должен предупредить вас, Николай Николаевич, о том, что в итальянских морских кругах много говорят о вашем изобретении.

Барон многозначительно поднял брови. Михайлов улыбнулся, давая понять, что он не разделяет опасений морского агента.

— Пустяки. Просто мне приходится много заказывать в здешних мастерских и магазинчиках. Приборы, детали, материалы… У нас в России нет того, нет сего…

— Говорят, вы сооружаете на лодке какой-то чудо-аппарат, способный распознавать и указывать корабли противника.

— Ничего особенного. Опытная установка. Раз уж представилась такая возможность, грех упускать. Шутка ли, можно монтировать параболические антенны прямо в прочном корпусе — без ущерба для штатного оборудования!

— И все-таки я считаю своим долгом напомнить вам, — настаивал на своем Дризен, — что Генуя — город прифронтовой и потому наводнен разведками всех мастей. Будьте осторожны!

— Будьте покойны! Еще месяц-другой — и никакая разведка не сыщет нас в море.

В портовой траттории русские и итальянские моряки собрались поглазеть на петушиный бой. Одного петуха раззадоривал боцман Деточка, другого — итальянский унтер-офицер. Хохот, крики, подначки. Но петухи вели себя индифферентно, налетать друг на друга не желали, норовя отскочить в сторону. Наконец морякам это надоело. Деточка поднял своего незадачливого бойца и показал его зрителям.

— Вот, к примеру, петух! На что глупая птица, а и та понимает: драться не резон. А мы, люди, умнее вроде бы всякой твари, а деремся так, что перья летят. Может, пора и нам эту бойню кончать, а, братцы?

Траттория одобрительно загудела.

В каюте подводной лодки Михайлов отсчитывал мичману Парковскому лиры:

— Значит, так, Юрий Александрович, возьмите две катушки Румфорда, реостат, шеллак и бунзеновскую горелку. Уплатите за листовую медь и лудильные работы. И вечер — ваш.

За спиной мичмана Парковского громоздилась в глубине отсека недостроенная установка иерофона: раструбы уходили к хитро свитым медным улиткам, походившим на извилины искусственного мозга.

Мичман, в белой фуражке, белом кителе и белых брюках, весело сбежал по трапу на причал и зашагал к портовым воротам, беспечно покачивая в руке легкий саквояж. Крик боцмана заставил его обернуться. У бетонного достроечного пирса стоял «Святой Петр». На корме подводной лодки сиял медный двуглавый орел. Матрос Нефедов приставил к одной из голов государственного герба зубило и срубил ее с первого же удара.

— Ты что, очумел?! — орал с пирса боцман.

Нефедов приставил зубило ко второй голове, усмехнулся:

— Отлеталась птичка божия… — И срубил вторую голову.

— Нефедов, окстись, мать твоя курица! Я щас караул вызову!

Торпедист вытер со лба пот.

— Вызывай, шкура нашивочная. Вызывай! А то мне одному не управиться.

Ошеломленный боцман сбил на лоб фуражку:

— А ты, земляк, часом, того, не спятил, а?

Нефедов вытащил из-под бескозырки сложенную газету, потряс ею в воздухе.

— Эх, серость непроцарапанная! Скинули Николашку твоего, боцманюга! Скинули! И птичке этой мы крылышки-то подрежем.

И он в третий раз ударил молотком по зубилу.

Митинг экипажа подводной лодки «Святой Петр» проходил на причальной стенке в жидкой тени чахлых портовых пальм. С импровизированной трибуны, составленной из ящиков с запасными частями, лодочных аккумуляторов и бочек с машинным маслом, выступал перед матросами военно-морской агент капитан 1-го ранга фон Дризен.

— Слухи об отречении государя-императора, которые муссируют здесь враждебные России элементы, вздорны, несостоятельны, наконец, вредны! Да, в Петрограде были волнения. Но сейчас в стране полный порядок. Россия напрягает все силы в борьбе с коварным врагом, и наш сыновий долг как можно быстрее ввести в строй новый корабль и выйти к берегам отчизны…

Высокий костистый матрос — Нефедов — перебил оратора.

— Дозвольте слово, гражданин каперанг! — выкрикнул Нефедов, упирая на слово «гражданин». — Вот вы нам тут баки заливаете насчет того, что в России-матушке тишь, гладь да божья благодать. А как быть с манифестом государя-императора об его, значит, самоличном отречении от трона?!

Дризен слегка изменился в лице.

— Вы уверены, что это правда?

— Уверен! — воскликнул Нефедов и развернул газету. — В России, братцы, революция! Николашку из Питера выкинули, как грязную ветошь за борт. И вот мы, как свободные граждане нового мира, должны избрать, согласно революционной демократии, нового командира. На голосование выдвигаю одну кандидатуру: капитан второго ранга Михайлов. Какие будут соображения?

С мест закричали:

— Чего там выбирать?! Знаем…

— Толковый моряк и к людям добер!

— Не первый год…

— Даешь Михайлова!

— Качать его!

Смущенного кавторанга принялись качать. Мощный боцманский бас Деточки перекрыл гвалт собрания:

— В честь избрания нового старого командира предлагаю спеть общую песнь!

И, откашлявшись, затянул первым:

Оксана Петровна позвонила в самый разгар послеэкспедиционных отчетных работ, когда Шулейко уже перестал различать, где раннее утро, а где поздний вечер, где воскресенье, а где понедельник.

Она позвонила в субботу.

— Алексей Сергеевич? У меня ксерокопия вашего дневника.

— Моего? — изумился Шулейко, не сразу поняв, о чем идет речь.

— Да-а, той тетради, что вы принесли. Наши криминалисты сделали все, что смогли. Не удалось разъединить лишь несколько страничек, но и то, что удалось прочитать, очень интересно.

— Когда я смогу вас увидеть?

— Приезжайте в понедельник ко мне на работу. Кабинет номер четыре.

— А сегодня? Нельзя ли сегодня?! Скажите мне, куда подойти, и я подскочу в любое место.

— Сегодня у меня очень сложный день… Но если вам так не терпится, приезжайте на Вторую Бастионную, угловой дом…

Оксана Петровна вышла ему навстречу из небольшого частного домика в синем перепачканном известкой халате. Она несла ведра со строительным мусором.

— С полными, с полными! — улыбнулась она Шулейко. — Это к удаче. Подождите минутку.

На улице трезвонил колокол мусоровозной машины, призывая местных жителей поспешать с «черными» ведрами. Помойных баков в севастопольских дворах не держали по причине жаркого климата.

Алексей Сергеевич взял у хозяйки дома ведра и сам отнес их к машине. Водитель — рыжий горец в черной футболке — меланхолично звонил в колокол, подвешенный к кузову-контейнеру.

Шулейко знал за своими глазами одну особенность: что бы они ни разглядывали, но если предмет внимания носил какую-то надпись, этикетку, взгляд сразу же схватывал все буквенное и цифровое: будь то подпись к картине, шапка газеты в руках соседа или ценник в витрине. Эта привычка, совершенно необходимая ему как ученому-изыскателю, ставила его порой в неловкое положение, особенно в гостях, когда, повинуясь неистребимому буквочейству, он поднимал с накрытого стола чашку, блюдечко, вилку и начинал изучать фабричное клеймо, даже не догадываясь, что хозяева конфузятся, ибо донышко чашки украшали чаще всего отнюдь не севрские мечи, и столовое «серебро» не было помечено пробами благородных металлов. Однажды в троллейбусе он невольно вогнал в краску девушку в просвечивающей блузке, пытаясь прочесть «лейбл», пристроченный на груди.

Вот и здесь, у машины, едва лишь Шулейко пробежал глазами по литерам «IERIHON», белевшим на футболке шофера, как взгляд его приковала полустертая славянская вязь, обегавшая край колокола: «ИРЕНА. 1910 г.»

— Откуда у вас этот колокол? — поинтересовался Шулейко у шофера.

— А черт его знает! — сплюнул рыжий. — Я его вместе с машиной принял. Сменщик подвесил. Щас на пенсию ушел, все забрать грозится. А штука хорошая — во звонит! — И он ударил языком в колокол. — Аж на Малашке слышно.

Шулейко удивился лишь сходству латинских букв на футболке и русских на бронзе: «IERIHON» — «ИРЕНА» — не более того. Он высыпал в бункер куски штукатурки и отнес пустые ведра во дворик.

— Извините, но пригласить к себе не могу — ремонт, — пояснила Оксана Петровна. Она протянула серую картонную папку с типографской надписью «Уголовное дело —…Начато… Окончено…».

— Не обращайте внимания, — усмехнулась она, видя, что этикетка произвела впечатление на Шулейко. — Что было под рукой, в то и положила.

В троллейбусе Шулейко пристроился на боковом сиденье и стал читать. Его толкали, его просили «пробить» талончик. Он ничего не замечал и ничего не слышал. В пальцах его подрагивали листки, сероватые от графитовой напыли…

«26 февраля 1918 года. Атлантический океан.

…Утешаю себя тем, что в моем положении много надежды. Из всех потерпевших несчастье на море я, наверное, в лучшем положении. Корабль мой крепок и надежен, стальные отсеки не дают течи. В шторм я задраиваю верхний рубочный люк. Правда, несчастную субмарину швыряет, как пустую бутылку в пьяном кабаке. Но я принайтовливаю себя к койке и пережидаю свирепую качку, предаваясь воспоминаниям о былой жизни…

Провизии мне хватит на год и более — трюм забит консервами. Воды в питьевой цистерне тоже много. К тому же ящик с бутылками кьянти, прихваченный из Генуи, не опорожнен и наполовину. На завтрак разогреваю на свече банку тушеной говядины или открываю шпроты. Потом завариваю чай (запасы кофе кончились месяц назад) и пью его вприкуску с галетами или сухарями. Потом поднимаюсь на мостик и обозреваю горизонт в бинокль. Наготове фальшфейер.

Три дня назад ввечеру я заметил дымок угольного парохода. Он шел на вест в трех милях у меня по корме. Я привязал к головке перископа пиросвечу, зажег ее и поднял ствол зрительной трубы на максимальную высоту. Меня заметили, и я едва не пустился в пляс на крыше боевой рубки, когда увидел, что мачты судна створятся. Оно шло ко мне. Я предполагал нейтрала — скорее всего испанца — и, наверное, не ошибся.

Купец шел на всех парах — я уже различал его торговый флаг, как вдруг пароход резко отвернул и тем же полным ходом двинулся прочь, показав мне белый бурун за кормой. Должно быть, капитан открыл силуэт подводной лодки и, опасаясь моего несчастного корабля, как гремучей змеи, бросился наутек. Германские субмарины навели страх даже здесь, в Центральной Атлантике…»

Шулейко перелистал ксерокопию, пытаясь поскорее найти ответ на мучивший его вопрос — что случилось с экипажем «Святого Петра»? Почему командир остался на подводной лодке один посреди океана?

Листки были сложены в том порядке, в каком удавалось разъединять слипшиеся страницы дневника. И то, что он искал в начале, обнаружилось на самом дне папки.

«17 ноября 1917 года. Гибралтарский пролив.

Из Генуи в Лиссабон.

Курс 240°.

Мы благополучно миновали Гибралтарский пролив, и за мысом Сант-Висент Атлантика, несмотря на позднюю осень, встретила нас немыслимым в это время штилем. Однако иерофон дал сигнал скорой перемены погоды к шторму. То же предвещал и барометр в боевой рубке. Я велел крепить вещи в отсеках по штормовому и в помощь боцману отправил с мостика сигнальщика, вызвав на его место мичмана Парковского.

Очень скоро мы открыли на правой раковине пароходный буксир, который лежал в дрейфе под португальским флагом. Парковский поднял бинокль и прочел название — “Антаррес”. Он отпросился с мостика, чтобы записать обстоятельства нашего прохода через пролив в вахтенный журнал, и вскоре вернулся.

К полудню задул свежий порыв, и “Святой Петр” вошел в весьма ощутимую килевую качку.

В 13.40 остановился дизель-мотор. Через переговорную трубу я запросил моторный отсек, в чем дело, но мне никто не ответил. Я попросил Парковского немедленно спуститься вниз и узнать, что случилось. Очень скоро он вынырнул из люка весьма обескураженный.

— Николай Николаевич, там что-то странное… Похоже, что они все укачались…

Я велел мичману оставаться па мостике, а сам спрыгнул в люк. Я едва не наступил на чье-то тело, распростертое на палубе под нижним обрезом входной шахты. Боцман Деточка, обхватив голову, безжизненно переваливался в такт качке. Мотористы лежали ничком на смотровых дорожках, тела их сотрясала дрожь работающего дизеля… “Уж не угорели ли они?!” — подумал я. Но вентиляция исправно гнала свежий воздух. Я прошел в нос — оба минера валялись подле крышек минных аппаратов. Они не были пьяны, как показалось мне в первую минуту. Они спали. Спали глубоко, крепко, беспробудно. Я убедился в этом, как только попытался привести в чувство боцмана. Я тряс его, кричал, щипал, бил по щекам. Все было тщетно. Здоровяк-сибиряк пребывал в глубоком забытьи.

Внезапно я ощутил и в себе странные перемены. Мне захотелось присесть, отдохнуть. Чувство тревоги за команду, за лодку улеглось, мне все стало безразлично. Голова отяжелела так, что впору было придерживать ее руками. Я качнулся, ухватился за раструб иерофона и тут обнаружил, что он вибрирует. Иерофон работал как иерогенератор! Посветив фонарем на иерофонную установку, я увидел, что раструбы ее улиток-излучателей направлены внутрь прочного корпуса. В звукогенераторный адаптер была вставлена бамбуковая игла из той самой пачки, которую я берег для особо важных опытов, а на ротаторе стоял гуттаперчевый эталонный диск в 10 герц. Все звукородные диски хранились только в моей каюте. Как игла и диск оказались в кормовом отсеке, да еще поставленными в рабочее положение?!

Я боюсь доверить свою догадку бумаге…

Брат мой предполагал — чисто умозрительно, — что иерозвук именно этой частоты погружает его пациентов в летаргический сон. Меня неудержимо клонило прилечь, я рухнул на колени, но прежде чем расстаться с последними проблесками сознания, падая на пайолы, я успел ударить рукой по адаптеру и выбить иглу с губительной дорожки. И все же разум мой померк. Я прилег, положив под голову фуражку.

Не знаю, сколько времени я так пролежал. Очнулся я от глухого удара в корпус. Подобрал фуражку и быстро выбрался по вертикальному скоб-трапу на мостик. Я увидел картину, которая окончательно привела меня в чувство. Саженях в двадцати от правой раковины “Святого Петра” покачивался на волне без хода большой черный буксир под португальским флагом. Его матросы в круглых шапочках с помпонами раскручивали бросательный конец, а мичман Парковский выбирал его, стоя на носу субмарины.

— В чем дело, Юрий Александрович?! — крикнул я ему с мостика.

— Они отведут нас в Лиссабон. Это нейтралы! — ответил Парковский, не прерывая своего занятия. С борта “Антарреса” — я прочел на скуле непрошеного спасателя его имя — уже подавали манильский канат. Боцман буксира поторапливал своих матросов… по-немецки.

— Мичман Парковский! — закричал я снова. — Извольте вернуться на мостик! Все вниз! К погружению!

Но он еще быстрее заработал руками, подтягивая к борту буксирный канат. Тут все решали секунды. Мне некогда было раздумывать о причинах его странного непослушания. Я задраил за собой люк и открыл клапаны балластных цистерн. Погрузив лодку под рубку, я бросился останавливать двигатель, перекрывать воздухозаборную и выхлопную магистрали. Увы, мне недостало проворства, в дизель успел хлебнуть забортной воды. От этого в цилиндрах его случился гидравлический удар, поршни треснули, и я навсегда лишился надводного хода. Но оставался еще электромотор со свежезаряженной аккумуляторной батареей. Я немедленно пустил его в действие и ушел на 30-футовую глубину. Отойдя в сторону, я поднял перископ и увидел, как матросы “Антарреса” вытаскивают из воды мичмана Парковского. На гафеле буксира вместо португальского развевался черно-красный германский флаг. Я отошел на два кабельтова, развернулся и выпустил мину. След ее прошел вдоль левого борта “Антарреса”, который уже успел дать ход и, выбрасывая из высокой трубы клубы черного дыма, быстро удалялся на север. Убедившись, что буксир скрылся, я продул цистерны и всплыл. Море было пустынно. На востоке еще синели горные кручи Гибралтара, но они таяли с каждым часом.

Свежий норд-ост сносил дрейфующую лодку в океан. Я ясно понимал, что полуразряженная аккумуляторная батарея не позволит мне достичь берега под электромотором, поэтому решил поберечь остатки энергии для освещения, приготовления кофе и самое главное — для световых сигналов бедствия ночью.

Я спустился вниз и попытался чем мог облегчить участь моих несчастных соплавателей. Прежде всего я поднял тех, кто лежал на железе, уложил их на койки и надежно принайтовил, чтобы качка не сбросила на палубу. Потом я попытался привести их в чувство, давая нюхать нашатырь, вливая в рот спирт, растирая виски камфарой. Но все было тщетно. Как ни был готов я к испытаниям на море, ужас заглянул в мою душу. Я горячо помолился перед судовой иконой Николаю Чудотворцу, заступнику морского люда, чтобы он явил милость и послал нам спасение…

Иерофон еще с утра показывал приближение шторма. К вечеру нас стало швырять весьма нещадно. Я пытался стоять на мостике, чтобы не пропустить огни случайного парохода, но очень скоро мне пришлось задраить входной люк и сменить промокшее платье вплоть до белья. Подкрепив себя разогретыми консервами и “адвокатом”[24], я выключил все плафоны, кроме красной пальчиковой лампочки перед иконой Св. Николая, и попробовал уснуть. Несмотря на пережитые треволнения и сильную усталость, сон бежал от меня прочь. Лодку валило с борта на борт так, что, того и гляди, из аккумуляторов выплеснется электролит. Расклинившись на своей койке, то есть упершись локтями и коленями в бортик и переборку, я предавался мрачным размышлениям о том, что “Святой Петр” со своей спящей командой превратился в подобие “Летучего Голландца”, а я — в навеки проклятого капитана Ван Страатена. Знать бы кем я проклят и за что?»

«5 января 1918 года. Атлантический океан.

В сочельник умер боцман Деточка. Он держался дольше всех…

Прошел почти месяц с тех пор, как из командира боевого корабля я превратился в брата милосердия плавучего лазарета, затерявшегося в океанской пустыне. Два насущных дела занимали все мое время: высматривание в море проходящих мимо судов и помощь сотоварищам, ставшим нечаянными жертвами моего изобретения и злого умысла моего же бывшего помощника, ученика, друга. Как я жалею, что здесь нет брата, который, несомненно, смог бы вернуть их всех к нормальной жизни! Мне же остается одно: поддерживать их угасающие силы той жалкой стряпней, которую я готовлю из яичного порошка, консервированного молока, какао и вина. Это весьма неблагодарное занятие — кормить спящих. Не все умеют проглотить мою «питательную смесь», она вытекает изо рта, и, кажется, есть опасность, что мой подопечный может захлебнуться. В шторм, в сильную качку с кормлением и вовсе ничего не выходит. Глотательный рефлекс мне удается вызвать далеко не у всех. До Рождества я еще не терял надежды, что кто-то проснется и жизнь моя сразу станет легче…

…Первым погиб машинный унтер-офицер Найда. В сильную бурю лопнули найтовы, и его сбросило с койки, ударило головой об острое ребро станины электромотора. Я обнаружил его, когда бедняга уже не подавал признаков жизни. Замотав его тело в одеяло, я вынес покойника на палубу и, прочитав молитву, предал его морю. Определил координаты погребения и записал их в вахтенный журнал. В тот же печальный день иссякли и последние амперы электричества. Плотность электролита упала до нуля.

Из сигнального фонаря и фитиля, пропитанного соляровым топливом, я соорудил нечто вроде коптилки. При зыбком и скудном ее свете я веду эти записи.

Через два дня умер, по-видимому, от глубокого истощения организма, матрос Нефедов. Я похоронил его также по морскому обычаю.

Судя по прокладке, которую я веду каждый день, ветры и течение сносят “Святого Петра” к Азорским островам. Тешу себя мыслью, что именно там мы получим помощь. Но, увы, северное пассатное течение заставило “Святого Петра” пересечь уже тридцатиградусный меридиан. Уповаю на то, что, если ветры не ослабнут, через двадцать суток откроется бразильский берег.

Провизии у меня достаточно. Но питьевая вода уже начинает портиться… Тропики.

Я все время думаю о том: что же с нами произошло? Одно несомненно: виной всему иерозвук. В закрытых помещениях он воздействует на человека гораздо сильнее, чем на открытых пространствах. Проницаемость у сверхнизких частот почти столь же велика, как и у рентгеновских лучей. Океан — великий иерогенератор, а корпус субмарины — длинная широкая труба — оказался идеальным приемником иероволн, что-то вроде резонатора. Быть может, наши шпангоуты оказались рассчитаны в той же роковой пропорции, что и борта шхуны “Алмазар”.

Мой брат Дмитрий Михайлов вывел со всей очевидностью, что причина так называемой “морской болезни” в воздействии на вестибулярный аппарат именно иерозвуков. Более того, вступая в резонанс с пульсацией коры головного мозга, они угнетают его настолько, что человек впадает в смертоподобный летаргический сон. Благодаря этому открытию, брат научился пробуждать к активной жизни летаргиков. Иеротерапия принесла ему всеевропейскую известность. Он бы прекрасно разобрался в нашем случае. Но я не врач, не физиолог, я практик, экспериментатор, и только».

«Декабрь 1918 года, а может быть, январь 1919 года. Южная часть Атлантики.

Думаю, что сегодня все же сочельник. Наступает 1919-й. Готовлюсь к неизбежному… Пока еще есть силы, максимально облегчил лодку: выстрелил из аппаратов все мины, осушил трюмы и выгородки… Моя гробница должна как можно дольше продержаться на плаву. Рано или поздно ее прибьет к берегу. Какое там «рано»?! Конечно — поздно. Для меня-то уже определенно — поздно. Сегодня размонтировал и выбросил за борт иерогенератор. Идет война, и если этот аппарат попадет к врагу или в иные недобрые руки, его могут сделать новым чудовищным средством умерщвления людей».

«Февраль 1919 года. Место не обсервовано (нет сил поднять секстан).

Вчера видел дым. Грузовой пароход шел контркурсом на норд-ост. Зажег паклю на поднятом перископе. Пароход направился было ко мне, но, заметив, что имеет дело с подводной лодкой, поспешно отвернул прочь. Не судьба!

Единственное, что скрашивает мое положение и придает силу духа — наблюдение над иерозвуковым эфиром океана. Иерофон пишет отменно. “Святой Петр” оказался превосходной плавающей лабораторией. Иногда кажется, что судьба сама пошла мне навстречу: вместо войны я обрел идеальную возможность для научных занятий. С болью думаю о коварстве моего счастья. Неужели все это канет вместе со мной на дно морское?!

Одно утешает: брат мой Дмитрий Николаевич сохранит мои чертежи, расчеты и образцы…

В полдень попрощался со всем белым светом. Скоро наступит тьма — черный свет смерти. Цинга делает свое дело.

По всей вероятности, “Святой Петр” попал в мощное циклическое течение, и теперь его будет носить, пока хороший шторм не выбросит его из этого проклятого круга.

Наверное, океан не хочет со мной расставаться. Я понял его язык. А он нашел во мне собеседника. Смею утверждать: океан — существо разумное. Это наш древний пращур. Его соль носим мы в своей крови. Мы вышли на сушу, но незримые нити связывают нас с его животворными недрами. Он управляет нами, дает нам энергию, пищу, волю. Он судит нас: у одних он отнимает рассудок, у других — жизнь, достойным дарует великую силу духа. Как жаль, что мы разучились слышать голос этого мудрого исполина!»

«Весна 1919 года.

…Не верю в смерть в средоточии жизни!..»

Дневник разъединял свои страницы с огромным трудом. Но как только удавалось отснять очередной разворот, Оксана Петровна звонила Шулейко, и тот немедленно приезжал и забирал еще теплые листки ксерокопии. Он вчитывался в их бледные серые строки всюду, где только была возможность извлечь их на свет. Голос кавторанга Михайлова звучал для него в самых неожиданных местах: в обеденной очереди с подносами, в пляжном шезлонге, в зале профсоюзного собрания. Он почти что наяву слышал этот голос, будто шел он со старой заезженной шипящей пластинки. Он мог даже описать этот голос: неторопливый, глуховатый, отчетливо выговаривающий каждое слово…

Эпизоды отчаянного плавания командира «Святого Петра» престранным образом вклинивались в его обыденную институтско-городскую жизнь, отчего все текущие и грядущие хлопоты, беды и радости вдруг стали казаться Алексею Сергеевичу унылыми, блеклыми, пресными. Он заболел «Святым Петром», и эта болезнь захватила его гораздо сильнее, чем все прочие былые страсти, а уж отдаваться своим увлечениям Шулейко умел, так что каждое из них — и подводная охота, и велосипед, и собирательство старинных фотоаппаратов — превращалось в самую настоящую манию.

Вот и в эти суматошные дни, как ни была забита голова экспедиционными отчетами, выборами нового директора, переживаниями за Вадима, Шулейко то и дело возвращался мыслями к Михайлову, к тайне его одиночного плавания.

Всякий раз, когда он вчитывался в новые странички дневника, ему чудилось, что он держит в руках только что принятую радиограмму, что «Святой Петр» все еще там, в океане, дрейфует по воле волн и течений, что стоит только всполошить аварийные службы — и еще можно успеть прийти на помощь обреченной субмарине. Но он хорошо помнил, как высвобождал из окостеневших пальцев иссохшую планшетку. Выходило так, что капитан 2-го ранга Михайлов из рук в руки передал ему свой дневник. И не кому-нибудь, а лично ему, Алексею Сергеевичу Шулейко. От этой неотвязной мысли можно было повредиться в уме…

Октябрь в Севастополе — время желтых акаций, когда их огромные плоские стручки хрустят под ногами прохожих, когда свежий ветер с моря раскачивает на белых севастопольских балкончиках зелено-фиолетовые плети плюша, когда на Приморском и Историческом, Большой Морской и Корабельной слетают, продираясь шипами сквозь листву, каштаны, бьются об асфальт, лопаются и их маслянистые полированные ядра долго прыгают по мостовым и тротуарам…

Ничего этого Шулейко не замечал. Работал.

В дверь ихтиологической лаборатории ИНБЮМа заглянула молодая женщина в модных очках, с репортерской сумкой через плечо.

— К вам можно? — спросила она. — Я из «Славы Севастополя». Елена Козаченко. А вы отец Вадима Шулейко?

— Да, — с тяжким вздохом признался Алексей Сергеевич. — Присаживайтесь.

Он убрал со стула зубастую челюсть акулы. Гостья села, устроив на коленях сумку, а на сумке — блокнот.

— У меня к вам несколько вопросов. Ваш сын рос в обеспеченной семье?

— Вполне. Я научный работник. Моя жена преподавала музыку.

— То есть мальчик вырос в интеллигентной среде, родители, можно сказать, оба — педагоги.

— Можно сказать так!

— Чем он увлекался?

— Да, пожалуй, всем, чем увлекаются его сверстники. Ходил в секцию каратэ, ну, магнитофон, само собой… Любит Высоцкого. Сам неплохо играет на гитаре. И даже песни сочиняет.

— Послушать можно?

— Нет проблем! — повеселел Алексей Сергеевич. Он достал из стола компакт-кассету, отыскал среди всевозможной аппаратуры диктофончик, нажал клавишу. Некрепкий юношеский тенорок бодро лег на гитарные переборы:

В свободный день Шулейко отправился в следственный отдел, чтобы забрать тетрадь кавторанга Михайлова.

— Это последнее, что удалось прочитать. — Оксана Петровна извлекла из стола конверт, в котором лежал отпечатанный на машинке листок с пробелами неразобранных слов:

«…После долг(их) (и) неутешительных размышлений я пришел… принесут людям больше вреда, чем пользы… Настоящее… рассматривать (как) мою последнюю волю…

1…

2. Уничтожить все три опытных образца:

а) модель № 1, исполненную в виде серебряного свистка, находящегося во владении моей жены;

б) модель № 2, исполненную в виде насадки на духовой инструмент (корнет-а-пистон), что остался на моей севастопольской квартире (футляр зеленого сафьяна).

с) Модель № 3, исполненную в виде граммофона (ящик красного дерева), хранится в Форосе на даче ординарного профессора Дмитрия Михайловича Михайлова.

Душеприказчиком настоящего распоряжения объявляю вышеозначенного моего брата.

К сему руку приложил

Командир подводной лодки “Св. Петр”,

Капитан 2 ранга Н.Н. Михайлов 9-й

1910 год.

Атлантический океан».

Шулейко вздохнул и спрятал листок в конверт.

— Он не совсем прав… Точнее, совсем не прав.

— Почему вы так считаете? — спросила Оксана Петровна.

— «Все яд, и все лекарство» — так, кажется, говорил великий Гален. Иеро, точнее, инфразвуковая аппаратура Михайлова, могла бы принести больше пользы, чем вреда. Смотря как применять его изобретение. Тут сотни примеров.

— Согласна, согласна! Я где-то читала, что с помощью инфразвуковой аппаратуры можно предсказывать не только морские штормы, но и землетрясения.

— Можно и землетрясения. Животные прекрасно слышат тот неслышимый нами гул, который идет из земных недр и который ощущается нами тогда, когда уже поздно бежать из домов. Представьте только, как бы прекрасно дополнила сейсмическую службу служба инфразвукового наблюдения.

— Да, но неужели, кроме Михайлова, за все это время так никто и не преуспел в этой самой инфразвуковой технике?

— Пожалуй, нет. Открытие Михайлова, как это часто бывает, намного опередило свое время. Тут еще надо иметь в виду вот что: на долю двадцатого века выпало столько сногсшибательных изобретений, открытий, разработок, что инфразвуковая техника осталась где-то на обочине прогресса. Смотрите — ядерная физика, ультразвук, лазер, кибернетика, генная инженерия, космос — одна сфера ошеломительнее другой. А тут какие-то «сверхтихие звуки» — ничего никому не сулящие, ничем никому не угрожающие. Это в обыденном, конечно, сознании. Так в нашем исхоженном, истоптанном, изученном сверху донизу мире возникло белое пятно инфразвука. Нет, были, конечно, одиночки-энтузиасты, которые изучали это явление. Построены даже мощные инфразвуковые генераторы. Но все они очень громоздки, их размеры исчисляются в десятки метров. Михайлову удалось вместить свои «иерогены» в обычный свисток, в сурдинку, в граммофон! Но все секреты он унес с собой…

— Все да не все! Ведь где-то остались целых три модели.

— Прошло лет семьдесят. Где их найдешь?! — вздохнул Шулейко с пессимизмом явно напускным.

— Нашли же вы рынду с «Сирены»! — горячо возразила Оксана Петровна, не заметив фальши. В ней заговорил профессионал, задетый за живое, чего втайне и добивался ее собеседник.

— Что толку? Рында сказала то, что она сказала. Вот найти бы автора картины… Я тут все имена на «Г» перебрал: Геннадий, Григорий, Генрих, Густав…

— Георгий…

— Да, Георгий… Постойте, постойте… Ну, конечно же Георгий! Как я раньше не догадался!

— При чем здесь Георгий?

— Да ведь Юрий и Георгий означают одно и то же имя. У меня был школьный приятель, которого мы все звали Юркой. А по паспорту он Георгий Сергеевич. «Гэ Пэ» — Георгий Парковский!

— Интересно, интересно, — задумалась Оксана Петровна. — Минуточку… Сейчас мы кое-что уточним. — Она придвинула телефонный аппарат и стала набирать номер. — Алло! Виктор Иванович? Как вы поживаете? Когда пригласите на открытие? Нет ли у вас под рукой справочника Союза художников. Только Украины? Да, годится. Подожду. — Прикрыв трубку рукой, пояснила: — Это Чижов. Наш местный скульптор.

В последнем уточнении Шулейко не нуждался, так как хорошо знал имя главного севастопольского ваятеля.

— Да-да, слушаю… Посмотрите, пожалуйста, не значится ли в справочнике некто Георгий Александрович Парковский.

Шулейко не смог сдержать иронической улыбки. Для него этот вопрос звучал столь же нелепо, как если бы Оксана Петровна вздумала выяснить телефон Ивана Грозного. Однако в следующую секунду он чуть было не опустился в изумлении на подоконник.

— Так-так! — зазвенел вдруг голос женщины. — Минуточку, сейчас запишу. Это просто невероятно! Сколько же ему сейчас? Восемьдесят девять?! С ума сойти можно. И как он себя?.. Поразительно. А говорят, долгожители только на Кавказе! Спасибо большое, Виктор Иванович! Обязательно побываю… Всех благ! — Оксана Петровна положила трубку. — Ваш мичман Парковский живет в Балаклаве, — огорошила она и без того ошеломленного Шулейко. — Он старейший скульптор Крыма, а может быть, и всей Украины, а может быть, и России. К тому же автор тех статуй в Ретро-парке, что сокрушил ваш сын.

Шулейко с трудом обрел дар речи.

— Я сейчас же поеду к нему!

— У него есть телефон. Спросите сначала, как он себя чувствует и сможет ли вас принять.

— Да, конечно. Спасибо. Можно по вашему?

— Звоните. Два семнадцать сорок четыре.

Женский голос в трубке сообщил, что Георгия Александровича нет дома, он уехал в Севастополь и найти его можно в Ретро-парке, где он осматривает свои поврежденные работы.

— Пожалуй, я схожу вместе с вами, если вы не возражаете, — сказала Оксана Петровна.

— Да, конечно…

— Отпрошусь только у начальства. — Она сняла трубку внутреннего телефона. — Трофим Игнатьевич, я вернусь с обеда попозже. Мне надо еще раз осмотреть место происшествия. — Положила трубку. — Подождите меня на улице. Я переоденусь.

Из следственного отдела она вышла, сменив тужурку с лейтенантскими погонами на приталенный жакет в цвет форменной юбки. «Надо же, — удивился Шулейко, — как удобно. Идет себе эдакая дамочка, а никто и не подумает, что офицер милиции».

В безмолвном по случаю буднего полудня Ретро-парке они увидели его сразу. Высокий сухой старец в белой старомодной пиджачной паре прохаживался по дорожкам и постукивал тростью по останкам гипсовых фигур, прикидывая, должно быть, сколь велики разрушения и можно ли что-то восстановить. Войлочная сванетка охватывала темя бритой головы ловко в плотно, точно чашечка желудя. Издали он походил на одну из своих вдруг оживших статуй, изображающую старого ученого в духе тридцатых годов.

Оксана Петровна окликнула его, представилась. Парковский церемонно раскланялся и тут же предупредил:

— Только не надо мне сочувствовать. Терпеть не могу, когда меня жалеют. Все в порядке вещей. О времена, о нравы! Пигмалион, переживший свою Галатею. Это еще полбеды. Вот через год настанет полная беда.

— А что должно случиться через год? — спросила Оксана Петровна.

— Не спрашивайте! — манерно махнул рукой Парковский. — Через год наступит старость: мне стукнет девяносто!

Это было сказано с таким неподдельным огорчением, что строгая женщина, чья суровая профессия почти разучила ее улыбаться, невольно рассмеялась:

— Однако откройте секрет, как вам удалось так далеко отодвинуть старость!

— Никаких секретов от очаровательных дам! Что может быть здоровее работы каменотеса на воздухе Крыма? Немного гимнастики и плавания в море. Каждое утро в любую погоду: летом — полмили, зимой — два кабельтова.

— Так вы морж!

— Теперь скорее старый бобер. Но седина бобра не портит.

Шулейко порадовался тому, что его спутница взяла верный тон. Старик был явно из породы завзятых сердцегрызов. Во всяком случае, можно было надеяться, что в присутствии молодой женщины он не станет скрытничать, как Трехсердов.

— А не отобедать ли нам вместе? — предложил Шулейко.

— Блестящая идея! — подхватил Парковский. — Последний раз я обедал в обществе прекрасных дам, если мне не изменяет память, весной семнадцатого года.

— Ну что ж, я не против, — согласилась Оксана Петровна. — А что здесь у нас поблизости?

— «Фрегат», — кивнул Шулейко на мачты парусника, вздымавшиеся над кронами каштанов.

За ресторанным столиком старик расчувствовался.

— А вы знаете, этот «поплавок», как его здесь называют, на самом деле бывшая турецкая шхуна «Алмазар» и ваш покорный слуга участвовал в ее захвате. Это был приз подводной лодки, на которой я служил.

— В Великую Отечественную? — наивно уточнила Оксана Петровна.

— Что вы, что вы! Еще в Первую мировую.

На эстраду вышли музыканты рок-группы «Иерихонская труба». Ведущий программы, весьма упитанный бас-гитарист, подпоясанный шнуром микрофона, был краток:

— Музыканты из породненного города Киль приветствуют наших слушателей. Рок-пьеса «Иерихон»!

— «Хон!», «Хон!», «Хон!» — восторженно скандировали набившиеся в зал юнцы с высокозачесанными подкрашенными вихрами.

Вздохи мощных динамиков придавили зал. Затем грянуло нечто визгливо-заунывное, ритмично-рявкающее, отчего говорить стало совсем невозможно — голоса вязли в густой осязаемой музыке, которая воспринималась уже не ушами, а грудной клеткой, всем телом. Это была роскошная и мощная музыкоделательная машина. Превосходный ритмоотбойник, меломодулятор, синтезатор. Всего было вдоволь — и ритма, и низких частот, и громкости, и ярости. Одного недоставало — душевности, мелодии. Эта музыка рождалась не в тайниках души, а где-то в патрубках автомобильного коллектора или в змеевиках атомного парогенератора.

Ударник бил по красным, оранжевым, зеленым тарелкам и разноцветным барабанам, барабанищам, барабанчикам. Он походил на индуистского бога, которому из множества рук оставили только две, а работы не убавили.

Певец — бас-гитарист — рычал и стенал с надрывной горестной угрозой; он походил на гея, над которым жестоко подшутили и который вдруг ощутил в себе ржавый раскаленный завивальник.

Двое оркестрантов держали в руках весьма странные инструменты — эдакие гибриды саксофона и валторны. В их раструбы были вставлены заглушки-сурдинки. Казалось, эти экстравагантные сакс-валторны играют беззвучно, но едва музыканты нажали на клапаны, как бокал в руке Парковского тоненько запел-зазвенел.

Шулейко сделалось не по себе. Заныло сердце, заломило виски.

Электроорган взял протяжный басовый аккорд, бас густел, понижался, он стал рокочуще-хриплым, потом как бы рассыпался на отдельные вздохи и, наконец, исчез совсем, но низкочастотные динамики продолжали вибрировать — и тонкое стекло бокалов снова запело. То был знаменитый финал рок-пьесы «Туба мирум» (Труба мира) — глас иерихонской трубы, возвещающей Страшный суд.

— Иерозвук! — взволновался Парковский. — Определенно они излучают иерозвук!

— Инфразвук, — поправил его Шулейко.

— Неважно! Здесь нельзя находиться. Я знал эту шхуну, я делал расчеты… У нее очень коварные обводы… Шпангоуты выполнены в пропорциях морских раковин… Они вызывают интерференцию…

— Не волнуйтесь! — успокоил его Шулейко. — Тут не раз все перестраивалось. Так что нарушены все пропорции. Инфразвук здесь лишь создает настроение.

— Очень дурное настроение… Давайте покинем это место.

— Вам плохо? — участливо спросила Оксана Петровна.

— Да… Лучше бы на свежий воздух… Отвык, знаете ли, от ресторанного шума. А эта какофония — черт знает что… Может быть, поедем ко мне? — неуверенно предложил Парковский. — Особых разносолов не обещаю, но запотевший кувшинчик «изабеллы» собственного урожая выставлю.

Шулейко умоляюще взглянул на Оксану Петровну. Та посмотрела на часы, потом решительно тряхнула пышными волосами:

— Едем!

На низенькой тесноватой улочке буйствовали старые акации. Они лезли в окна, укладывали ветви на балкончики и карнизы; их бугристые перекрученные корни пучились и клубились, словно одревесневшие осьминоги; деревянные щупальца выворачивали тротуарные плиты и брусчатку мостовой, густо присыпанные розоватыми отцветьями. В них по колено бродили голуби.

Просторный балкон вдавался почти весь в густую крону столетней акации. Ветви ее пролезали сквозь каменные балясины, обвивали их и вползали на перила. В этом зеленом шатре стояла девушка в длинном белом платье и расчесывала волосы, закрывавшие грудь.

— Это моя младшая пра, — пояснил Парковский, отворяя калитку. — Верок, к нам гости! Побудь, милая, за хозяйку. Накрой нам столик в саду.

Шулейко показал глазами Оксане Петровне на портфель с дневником Михайлова.

— Дать ему почитать?

— Пожалуй.

Пока правнучка Парковского хлопотала по хозяйству, а Оксана Петровна ей помогала, Георгий Александрович, водрузив на нос тяжелые очки, вчитывался в записи своего командира. Шулейко поглядывал на него вполглаза. Старик читал внимательно и спокойно, лишь легкая дрожь в пальцах, перелистывающих страницы, выдавала его волнение.

— Ну что ж! — вздохнул он, когда закрыл папку и когда Шулейко рассказал, как были найдены дневник и останки Михайлова. — Я всю жизнь ждал, что кто-нибудь меня все же расспросит о «Святом Петре»… Верок, ты можешь еще успеть к катеру на Золотой Пляж. Спасибо тебе, милая!.. Оксана Петровна, садитесь поближе. В вашем присутствии мне легче говорить правду. Впрочем, мой возраст и без того не позволяет лгать. Да и скрывать мне нечего, ибо за содеянное Бог покарал меня весьма чувствительно: в общей сумме пятнадцать лет лагерей. А год сталинского лагеря стоит трех лет царской каторги. Уж вы мне поверьте.

— Как, — удивилась Оксана Петровна, — вас судили за «Святого Петра»?!

— Не волнуйтесь, дорогая. Меня судили как турецкого шпиона. Но поскольку это чистейший бред, я утешал себя тем, что сижу не безвинно, а искупаю свой тяжкий грех перед Михайловым и всей командой. Я считал все эти годы, что «Святой Петр» погиб сразу же, как только погрузился в Гибралтаре…

Впрочем, начнем аd ovo — от яйца, как говорили древние. Итак, представьте себе Геную лета семнадцатого. Чудный белый город, утопающий в солнце, зелени и женском смехе. Никакой войны! Теперь вообразите двадцатилетнего мичмана, полного жизни, любви и надежд на свое весьма недюжинное будущее. Я прочил себя в большие живописцы… Представьте себе, состоял в переписке с самой Голубкиной и имел от нее похвальные отзывы о моих работах.

И вдруг нелепейший, бессмысленнейший жребий: заточить себя в стальной гроб и кануть в нем на дно морское. У «Святого Петра», по моему тогдашнему убеждению, не было никаких шансов прийти в Россию. И тогда с помощью одного очаровательного существа возник план. План спасения «святопетровцев» от никчемной и неминуемой гибели. Я должен был погрузить их в глубокий сон посредством иерозвуков определенной частоты. Потом я даю сигнал ракетой на португальский буксир, и тот отводит нас в нейтральный порт. Оттуда санитарный транспорт доставил бы команду в Россию, где Дмитрий Николаевич Михайлов без особого труда вывел бы всех спящих из анабиоза по своей блестящей методе. А там и конец войны.

Понимаю, для вас все это звучит как фантастика. Но мне было много меньше, чем вам, любая авантюра казалась осуществимой. Тем более речь шла о жизни и смерти. Мой план, пусть и сумасбродный, все же обещал жизнь, и не только мне одному. Помимо всего прочего, я спасал для России и Михайлова, который из-за своих старомодных понятий о чести не хотел видеть вопиющей бессмысленности нашего похода, да и всей войны. Для него все это было защитой Родины.

— А для вас? — спросила Оксана Петровна.

— Для меня? Я уже тогда оценивал ту войну с марксистских позиций, так как еще студентом почитывал кое-что… Михайлов же кончал Морской корпус, где заниматься политикой считалось смертным грехом. Это в конце концов его и погубило. Я не хочу сказать о нем ничего дурного, он был моим Учителем, и меня всегда мучила совесть за мое… За мою тайную попытку спасти его и корабль. Но его воинский фанатизм погубил все и всех. Что стоило ему принять помощь нейтрала? Все равно мы вдвоем не смогли бы привести «Святой Петр» не то что в Россию, до ближайшего бы французского порта.

— Но ведь он слышал немецкую речь.

— Чепуха. Команда на буксире была разношерстной: испанцы, португальцы, итальянцы, немцы…

— А флаг, который он видел в перископ?

— Светосила нашего перископа была настолько мала, что в него могло померещиться все что угодно. Буксир был португальский. Он пришел в Лиссабон. Меня даже не интернировали. Я обратился в русское посольство и через месяц уже шагал по Архангельску.

Гражданскую войну провел в Кронштадте. Служил на «Олеге», был ранен. В двадцать третьем списался вчистую как негодный к строевой. Приехал в Севастополь. Ни кола, ни двора, ни ремесла.

В свои двадцать семь я ощущал себя глубоким стариком.

Искупавшись в море, я направил свои стопы к знакомому мне домику на Владимирской горке. Он был поделен пополам. Дверь одной половины оказалась заперта, другую открыла Глаша в наряде конторской барышни.

«Ой, Юрий Александрович! — обрадовалась она. — Где же вас лихо носило? А мы вас схоронили давно вместе с Николаем Николаевичем… Я теперь одна живу! Разделились мы с Надеждой Георгиевной. Заходьте! У меня подождите. Чайку попьем».

В комнате Глаши стояла огромная кровать с никелированными спинками, пышно убранная подушками под кисеей. Над круглым столом куполом парашюта нависал абажур. Глаша взволнованно суетилась, собирая чай под портретом Ворошилова.

«Где же работает Надежда Георгиевна?» — спросил я, разглядывая флакончики на трюмо.

«А в горбольнице сестрой… Я теперь тоже, Юрий Александрович, как освобожденная пролетарка, на почтамте тружусь! Ага! Сама себя содержу… А вы-то, вы-то, вы и раньше видные были, а теперь и вовсе в солидные мужчины взошли!»

В окне мелькнула темная накидка Надежды Георгиевны. Я метнулся из-за накрытого стола.

…Бывший кабинет Михайлова оставался почти таким, каким был при жизни хозяина. В руке Надежды Георгиевны дрожала крохотная ликерная рюмка.

«Я очень рада вашему возвращению… Здесь все так переменилось. Люди стали неузнаваемо другими… Глаша (вы помните — кухарка Николая Николаевича) заявила мне, что я вдова “бывшего царского сатрапа” и потому не имею права занимать целых две комнаты. И это Глаша, которая боготворила Николая Николаевича… Я буду рада, если вы остановитесь у нас. Мы с Павликом прекрасно разместимся в столовой, а кабинет — ваш. В том шкафу — чертежи. Кроме вас, никто в них не разберется. В них — вся жизнь Николая Николаевича…»

Я подошел к висевшей на стенке гитаре и провел пальцем по струнам. Инструмент издал грустный растерянный звук.

«Милейшая Надежда Георгиевна… Я с благодарностью принимаю ваше предложение… Вы, безусловно, ошибаетесь, видя во мне того прекраснодушного полустудента-полуофицера, каким я остался в вашей памяти. Его нет, нет Юрочки Парковского, он давно погиб в Атлантике. Я ношу лишь его имя… Все формулы иероакустики выветрились из моей головы. Я не могу принести вам благородной клятвы: продолжу, мол, дело учителя. Нет. Но в одном я смею вас уверить! Отныне никто ничем вас не обидит, не причинит вам никакого зла… Я смогу оградить вас и Павлика от житейских невзгод. У меня есть руки! Они способны творить — ваять, лепить, рисовать, работать!..»

В ту минуту я ничуть не кривил душой, ибо ясно понимал: единственное, чем я мог хотя бы отчасти искупить свою вину перед Михайловым, — это не дать пропасть в трудное время его вдове и приемному сыну.

В тот же день Надежда Георгиевна дала знать о моем приезде Оленьке, и у нас состоялся весьма радостный вечер; описывать его не берусь. Скажу только, что очень скоро мы с Ольгой Адамовной, урожденной Зимогоровой, обвенчались в той самой форосской церкви, где братья Михайловы проводили свои опыты. Надо сказать, что приват-доцентшей она стать так и не захотела. Свадьбу сыграли на даче Дмитрия Николаевича, да не одну, а две сразу, так как осенью двадцать третьего решилась и судьба Надежды Георгиевны. Она приняла предложение Дмитрия Николаевича и переехала вместе с Пашей жить к нему в Форос. Мы же с Оленькой поселились в комнате Михайлова, и таким образом, все устроилось расчудесно. Кроме одного. Я нигде не мог найти работу. Кому нужен студент-недоучка? Кому нужен списанный по здоровью вахтенный начальник? В ту пору кораблей в Севастополе по пальцам пересчитать. В вахтеры и то не брали. НЭП. Безработица… А через год, когда у нас Иринка родилась, положение мое сделалось хуже губернаторского. Стал я картинки акварелью писать. Гальку маслом расписывать: «Привет из Крыма». Возил в Ялту. Курортники покупали. Потом лепить начал. То по заказу горкоммунхоза, то черноморский ПУР заказец подбросит. «Морзаводец с кувалдой». «Пограничник с собакой». «Краснофлотец бьет в рынду». «Колхозница со снопом». «Девушка с копьем»… Пошло дело. Деньги появились. Но не думайте обо мне совсем уж плохо. Я ведь и для души писал. И даже когда своих птичниц и рабфаковцев ваял, я им лица делал живые. То есть придавал им точное портретное сходство с людьми дорогими и близкими сердцу, которых знал, любил, помнил. У них только снопы да кепки были бутафорскими, а вот носы, губы, лбы, скулы — все это из жизни, все это на кончиках пальцев, с душой и трепетом. «Девушка с копьем», та самая, что в Ретро-парке покалечена, — это моя жена-покойница, все с натуры. Иной раз посмотришь с такой робкой-робкой надеждой: а вдруг оживет? В этом, знаете ли, есть своя мистика — живых людей копировать в гипсе, а потом встречаться с ними, окаменевшими, когда их давно уж нет на белом свете… «Колхозник с косой»… Вы заметили, какая у него бородка? Не лопатой, нет. Там же аккуратнейшая эспаньолка, какую носил незабвенный Дмитрий Николаевич… Теперь ни косы, ни эспаньолки. С подбородком отбили. Да-с…

Гордый облик Надежды Георгиевны, жены кавторанга Михайлова, я воплотил в фигуре «Комсомолки с книгой» или «Вузовки», как значится в каталоге… Ужасное слово! Неприличие какое-то… Вы подумайте только, сказать о девушке: «Ву-зов-ка». Черт знает что!..

— Простите, — перебил его Шулейко. — А самого Михайлова вы не изображали?

— Нет. В тех фигурах, что выставлены в Ретро-парке, Михайлова нет.

— А фотографии его у вас не сохранилось?

— У меня вообще ничего не сохранилось. Думаю, что фотографий Михайлова вы нигде не найдете. Во-первых, он не любил фотографироваться, во-вторых… Вот во-вторых-то, я и хочу все рассказать… В 1931 голу я отформовал для Матросского клуба бюст Сталина. Гипс оказался некачественным, и голова вождя дала трещину. Меня арестовали, обвинили в контрреволюционной деятельности, припомнили офицерские погоны. Но следователю показалось и этого мало — пришил шпионаж в пользу Турции за то, что накануне ареста разжег костер на берегу моря, а значит — подавал сигнал турецким подводным лодкам. На самом деле мы праздновали Олин день рождения и в развалинах Херсонеса жарили вечером на костре мидий. Дали мне на всю катушку — двадцать лет лагерей плюс пять ссылки. Вот тогда-то я и сказал себе: «Сие есть кара. От судьбы не уйдешь». И принял свою участь как заслуженную, ибо «Святой Петр» снился мне едва ли не каждую ночь. После ареста совесть меня отпустила. Я искупал свою давнюю вину. Строили дорогу в приполярном Урале. На девятый год я превратился в старика-доходягу, хотя мне не было еще и сорока пяти. В ту зиму я уже готовился «к отправке на волю с фанерной биркой на ноге». Надо было найти спасение… И я его нашел. Помог мне в том не кто иной, как… капитан второго ранга Николай Николаевич Михайлов…

В конце сорокового года я, ни на что особенно не надеясь, написал письмо наркому обороны о том, что располагаю важными научными сведениями, которые могут быть использованы для защиты СССР. Упомянул о работах Михайлова на подводной лодке «Сирена».

Случилось чудо — меня отправили в Москву в Особое техническое бюро под начало весьма энергичного инженера-изобретателя Бекаури.

Особым наше техбюро называлось потому, что в нем преобладали репрессированные конструкторы. Наша группа разрабатывала сверхмалую подводную лодку «Пигмей». Для ее испытания я и еще несколько инженеров были направлены в Севастополь. Мы приехали туда за неделю до начала войны да так там и застряли, став как бы неофициальным филиалом Остехбюро.

Об Оле и дочери я ничего не знал. В город нас не выводили. Но я нашел способ побывать дома… И вот вхожу я в родные комнаты в сопровождении двух работников НКВД. В кабинете Глаша клеит новые обои.

«Здравствуй, Глаша».

«Здравствуйте, коли не шутите», — отвечает она со стремянки.

«А где Ольга Адамовна?»

«Там, где и все жены врагов народа. Где же ей еще быть-то?»

Пропустил я это мимо ушей.

«Здесь в шкафу хранились чертежи. Целый рулон… Она с собой их забрала?»

«Я ей в чемоданы не заглядывала!»

Глаша пришлепнула и разгладила на стене новый лист обоев…

Летом сорок второго, во время массированного авианалета, тяжелая бомба попала во флигелек, где размещался филиал Остехбюро. Я едва выбрался из-под дымящихся обломков и, оглушенный, побрел, покачиваясь, наугад. Меня никто не хватился, никто не остановил. Шел последний штурм Севастополя… Кому я был нужен? Глупо было идти в комендатуру и просить: арестуйте меня снова. Но и оставаться на виду в городе, где суд правился по законам осадного положения, тоже было нельзя.

Не помню, как добрел я до старого Итальянского кладбища. Старинные склепы заросли бересклетом так, что по дорожкам, когда-то ухоженным, а теперь запущенным, пришлось пробираться как по непроглядным зеленым коридорам. Солнечные блики играли на замшелых ликах мраморных ангелов и скорбящих богинь. Вдруг двери одного из склепов приоткрылись с ржавым скрипом, и из сумрака гробницы выбралось существо в драном матросском бушлате, стоптанных опорках и татарской тюбетейке. Заметив друг друга, мы оба замерли — испуганно, настороженно, выжидающе…

«Чего тут забыл?» — спросило существо, заросшее седовато-рыжей старческой бородой. Трудно было узнать в кладбищенском стороже некогда блестящего капитана 1-го ранга русского морского агента в Риме барона Дризена. Но я узнал и невесело усмехнулся.

— Честь имею, господин каперанг, мичман Парковский. «Святой Петр». Помните?

Дризен огляделся по сторонам.

— Прошу вас называть меня только по имени — Теодор Августович. Можно проще — дядя Федя.

Я устало опустился на могильную плиту.

— Чего вы боитесь? Мы и так уже на кладбище. Можно сказать, одной ногой в могиле… Кстати, не сдадите ли мне один из этих уютных особнячков? — кивнул я на склеп. — Вижу, вы тут вполне обжились.

— Я-то здесь по долгу службы. Сторожем при кладбище. А вы теперь кто?

— Кто я? Если хотите, зэк, расконвоированный авиабомбой… Небо выпустило меня на свободу… Но, боже мой, какая встреча! — захохотал я вдруг после всего пережитого. — Везет вам на Италию, Теодор Августович! Пардон, барон дядя Федя. Сколь славен путь — от морского агента в Италии до смотрителя Итальянского кладбища в Севастополе!..

— Вы тоже сделали себе неплохую карьеру, — криво усмехнулся Дризен. — Сколько вам еще оставалось трубить?

— Пустяк! Всего каких-то жалких одиннадцать лет… Так могу я рассчитывать на персональный коттедж?

— Идемте, — хмуро бросил смотритель. — Персональный не обещаю. Вам придется разделить общество с останками пьемонтского графа Мартинелли и со сбитым летчиком германской авиации…

Дризен нырнул в темень склепа, пропустил меня и прикрыл створки входа. В погребальной камере горела свеча. Худощавый блондин с неровно отросшей бородкой, в обрывках авиационного снаряжения радостно стиснул мне руку:

— Майор Нидерберг… Наконец-то кончилось это жуткое одиночество!

В темноте дни тянутся особенно медленно. Наверху гремела канонада. Со сводов склепа сыпалась бетонная крошка. Мы с Нидербергом резались на саркофаге в скат.

Этот майор Нидерберг сослужил мне добрую службу. Через месяц, когда в Севастополь пришли немцы, под его поручительство мне выдали аусвайс — пропуск и вид на жительство. Нашлась и работа по специальности: я формовал бетонные кресты для большого кладбища немецких солдат.

Мой дом на Соборной площади почти не пострадал. С крыши ссыпалась черепица, вылетели все стекла, но все же можно было жить. Я выкатил из кабинета Глашину кровать и выселил на ее половину каких-то понаехавших к ней родственников. Но Глаша, змеиная душа, вскоре отомстила…

В крещение сорок третьего ко мне вошли два фельджандарма в сопровождении бывшей кухарки.

— Вот он, господин офицер, — ткнула она пальцем в меня, — служил у большевиков. Сама видела, как он якшался с ихними начальниками. У меня и фотка есть. Посмотрите…

Она показала фельджандарму фотографию, которая висела когда-то в моем кабинете: открытие барельефа матросам революции, флагман 2-го ранга пожимает мне, автору барельефа, руку.

— Ком! — кивнул мне фельджандарм на дверь. — Вихадийт!

Я снова загремел в лагерь, на сей раз в немецкий. Затем меня отправили на работы в Германию. Пришли наши, освободили. Прошел проверку в фильтрационном пункте, и — о чудо! — мне разрешили ехать в Севастополь.

Я говорю «чудо», потому что на мне висел неотбытый срок за «шпионаж в пользу Турции». А может, простили, думал я, ведь победа же? А может, разобрались и поняли всю вздорность обвинения? Недолго думая, вернулся я в Севастополь с одной мыслью — разыскать Ольгу и забыть поскорее эти страшные годы. Сколько нам с ней оставалось — пять, десять лет от силы?

Глаша по-прежнему жила в нашем доме. Она встретила меня как ни в чем не бывало — с улыбкой: «С возвращеньицем!»

Пока я решал, как мне с ней быть — а решить это было непросто (сообщи я, что она выдала меня немцам как советского человека, тут же бы выяснилось, что я сидел и недосидел), пока я прикидывал так и этак, Глаша, сверхподлая баба, на другой же день донесла куда следует, что я пособник немецких оккупантов и все такое прочее. Упредила! Вот такой водевиль…

Так я снова оказался в Заполярье, на Ухтинских нефтяных разработках, лагпункт номер двести седьмой… В пятьдесят четвертом выпустили. Узнал, наконец, что Ольга умерла в сорок втором где-то на алтайских ртутных рудниках. Дочь пропала без следа. Погоревал, да и вернулся в Севастополь. И… женился на этой проклятой бабе! А что мне оставалось делать? В то время было мне под шестьдесят — намерзся, наездился, навоевался, насиделся… Рассудил так: лучше знакомый дьявол, чем неизвестный ангел. Уж на мужа-то не побежит стучать. Да и я не подарок — так что отчасти за козни свои она поплатилась… Хе-хе…

Уж ходила она за мной, как за дитем малым. Оказывается, любила она меня еще с той поры, когда служила у Михайлова кухаркой… О женское сердце! Перебрались вот в Балаклаву. Тут и обретаемся с полста шестого года…

Одно веко у Парковского приспустилось и перестало подниматься, отчего он стал похож на птицу с подбитым крылом. За столом воцарилось благопристойное молчание.

Прервал его сам же Парковский:

— Вы, кажется, спрашивали меня о портретах кавторанга Михайлова? — обратился он к Шулейко. — Да, изображений этого замечательного человека, по всей вероятности, вы нигде не найдете. У Надежды Георгиевны какое-то время хранился его бюст моей работы. Я сделал его гипсовый портрет в шестнадцатом году. Но бюст исчез. Надежда Георгиевна рассказывала мне, что его забрали итальянцы… Представьте себе, во время войны в Форосе базировались итальянские моряки, и они были весьма наслышаны о работах Михайлова.

— Да-да! — воодушевился Шулейко. — Я читал где-то об этом. В Форосе стоял дивизион морских диверсантов князя Боргезе. Неужели Михайлов был с ним знаком?!

— Не думаю. Вряд ли. В Специи у нас были друзья из тамошних моряков, но никаких князей среди них не числилось. Так вот перед первой своей посадкой я оформлял Дом культуры коммунальщиков на Корабельной стороне. По наружной стене между окнами я пустил декоративные маскароны в древнеримском стиле. Вот тогда мне впервые пришла мысль: придать условной маске черты реального лица. Я сделал слепок с бюста Михайлова… Теперь из шести маскаронов — после войны и капремонта — остался, кажется, один. Он на торцовой стене. С улицы его загораживает кожух вентилятора, а со двора «Кулинарии» хорошо видно. Я там недавно был…

— Скажите, Георгий Александрович, — вступила в разговор Оксана Петровна. — А какова судьба бумаг Михайлова и его приборов?

— Все его бумаги, вещи, приборы увезла в Форос Надежда Георгиевна. Последний раз я ее видел в двадцать седьмом году. От нее я узнал, что Дмитрий Николаевич арестован за то, что якобы лечил белых офицеров и вот уже год как сослан в СЛОН…

— Как вы сказали? — переспросил Шулейко. — В «слон»?

— Да, в Соловецкий лагерь особого назначения. То был первенец будущего ГУЛАГа, можно сказать, «северное Капри русской интеллигенции». Там создали даже театр из заключенных. Была неплохая библиотека. Вообще разрешали брать из дома книги, читать, работать. Потом о такой роскоши и мечтать не могли. Так вот, в Соловки Дмитрий Николаевич увез с собой целый саквояж книг и бумаг. Он писал монографию по иерозвукам. Видимо, пользовался и трудами брата.

— Монографию опубликовали?

— Нет, разумеется! Зэкам печататься запрещено. Думаю, что и книги, и рукопись монографии так и остались в лагерной библиотеке. Там существовало такое правило: если человек освобождался или умирал, то книги оставались в библиотеке. Так сказать, на бессрочное заключение. А перед войной СЛОН закрыли, библиотеку уничтожили. Книги часто разделяют участь своих хозяев… Впрочем, судьбу Дмитрия Николаевича вам расскажет приемный сын Михайлова. Он живет в Севастополе. Адрес, адрес… Где-то у меня был, сейчас поищу. Зовут его Павел Николаевич, а фамилию он взял матери, то есть приемной матери, Надежды Георгиевны Трехсердовой…

— Трехсердов?! — вскричал Шулейко. — Пожалуйста, не ищите адрес. Я знаю, где он живет. Я был у него!

В Севастополь они добирались на роскошном «Икарусе», остановившемся на поднятую руку Шулейко. Их головы покачивались рядом — на откидных спинках мягких кресел.

— Странное дело, — рассуждал вслух Алексей Сергеевич, — никогда бы не подумал, что можно испытывать симпатию к человеку, который держит твоего сына в неволе…

— Это закон его держит в неволе, а не я, — мягко поправила Оксана Петровна. — В конце концов, дело Вадима Шулейко мог вести кто-нибудь другой…

— Нет уж, лучше вы! — спохватился Шулейко.

— Надеетесь на поблажку?

— Пожалуй, что нет… Жаль, что у вас нет сына.

— Мой бывший муж хотел девочку…

— Муж не выдержал вашей работы?

— Может быть. Работа и в самом деле не женская. То есть не для замужней женщины.

— Тогда почему вы за нее держитесь?

— Интересная, живая, творческая… Почти такая, как у вас, — улыбнулась Оксана Петровна.

— Как у меня? — удивился Шулейко.

— Вы исследователь, я следователь… Корень общий.

— В самом деле. Если вам будут нужны эксперты по морской фауне, можете рассчитывать на меня.

— Спасибо. Непременно воспользуюсь вашей помощью. Кстати, кто-нибудь из ученых сейчас занимается этими «иеро» или как их там правильно — «инфразвуками»?

— Только начинают заниматься. Михайлов был одним из тех, кто, как я уже говорил, намного опередил свое время. У физиков руки только-только дошли до акустики «звуков тишины». Ультразвук более-менее изучен и применен. Причем, заметьте, человек в природе редко имеет дело со сверхвысокими колебаниями. А вот сверхнизкие частоты… Мы в них живем от рождения. Теперь начинают понимать, что многие болезни века, особенно сердечно-сосудистые, вызываются неслышимыми звуками, идущими от вибрирующих машин, мостов, домов, городов… Любое живое тело окружено инфразвуковым ореолом. Если эту «ауру» смять, нарушить, подавить или, напротив, усилить — с нами что-то произойдет. Что именно — это никем еще не изучено. Но тем не менее… Мы мечемся, сходим с ума, страдаем. Мы чего-то боимся порой беспричинно, нас гнетет страх — откуда, почему? Мы не знаем. Тягостно на душе, и все тут. А дело, быть может, в том, что инфразвуковое загрязнение наших городов так же опасно для психики, как и заражение воды, почвы, воздуха — для тела. Вот к чему подступался Михайлов! Пусть интуитивно, на ощупь, слепо. Но он был первым! Только вот все, что он узнал, открыл, обнаружил, он навсегда унес с собой.

— Навсегда ли?! — усомнилась Оксана Петровна.

— Вот это мы сейчас и выясним, — сказал Шулейко, входя в подъезд уже знакомого дома.

Трехсердов на сей раз оказался гораздо приветливей. Он предложил пройти в комнату и даже отправился на кухню ставить чайник. Все это Шулейко отнес за счет обаяния своей спутницы, ибо визит с дамой совсем не то, что вторжение нежданного гостя. От взгляда Алексея Сергеевича не укрылась и знакомая ему рында, снятая с мусоровоза и водруженная на подоконник, надо полагать, вскоре после тогдашнего разговора.

— Это вам крупно повезло, — громогласно объяснял хозяин из кухни, — вы меня дома застали. Я вообще-то на ночную рыбалку собрался… Что пить будете: чай, кофе?

— Чай, если можно.

— Сейчас сварганим. Хозяйка моя к дочери уехала. Так что перейдем на самообслугу. Значит, вас батька мой интересует. Мать, конечно, мне о нем говорила, но так, в общих чертах… Время сами знаете какое было. Я вам так скажу: лучше иметь язву желудка, чем отца — царского офицера. Меня со второго курса автодорожного поперли: почему в анкете не указал, что из семьи дворян?! А какое там дворянство: отец в морях сгинул, мать до гроба медсестрой в тубдиспансере. Вот и пришлось всю жизнь «баранку» крутить… Так что немного я вам расскажу.

— А в каком году умерла Надежда Георгиевна? — спросила Оксана Петровна, помогая расставлять на столе чашки.

— Дай бог памяти, — призадумался Трехсердов, — в тридцать первом… Точно так. Отчим, то есть Дмитрий Николаевич, вернулся с Соловков в двадцать девятом, мы его схоронили в тридцатом, а через год и матушку вместе с ним положили. Жили мы тогда на Северной стороне[25], потому как, значит, нас из Фороса с «буржуйской дачи» попросили. Вот мы и сняли по дешевке полхибары на Северной у Михайловской батареи, рядом с Вестинским кладбищем. На нем всех своих и закопал.

— Вы не припомните, — осторожно начал Шулейко, — была у вашей матушки такая вещица… Вроде серебряного свистка, что ли…

— Странные тогда люди жили, — усмехнулся Трехсердов. — Золото у них отбирали — не плакали, а над какими-то хреновинками, извиняюсь, дрожали… Вот тот же свисток взять. Ну, на кой ляд покойнице свисток?! С того света свистеть?! Так умирала, только о том и просила, чтоб его в гроб ей положили… Ну, положил… Исполнил последнюю волю. Дело святое… Вот и Дмитрий Николаевич тоже учудил. Запаял он в стекло такую штуку от старинного магнитофона, на которую голос свой записал…

— Звуковой валик фонографа! — уточнил Шулейко.

— Во-во, валик этот запаял и велел с собой похоронить. Мол, наступят такие времена, когда Академия наук этот валик достанет, и он с него как бы научное сообщение сделает, которое всю науку перевернет. Ну и достали, только не академики, а пацаны. Повадились они могилы разрывать. Ордена добывают, крестики, всякое такое, что найдут. Моих тоже копнули. В прошлое родительское воскресение пришел: все разворочено, раскручено, подрыто. И ни с кого не спросишь. Пошел в милицию, а мне говорят: кладбище бесхозное, ни на чьем балансе не значится. Через год и вовсе бульдозерами заровняют, школу будут строить… Эх, одно слово — дурократы! Я извиняюсь…

Помолчали.

— Хорошо, что вы рынду к себе взяли, — обронил Шулейко, чтобы прервать тягостную паузу.

— Да, насчет этой рынды, — оживился Трехсердов. — В прошлый раз я вам «динаму крутнул». Ни в какой Карантинке я ее не находил. Просто батя с лодки ее снял, чтоб в походе, значит, случайно не звякнула. Для звукомаскировки. Так она у нас всю войну дома и простояла. Как память. Ну а потом я ее на машину пристроил. На счастье, что ли. Вроде помогала. В аварию ни разу не попал… Да вы чай-то пейте. Остыл.

Из дома Трехсердова вышли затемно.

— Провожать меня не надо, — предупредила Оксана Петровна. — И приходить ко мне на работу тоже… Не сердитесь и поймите: есть служебная этика, а я все время ее из-за вас нарушаю…

— Вы нарушаете ее не из-за меня, а из-за гражданина Михайлова, командира «Святого Петра».

— Я же просила вас не сердиться… Вот когда я сдам в суд дело Вадима, мне будет много проще с вами общаться… Сегодня пятница?

— Завтра суббота.

— Послезавтра в скверике у Петропавловской церкви собирается «черный» рынок коллекционеров. Там частенько всплывает то, что добывают гробокопатели. Есть у меня на примете один парнишка. Попробую с ним поговорить. Не вешайте нос! Еще не все потеряно!

Воскресным утром Алексей Сергеевич достал из почтового ящика конверт с двумя переплетенными свадебными кольцами. Третий помощник с «Профессора Шведе» Георгий Диденко и Зоя Зайцева, теперь уже тоже Диденко, приглашали Шулейко на свадьбу, которая должна была состояться па борту «Фрегата» ровно через неделю. В приглашение была вложена вырезка из какого-то англоязычного журнала. Алексей Сергеевич перевел отчерченный абзац тут же, у почтового ящика:

«Проблема связи погруженных подводных лодок с берегом по-прежнему остается актуальной во всех флотах мира. Как известно, только сверхдлинные радиоволны способны проникать из воздушной среды в водную, и то лишь на небольшую глубину. Поэтому атомаринам приходится подвсплывать, выпуская буксируемые антенны, что значительно снижает скрытность плавания подводных ракетоносцев. Инфразвуковые волны с их огромной проникающей способностью позволяют передавать командирам субмарин приказы и информацию практически на любых глубинах. Опыты профессора Майкла Эльбенау по созданию инфразвуковых каналов подводной лодки имеют важное стратегическое значение».

Шулейко тут же позвонил Парковскому и прочитал ему заметку.

— Я не думаю, что это тот самый Эльбенау, — сказал Георгий Александрович после некоторого раздумья. — Тот ни бельмеса не смыслил в физике. Может быть, его сын? Скорее всего однофамилец. Идеи, как известно, носятся в воздухе, и уж тем более акустические идеи со столь высокой проникающей способностью, как инфразвуки.

Наскоро позавтракав, Алексей Сергеевич отправился к Петропавловской церкви, выстроенной над городом в виде многостолпного эллинского храма. Он поднимался по улице-лестнице вместе с толпой экскурсантов. Девушка-гид, не теряя времени, поясняла на ходу:

— …Вход в храм украшали мраморные статуи святых Петра и Павла в натуральную величину. Это были копии статуй известного скульптора Торвальдсена, созданные в Италии из знаменитого каррарского мрамора. Так как все скульптурные работы для Севастополя выполнял тогда Фернандо Пеличчио, то, вероятно, и эти копии сделаны им. К сожалению, они безнадежно утрачены…

Ухо Алексея Сергеевича выхватило из рассказа только имя — Святой Петр, и он нашел это добрым предзнаменованием…

В тенистом скверике храма раскинулось великое торжище филателистов, нумизматов, филокартистов, фалеристов и прочих коллекционеров. На скамьях и ступенях, между колонн и на галереях, всюду, где только можно было примоститься, поблескивали на южном солнце значки, монеты, медали, кляссеры, набитые диковинными марками… Планшеты с орденами, старинными посткартами, этикетками и бог знает чем еще были развешаны даже на кустах, выставлены на складных треногах, а то и просто разложены на коленях. Здесь менялись и торговались, восторгались и сомневались, уточняли, спорили, витийствовали знатоки, сокрушая дилетантов. У Шулейко зарябило в глазах, как на восточном базаре.

— Алексей Сергеевич! — окликнул его женский голос. Оксана Петровна махала ему рукой с подиума храма. — Хорошо, что вы пришли! Идемте скорей…

— Куда?

— Во «Фрегат»! Он там… Объясню все по дороге… Его зовут Рудик. Он проходил у меня по одному делу свидетелем… Эго настоящий «могильный пират», ас, хотя ему нет и восемнадцати… Он «работал» на многих кладбищах, в том числе и на Вестинском… У вас деньги с собой какие-нибудь есть?

— Десятка.

— Впрочем, это неважно… Вы — покупатель. Коллекционируете старинную утварь: утюги, колокольчики, ступки-пестики, в том числе и свистки… Вы меня поняли? Все, кроме орденов и знаков. Вы о них и не заикайтесь. Иначе он сразу вас раскусит. В орденах он дока, каких свет не видывал.

«Могильный пират» — спортивный паренек в голубой «иерихонке», на лацкане пластмассовый значок «У нас в колхозе СПИДа нет», он потягивал за стойкой бара коктейль. Оксана Петровна поманила парня за свободный столик, и Рудик пересел к ним со своим бокалом.

— Слушай, Рудик, тебе в твоих раскопках серебряный свисток не попадался? Мой друг коллекционирует свистки.

— Серебряный свисток? — удивленно переспросил Рудик. — Лично мне не попадался.

— А кому попадался? Кому мог попасться?

— Я знаю кому?! Я уже год как на другом объекте копаю… На Вестинское перед Майскими гастролеры из Еревана наведывались. Мы их, конечно, турнули. Может, им попался? Ну, я у наших спрошу. А на сколько она, свистулька-то эта, потянет?

— Полтинник устроит? — спросил Шулейко.

— Грузинскую народную загадку знаете? — усмехнулся Рудик. — Зелененькая, шуршит, а не деньги? Вот это как раз ваши пятьдесят рублей.

— Но это ж не орден все-таки, свисток.

— История не имеет цены.

— Тут ты прав. Стольник годится?

— Уже дело. Будем искать.

Рудик был весел и словоохотлив. Судя по всему, сорвал в базарный день хороший куш. Алексей Сергеевич поглядывал на него с брезгливым любопытством.

— Послушай, — не удержался он от вопроса, — и не страшно тебе по ночам в могилах рыться?

Рудик снисходительно усмехнулся:

— Я по ночам теперь редко работаю. Сейчас практически любую могилу днем взять можно… А потом, чего страшного? Покойники не кусаются. А все остальное — опиум для народа.

— Все равно неприятно: кости, черепа…

— Историю в белых перчатках не делают. Это еще Маркс утверждал.

— А ты что же… Историю делаешь? — изумился Шулейко.

— Работаю на историю, — поправил его Рудик. — Я, если хотите, археолог на хозрасчете. Люди по недомыслию, по предрассудкам там и прочим причинам вместе с покойниками хоронят ценные вещи, которые не должны пропасть, истлеть, — знаки, ордена, кортики, ладанки… Зачем всему этому пропадать? Это в музеях должно быть, в коллекциях… Вот я и спасаю.

— Гм, — озадачился слегка Алексей Сергеевич. Меньше всего он ожидал столь наглой уверенности в правоте мародерства.

— Смотрите сами, — напирал Рудик. — Приехал бульдозер и заровнял старые могилы под стройплощадку. Ну, как на той же Северной, как на Итальянском, Английском, Немецком кладбищах… И кого это греет, что все регалии ушли в землю с концами?! А так вот оно, — Рудик вытащил из кармана восьмиугольную звезду Святого Станислава, — лучами на солнце сверкает!

— Кладбища сносить — это, конечно, варварство, — не выдержала Оксана Петровна. — Но и могилы потрошить — занятие для подонков.

— Из-ви-ните! — искренне обиделся Рудик. — Не по адресу. Это строители потрошат. Вываливают все в отвал — и лови болты. Я в гробу оставляю все, как было. Прах не тревожу. Сниму то, что покойнику не нужно, и все. И даже зарою за собой — все в аккурате.

— Ну, хорошо, — попробовал Шулейко зайти с другой стороны. — Представь, что ты приходишь на могилу к близкому человеку, а в ней кто-то покопался. Каково тебе будет?

— К моим могилам никто не приходит. Я советских не трогаю. Во-первых, там все равно ничего нет. Во-вторых, кодекс мы чтим! Ну а те, кто до революции похоронен, так это большей частью представители эксплуатационных классов: попы, жандармы, чиновники, царские офицеры. У них это все равно бы в революцию реквизировали, да только не успели — они раньше померли.

Шулейко набрал было воздуха, чтобы выпалить: «Да ведь и среди них были честные и достойные люди!» — но вовремя уловил в голосе Рудика откровенную насмешку. В следующую секунду он понял — и это дошло до него со сладостным ужасом, — что уже ничто, никакие внутренние призывы к благоразумию и терпимости, к пониманию обстоятельств не удержат его правую руку, которая уже выхватила у Рудика орден Станислава, сжала до рези в пальцах и с размаху что было сил впечатала восьмиконечную звезду в лоб «могильного пирата». Столик кувырнулся, зазвенели бокалы, взвизгнули девицы.

Швейцар сунул в губы свисток и залился милицейской трелью.

На третьи сутки двухнедельного заключения в камеру Шулейко заглянула Оксана Петровна.

— Ну вот, — вздохнула она, выкладывая на столик пакет с горячими «караимками», — опять я использую служебное положение в личных целях. Пора увольнять.

— Что делать, — буркнул Алексей Сергеевич, — если у вас такие кретинские законы. Можно сколько угодно грабить мертвых, но стоит только сказать, что это плохо, как…

— Сказать! — назидательно перебила Оксана Петровна. — А не распускать руки. Надо уметь спорить и владеть своими нервами. Впрочем, я вас совсем не осуждаю. — Она вдруг рассмеялась. — Сына выпустили, так тут же сел отец. Кто из вас яблоня, а кто яблоко?

— Как! Вадима отпустили?! Он не виновен?

— Считайте, что он отделался легким испугом. И порядочным штрафом. Теперь его черед учить папу уму-разуму… Позвонил мне Парковский и сказал, что чертежами Михайлова Глаша, оказывается, оклеила стены во время ремонта. Она призналась ему в этом незадолго до смерти.

— Что же он столько молчал?

— Я его тоже об этом спросила. А он говорит: «Представьте, что к вам в дом приходит полоумный старик и уговаривает вас содрать со стен обои, потому что под ними — чертежи гения. Что бы вы ему сказали?» Он сам узнал об этом недавно.

— Так надо же немедленно ехать! — вскочил Шулейко.

— Вот я и договорилась, — невесело усмехнулась Оксана Петровна, — что вы будете работать там на погрузке строительного мусора. Дом Михайлова — в зоне реконструкции жилого квартала…

Милицейский «воронок» отвез Шулейко в Балаклаву — к месту «принудительных общественных работ». Там уже работали «пятнадцатисуточники» — пять мужиков из самых разных слоев севастопольского общества. Но судя по виду, большей частью рыбаки из Камышей.

— Стой! — заорал Шулейко, выскакивая из милицейской машины. Экскаватор занес свою чугунную гирю над куском последней стены Михайловского дома. По грудам обломков он пробрался к стене и стал срывать с нее многослойные наросты обоев.

— Чего, клад, что ли, ищешь? — поинтересовался чумазый экскаваторщик, насмешливо глядя, как осторожно отделяет Шулейко пожелтевшие бумажные пласты.

— Клад! — уверенно отвечал Алексей Сергеевич. Наконец он добрался до нужного слоя. В его руках оказался обрывок старого чертежа.

— Есть! — радостно закричал он пробиравшейся через завал Оксане Петровне. — Нашел!

— Да, это его рука, — сказала она, разглядывая трепещущий на ветру клочок бумаги.

Шулейко с тоской обвел глазами развалины. Оксана Петровна еще пыталась извлечь из мусора куски обоев. Но было ясно, что чертежи инфрагенератора утрачены навсегда.

— Ладно, граждане, — распорядился экскаваторщик, — не мешайте работать!

Чугунная гиря с размаху ударила в остаток стены. Кирпичная пыль взвилась над руинами дома.

Превеликое усердие, с которым Шулейко разбирал останки дома Михайлова, вознаградилось лишь тем, что вместо четырнадцати определенных судом суток его отпустили на седьмые. Домой он унес ворох обойных обрывков. Весь вечер вдвоем с Вадимом они отмачивали их в ванной, осторожно отделяя клочки михайловских чертежей. Увы, фрагменты были слишком разрознены, чтобы дать хоть какое-то представление о михайловском иерофоне.

Зато утро преподнесло Алексею Сергеевичу приятный сюрприз. Щелкнув замком на требовательный звонок в дверь, он даже попятился от неожиданности. На пороге стояла Оксана Петровна, облаченная в платье «сафари» с крошечным букетиком лаванды, вставленным в одну из петелек декоративного патронташа.

— Я за вами! — улыбнулась она. — Там внизу нас ждет Трехсердов. Едем к его дочери. У нее сохранились кое-какие бумаги Надежды Георгиевны.

— Вадима взять можно?

— Конечно.

Серые «Жигули» неслись по улицам Севастополя.

— Нинка у меня толковая, — рассказывал за рулем Павел Николаевич. — В Госстрахе работает. Она все хотела эти бумажки в музей снести. Потом жалко стало. Там такие письма про любовь закручены — в романе не прочтешь. Ну, фотографии старые на картонках — само собой.

— А чертежи, расчеты не попадались? — спросил Шулейко с надеждой.

— А черт его знает. Оно мне надо? Нинка там разбирала. Счас посмотрим. Она во-он в том доме живет.

Нина Павловна, женщина лет сорока, в халате и бигудях, вытащила из чулана стремянку и подставила к антресоли.

— Может быть, я достану?! — предложил свои услуги Шулейко.

— Ой, что вы, тут черт ногу сломит! — весело отмахнулась от его помощи хозяйка. — Тут только я сама разберусь. Подальше положишь, поближе возьмешь, — приговаривала она, с грохотом разбирая на антресоли роликовые коньки, старую лампу, тазик для варенья…

— Мам, ты что ищешь? — крикнула из кухни дочь-старшеклассница.

— Да портфель с дедушкиными бумагами… Ты его не видела?

— Видела.

— Где он?

— Как где? Ты же сама мне велела очистить антресоли от хлама. Ну, я и очистила. Видишь, как просторно стало.

— Неужели выбросила?

— Не выбросила, а сдала в макулатуру… Мам, ну чего ты так… Мне трех килограммов на «Французскую волчицу» не хватало…

— Валечка, милая… Что же ты наделала?!

— Ну, ты же сама ругалась: теснота теснот, утюг приткнуть некуда. Сама же собиралась их выбросить!

— Да не выбросить, а в музей снести, бестолочь!

Тут вмешался Павел Николаевич.

— Стоп! Когда ты их сдала в макулатуру?

— Позавчера пятница была? — спросила Валя. — Значит, позавчера…

— Вот что, — распорядился Трехсердов, — надо на склад смотаться. Может, вывезти еще не успели. Поехали! Тут недалеко.

Монблан из старых газет, книг, журналов поражал воображение… Шулейко, Павел Николаевич, его дочь, Валя и Оксана Петровна перебирали связки макулатуры, как заправские сортировщики.

Из-под ног Шулейко вывалилась картонная коробка. Из нее посыпались письма, тетради, фотокарточки…

— Кажется, нашел! — радостно закричал он.

Нина Павловна бросилась к нему, выхватила у него несколько писем, глянула на конверты и разочарованно бросила в кучу.

— Нет, это чьи-то другие…

У подножия бумажной горы работал прессовый автомат. Парень в джинсовой куртке бросал в него пухлые пачки бумаг, и из машины вылетали плотно сбитые брикеты.

«Хрясь, хрясь, хрясь!» — лязгал мощный пресс.

— Чего ищете? — полюбопытствовал парень. — Документы, что ль, потеряли?

— Документы, — тяжело вздохнул Шулейко.

— Пиши пропало! — махнул рукой парень. — Вчера три самосвала вывезли…

— А что это вы по воскресеньям работаете? — невесело спросил Шулейко, глядя, как машина пожирает очередную порцию старых бумаг.

— Хозрасчет у нас, — пояснил парень. — Вот и вкалываем.

Автомат работал без остановки. Вокруг него собрались все, кто искал архив командира «Святого Петра». Усталые, они понуро смотрели на четкую работу машины.

— Павел Николаевич… — Оксана Петровна первой нарушила тягостное молчание. — Но ведь у вас же оставалась труба — корнет-пистон… Где она?

— Да-да! — вспомнил Трехсердов. — Была такая. Это мы найдем! Она, знаете ли, не шибко фурычила. Сколько ни дуй — все сипит, шипит. В общем, отдал я ее одному мастеру. Золотые руки! У него не пропадет. Будьте-нате!

— Он далеко живет? — спросил Шулейко.

— Да в Камышовой… Тут четверть часа езды. Сгоняем в два счета!

Серые «Жигули» вырулили на главную магистраль…

Мастер по ремонту духовых музыкальных инструментов — старый лысый бородач — поднялся навстречу гостям из-за рабочего стола, заваленного инструментами и деталями труб, заставленного флаконами с кислотами, коробочками с припоями…

— Готово! Готово! — откликнулся он на приветствие Павла Николаевича. — Вот он, ваш заказ. Получайте!

Мастер снял с полки сияющий корнет и исполнил на нем звонкий пассаж.

— Ну, вот видите! — расплылся в улыбке Трехсердов. — А вы переживали. Я ж говорил — не пропадет! Держите!

Шулейко растерянно повертел инструмент, заглянул в раструб…

— Здесь должна была быть такая приставка в виде сурдинки… В ней-то весь фокус!

— Была, была! — подтвердил мастер. — Я голову ломал — что за штуковина такая? Разобрал — там улитка медная, хитро закручена… В общем, пустил я ее на ремонт вот этого агрегата.

Мастер выкатил из угла старинную шарманку и закрутил ручку. Мелодия грустного вальса «Майский сон» — того самого, под который старший лейтенант Михайлов увозил когда-то в Форос юную Наденьку, — зазвучала в мастерской… Мастер крутил ручку, улыбался и не мог понять, почему его гости не улыбаются ему в ответ…

По Приморскому бульвару, лавируя среди прохожих, мчался на колесной доске парень в шортах и куртке-камуфляжке — Вадим Шулейко. К поясу его был прикреплен плейер, от которого убегал проводок к крохотным наушникам.

Он гнал свою доску под музыку иеро-рока, слышимую лишь только ему одному. Он выписывал крутые виражи, огибая людей, словно деревья в лесу.

Никто не знал, куда он мчался на своем зыбком снаряде. Да и знал ли он сам? В ушах у него грохотало: «Хон! Хон! Хон!..»

Москва — Севастополь

1985–1989 гг.