Если бы я знал, кто этот господин, зачем к нам пришел и как будет себя вести, я бы ему прямо на пороге сказал, что он ошибся дверью, домом и улицей. Но, в отличие от моей ближайшей подруги и напарницы Варвары, я не очень силен по части интуиции, а потому дал промашку — пригласил его зайти и, более того, без всякого предварительного выяснения провел прямиком в кабинет директора нашего детективного агентства «Феникс» Геннадия Кирпичникова.

Впрочем, если уж быть точным, в кабинет его завел сам Кирпичников, встретивший нас в коридоре. Однако, будучи ближайшим сотрудником и хорошим другом Гены, я мог бы принять первый удар на себя. Я же этого не сделал, ограничившись тем, что принял из рук визитера довольно странную для пусть и не жаркого, но все же летнего дня размахаистую хламиду, после чего сам визитер вмиг превратился в маленькую тощую собачонку.

— Козлинский! Григорий Акимович! — провозгласил он с тем пафосом, с каким провинциальный конферансье объявляет самый ударный номер. При этом он гордо вскинул свою прилизанную головенку, вытянул цыплячью шейку и победно блеснул глазками-бусинками.

Судя по его тону, нам следовало соскочить со своих мест и закричать «Браво!». Но мы продолжали сидеть с видом тупых зрителей, которые никак не могут сообразить, что пора разразиться громкими аплодисментами, и этим ввергли неизвестного господинчика в неописуемое изумление.

— Как?! — возопил он. — Вам мало о чем говорит моя фамилия?!

— Она нам вообще ни о чем не говорит, — ответил Гена за нас обоих, хотя мне, честно признаться, эта фамилия что-то говорила, только я не мог вспомнить, что именно.

Маленький господинчик всплеснул маленькими ручками и, не вынеся потрясения от нашей дремучести, бессильно рухнул на первый подвернувшийся стул. В таком рухнувшем состоянии он пробыл не менее минуты (причем я не мог отделаться от ощущения, будто вижу перед собой кем-то небрежно брошенный носовой платок), после чего вновь вскочил на ноги и произнес с вызовом:

— Я — будущий мэр!

Не знаю, как Гена, а я после таких слов готов был рухнуть сам и не сделал это лишь потому, что отличаюсь хорошим самообладанием. Уж если подобное существо с замашками актера из погорелого театра — будущий мэр, то я имел полное право претендовать на пост премьер-министра. Разумеется, я не позволил себе даже легкой усмешки — равно, как и Гена, который, в отличие от меня, даже не удосужился напрячь голову и вспомнить, где мог слышать фамилию Козлинского.

Но я-то вспомнил. Именно эту фамилию видел в газете, где публиковался список почти десятка кандидатов на должность мэра. Я еще тогда подумал: сколько, оказывается, людей считают себя способными рулить нашим большим городом.

— Допустим, вы — будущий мэр. И что с того? — сказал Гена столь буднично, словно наш визитер намеревался стать вахтером на складе ночных горшков.

— В каком смысле «допустим»?! — взвился Козлинский.

— А в том, что вы пока не мэр, и я пока не знаю, кто вы такой и зачем сюда явились, — отрезал Гена, нимало не заботясь о деликатности.

— Я обязательно буду мэром! — едва ли не топнул ножкой Козлинский и вновь уселся на стул, приняв надменный вид. Можно было подумать, мэрское кресло уже подкатили под его тощий зад.

Однако в данный момент его зад поддерживал наш стул, а мы не входили в число его подчиненных, готовых терпеть затянувшуюся паузу, что Козлинский, наконец, понял, заговорив с подчеркнутой важностью:

— Я принимаю участие в предвыборной кампании, являясь председателем Фонда формирования общественного сознания и развития гражданских инициатив.

— Чего, чего? — наморщил лоб Гена.

Козлинский фыркнул и тут же извлек из кармана рубашки две одинаковые визитки, которые разве что не швырнул нам в лицо.

Я внимательно прочитал набранный витиеватыми буквами текст и все равно ничего не понял. С таким же успехом Козлинский мог назвать себя начальником вселенной или генералом микрорайона.

— Крайне странно, что вы не знаете меня, — снова фыркнул Григорий Акимович и многозначительно добавил: — Зато я знаю вас. Вы, — он величественно кивнул в сторону Гены, — Геннадий Валентинович Кирпичников, директор частного детективного агентства «Феникс», в свое время работали в уголовном розыске, были там на хорошем счету. А вы, — кивок достался мне, — Игорь Андреевич Погребинский.

— Погребецкий, — поправил я.

Козлинский недоверчиво прищурился, словно подозревая, будто я не совсем в ладах с собственной фамилией.

— Хорошо, Погребецкий, — разрешил он. — Но на вас у меня тоже имеется справка. Вы тоже работали в уголовном розыске.

Я подумал: если это вся информация, которую он собрал, то ее никак нельзя назвать впечатляющей. При этом Козлинский имел такой самонадеянный вид, что я не смог отказать себе в маленьком удовольствии и провокационно поинтересовался:

— С чего вы вообще взяли, будто я — Погребецкий? Может, я обычный охранник?

— А, бросьте! — отмахнулся Козлинский. — Мне вас достаточно хорошо описали. Тридцать пять лет, эдакий лощеный красавчик с глазами героя-любовника и фигурой героя боевика.

Ну да, конечно, этот перезрелый стручок перца мог описать мою внешность только так — чтобы у всякого нормального человека возникло ощущение, словно он наелся приторных пирожных с кислой капустой. Но я не обиделся — в конце концов, человек имеет право невзлюбить свой антипод, тем паче, что его любовь меня интересовала в самую последнюю очередь.

— Итак, к делу! — вдруг решительно заявил Козлинский, словно мы пытались его завлечь разговорами о кулинарных рецептах.

Мы не возражали. Однако тут же приступить к делу нам не удалось, поскольку дверь распахнулась, и на пороге выросла Варвара.

Сказать, что Варвара выросла, означало бы сильно преувеличить действительность. Когда возраст женщины преодолел тридцатилетнюю планку, а рост не дотянул до метра пятидесяти пяти, то вырасти она может только в смысле авторитета. Но зато по части этого смысла Варвара Волошина, моя бывшая однокурсница, мой лучший друг и самый надежный напарник, уже достигла таких впечатляющих размеров, что, по крайней мере в моих глазах, вряд ли кто способен с ней сравниться. Уверен, Гена Кирпичников всецело разделяет мое мнение, хотя в свое время, когда я предложил ему взять в агентство Варвару, твердо заявил: «Нет». Но у Гены есть большая и тщательно скрываемая слабость: он, примерный муж и отец двух дочек, человек смелый и решительный, сильно побаивается женщин — причем не каких-то конкретных, а всех скопом. А посему кандидатуру Варвары Кирпичников отмел по определению, что вывело мою взрывоопасную подругу из себя. Эта дюймовочка явилась в кабинет Гены и за закрытыми дверями учинила такую взбучку, после которой ему ничего другого не осталось, как взять ее на работу. Сегодня, подозреваю, Гена считает тот страшный день большим праздником.

Варвара тряхнула рыжими кудрями, обвела нас круглыми зелеными глазами и, растянув свой большой рот в улыбке, поинтересовалась:

— Не помешаю?

— Помешаете! — отрезал Козлинский.

— Не помешаешь! — отрезал в свою очередь Кирпичников и, грозно зыркнув на председателя Фонда формирования и развития, добавил: — Здесь распоряжаюсь я.

Председатель не стал ерепениться, однако же недовольно сморщил свое желчное личико и пробурчал:

— Если вы думаете, я не навел справки о женщине, которая с вами работает, то вы меня недооцениваете, однако…

— Никаких «однако», — пресек бурчание Гена и, кивнув Варваре, велел: — Садись. — После чего повернулся к Козлинскому и напомнил: — Вы, кажется, хотели поговорить о деле.

— Разумеется.

Григорий Акимович тут же перешел на деловой тон и водрузил на стол массивный кейс, в чьих недрах запросто мог уместиться сам. Он открыл крышку, но так, чтобы содержимое было видно ему одному, и выложил на стол два бумажных листа.

Честно говоря, бумага выглядела так себе — приличные люди на подобной не пишут письма даже нелюбимым родственникам. И печать, которую использовали авторы этих, без сомнения, листовок, тоже оставляла желать лучшего — грязновато-голубой цвет создавал впечатление небрежной линялости. Зато содержание листовок было ого-го!

На одной красовался щит с надписью «Мэрия», воткнутый посреди грядок с капустой, причем отдельные капустные листы были нарисованы в виде стодолларовых купюр. Посреди всего этого художества шел текст: «Пустить Козлинского во власть — все равно, что козла в огород».

Вторая листовка обыгрывала тот же самый персонаж только с другого бока. На ней была изображена группа демонстрантов в обличье козлов, которые несли транспаранты. На самом большом из этих транспарантов было начертано: «Любовь зла, полюбишь и… Козлинского!»

— Ну и как вам такое нравится?! — воскликнул герой карикатур.

Мне, признаться, понравилось — в том смысле, что я оценил юмор автора листовок. Варвара, похоже, была со мной солидарна, она даже тихо прыснула, чего, к счастью, Григорий Акимович не заметил, потому как свой гневный взор обратил исключительно на Гену. Надо отдать должное Кирпичникову — он даже лицом не дрогнул. У него это при надобности всегда хорошо получается. В целом же нам удалось сохранить приличествующую серьезность, в отличие от самого вдохновителя неизвестного сатирика.

— Вот именно! Вы ведь со мной согласны! — вскричал он со смесью обиды и негодования, самонадеянно записав нас в сочувствующие. — Жуткая мерзость!

— Да уж, и бумага плохонькая, и краски блеклые, — заметил я, чем вверг Козлинского в полное изумление.

— Вы что?! — Глазки у него были маленькие и серенькие, а тут увеличились раза в три и почернели. — Это же намеренный трюк! Разве сегодня избирателя удивишь яркими плакатами? Да такие плакаты сегодня вызывают только раздражение! Избиратели на них плюют! А вот эти бумажонки, — он брезгливо схватил двумя пальцами листовки и потряс ими над столом, — как раз и привлекают внимание! — Козлинский отшвырнул листовки и сжал пальцы в кулак. — Ловкие политтехнологи не зря получают свои огромные деньжищи!

Мы пожали плечами. Нас никогда не приглашали в политтехнологи, и мы не знали расценок.

— Так вот, — Козлинский вдруг разом успокоился, — я хочу, чтобы вы нашли тех, кто изготовил эту пакость.

Из нас троих самая ехидная — Варвара. Она же и самая нетерпеливая, что и было продемонстрировано немедленно.

— Вы хотите этому юмористу набить морду? — поинтересовалась она с притворной ласковостью и при этом смерила взглядом тщедушную фигуру Григория Акимовича.

Козлинский в долгу не остался:

— Да уж вас-то я об этом просить не стану!

Вообще-то заявил он такое исключительно по незнанию. Лишь несведущий человек мог подумать, что маленькая худенькая Варвара Волошина способна одолеть только цыпленка. Козлинский явно хотел еще что-то добавить в том же духе, но передумал — вероятно, опять ошибся, приняв Варвару за несущественное приложение к нашей мужской компании, на которое не стоит тратить запал.

— Я хочу выяснить, — заговорил он сухо, — кто заказчик этих листовок. Прошу обратить внимание: я не ищу автора, он меня не интересует, я ищу заказчика, потому что…

— Стоп, — перебил его Гена. — Насколько мы трое понимаем, — слово «мы трое» он произнес с нажимом, явно давая понять, что Варвара здесь отнюдь не соринка на полу, — вы участвуете в избирательной кампании, и кто-то выпустил листовки, направленные против вас как кандидата?

— Оскорбляющие меня как кандидата! — гневно уточнил претендент на пост градоначальника.

— Неважно, — проигнорировал уточнение Гена, чем вызвал у Козлинского очередной приступ негодования.

— Очень даже важно! Именно это и важно! Критиковать соперников, в том числе печатно, допускается. Но подобные оскорбления!..

— Обычный прием черных технологий, — вновь перебил Гена, продемонстрировав лично для меня довольно неожиданное знание предвыборных выкрутас.

— Да! Это черные технологии! Это именно то, на чём я могу сделать громкий скандал! — Козлинский окинул нас торжествующим взглядом, схватил листовки и взметнул их вверх, словно знамена. — Здесь по меньшей мере два серьезных нарушения! Первое — прямое оскорбление личности, что может быть рассмотрено в суде. Второе — в листовках нет указаний, где и кем они напечатаны, что считается серьезным нарушением закона о выборах. В любом случае заказчику этих бумажонок не поздоровится!

— А вы сделаете себе на этом рекламу? — спросил Гена тоном, в котором меньше всего угадывалось сочувствие.

— Я тоже имею право на свои методы борьбы! — запальчиво ответил Григорий Акимович.

— Без нас! — отрубил Гена.

— А?! — Козлинский опешил, но ровно на мгновение, после чего зло прищурился и процедил: — Вы работаете на кого-то из моих противников?

— Нет. — Гена тоже прищурился, и тоже зло. — Мы не участвуем в политических разборках.

И вот тут я понял: мне с самого начала не следовало пускать этого типа даже на порог. Но кто же мог подумать, что такой маленький человечек способен наделать столько шума!

Он вопил минут пять, в течение которых вылил на нас столько яда, сколько не наберется у всех ядовитых змей вместе взятых. Под конец он перешел почти на визг, пообещав, что, как только станет мэром, тут же разгонит нашу частную лавочку к чертовой матери, после чего схватил свою хламиду и унесся, опрокинув по ходу два стула.

— Полный придурок, — поставила диагноз Варвара, и мы не стали его оспаривать.

Вот уж точно: как что привалит, так целой кучей. Мало было этого клоуна с козлиной фамилией и претензиями льва, так вечером на меня еще одна придурошная насела.

Мама у меня нормальный человек. Зато ее сестра Зинаида прямо-таки в голову ужаленная. Сколько себя помню, а также знаю по чужим рассказам, она вечно за какую-нибудь идею страдает и всех своими страданиями напрягает. Во времена своей советской юности Зинаида с одинаковым пылом выступала против спекулянтов, диссидентов и американских агрессоров. В начале восьмидесятых, в период короткого правления Андропова, публично клеймила позором нарушителей трудовой дисциплины. В конце восьмидесятых, при Горбачеве, лезла на трибуны, призывая поддержать перестройку и гласность. Начиная с девяностых годов у Зинаиды началась просто штормовая жизнь. То она шла на демонстрации с требованием положить конец коммунистическому режиму, то, наоборот, — воинствующему капитализму. То она митинговала за экономические реформы, то — против экономического развала страны. То кричала: «Ельцин — наш президент!», то — «Ельцина в отставку!» При Путине с пеной у рта возмущалась пенсионной реформой и одновременно призывала сплотиться вокруг президента.

И ведь что удивительно: тетя Зина не какая-нибудь там корыстная конъюнктурщица. Она искренний борец за очередную идею-фикс. И все, что она когда-либо получила за свои старания, это почетную грамоту райкома комсомола и выбитый зуб на одном из митингов.

Ладно бы Зинаиде больше нечем было заняться. Так нет же! Она до сих пор работает в своем институте повышения квалификации учителей, имеет мужа, двоих детей и троих внуков. Но тете Зине неймется. Ей подавай нечто глобальное, нечто такое, чтобы на массы воздействовать!

В общем, занес же меня черт к родителям именно в этот вечер, когда тетя Зина на них сверзилась с очередным приступом гражданской активности.

— Ты очень вовремя! — обрадовалась она и тут же принялась науськивать меня на отца с матерью. — Ты только посмотри на этих обывателей! Можно подумать, им сто лет, и единственное, что их заботит, — это удобный гроб и сухая могила!

От таких слов мой папа крякнул, а моя чувствительная мама, которая до сих пор не может без содрогания говорить о работе единственной дочери, всплеснула руками.

— Да, именно так! — пригвоздила их тетя Зина. — Вам наплевать на то, что творится вокруг! Вы только и можете, что новости по телевизору смотреть! А в реальной жизни вы никакого участия принимать не хотите!

Про какую такую реальную жизнь и про какое такое в ней участие завелась Зинаида, я выяснила только минут через двадцать — и то не с первого раза. Но с тетей Зиной так всегда — ее как понесет, никакими вожжами не притормозишь.

— Я, Варвара, твоим непутевым родителям два часа втолковываю, что пора проявить свою политическую сознательность! А эти мещане, — Зинаида возмущенно ткнула пальцем в моих ближайших родственников, — заявляют, что им своих забот хватает. Своих, видите ли! Можно подумать, придет чужой дядя и всех задарма осчастливит!

— Нам не нужен чужой дядя. У меня, например, свой есть. Твой муж, — попыталась я отшутиться, но Зинаида уже была переполнена воинственностью. А когда гремят пушки, юмор замолкает.

— Неужели вам наплевать, кто будет мэром нашего города?! — возмущенно спросила она.

— Нет, нам не наплевать, — хором ответили мы, дружно сомкнув семейные ряды против натиска Зинаиды.

— А раз так, то вы тоже должны внести свою посильную лепту! — безапелляционно констатировала тетушка.

— И кому же эта лепта достанется? — поинтересовалась я.

— Как кому? — Судя по взгляду Зинаиды, я была дура дурой. — Конечно, Валентину Егоровичу Саватееву!

— А это еще кто такой? — проявила я непростительную дремучесть, за что тут же была награждена совсем не родственными эпитетами. — Зато я знаю Козлинского, — попыталась я оправдаться, чем вызвала прямо-таки гомерический хохот Зинаиды.

— Ха-ха-ха! Козлинский! Этот сумасшедший? Да как его вообще можно ставить рядом с Валентином Егоровичем? Что такое Козлинский?! Тьфу! — И Зинаида почти натурально сплюнула на родительский ковер. (Мама вздрогнула, но взяла себя в руки.) — А кто такой Саватеев?! Это личность! Это человек, который достоин, чтобы его фамилию писали только большими буквами! Он управляющий строительным трестом номер один — самым крупным строительным трестом в нашей области! У него дела идут! У него люди хорошую зарплату получают!

А дальше Зинаиду понесло, как по накатанному. И если верить всем ее словам, то получалось, что Валентин Егорович Саватеев — это мудрец, герой и святой дух в одном лице.

— Конечно, у него есть достаточно сильные конкуренты, — с большой неохотой признала поклонница строительного начальника. — Это нынешний мэр Звягин и директор машиностроительного завода Шелест. Ну, с мэром все понятно. Что в прежние годы делал, то и дальше будет делать. Я не хочу сказать, что он плохой мэр, но он всю жизнь в чиновниках ходит, а вся эта чиновная жизнь — она же с конкретной, повседневной жизнью рядовых горожан только боком соприкасается, да и то вскользь. И многие это понимают. А вот Шелест… — Зинаида посуровела. — Это, конечно, серьезно. Тут нам работать и работать. И между прочим, вы все, — вновь набросилась она на нас, — тоже могли бы помочь! К примеру…

И пошли примеры всех тех благородных дел, которые мы просто обязаны совершить во имя торжества справедливости, а конкретно — Валентина Егоровича Саватеева.

Я поняла, что мой визит к родителям омрачен окончательно, но я могу принести ближайшим родственникам большое благо, если избавлю их от общества Зинаиды. Именно это я и сделала, предложив тетке довезти ее до дома. Против такого соблазна Зинаида устоять не смогла, быстро прикинув, что тащиться под дождем до остановки, неведомо сколько ждать транспорт, а потом пилить полчаса в троллейбусе — слишком большое испытание для человека, вступившего на тропу политической борьбы.

Домой я возвращалась через магазин. В том смысле, что, вовремя вспомнив о своем обещании мужу затариться продуктами, заехала в супермаркет. Вот тут-то я и столкнулась с Катей Сокольниковой.

С Катериной мы учились в одном классе. Подружками не были, но, как говорится, состояли в теплых товарищеских отношениях. Последний раз виделись лет десять назад, и с тех пор она сильно изменилась. Но, честное слово, только в лучшую сторону. Такая стала роскошная мадам — просто блеск! Рядом с Катериной я смотрелась как дворовая кошка на фоне королевской львицы.

Катерина набросилась на меня с неописуемой радостью, и я не стала отбиваться. Все-таки общие школьные годы просто так в землю не втопчешь. Мы вышли из магазина и принялись болтать. Катерина мне поведала, что дважды выходила замуж и дважды развелась. Первый муж, как сообщила она с презрением, оказался авантюристом, а второй, сказала она с еще большим презрением, — алкоголиком. Сама она работает директором вполне процветающей рекламной фирмы. Мама ее, Зоя Тимофеевна, продолжает понемногу преподавать английский язык в педуниверситете, одновременно зарабатывая частными уроками. Отец, Валерий Аркадьевич, — замдиректора по общим вопросам машиностроительного завода.

— Это у Шелеста, что ли, у кандидата в мэры? — проявила я осведомленность.

— У него самого, — кивнула Катерина и тут же перешла к расспросам о моей жизни.

В этой самой жизни ее больше всего поразило, что я по-прежнему с прежним мужем и занимаюсь частным сыском.

— А этот твой дружок, красавец такой шикарный, он по-прежнему с тобой? — притуманила взор Катерина.

— Ну ты даешь! — удивилась я, припомнив, как лет десять назад мы с Погребецким случайно встретили Катерину на улице, на бегу перекинувшись парой фраз. Катя тогда первый раз замуж собиралась, судя по всему, за будущего авантюриста, тоже, между прочим, очень симпатичного парня.

— А у меня на классных мужиков глаз — во какой! — И Катерина лихо стрельнула глазами.

Мы поболтали еще минут пятнадцать, вспомнили кое-кого из общих знакомых и расстались, обменявшись телефонами.

Ну что ж, решила я, начался день со знакомства с придурком, продолжился общением с политически озабоченной теткой, зато завершился встречей с приятным человеком. Не самым поганым оказался день.

Время от времени женщины посещают мою холостяцкую квартиру вечерней порой, но не в моих правилах устраивать столпотворение. На сей раз получилось самое настоящее столпотворение, хотя женщин было всего трое, однако две из них вполне могли заменить дюжину. А что еще следовало ждать от сестер Малышкиных?

С этими девицами, отличить которых друг от друга я до сих пор способен только по одежде, меня (впрочем, как и Варвару с Геной) судьба свела при расследовании одного хитрого дельца в дамском клубе, и с тех пор они неотвратимо присутствуют в нашей жизни. В то дельце с дамским клубом нас втравили именно они, движимые, с одной стороны, желанием стать штатными корреспондентами «Городской газеты», а с другой — патологической тягой к авантюризму. В конце концов, они получили работу в газете, где вполне удовлетворяли свое пристрастие к беспокойному существованию, но я никогда не обольщался на тот счет, что они не предпримут очередной попытки поделиться своим беспокойством с нами.

И потому, когда в восемь вечера они позвонили и начали настойчиво проситься в гости, я сразу понял: меня хотят нагрузить очередной проблемой. Слабые попытки перенести свидание на завтра закончились, как и следовало ожидать, ничем, и уже через семь минут я открывал входную дверь своего жилища. Судя по всему, барышни болтались где-то поблизости от дома, борясь с желанием без предупреждения свалиться мне на голову снежным комом.

Увидев в свое время впервые Ирину и Марину Малышкиных, я решил, что у меня двоится в глазах. Конечно, я очень быстро сообразил, что передо мной классические близнецы, причем в большом количестве: габариты сестриц вполне позволяли вместить в их одежду еще парочку человек средней комплекции. За последние месяцы они явно не потеряли ни одного грамма веса и не утратили ни одного процента своего буйства.

— Ой, Игорь! Как здорово, что мы пришли! — завопили они с порога. — Мы уж и Варваре звонили на мобильник, но она не откликается, а дома ее нет, хорошо, что ты есть! Молодец!

Мне очень хотелось сказать чего-нибудь едкое в ответ на их похвалу, но тут я увидел, что коллектив гостей отнюдь не ограничивается одними Малышкиными. За их спинами просматривалась высокая, до невозможности худая девушка с черными волосами, черными глазами, длинным тонким носом и смуглым лицом. Восточной красавицей я бы ее никак не назвал — на фоне сестер она, скорее, выглядела как обугленный сухарик рядом со свежеиспеченными булками.

— Галя, — произнесла она низким глуховатым голосом и довольно подозрительно оглядела меня сверху донизу.

Так обычно придирчивые хозяйки рассматривают на рынке кусок мяса — не слишком ли костлявое и жилистое. Хотя если уж говорить о костлявости и жилистости, то тут Гале было бы самое время посмотреть на себя — не женщина, а прямо какое-то теловычитание. Впрочем, я сразу же устыдился собственных мыслей — в конце концов, я сам всегда говорю, что не бывает женщин некрасивых, а бывают мужчины с разными вкусами.

— Ой, Игорь, у нас тут такое дело! — Малышкины по-хозяйски ввалились в комнату, плюхнулись на диван, ткнули Галю в кресло, оставив мне на выбор один из стульев. — Только вы можете нам помочь!

— Кто это «мы»? — уточнил я.

— Ты, Варвара и Геннадий Валентинович.

Девицы посмотрели на меня с большим недоумением, дескать, неужели ты решил, будто мы тебя на «вы» называем?

— Тогда вам надо было прийти к нам в агентство. Вы прекрасно знаете, у нас Кирпичников решает, каким делом заниматься, а каким нет, — сказал я довольно строго.

— Ну уж нет! — воспротивились Малышкины. — Знаем мы его! Он опять про нас невесть что подумает. Было уже, проехали. — Они явно намекали на историю с дамским клубом. — А после он нам даже спасибо не сказал, хотя, если бы не мы…

— Ладно, — пресек я начавшиеся претензии, решив, что все равно они нас всех достанут, и, в конце концов, кто-то должен принять первый удар на себя, — рассказывайте, какая на вас проблема обрушилась. Но прежде… — Я посмотрел на одну сестру, на вторую…

Они поняли меня с ходу.

— Я — Марина, — сказала та, что была одета в светло-голубую кофту.

— А я, как ты теперь, наверное, догадался, — Ирина, — язвительно добавила вторая Малышкина, ткнув пальцем в свою светло-зеленую кофту.

— Вот если бы ты с нами чаще общался, уже давно научился бы различать, — издали сестры коллективный вздох, на который я отреагировал совсем не деликатно:

— Избавь и помилуй!

Сестры восприняли мои слова с присущим им оптимизмом:

— Как бы не так! — И радостно захихикали.

Вполне вероятно, мы бы еще немножко попикировались, но тут из кресла в углу подала голос Галя:

— Так он поможет нам или нет?

— А как же! — уверенно заявили сестры.

— Посмотрим, — осторожно заметил я.

После чего девушки перекинулись взглядами, отдав инициативу Ирине.

— У нас в газете есть журналист, политический обозреватель Сева Желтухин, — начала она. — Так вот, три дня назад я зашла к нему в кабинет, он сидит с экономическим обозревателем Таней Величко, она мне и была нужна, и в это время раздался телефонный звонок. Сева взял трубку, сказал что-то типа «я мигом» и убежал. И с тех пор его никто не видел. Я была последней, не считая Тани. И мобильник его отключился.

Теперь я понял, почему право первого слова предоставили Ирине.

— Мы обзвонили все больницы и морги, его нигде нет. Домой Сева не возвращался и в редакцию тоже, хотя в редакцию он точно должен был вернуться и, мы думаем, совсем скоро.

— Это почему?

— Он караулил главного редактора, хотел с ним о чем-то переговорить. А раз убежал, не переговорив, значит, собирался скоро вернуться. Но не вернулся. И вот мы считаем, что его похитили, — уверенно подытожила Ирина.

— А может, у вашего Желтухина срочно возникли другие планы? — предположил я. — Например, от жены решил на время сбежать?

— У него нет жены! — с вызовом воскликнула Галя.

— Тогда, может, от подруги? — внес я уточнение.

— С какой стати? — ожгла меня взглядом Галя. — Ему нечего от меня сбегать. Мы не живем вместе. Хотя Сева предлагал. А я считала, так, как сейчас, лучше.

Она гордо вскинула голову, а я еще раз про себя отметил, что у разных мужчин — разные вкусы.

— Допустим, — не стал я спорить, — тогда он мог где-нибудь элементарно запить. Или он стойкий трезвенник?

Я ждал очередного отпора, но дождался смятения в рядах.

— Ну… в общем… — смущенно засопели Малышкины, — Сева может. Это у него бывало… По несколько дней пропадал…

— Сейчас это исключено! — отрезала Галя и, чуть помедлив, добавила: — Когда у него такая работа, он никогда не пьет.

— Какая такая? — Право же, мне даже стало любопытно.

Галя пронзительно посмотрела на меня, как бы прикидывая, насколько я достоин важной информации (хотя Малышкины наверняка убеждали ее, что достоин), после чего произнесла с явной неохотой:

— Он работает на выборах мэра. У них есть команда, маленькая, но постоянная, с которой они работают на выборах уже не первый раз. Когда он на выборах работает, он никогда не пьет. Потому что сразу выгонят. А там такие деньги платят!.. Севке за них надо несколько месяцев в редакции вкалывать.

Я подумал, что если есть дни повышенной солнечной активности, то, видимо, для меня сегодня день повышенной политической активности. Не часто тебя пытаются озаботить одной и той же проблемой, к которой ты не имеешь никакого интереса. Хотя, конечно, ситуация с Козлинским и Желтухиным — это отнюдь не одно и то же, однако отличаются эти два случая друг от друга, как два пирога: начинка разная, а тесто одинаковое. Мне не надо было обладать особой догадливостью, чтобы понять: девчонки решили, что исчезновение Желтухина связано с его выборной работой, и теперь они хотят нагрузить работой уже меня.

Я мог пойти двумя путями: либо начать долго и изнурительно изображать из себя человека, начисто лишенного сообразительности, либо с ходу вклиниться в проблему с трудно прогнозируемыми для меня последствиями. Последнее меня совсем не устраивало, но я знал, что Малышкины неотвратимо прилипчивы, а они знали, что я не самый большой на свете тупица. Кроме того, дело шло к ночи, и я не хотел провести эту ночь в обществе трех девиц. Это был бы уже явный перебор.

— Ну хорошо, — сказал я, не видя, впрочем, ничего хорошего. — Насколько я вас понял, вы считаете, что Желтухин исчез неспроста, и подозреваете, что это связано с его работой на выборах. Так?

— Так, — дружно кивнули все трое.

— А от меня вы чего хотите?

— Чтобы ты… вернее ваше агентство, нашли Севу, — заявили Малышкины.

— А в полицию вы не хотите обратиться? — дал я весьма разумный совет, который мгновенно привел моих посетительниц в уныние.

— Они не будут его искать. Тоже начнут предполагать всякую ерунду, ждать, не объявится ли он сам, и все такое прочее. Опять же родителей или близких родственников у него здесь нет, Галя — не жена, поэтому наверняка найдут отмазку. Нет, мы только на вас и надеемся.

Я покачал головой.

— Ничего не могу обещать. Во-первых, окончательное решение у нас принимает Кирпичников, но его вряд ли вдохновит ваше предложение, потому как тут пахнет политикой, а это тот самый запах, который он сильно не любит. Во-вторых…

— Мы заплатим! — с горячностью опередили меня сестры.

— Однажды мне уже приходилось слышать подобное, — напомнил я, — но заплатил другой человек. Вы думаете, на сей раз это сделает Галя? — Я с сомнением посмотрел на подругу Желтухина. Судя по ее лоснящимся брюкам и далеко не первой молодости футболке, она вряд ли отличалась повышенной платежеспособностью.

— Нет, заплатим мы! — пылко возразили Малышкины.

— Из своих редакционных гонораров? Простите, но ваши заработки не внушают мне доверия. — Возможно, я был бестактен, однако же честен.

— У нас есть, где взять деньги! — с явным вызовом заявили девчонки.

— Вот как? Вы обзавелись богатым спонсором? — Я продолжал задавать бестактные вопросы, причем довольно ироничным тоном, что меня, разумеется, не красило.

— Он у нас всегда был!

— Да ну? — Я и впрямь удивился. — И кто же это, если не секрет?

— Мама. У нее частная стоматологическая клиника. «Дента» называется.

Я развел руками. «Дента» находилась в самом центре города, ее рекламу я видел, а о весьма высоком уровне обслуживания и соответствующих ценах слышал.

— Ну что ж, — сказал я, — если ваша мама готова потворствовать вашим прихотям…

— Хороши прихоти! — возмутилась Марина, и ей тут же, естественно, вторила Ирина: — Речь идет о нашем коллеге! Может, даже о его жизни!..

— Ладно, ладно, — пресек я порыв благородного гнева, — оставим это. Но я вас все равно предупреждаю: окончательное слово за Кирпичниковым, и тут я вам ничего не гарантирую. Но пока мой шеф не ответил категоричным отказом, я готов потратить на вас время. А поскольку я не собираюсь оставлять вас у себя на ночь, извольте коротко, но точно отвечать на мои вопросы. Принято?

— Вот видишь, Галка, мы же тебе говорили, что он хоть и красавчик, но очень славный мужик! — услышал я вместо ответа.

— Значит, Всеволод Желтухин работает политическим обозревателем в «Городской газете», — начал я. — И попутно подряжается для участия в избирательных кампаниях. Так?

— Так.

— Он хороший журналист?

— Самый классный политический обозреватель! — с гордостью сообщили Малышкины.

— Классный журналист, насколько я понимаю, хорошо разбирается в предмете и, по возможности, старается писать объективно. Иначе кто же будет всерьез воспринимать его писанину. Или я не прав?

— Прав.

— Но ведь работая на выборах, он своего клиента облизывает, а конкурентов обгаживает. Что же дальше с его репутацией?

— Чего уж вы так примитивно? — подала голос Галя. — В газете и на нашем сайте он публикуется под псевдонимом Жаркий. А под материалами, которые пишет на выборах, фамилии вообще ставят с фонаря. Фамилия автора здесь никого не интересует.

— Что-то я не совсем улавливаю. Получается, по четным числам Желтухин пишет объективные статьи в родную газету, а по нечетным — оды и компромат?

— Вот и нет, — заступились за коллегу Малышкины. — Сева на время выборов отпуск взял. Он, конечно, в редакции появляется, но редко. Поэтому его никто не хватился. Это Галя сегодня позвонила, сказала, что его уже три дня не видно и не слышно.

— И многие знают, чем во время отпуска занимается ваш приятель? — обратился я к Гале.

— Кому сильно надо, тот знает. Но это ничего не значит. Как будто только он один на выборах пишет. И другие есть. А вы газеты с телевидением посмотрите, радио послушайте, Интернет прошерстите — кругом заказуха. Выборы для СМИ — самый кайф. Денежки на подносе приносят.

— Насколько я понял, у Желтухина это не первая избирательная кампания и он всегда работает в одной команде. У кого?

Сестрицы переглянулись и вопросительно уставились на Галю.

— У Бреусова, — сообщила она после некоторой заминки, — Виталия Сергеевича. Он политтехнолог.

— А Бреусов на кого сейчас работает?

— На Никиту Петровича Шелеста, директора машиностроительного завода.

— Бреусов — руководитель избирательного штаба?

— Нет, он заместитель по работе со средствами массовой информации.

— И что же, он не принялся искать своего журналиста?

— А мы не знаем, — хором ответили девушки.

Мы поболтали еще с полчаса, которые не принесли мне никакой особо впечатляющей информации. За исключением нескольких деталей, а именно…

Главные претенденты на пост градоначальника — это сам мэр, Шелест и управляющий строительным трестом Саватеев.

Желтухин имеет привычку собирать досье на всякого более или менее заметного политика.

Сам Сева — человек вполне мирный, явных врагов не имеет и ни разу не высказывал Гале каких-либо опасений. В день своего исчезновения он собирался с Галей в гости, но у нее не появился, на что та обиделась и не звонила трое суток, а когда всполошилась и даже пришла к нему домой, обнаружила на столе банку с котлетами, которые принесла утром того злополучного дня, из чего сделала вывод, что Сева в собственной квартире не появлялся.

Вот и все. Ничего особенного. Однако же я был склонен верить Гале, которая напоследок заявила:

— Я давно Севке говорила, что политика — грязное дело, и он когда-нибудь вляпается по самую маковку. Лучше бы, как я, спортом занимался.

Оказалось, Галя работает на телевидении спортивным репортером. Понятно тогда, отчего она такая худая. Попробуй, побегай за этими спортсменами.

— А что ты хотела? Чтобы я их выставил за дверь, хотя они, между прочим, проявили в определенной степени деликатность, предварительно позвонили и…

— Бросились тебе на грудь, — злорадно добавила я, с удовольствием представив, что если бы Ирка с Маринкой одновременной бросились на Погребецкого, то даже он бы рухнул под их тяжестью.

— В конце концов, я мужчина и в некотором роде джентльмен! — напомнил Игорь.

— Это ты расскажешь Кирпичникову. Он разрыдается от умиления и подарит тебе букет цветов, — не унималась я.

— Все-таки иногда мне хочется щелкнуть тебя в лоб, причем наповал, — признался мой лучший друг.

Нет, у него сегодня явно было повреждено чувство юмора.

— Ты, конечно, все хохмишь, — развеял мои сомнения Игорь, — а я, между прочим, считай, влип. Во-первых, сама знаешь, Гена на Малышкиных неадекватно реагирует.

Уж это точно. Он по-прежнему считает, что сестрицы тайно вынашивают какие-то авантюрные планы в своих журналистских интересах, хотя девчонки ведут себя — не подкопаешься. И вообще они славные. Нам с Игорем нравятся. А Гена почему-то все пыхтит.

— А во-вторых, здесь явно политикой попахивает. А от этого Кирпичников просто в бешеный восторг придет.

И это точно. Так обрадуется, что нас со свету сживет.

— Но, с другой стороны, — продолжил Погребецкий, — я не мог им сказать, будто нас это не касается. Я им, конечно, посоветовал в полицию обратиться, но, если вдуматься, что они могут сообщить? Барышня на три дня потеряла своего любовника? Ладно бы мужа, к этому у нас хоть с каким-то пониманием относятся, а то кавалера. Нет, я никак не мог выставить их за дверь.

— Допустим, Желтухин исчез. В редакции его не хватились, потому что он вроде как в отпуске. Но тогда его начальник по избирательному штабу Бреусов должен был бы всполошиться. — Мне это показалось логичным.

— Может, он и всполошился, но только Галя обзвонила всех приятелей, никто не знает, где Сева, и ни у кого о нем никто не спрашивал. У Гали о нем не спрашивали тоже. Тебе это не кажется странным?

— А если он не пропал? — предположила я. — Если его тот же Бреусов срочненько куда-то отправил? Галя звонила в избирательный штаб?

— Дорогуша, попробуй сама позвонить в штаб и поинтересоваться. Неужто ты свято веришь, будто тебе что-нибудь внятное сообщат? У них же там не избирательные, а прямо-таки военные штабы. Они боевые действия ведут по захвату мэрского кресла.

Погребецкий крутанулся в собственном кресле и попытался дотянуться до кофейника. Разумеется, как обычно, не дотянулся, после чего соизволил-таки проявить джентльменство в отношении меня — встал и налил в мою чашку кофе. Себя, разумеется, тоже не забыл.

— А самая большая головная боль у нас с тобой на данный момент, — «обрадовал» он, — это Гена. Вот уж кто бой устроит!..

В это время дверь распахнулась, и в кабинет ввалился любимый начальник собственной персоной.

— Кофеи распиваете? Пижоны! Люди на работе время экономят и растворимый пьют, а вы исключительно варите. У вас много свободного времени…

Гена потянул носом и, как мне показалось, довольно завистливо глянул на кофейник.

— А мы тебе тоже нальем, — сподхалимничала я.

— Да уж, хорошо бы, — вздохнул он. — Но некогда. — И, сурово глянув на Погребецкого, добавил: — Сегодня ты остаешься за главного. Я уезжаю и уже не вернусь. А ты чтобы из офиса ни ногой. Тут может один клиент появиться. Если, конечно, появится… — И довольно мрачно закончил: — У нас, между прочим, уже две недели клиентов нет. Хорошо, я дураком в свое время не был и охранное подразделение создал, а то сосали бы теперь лапу.

«Есть клиенты! Есть!» — чуть было не заорала я, но вовремя одумалась. Подставить ему сейчас Малышкиных — все равно, что собственную голову под топор.

— Ну, подруга, считай, нам повезло! — обрадовался Погребецкий, когда за Геной закрылась дверь. — У нас есть целый день, чтобы хоть в общих чертах прояснить ситуацию с Желтухиным.

— Не у нас, а у меня, — уточнила я, представив Погребецкого, которому предстоит целый день болтаться в конторе, томясь в ожидании потенциального клиента.

— Да, у тебя, — уныло согласился Игорь. — Но я хороший друг и не заставлю тебя в одиночку придумывать, как с наибольшим удовольствием провести этот день.

Я фыркнула. Вот уж действительно, удовольствий — полные карманы. Просто вся в предвкушении!

…Поначалу мы решили отправиться в избирательный штаб Никиты Петровича Шелеста вдвоем — я и Галя. Вполне славная версия получалась: озабоченная гелфренд и ее подружка разыскивают непутевого Севу. Но тут, как две горы, выросли близнецы.

— Это что же, мы — лишние?! — набросились они на нас. — Мы, между прочим, коллеги по работе! Мы тоже имеем право беспокоиться!

— А я вообще была последней, кто его видела! — заявила Ира так, словно совершила подвиг и уже готова позировать для собственного памятника. Даже грудь выпятила, отчего ее бордовая кофта подозрительно треснула на бюсте.

Мы с Игорем могли, конечно, устроить с ними долгое препирательство и в конечном счете победить в тяжелой схватке, но не стали напрягаться. В конце концов, их присутствие вряд ли что испортило бы, а напор вполне мог пригодиться. Галя мне показалась какой-то малахольной…

Я, кстати, думала, что избирательный штаб Шелест устроит на собственном заводе. Ан нет! Он, видать, и впрямь мужик крутой, а потому отхватил целый этаж в небольшом, однако расположенном почти в центре особнячке.

Первое, что мы обнаружили, оказавшись у входной двери, — это видеокамеру, которая нацелилась на нас, словно автоматное дуло. Я приготовилась ткнуть пальцем в кнопку звонка, но дверь резко распахнулась, пропуская на улицу высокого крупного мужчину. Мужчина бегло глянул на нас сквозь дымчатые очки и решительно прошел к темно-синему джипу, стоящему недалеко от входа. Мне показалось, что где-то я его видела, но совершенно не могла сообразить — где.

Мы юркнули внутрь прежде, чем дверь успела закрыться. Вернее, это я юркнула, вместе со мной успела прошмыгнуть тощая Галя, зато Малышкины, не подумав уступить друг другу дорогу, чуть не разнесли весь дверной проем.

— Вы с ума спятили?! — рявкнул грозный голос, и заветный путь в помещение преградил здоровяк в камуфляже.

— Мы к начальнику штаба! — влезла поперек меня Марина.

— Нет его! — отрезал здоровяк. — Только что ушел.

Ага, сообразила я, значит тот представительный мужчина и есть начальник штаба. Сосредоточившись на его заместителе Бреусове, мы почему-то о нем даже не подумали.

— Да вообще-то нам не он нужен, — поправилась я. — Нам к Бреусову, к Виталию Сергеевичу.

— Он вас ждет? — строго уточнил охранник.

Я чуть было не брякнула, что нет, но тут меня Малышкины опередили.

— Мы считаем, в избирательном штабе всегда ждут журналистов! — заявили они дружно, причем с одинаковой долей высокомерия. И тут же сунули под нос охраннику свои удостоверения.

Здоровяк вмиг подобрел и даже изобразил улыбочку.

— Один момент, я сейчас предупрежу, — произнес он настолько любезно, насколько, видать, был способен. После чего снял трубку внутреннего телефона и сказал: — Оля, здесь журналисты к Виталию Сергеевичу пришли. Пропустить? Понял. — Повернулся к нам и показал в сторону вестибюля. — Направо и по коридору до конца. Там кабинет Бреусова.

Чтобы попасть в кабинет Виталия Сергеевича, нам пришлось сначала пройти через комнату, где две девушки сидели за тремя столами, на которых стояли и лежали два стационарных и два мобильных телефона. Я все эти детали подмечала по строгому указанию Погребецкого. Он вечно ворчит, дескать, я не замечаю мелочи, а они как раз могут оказаться самыми важными. Я решила, что, может, две девушки, три стола и четыре телефона — это и в самом деле путь к разгадке исчезновения Севы Желтухина, хотя сильно в этом сомневалась.

Вообще же я почему-то думала, что в избирательном штабе — как при вавилонском столпотворении. Все бегают, суетятся, шумят и галдят. Но, оказалось, ничего подобного. Чинно, степенно и даже тихо.

И про Бреусова я думала, что это такой солидный мужик в солидном кабинете, заставленном оргтехникой, заваленном различными газетами, листовками и прочей наглядной агитацией. Все-таки, чтобы заниматься СМИ (это я по опыту общения с Малышкиными знаю), надо их в руках держать, а потому некими генеральскими качествами обладать. Но опять же оказалось, что все не так.

В кабинете Бреусова действительно много чего было, но все в абсолютном порядке. А сам Бреусов оказался довольно молодым, примерно моего возраста, высоким, поджарым, с коротко стриженными волосами и умными глазами. Его даже можно было бы назвать симпатичным, вот только мне не нравятся узкие длинные лица и тонкие бесцветные губы. Кстати, насчет цвета природа Бреусова малость обидела, да и он никаких усилий не предпринял, чтобы хоть немного ее подправить. Какого-то он был весь пепельного оттенка. Волосы темно-серые, глаза светло-серые, брюки и рубашка — от густо-серого до бледно-серого, а на лице — хоть бы намек на то, что под кожей кровь течет.

Виталий Сергеевич лежал за большим столом в большом кресле. Ну, почти лежал. По крайней мере, я не знаю, как так надо развалиться в кресле, чтобы над столом только голова торчала. То, что он высокий, я поняла лишь тогда, когда при нашем появлении он поднялся, вышел на середину кабинета, обошел вокруг нашу живописную четверку и вздернул брови.

— Вы все — журналисты?

— Ага! — ответили за нас Малышкины и тут же сунули Бреусову свои удостоверения. Галя полезла в сумку.

Я оценила их ход. Когда из четверых людей двое готовы документально подтвердить свои личности, а третий изготовился последовать их примеру, на четвертого обычно внимания не обращают.

— Но мы не проводим пресс-конференцию, — усмехнулся Бреусов и тотчас же нас успокоил: — Впрочем, неважно. Прошу.

Он указал на крутящиеся стулья, расставленные вокруг довольно большого круглого стола. Сам же уселся в кресло, вернее, весь в нем утонул, вытянув далеко вперед ноги, и сказал:

— Готов ответить на ваши вопросы.

— Сева Желтухин с вами работает? — спросила я без предисловий.

Бреусов явно предполагал другой вопрос, потому что колени вдруг подтянул, в кресле выпрямился и холодно поинтересовался:

— А в чем, собственно, дело?

— Четыре дня назад он пропал.

— И почему вы пришли сюда?

— Потому что здесь избирательный штаб, в котором он работает.

— Ну вот что, девушки, — Бреусов скривил губы, — здесь действительно избирательный штаб. Но вы перепутали его с пунктом хранения неопознанных вещей.

И он встал, давая понять, что высочайшая аудиенция окончена.

Но тут произошло неожиданное. Галя, которая мне показалась такой спокойной, на фоне Малышкиных почти тихоней, вдруг вскочила с места и заорала:

— Вещей?! Это Севка-то вещь?! Ах ты сукин сын!

Бреусов дернулся, глаза у него стали колючими, но Гале было наплевать. Она его буквально на части принялась рвать.

— Севка на тебя который раз работает, а ты теперь делаешь вид, что знать ничего не хочешь?! Где Севка, говори! Это ты его куда-то затырил?! Или из-за тебя, грязный выборщик, с ним что-то случилось?!

— Прекрати орать! — рявкнул Бреусов. Он тоже перешел на «ты». — Я сейчас вызову охрану — и духу вашего здесь не будет!

Это он уже нас всех скопом имел в виду.

— Ха-ха! — злобно зашлась Галя. — Напугал до смерти! Да мы такой скандал поднимем! — Под словом «мы» она тоже явно имела в виду всех нас. — От тебя и твоего Шелеста только мокрое место останется!

У Бреусова все лицо перекорежило. Мне показалось, что он сейчас мокрого места от самой Гали не оставит. На всякий случай я напружинилась, прикидывая, куда нанести упреждающий удар. Но, видать, люди, которые в политике крутятся, умеют вовремя взять себя в руки.

— Значит, так, — сказал Виталий Сергеевич, с трудом, но сдержавшись. — Я предлагаю изменить тон нашей беседы. Предлагаю это вам, — он глянул на Галю, — и вам, — он обвел взором нас троих. — Хотя вы, — он явно имел в виду опять же нас троих, — выступаете, судя по всему, в роли группы поддержки.

— Мы работаем с Севой в одной редакции, — заявили сестрицы.

— А я — подружка Гали, — проинформировала я.

— А вы, — Бреусов опять перевел взгляд на Галю, причем ему это явно не доставило удовольствия, — подружка Севы?

Галя молча кивнула. Она по-прежнему кипела и, похоже, боялась, что, если откроет рот, тут же Бреусова обматерит.

— Так вот. — Виталий Сергеевич окончательно взял себя в руки и даже соизволил сесть назад в кресло. Правда, теперь он уже не стал разваливаться в нем, словно барин на софе. — Желтухин действительно работает со мной. Это не бог весть какая тайна. Но уже четвертый день он на работу не является, на звонки не отвечает, я пять раз посылал к нему домой людей, но он дверь не открывает. Вы, — он неприязненно посмотрел на Галю, — спрашиваете меня: где он? А я точно такой же вопрос задаю вам.

— Но я не знаю! — раздраженно бросила Галя.

— А я догадываюсь, — скривился Бреусов. — Запил ваш приятель. Элементарно запил! И где-то отсиживается. Или вы будете меня уверять, что он образцовый трезвенник?

— Нет, не буду, — неожиданно растерялась Галя. — Но ведь он… когда с вами работает… никогда… ни разу.

— Это потому, что я его всегда в кулаке держу. — Бреусов потряс кулаком. Кулак у него был так себе, ничего впечатляющего. — А тут слегка ослабил. И вот, пожалуйста. Мало того, что он мне работу срывает, так еще и вы мне истерики закатываете. Да! — Он треснул кулаком по собственному колену. — Желтухин хороший журналист! Он в нашем городе вообще самый лучший из тех, кто на политические темы пишет! Но он еще и пьет лучше всех! Черт бы его побрал!

— Но это все при мне случилось, — вмешалась Ира. — Севе в редакцию кто-то позвонил. Он сказал: «Я мигом» и убежал. И не вернулся. Ни в редакцию, ни домой. Ни… к вам в штаб он тоже не вернулся?

— И не вернется! — отрезал Бреусов. — Я с ним больше не работаю!

— А если с ним какая беда приключилась?! — вновь начала распаляться Галя. — Вам наплевать?!

— Какая беда? — совершенно обозлился Бреусов. — Вы в больницы звонили? В морги звонили? Нет его там? Вот именно, нет!

— А если его похитили? — подала, наконец, голос я и внимательно уставилась в глаза Виталия Сергеевича. Ответом мне была усмешка.

— Вы детективов начитались? На кой ляд он кому-то нужен? Это он, что ли, в мэры избирается? Или он какие-то особые секреты знает? Или за него выкуп большой дадут? Бросьте вы эти фантазии! Объявится ваш Желтухин.

— И — ваш, — напомнила я.

— Мой? Уже нет. Я серьезный человек. Я политтехнолог с репутацией. Я не могу себе позволить подобные проколы. А поведение Желтухина — это уже прокол. — И, многозначительно хмыкнув, Бреусов добавил: — Вот видите, я вам в этом сам признаюсь.

— Значит, вы не будете Севу искать? — с тихим бешенством уточнила Галя.

— Нет, не буду. Мне некогда. А вы можете обратиться в полицию. Можете там рассказать, что ваш любовник вас покинул, не попрощавшись, а вы его непременно хотите вернуть под свое крылышко.

Да уж, не удержался Бреусов, дал волю злорадству…

Ее голос произвел на меня впечатление — эдакое сочетание саксофона с арфой. И сама она тоже произвела на меня впечатление — эдакий дорогой рояль светлого дерева. Я не самый большой специалист в музыке, но почему-то в данном случае мне пришли на ум именно музыкальные сравнения. Уж не знаю, почему.

Промежуток между тем, когда я усладил свой слух, и тем, когда усладил свой взор, составил минут сорок. Именно столько времени потребовалось незнакомой женщине на то, чтобы пригласить к телефону Варвару, выяснить, что ее на месте нет, но она скоро будет, поинтересоваться, можно ли к нам приехать, услышать, что всегда рады, и, наконец, появиться на пороге нашего кабинета.

Она была ростом с манекенщицу, с идеальной прической в форме «каре» и в элегантном светло-бежевом брючном костюме, который замечательно сочетался с ее светло-русыми волосами и темно-карими глазами, а фигура вполне позволила бы ей обойтись и вовсе без одежды.

В ней все ласкало взгляд за исключением одной детали. Я всегда считал, что тревожное выражение лица — это не самое лучшее украшение красивой женщины.

— Вы — Игорь? — произнесла она с приятной, но не очень радостной улыбкой.

Я отвесил полупоклон.

— Мы однажды с вами виделись. Но вы меня, конечно, не помните, — сказала она.

Я с сомнением покачал головой. У меня вообще-то хорошая память, а уж на такие лица и подавно.

Она вновь улыбнулась.

— Это было давно, мельком, и выглядела я совсем по-другому.

Ну что ж, коли по-другому, то я мог найти себе оправдание.

— Я одноклассница Варвары, — продолжила знакомая незнакомка, — Сокольникова… Екатерина Валерьевна… Просто Катя. Мы с Варварой на днях случайно встретились, она оставила номер телефона вашего офиса и свой мобильный. Я решила сначала позвонить в офис. Потому что я по делу… — Она грустно вздохнула. — Мне нужна ее помощь. И ваша, вероятно, тоже.

— Чем могу служить? — откликнулся я с готовностью человека, пребывающего в бездеятельном ожидании и вдруг обнаружившего, что вместо скуки ему может выдаться приятное времяпрепровождение. — Может, для начала кофе? Или чай?

— Кофе! — раздался за спиной требовательный голос Варвары, которая буквально влетела в кабинет, но резко затормозила, воскликнув удивленно: — Катерина?! Как я тебя рада видеть! А почему ты мне не позвонила?

— У твоей одноклассницы проблемы, — сказал я.

— Да, — кивнула Катя, и Варвара сразу стала очень серьезной. — Мой отец… Он пропал. Вчера поздно вечером вышел погулять с собакой и не вернулся. Собака вернулась, а он нет.

— Ты обратилась в полицию?

На мой взгляд, Варвара задала самый элементарный вопрос, но он почему-то вызвал у Кати довольно странную реакцию.

— В полицию?! О! Она нам с мамой очень помогла! Она просто кинулась нам на подмогу! Какой-то сосунок — ну, по крайней мере по голосу, совершеннейший сосунок, — тут же выдал изумительный совет. Он сказал, что мы должны позвонить во все больницы и морги. Он даже проявил необыкновенную любезность и сообщил телефон самого главного морга. По-моему, он его помнил наизусть. А когда я сказала, что все это мы с мамой уже сделали, и нигде отца нет, этот защитник простых граждан милостиво разрешил нам побеспокоить его еще раз, но не раньше, чем через три дня. Раньше пропавший человек считается просто вышедшим погулять на бульвар.

— Чушь! — возмутилась Варвара. — Такого правила уже нет. Полицейские просто дурят людям головы!

— Да-а-а? — растерялась Катя. — А мы поверили… И не знали, что делать, ведь если пропадает, особенно в нынешнее время, такой человек, как мой отец, то это очень серьезно!

Тут мы с Варварой несколько стушевались — Катя явно имела в виду нечто, что мы должны были понимать, но не понимали.

— Мы полностью разделяем ваше беспокойство, — произнес я осторожно, — но, вероятно, мы не в курсе какой-то ситуации, а потому…

— Ситуация совершенно очевидная, — перебила меня Катя. — В городе идет предвыборная кампания. Я полагаю, вы в курсе.

Мы с Варварой переглянулись.

— А мой отец имеет к этому самое прямое отношение.

Мы вновь переглянулись.

— Я тебе, Варя, кажется, говорила, он заместитель Никиты Петровича Шелеста, директора машиностроительного завода. Так вот он сейчас руководит его избирательным штабом.

— Мама родная! — прошептала Варвара, а я на мгновение закрыл глаза. У меня было ощущение, будто мне чем-то стукнули по лбу. Пропавший несколько дней назад Сева Желтухин из команды Шелеста, а теперь еще и сам руководитель штаба, сгинувший в неизвестном направлении. Это уже начинало смахивать на американский боевик. Правда, там, как всегда, хэппи-энд, а у нас трагический реализм.

— Вам мои слова кажутся странными? — спросила Катя.

Я не видел смысла напускать туман таинственности и открыл было рот, но меня опередила Варвара.

— Такой крупный представительный мужчина в дымчатых очках — это Валерий Аркадьевич?

— Да. А что?

— А я-то думала, чем же мне лицо так знакомо. И не могла вспомнить. Ну, конечно, я же его последний раз видела, когда мы еще в школе учились.

— Ты встречалась с отцом?! — мгновенно оживилась Катя. — Когда?

— Три дня назад. Хотя встречей это я бы не назвала. Так, столкнулись под дверью и мимо прошли. Он меня, конечно, тоже не узнал.

— Под дверью… — уныло протянула Катя и вдруг насторожилась. — Под какой дверью?

— Под дверью избирательного штаба.

— А вы что, тоже участвуете?!

— Упаси бог! — воскликнул я, а Варвара, скривив губы, буркнула:

— Но нас, похоже, втягивают.

Катя замолчала, мы замолчали тоже, впав в раздумье. Не знаю, о чем размышляла Катя, а Варвара наверняка о том, стоит ли рассказывать своей однокласснице, каким образом нас втягивают в политические разборки, к которым мы относимся с большим предубеждением. Я как истинный друг решил, что просто обязан прийти ей на помощь.

— Видите ли, Катя, мы с Варварой считаем разумным, — начал я несколько церемонно, — поделиться с вами некоторой информацией.

Катя вскинула на меня взор. В ее глазах читалась готовность слушать меня до конца жизни.

— Дело в том, что несколько дней назад из штаба, которым руководил… — я немедленно поправился, — руководит ваш отец, пропал еще один человек. Журналист Всеволод Желтухин.

Глаза округлились и из темно-карих превратились почти в черные.

— Вы когда-нибудь слышали о нем?

Катя помотала головой.

— А «Городскую газету» вы хоть иногда читаете?

Она снова мотнула головой, на сей раз утвердительно.

— Фамилия Жаркий вам о чем-нибудь говорит?

Вновь утвердительный кивок.

— Так вот это псевдоним Желтухина.

— Он хорошо пишет, — произнесла она наконец.

— Да, все говорят, что хорошо, и потому его пригласили работать на Шелеста.

— Папа пригласил? — Судя по тону, для нее это было важно.

— Нет, его пригласил Бреусов. Желтухин с ним работает не первый раз.

— Ах, Виталий… Виталия позвал папа… Он говорил, это хороший специалист… И Никита Петрович одобрил… Никита Петрович вообще доверяет папе!

Она посмотрела на меня с вызовом, хотя я и не помышлял спорить. Я всего лишь поинтересовался:

— Вы с Бреусовым знакомы?

— Да, папа пару раз приводил его домой. По-моему, Виталий достаточно умный и очень деловой. По крайней мере мне так показалось.

— Значит, об исчезновении журналиста вы не слышали? — вернулся я к злополучному Севе.

Глаза Кати вновь почернели и наполнились испугом.

— Нет-нет, я ничего не слышала, — торопливо проговорила она. — Папа ничего не рассказывал, да, впрочем, он нам вообще ничего не рассказывал о штабе. Он считал, нас с мамой в это впутывать не надо.

— А Бреусов с Шелестом знают, что ваш отец исчез?

— Конечно! — Похоже, вопрос ее сильно удивил. — Утром я позвонила Виталию, и он тут же приехал к нам домой. По-моему, он был просто потрясен. Теперь-то я понимаю… После того, что вы мне рассказали о журналисте… Какой ужас!..

Ее пальцы буквально впились в виски, нарушив четкую линию прически, а все тело превратилось в качающийся маятник. Мне показалось, она сейчас либо зарыдает, либо просто упадет со стула. Я выбежал из-за стола и схватил ее за плечи.

— Успокойтесь! — почти взмолился я.

Варвара кинулась мне на помощь, вернее, — на помощь Кате, быстро приложив к ее губам стакан с водой. Катя сделала маленький глоток, глубоко вздохнула и отчаянно тряхнула головой, но ее прическа самым невероятным образом вновь приняла свой прежний строго очерченный вид.

— Простите, — произнесла она глухо и, чуть помедлив, добавила твердо: — Я держу себя в руках. Можете не беспокоиться. Сначала я сомневалась, а теперь нет. Папа не просто исчез. Его похитили. Виталий поехал от нас к Шелесту, тот сказал, что они предпримут все меры, но я предприму свои меры. Собственно, для этого я к вам и пришла. Вернее… — Она опять на мгновение замолчала, после чего продолжила: — Поначалу я просто хотела посоветоваться. А теперь я хочу стать вашим заказчиком… Или клиентом… Как это называется?

— Клиентом, — подсказала Варвара, которая на удивление долго хранила молчание.

— Вот именно, — кивнула Катя. — Я уверена, полиция будет выжидать. Уже хотя бы потому, что там все спишут на политическую борьбу и не захотят вмешиваться. К тому же полиция наверняка поддерживает мэра, поэтому проблемы у противника ей только на руку. Я знаю, Виталий и Никита Петрович сделают все возможное, но я понятия не имею какие их возможности. А я хочу, чтобы папу нашли. И я верю, что это можете сделать вы.

Она посмотрела на нас глазами, полными надежды.

Мы не могли ей отказать. Но ей запросто мог отказать Гена.

Его не было в агентстве не день, как он обещал, а почти три дня, так что про Желтухина мы ему ничего не успели сообщить, трусливо оттягивая миг собственного разоблачения. Малышкины звонили несколько раз, но мы ссылались на отсутствие начальника. Теперь начальник сидел на месте — утром он заглянул ко мне в кабинет поздороваться и сообщить: долгожданный клиент без нашей помощи справился со своими проблемами. Варвара намеревалась приехать на работу позже, а без нее я малодушно не решился обрадовать Кирпичникова появлением нового клиента в лице Малышкиных. Я надеялся, что присутствие Варвары несколько смягчит эффект этой «радости», однако у меня закралось сильное подозрение насчет подруги, которая, похоже, намеренно припозднилась, рассчитывая, что я все же возьму первый удар на себя.

И вот теперь нам предстояло прийти к Гене с проблемой Валерия Аркадьевича Сокольникова, отличавшейся от проблемы Севы Желтухина примерно так же, как сестры Малышкины друг от друга. Однако сестры Малышкины сильно отличались от Кати, и это дарило надежду.

Обычно мы заранее заходим к Гене и предварительно обрисовываем ситуацию, после чего тот уже решает: принимать или не принимать клиента. Однако мы с Варварой вновь проявили малодушие и отправились в директорский кабинет вместе с Катей. Впрочем, периодически мы допускаем подобные вольности, и иногда они сходят нам с рук.

Я никогда бы не назвал нашего шефа галантным кавалером, но бывают моменты, когда он демонстрирует дамам вполне приличные манеры. Чаще всего, как я успел заметить, подобное случается тогда, когда у нас дефицит работы, а дама обещает этот дефицит ликвидировать. Судя по всему, Катя произвела на Кирпичникова должное впечатление, поскольку при ее появлении он не только вышел из-за стола, но даже изобразил вежливый кивок. То, что мы нарушили традиционную процедуру и не уведомили его заранее о сути визита, он как бы не заметил.

Зато когда мы сообщили ему в чем, собственно, дело, картина изменилась полностью. Нельзя сказать, что Гена тут же превратился в ревущего зверя, однако даже Катя поняла: каменное выражение Гениного лица отнюдь не признак глубокой задумчивости, а, скорее, чего-то малоприятного или совсем неприятного.

— Вам что-то не нравится? — спросила Катя довольно нервно, явно имея в виду не ситуацию с отцом, а реакцию Кирпичникова.

— Мне не нравится все! — отрезал Гена. — Мне не нравится ваше предложение. И мне не нравится, что эти двое, — он тут же вспомнил все наши правила, — привели вас в мой кабинет, ничего мне заранее не сообщив. Сделали они это специально, и мне это особенно не нравится. Они авантюристы, которые получают зарплату в моем агентстве, а я директор этого агентства и вынужден заботиться, чтобы у них была зарплата.

— Но ведь я не прошу помогать мне бесплатно! — воскликнула Катя.

— А я не хочу, чтобы ваши деньги были для нас последними! Вы втягиваете нас в политику, а мы политикой не занимаемся! Политикой надо заниматься либо профессионально, либо никак. Мы в политике дилетанты, мы по вашей милости сюда влезем, а потом будем искать, где на кусок хлеба заработать. Эти фокусы я уже видел на чужом примере. А потому я вам говорю: нет! А им говорю… — Гена поглядел на нас угрожающе. — Им я скажу все потом.

По идее, Катя должна была захлебнуться эмоциями. По крайней мере, глядя на ее выражение лица, я бы этому не удивился. Но она вдруг заговорила очень тихо и спокойно:

— А если бы мой отец не был руководителем избирательного штаба, вы бы согласились мне помочь?

— Возможно.

— И вы полагаете, он исчез не просто так, а его похитили?

— Не исключаю.

— Значит, вы считаете, это связано именно с тем, что он занимается выборами?

— Допускаю.

— А почему вы в этом уверены?

— Я не сказал, что уверен. Я сказал, что допускаю.

В эту минуту я понял: Гена нас просто убьет, потому как Катя наверняка сообщит ему о Севе Желтухине. Черт нас дернул поделиться с ней информацией, да к тому же не попросив держать язык за зубами. Но Катя произнесла совсем другое:

— Вот видите, у вас нет стопроцентной уверенности, что похищение моего отца связано с выборами, и при этом вы заявляете, что я втягиваю вас в политику.

Надо признать, это было вполне логично. Однако не настолько убедительно, чтобы Гена сдался.

— Если вы намекаете, дескать, ваш отец — заместитель директора крупного завода и в этом все дело, то можете не намекать. Он исчез вчера, а не три, к примеру, месяца назад, — сказал Кирпичников.

— А если кто-то специально похитил отца именно сейчас, чтобы все решили, будто это связано исключительно с выборами, а вовсе не с какими-то другими причинами? Если нас специально направляют по ложному следу? — не сдавалась в свою очередь Катя, уверенно заявляя то, во что сама не верила.

— Допустим. Тогда есть два варианта. Либо вашего отца похитили с целью выкупа, и это вы очень быстро узнаете. Либо сделали это с какой-то другой целью, но если мы станем выяснять, то в любом случае нам придется влезть в политику. Ваш отец может работать кем угодно, но сегодня он прежде всего занимается выборами. И если мы возьмемся его искать, значит нам все равно придется влезать в выборные дела. Так что все, чем я могу помочь, это дать совет: либо пусть этим занимается начальник вашего отца Шелест, либо сами обратитесь в полицию.

И тут случилось то, чего я никак не ожидал, — Катя разрыдалась. Похоже, Гена, втянувшись в довольно жесткий и предельно деловой диалог с претенденткой на роль нашей клиентки, этого не ожидал тоже, потому как на мгновение оторопел, а потом принялся ерзать в кресле с видом человека, попавшего в крайне неловкую ситуацию. И его можно было понять. Только что перед ним сидела великосветская дама, которая спокойно и вполне логично пыталась договориться с ним о контракте, и вдруг она превратилась в несчастную женщину, обливающуюся слезами.

— В полиции мне ничем не помогут, — рыдала Катя. — Если вы не хотите ввязываться, то они и подавно. А он мне отец… И я его люблю… А какие-то негодяи его похитили… Они наверняка знали, что никто не захочет вмешиваться… Эти сволочи понимают, что им ничего не будет… Все безнаказанно… Я не знаю, что сделает Шелест… Ему тем более везде откажут… А вдруг он проиграет выборы? Никто не захочет рисковать… Я так надеялась на вас… Именно потому, что вы не занимаетесь политикой, у вас нет этих отвратительных политических интересов… А теперь… — И тут Катя вдруг резко вскинула голову и произнесла с отчаянной решимостью: — Тогда я займусь этим сама! Как смогу!

Я понял: пора вмешаться. Я взял Катю под локоть и со словами «Подождите, пожалуйста, в приемной» препроводил ее, поникшую, к секретарше Людочке. После чего вернулся назад и заявил тоже решительно, но совсем не отчаянно, а, напротив, твердо:

— Мы должны ей помочь. Я думаю, она права: мало сегодня найдется желающих ввязываться в это дело. Но, думаю, все же найдутся, и это будут какие-нибудь темные людишки, которые заварят такую кашу, какую переварить невозможно.

— Это не наша каша, — буркнул Гена, который, похоже, еще не отошел от Катиных рыданий.

— Не обольщайся, — опроверг я собственного шефа. — Если Екатерина Сокольникова попадет в переделку, обязательно всплывет наше агентство. Выяснится, что она обращалась к нам, а мы отказали, сославшись на свою политическую девственность. Как ты думаешь, много людей в эту девственность поверят?

Гена насупился.

— Вот именно, — продолжил я. — В результате кто-нибудь нас обязательно обвинит либо в тайных политических играх, от которых мы так яростно открещиваемся, либо — и это тоже не надо исключать — в причастности к исчезновению Сокольникова.

— Ты несешь полный бред! — рявкнул Кирпичников. — Мало ли кто нам какую дурь захочет заказать. Этот, например, ненормальный Козлинский с его листовками!

— Никакой бред я не несу, — сказал я холодно и одновременно многозначительно, отчего Гена напряженно прищурился. — Козлинский — это мелочи жизни, здесь криминала нет. Зато есть несколько иные обстоятельства, о которых ты пока не знаешь.

И я рассказал все о Желтухине.

Надо заметить, наш шеф умеет при надобности соблюдать стоическое спокойствие, исключительную вежливость и предельную стройность речи. Ему это далеко не всегда дается легко, но удается всегда, когда он того хочет. В данном случае Гена этого не хотел. Рассказ о сестрах Малышкиных, Севе Желтухине и походе к Виталию Бреусову вызвал у него одно, но страстное желание, которое он и удовлетворил немедленно, обрушив на нас прямо-таки вулканическую ярость. В течение минут десяти он гремел, рокотал и низвергал на нас молнии. Мы не сопротивлялись, понимая, что бороться со стихией бессмысленно — лучше переждать. Наконец, буря стихла, и Гена произнес мрачно:

— Значит, эти две девицы вас уже успели втравить в дело, а вы уже успели засветиться в штабе Шелеста.

— Там не знают, где я работаю. Бреусов думает, будто я тоже журналистка, — подала голос Варвара, вызвав у Гены такую гримасу, какой награждают только полных дур.

— Что из тебя, что из Погребецкого конспираторы — как из дерьма пирожное. Его, — он бросил уничижительный взгляд в мою сторону, — самый раз в рекламных роликах снимать. Ему там красоваться — самое толковое занятие. А тебя с твоей рыжей шевелюрой и в темноте не спрячешь — везде отсвечивать будешь. Да если этот Бреусов не самый последний дебил, он в две минуты вычислит, что никакая рыжая лахудра ни в какой редакции даже не значится. А еще малость времени потратит и обнаружит, что ты мышкуешь по части сыска. Да твоя же подруга Сокольникова тебя и сдаст. Бреусов ей расскажет, как четыре идиотки к нему ввалились и права начали качать: две толстухи, одна — не знаю уж какая, а четвертая — рыжая пигалица. Ты думаешь, Сокольникова промолчит, что тебя с детства знает? Совсем даже не промолчит, а, наоборот, расскажет, как явилась к нам и получила от ворот поворот.

— Но мы ж тогда не знали, что с отцом Катерины такое случится… — промямлила Варвара. — Я ведь с девчонками просто на разведку пошла.

— На разведку? Уж лучше бы ты, знаешь, куда пошла?!

Если бы Гена обращался ко мне, он бы прямо указал направление движения. Но тут он только зубами клацнул. Все же женщина, причем такая, на которую наш шеф редко орет. Зато и без ора на сей раз он вполне вразумительно разъяснил, что по поводу нас думает, и эти думы никак нельзя было назвать комплиментами.

В принципе Кирпичников все равно мог бы отказаться от дела Сокольникова, а от Желтухина и подавно, но, будучи человеком разумным, понял: во всю эту катавасию в штабе Шелеста мы уже влезли, и теперь делай — не делай вид, будто мы тут просто мимо проходили, все равно скажут, что были, присутствовали и успели наследить. Опять же имелась еще одна немаловажная деталь. Мы сидели без заказчиков, а это Гена не любил ни в материальном, ни в моральном смысле. Он считал, что отсутствие денег и работы действует развращающе. Насчет денег мы не стали бы спорить, а вот насчет работы… Впрочем, безделье не было нашим с Варварой любимым занятием.

Перемену настроения нашего директора Катя, похоже, восприняла как исключительно мою личную заслугу. Я понял это по ее выразительному взгляду и той печально-благодарной улыбке, которую она адресовала мне. От Гены сей факт персональной признательности не укрылся и отреагировал он не самым, признаюсь, товарищеским образом.

— Если вы думаете, Погребецкий так старался ради вас, то не обольщайтесь.

Надо отдать должное Кате, она парировала подобающе:

— Я думаю, он так старался ради вас.

У Гены приподнялись брови, зато у Кати они даже не дрогнули.

— Меня он практически не знает, — продолжила она тоном, в котором никак не угадывались недавние слезы, — а вас, полагаю, знает достаточно давно. Поэтому вряд ли он стал бы что-нибудь делать ради меня в ущерб вам. И если вы все же решили проникнуться моей ситуацией, значит, он нашел доводы, удовлетворяющие именно вас.

Если бы я не знал, что это экспромт, я бы подумал, что это очень крепко сбитая домашняя заготовка. Я отдал должное Катиной находчивости, выдержке и четкости мысли. Гена же все это немедленно использовал для собственной надобности, заявив:

— Как я погляжу, вы больше не собираетесь устраивать тут сцены.

Катя вздохнула и покачала головой.

— А потому давайте точно, без лишних эмоций отвечайте на мои вопросы. Ваш отец вернулся вчера домой поздно?

— Около одиннадцати вечера.

— Он часто так возвращается?

— В последнее время — да.

— Он вернулся из штаба?

— Вероятно.

— Что значит — вероятно?

— Дело в том, — Катя на мгновение задумалась, — что я звонила ему в штаб примерно в половине восьмого. Мне ответили, дескать, он недавно уехал на какую-то встречу. Возможно, он потом вернулся… Я точно не знаю, я больше не звонила в штаб.

— А на мобильник звонили?

— Да, но он был отключен. Наверное, встреча была очень важной, и папа не хотел отвлекаться на звонки.

— Что произошло после того, как ваш отец вернулся домой?

— Да ничего не произошло. Он даже в квартиру не стал проходить, взял собаку и пошел на улицу.

— И ничего не говорил?

— Возможно, он сказал: «Добрый вечер». Но что-то другое… особенное… Нет, ничего запоминающегося.

— Хорошо, может, он как-то по-особенному себя вел?

— Да нет же, ничего такого. Он дома-то пробыл от силы пару минут. Мы ничего не заметили.

— А вы не обратили внимания: когда Валерий Аркадьевич зашел в дом, он улыбался?

— Пожалуй, нет, — с некоторой растерянностью ответила Катя, и ее можно было понять: ну кто, скажите, фиксирует, с каким выражением лица человек переступает каждый день порог собственного дома?

— Он был сердит? — продолжал допытываться Гена.

— Вроде нет…

— Расстроен?

— Вряд ли…

— Озабочен?

— Мне так не показалось…

— Выглядел усталым?

— Пожалуй, совсем наоборот… — произнесла Катя с некоторым удивлением. — Да-да… Я открыла отцу дверь и подумала, что он очень хорошо выглядит. Как будто отдохнувшим… Я так подумала, потому что с утра он просил таблетку от головной боли и выглядел гораздо хуже. Но это была совершенно мимолетная мысль. Мы ведь все в течение дня может выглядеть совершенно по-разному.

И она машинально поправила прическу, что было абсолютно лишним. И Катина прическа, и сама Катя выглядели образцово. По крайней мере, на мой взгляд.

Гена кивнул, но углубляться в детали внешнего облика Сокольникова не стал. На данный момент они ничего особенного нам не говорили.

— Значит, ваш отец ушел гулять с собакой и не вернулся? — уточнил Гена.

— Совершенно верно, — подтвердила Катя уже известный факт.

— И когда вы это поняли?

— Минут через сорок после того, как он ушел. Обычно по вечерам он гуляет с Маги не больше получаса, а тут…

— Вы исключительно заботливы. Прямо минуты считаете. — Реплика была не лишена язвительности, но Гена ее отпустил с совершенно конкретной целью, которую и достиг.

— Вы напрасно иронизируете! — вскинулась Катя. — Ни мама, ни тем более я никогда не засекаем время, когда папа пришел, когда ушел, где был и с кем встречался. У нас в семье не принято держать друг друга на коротком поводке.

Значит, прикинул я, особые подробности жизни, а тем более жизни деловой, жена с дочкой вряд ли знают. А жаль, потому как тут может быть много собак зарыто.

— Все дело в собаке, — словно подхватила мою мысль Катя. — Минут через сорок мы вдруг услышали лай. Открыли дверь, а там — Маги. Одна. Вернее, вместе с нашим соседом по площадке Николаем Васильевичем. Тот сказал, что увидел Маги около подъезда, она скулила, а внутрь попасть не могла. Николай Васильевич ее впустил, причем удивился, что она одна, до того он видел, как с ней папа во дворе гулял.

— То есть ваш сосед встретил Валерия Аркадьевича во дворе? — переспросил Гена.

Катя кивнула.

— И ничего особенного он не заметил? Он вам не говорил?

Катя растерянно пожала плечами.

— Мы даже не догадались его об этом спросить.

— Кстати, — вдруг резко свернул в сторону Гена, — вы на каком этаже живете?

— На третьем.

— Окна куда выходят?

— Во двор.

— А собака у вас какая?

— В каком смысле? — не поняла Катя

— Порода у нее какая?

— Карликовый пудель.

— А-а… тогда ясно.

— А мне нет, — неожиданно взволновалась Катя. — При чем тут наша собака?

— А при том, что если бы у вас был какой-нибудь ротвейлер или овчарка и если бы вашего отца, скажем так, похищали силой, то собака могла бы заступиться. В конце концов, громко залаять. А вы, судя по всему, ничего такого не слышали?

— Нет.

— Пудель, он и есть пудель, — изрек Гена. — Тем более карликовый.

Я почему-то подумал, что Катя сейчас примется защищать собаку, но она заговорила о другом:

— Мы звонили отцу на мобильный телефон, он по-прежнему был отключен. Мы обзвонили всех знакомых, мы звонили в штаб, в морги, в больницы, но отца нигде не было. Он не мог исчезнуть просто так. — Катя вдруг запнулась, внимательно оглядела всех нас троих и добавила решительно: — И если вы думаете, что тут может быть замешана женщина, то это чушь. Отец никогда бы не исчез внезапно, бросив собаку и ничего нам не сообщив.

Мы не стали спорить. Вариант с женщиной нам не представлялся фантастикой, но фантастикой казалось, чтобы Сокольников ради женщины вдруг внезапно бы испарился. По крайней мере по моему разумению, в этом не было никакого смысла

Мы проговорили еще около часа, выясняя всякие подробности о жизни и работе Валерия Аркадьевича Сокольникова, но ничего внятного не выяснили. Так, набор всяких сведений, которые могли пригодиться, а могли и не пригодиться вовсе.

Реакция Бреусова была просто замечательной. Как будто его оса в энное место ужалила. Если в тот момент он валялся в своем кресле, то уж точно подскочил. Я это, правда, не видела, но готова поспорить, что так оно и было. Молодец Катерина, ничего не скажешь!

Она ему позвонила прямо из кабинета Кирпичникова, со стационарного телефона. Мы немедленно припали к параллельным трубкам. Конечно, могли громкую связь включить, но Бреусов сразу бы сообразил, что тут публика приготовилась концерт слушать. А я, в отличие от всех остальных, была просто уверена: концерт начнется. Гена с Игорем, понятно, этого Виталия знать не знали, а Катерина хоть и знала, но совершенно с другого бока. Она почему-то пребывала в уверенности, что он от счастья зарыдает, узнав, кто ринется на поиски пропавшего начальника штаба.

В общем, концерт-то он устроил, но прежде Катерина ему, образно выражаясь, прелюдию исполнила. Так душевно поинтересовалась, что слышно о папеньке, и узнала, что ровным счетом ничего. Тогда она спросила, какие мысли имеет по этому поводу Шелест, и получила ответ: Никита Петрович страшно озабочен и вместе с ним, Бреусовым, анализирует ситуацию. Катерина полюбопытствовала, долго ли они намерены предаваться анализу и когда начнут действовать, и выяснила: ситуация совершенно неожиданная, исключительно тонкая, а посему требует не спешки, а взвешенных поступков.

Вот тут-то Катерина и сообщила про частное детективное агентство, после чего Бреусов прямо-таки взвился:

— Вы с ума сошли! Какое еще частное агентство?! Это явно какие-нибудь проходимцы, которые хотят использовать вас в своих целях! А, может, и хуже того! Они могут быть просто нашими врагами!

Это Бреусов хорошо сказал. Для Кирпичникова в самую точку. У Гены от злости искры из глаз посыпались, а я злорадно подумала: теперь-то он вычеркнет нас с Погребецким из списка злодеев и впишет туда красными чернилами фамилию Бреусова.

Катерина на выплеск эмоций соратника своего отца отреагировала, как леди, которой на великосветском приеме рассказали скабрезный анекдот:

— Вы неприлично себя ведете, — произнесла она холодно. — Вы оскорбляете людей, которых даже в глаза не видели.

— Да при чем здесь приличия?! — вновь взвился Бреусов, но Катерина его перебила:

— Меня совершенно не интересует ваша предвыборная борьба. Но меня интересует судьба моего отца. Утром я вам сообщила, что он исчез. Сейчас я вас спросила, что вы предпринимаете, и не услышала ничего внятного. Я не знаю, может, вы с Никитой Петровичем имеете некоторые соображения, но так боитесь потенциальных врагов, что держите все в большом секрете. Это ваше дело. Но мое дело найти отца. И я намерена его искать так, как сочту нужным.

— Катя, о чем вы говорите? — возмущенно-командный голос Виталия превратился в сахарный сироп. — Неужели вы думаете, будто мы сидим сложа руки? Да мы уже поставили на ноги всех, кого нужно. У нас все задействовано. Но, во-первых, Валерий Аркадьевич мог… скажем так, исчезнуть сам… То есть по каким-то только ему понятным причинам… Ведь это в принципе возможно?

— Нет! — отрезала Катерина.

— Допустим, — продолжал увещевать Виталий. — Это, конечно, маловероятно. Более вероятно, что его кто-то… Но, поверьте, если его похитили с целью выкупа, то мы, конечно…

— А если нет? — оборвала Бреусова Катерина. — Никто не звонил и выкуп не требовал.

— Право же, тогда все совершенно непонятно. Тогда, по идее, похищать нужно было бы Никиту Петровича. Ведь, в конце концов, ваш отец… Ну да, разумеется, он руководитель штаба, однако же не он кандидат в мэры. Вы согласны?

На все эти психологические штучки с вопросами-призывами Катерина даже не подумала клюнуть. Зато самого Бреусова она клюнула так клюнула.

— Насколько я понимаю, — сказала она, — ваш журналист Желтухин тоже в мэры не баллотируется. Однако и он исчез.

У телефона будто связь вырубили — такая тишина возникла. Не меньше минуты прошло, пока голос Виталия прорезался:

— При чем здесь Желтухин?

— А при том, что он несколько дней назад тоже исчез. Или я ошибаюсь?

Встречный вопрос Бреусов принял как опытный политтехнолог.

— Да, это действительно так, — произнес он многозначительно. — И хотя я бы не стал так однозначно связывать эти два обстоятельства, но это одна из причин, почему мы столь осторожно и аккуратно занимаемся ситуацией с Валерием Аркадьевичем. Если мы будем действовать с наскока, можем только навредить. Вы меня понимаете?

— Вас, — не менее многозначительно произнесла Катерина, — я понимаю.

Бреусов сделал вид, словно Катиной интонации не заметил, зато, конечно же, не утерпел, чтобы не полюбопытствовать:

— А вы откуда про Желтухина узнали?

— Земля слухами полнится, — последовал на редкость вразумительный ответ.

Уж какая при этом стала физиономия у Бреусова, не ведаю, но готова поклясться, он здорово занервничал. Потому как вдруг начал нести всякую всячину на предмет того, что кто-то пытается сильно насолить команде Шелеста, что интриги во время предвыборной борьбы подчас очень изощренны, что человеку неопытному легко попасть в скверную историю и т. д. и т. п. В общем, такую выдал тираду — впору от страха занемочь. А закончил просьбой к Катерине немедленно приехать в штаб, на что она, проигнорировав бреусовские страшилки, все же милостиво согласилась.

— Этот тип ведет себя странно, — сказал Гена, когда Катерина положила трубку.

— Ничего странного, — помрачнела Катя. — Просто у Виталия все выстроено и запрограммировано. Отец говорил, он очень опытный политтехнолог, у него на любой шаг имеется ответный ход. Но таких шагов он, похоже, никак не ожидал, и теперь гадает, как отреагировать. Да причем старается сделать вид, будто у него все под контролем. Сейчас приеду к нему, начнет у меня допытываться, что да как. — Она вздохнула и проникновенно посмотрела сначала на Гену, потом на Игоря, а напоследок на меня. — Ребята, я, честное слово, ничего не могу понять. Но у меня вся надежда на вас.

И с этими словами она отправилась в штаб Шелеста, а мы сели в углу Гениного кабинета вокруг журнального столика и принялись мозги парить.

Гена по обыкновению пододвинул к себе калькулятор и шлепнул пальцами по клавишам. Это у него любимое занятие во время раздумий. Кто-то, когда в мыслительный процесс погружается, начинает ходить туда-сюда, или бумажки перебирает, или карандаш в руках вертит. А Гена насилует несчастный калькулятор. Он у него из строя выходит чаще, чем в нашей бухгалтерии, впрочем, в бухгалтерии все считают на компьютере.

— Значит, так, — начал Гена, — какие есть варианты исчезновения Сокольникова?

— Либо его действительно похитили. Либо он похитил себя сам по доброй воле и неизвестной причине, — изрек Погребецкий.

Я не удержалась и хмыкнула. А Гена продолжил на полном серьезе:

— Положим, Сокольников исчез сам. Причем сделал это так, чтобы все подумали о похищении.

— Очень умно. У него что, возникла эта необходимость именно тогда, когда он собачку пошел выгуливать?

На мою реплику мужики отреагировали, будто я решила повыпендриваться. Посмотрели снисходительно да еще головами покачали. Понятно, меня это уело.

— Нечего головами качать. Вы лучше этими головами подумайте. Вечером Сокольников уезжает из штаба на какую-то важную встречу. Мы, между прочим, еще не знаем, на какую. Но телефон свой мобильный отключает. Через три с лишним часа он благополучно возвращается домой. Если Сокольников хотел испариться, зачем он вернулся домой? Когда человек хочет исчезнуть, он всяко не хочет, чтобы его тут же принялись искать. А тогда ему в самый раз было это сделать в те самые часы, про которые мы пока ничего не знаем. Получилось бы все хорошо. В штабе бы думали, что он на встрече или уже дома, а дома считали, что он в штабе или где-то по делам.

— Ну да, конечно, — вклинился Погребецкий. — Как в старом анекдоте. Хорошо иметь жену и любовницу. Жена думает, что ты у любовницы, любовница — что ты с женой, а ты — в библиотеке читаешь и читаешь…

Я не сочла нужным это комментировать, продолжив:

— Допустим, Сокольникову обязательно нужно было заехать домой и что-то забрать. Но Катерина сказала, он дальше порога не проходил и забрал только собаку. А сосед сказал, что видел его с этой собакой во дворе.

— Кстати, — снова вклинился Погребецкий, — а Сокольников дома ничего не оставил? Портфель, к примеру, или папку, или еще какую-нибудь вещь?

Этого мы не знали, зато знала Катерина, которой мы тут же перезвонили на мобильник и выяснили: отец вернулся с пустыми руками, ничего дома не оставлял и, само собой, ничего не забирал. Отвечала она по телефону односложно, только «да» и «нет», имен наших не называла, и мы сразу сообразили: она, скорее всего, сидит в кабинете Бреусова.

— Ну вот, — сказала я, — пока мы не можем найти ни одной причины, с чего бы вдруг Валерию Аркадьевичу надо было домой наведываться, если он хотел из этого дома втихаря смыться. Зато есть еще Сева Желтухин, который тоже растворился во мраке. И вы что, оба думаете, в штабе Шелеста все эти исчезновения стали любимым развлечением?

— Ладно, — буркнул Гена, — хватит умничать. У нас все равно нет никаких фактов, а только домыслы. Поэтому примем версию, что Сокольникова похитили. В принципе, тогда понятно, почему это случилось именно тогда, когда случилось. Обычно Сокольников либо в штабе, либо дома, либо в машине, либо еще в каком-нибудь месте, но, судя по всему, всегда не один. В одиночку он только собаку выгуливал. Кстати, — Гена повернулся ко мне, — надо выяснить у твоей подружки: всегда ли ее отец сам гулял с собакой? Судя по всему, те, кто похитили Сокольникова, не только следили за ним, но и знали, что он отправится с собакой свежим воздухом дышать. А такие тонкости обычно знают далеко не все. То есть искать надо в достаточно близком кругу. Есть возражения?

Возражений у нас не было.

— Дальше, — продолжил Кирпичников. — Зачем Сокольников кому-то понадобился? Вариант первый — с целью выкупа. Это самое простое. Тут мы умываем руки, здесь пусть Шелест сам разбирается, в том числе подключает полицию. Но пока о выкупе ни слуху, ни духу. И я в это, признаться, плохо верю.

Мы с Игорем снова не стали возражать.

— Вариант второй. Кому-то понадобилось Сокольникова срочно нейтрализовать. Не самого Шелеста, ни этого типа Бреусова, а именно Сокольникова. Почему?

— Либо потому, что он руководит избирательным штабом, либо потому, что работает замдиректора машзавода, — предположил Игорь и без того всем очевидное. — Но я бы сосредоточился на первом. И опять же из-за Желтухина. Выборы — единственное, что связывает этих двоих.

— Разумно, — кивнул Гена. Хотя, на мой взгляд, Погребецкий продемонстрировал не разумность, а банальность. — Значит, делаем следующее.

И он принялся раздавать руководящие указания.

Но прежде, чем благословить нас на выполнение начальственных распоряжений, сам начальник позвонил нашему старому другу подполковнику из уголовного розыска Ивану Земцову.

— Во что вляпались? — проявил дружескую заинтересованность Иван.

— В политику, — не стал скрытничать Гена.

Иван присвистнул:

— Идиоты!

Гена издал скорбный вздох и вкратце просветил Земцова насчет наших тяжких дел. После чего тот — видать, в хорошем был настроении — быстро оказал нам товарищескую помощь, которая свелась к нескольким «нет». За последние сутки не было обнаружено ни одного неопознанного трупа. То есть в списке мертвецов Сокольников не значился. За последние несколько дней не обнаружился ни один труп, который бы хоть чем-то напоминал Севу Желтухина. Не было также ни одного криминального события, в котором бы фигурировали интересующие нас мужчины. То есть, как говорится, ни в каких полицейских сводках наши пропавшие не числились. Испарились — и все.

Нажав клавишу отбоя, Гена вызвал Славика Цветкова. Наш Славик — это огромный-преогромный сундук, набитый всевозможной информацией. То есть на самом деле Славик — маленький щуплый очкарик с компьютером, в котором есть все, кроме тараканов и клопов. Целыми днями Славик, который в Интернете знает все ходы-выходы, собирает, анализирует и систематизирует всякую всячину, сбивает это в таблицы, графики, схемы, после чего на любой вопрос быстренько находит нужный ответ. Совершенно бесценный кадр, с которого мы пылинки сдуваем.

— Слушай задание, — сказал Гена. — Поройся в своем ящике и выуди все про мэрскую выборную кампанию. Особенно обрати внимание на Никиту Петровича Шелеста, всех, кто с ним связан, и все, что с ним связано. Основные там конкуренты, союзники, компромат и прочее. Впрочем, не мне тебя учить.

На совершенно справедливый комплимент шефа, равно как и на само задание, Славик отреагировал в своей обычной манере — кивнул круглой головой и очень серьезно произнес:

— Разумеется.

Отправив Славика к его компьютеру, мы снова принялись общаться с Катериной. Наш звонок настиг ее, похоже, уже вне стен штаба, а потому заговорила она вполне внятно:

— Был жуткий разговор. Шелест разорался на Виталия, Виталий тоже шум поднял, дескать, он отцу не охранник, у него своя работа, и он не нанимался выслушивать претензии, которые не имеют к нему отношения. Тогда я рассказала про этого журналиста, Желтухина, и все превратилось в скандал. Никита Петрович разве что не за грудки Виталия схватил, почему тот скрыл пропажу журналиста. Виталий в ответ нес всякую пургу, дескать, Желтухин, гад такой, талантливый, но пьяница, и его, Виталия, подставил, потому как наверняка где-то запил. В общем, все это продолжалось довольно долго, а потом Никита Петрович сказал, что перевернет весь город, что это явно дела Саватеева, и он с этим будет разбираться. И тогда я ему повторила то, что уже Виталию говорила, то есть про ваше агентство. Шелест артачиться, как Виталий, не стал, но насторожился и крепко задумался. И тут — ну надо же! — Бреусова осенило. Откуда, говорит, вы узнали про Желтухина? Я ответила, дескать, это мое дело, а он спрашивает: не от тех ли девиц, которые к нему приходили? Ну и начал цепочку разматывать. Я решила, мне нет смысла скрывать, и рассказала про Варвару. Тут Виталия и понесло… В общем, он стал убеждать Никиту Петровича, что вы крайне темные личности, связываться с вами ни в коем случае нельзя, а лучше вас вообще нейтрализовать.

— Нейтрализовать?! — рявкнул Гена. — Это он что имеет в виду?!

— Плевать на него! — гневно отозвалась Катерина. — Бреусов строит из себя черт знает кого, не обращайте внимания. Все равно ваш заказчик — я, а согласятся они или нет, не так важно. Все равно никуда не денутся. Иначе я им такую предвыборную кампанию устрою, мало не покажется!

— Ладно, — прервал эмоции Гена. — А вы далеко от штаба находитесь?

— Нет, пока еще поблизости.

— А случайно не знаете: ваш отец вчера на машине с шофером приехал или один?

— Не знаю.

— Зайдите к нему в приемную и спросите у секретарши, заодно уточните марку машины и по возможности номер. Свой интерес как-нибудь объясните, придумайте любую причину. Потом перезвоните мне.

Катерина перезвонила через несколько минут.

— Машина — джип, номер В714КВ. Папа вчера из штаба уехал на машине один, сказал, что шофер ему не нужен, а машину он оставит на стоянке, она в двух шагах от нашего дома.

— И сегодня машину никто не забирал?

— Нет.

— Хорошо живут, транспорта, видать, навалом, — хмыкнул Гена и уточнил: — Вы сейчас домой собрались?

— Да.

— Игорь с Варварой к вам подъедут, сходите с ними к соседу, который вашего отца с собакой во дворе встретил.

Катерина ответила точь-в-точь как наш Славик:

— Разумеется.

Но прежде, чем отправиться к Катерининому соседу, мы с Игорем завернули на стоянку. Джип Сокольникова был цел и невредим. Попытки порасспросить охранника стоянки увенчались абсолютно нулевым результатом. На все наши вопросы у него был один ответ: его дело — охранять автомобили, а кто на них ездит, ему без разницы.

Зато Катерининому соседу, видать, до всего было дело. Он оказался страшно общительным стариканом, который, похоже, и без Катерининого посредничества поболтал бы с нами с удовольствием. Мы проторчали у него около часа, наслушались всякой всячины, но и ценную информацию получили тоже.

Оказывается, старикан не просто видел Сокольникова, гуляющим с собакой. Он видел, что тот беседовал с неким человеком, который во время разговора сильно размахивал руками.

— Я так думаю, — солидно сообщил сосед, — что дамочка та в большом волнении находилась. А то чего бы ей руками-то махать?

— Значит, это была женщина? — уточнили мы.

— Ну… вроде как.

— Что значит — вроде?

— Ну, вообще-то лица я не видел. Она спиной ко мне стояла, да и далековато было и темно, а у меня уж глаза не ваши, молодые. Но все ж думаю, что женщина. Конечно, сейчас мужика от бабы, особенно сзади, не сразу отличишь, все в брюках ходят, но для мужика-то мелковата, то есть ростиком не ахти. Опять же на голове у нее что-то было на шляпку похожее… или на панаму. Так что всяко женщина, а уж кто такая, понятное дело, не ведаю.

На том мы и распрощались. Причем все довольные.

Я никогда не верил в телепатию, но время от времени убеждаюсь в собственной неправоте. Похоже, на сей раз был тот самый случай.

Вечером, ложась спать, я подумал о Савелии Ильиче Лузганове — человеке, который знал или мог узнать обо всем, что происходит в нашем городе, а может, и не только в нем, используя самый широкий набор средств, позволяющих получить почти любые сведения. Для этого у него есть большие деньги, хорошие помощники и обширнейшие связи. Сбор и продажа информации, чаще всего сугубо конфиденциальной, — главная профессия и надежный источник доходов Савелия Ильича. Гена Кирпичников называет его темной личностью, предрекая, что рано или поздно того либо посадят в кутузку, либо пристрелят, но мне эта угроза не кажется столь уж очевидной. Лузганов умен, хитер и по-своему порядочен в делах — в том смысле, что никогда не подставляет клиентов, не сдает своих информаторов и не создает всяких взрывоопасных ситуаций. Он знает тайны почти всего города, а потому никто не заинтересован вступать с ним в конфликт. Как любит говорить Лузганов, никто не осмелится на него покуситься, поскольку на свет божий тут же вылезут такие секреты, от которых слишком многим не поздоровится.

Несмотря на то что Лузганов годится мне в отцы, я называю его по имени — он сам на этом настоял, тем самым подчеркивая особенность наших отношений. Отношения эти действительно особенные.

Несколько лет назад Савелия Ильича обвинили в убийстве, а я, тогда опер уголовного розыска, докопался, что парень, которого застрелили около коттеджа Лузганова, никак не мог погибнуть от руки хозяина дома. Через три месяца, не без помощи самого Савелия, убийца был найден, а еще через полгода состоялась моя первая неофициальная встреча с самым информированным человеком нашего города.

Он позвонил мне домой и тут же продемонстрировал осведомленность, сообщив, что знает о моем увольнении из полиции и переходе на работу в частное детективное агентство «Феникс», после чего настоятельно предложил почтить его дом своим присутствием. Я отнюдь не горел желанием отправляться в гости, однако, малость поразмыслив, решил: подобное знакомство, особенно с учетом моей нынешней работы, может оказаться совсем не лишним.

Разговор с Лузгановым вышел занятным. Он заявил, дескать, специально выждал время для нашей встречи, поскольку теперь, когда я из полицейского превратился в частного детектива, имею полное моральное право общаться с кем захочу. Я как воспитанный человек не стал, разумеется, интересоваться, с чего он решил, будто я хочу общаться именно с ним. Потом Лузганов сказал, что считает себя моим должником, по поводу чего я выразил горячий протест, от которого тот попросту отмахнулся, настоятельно порекомендовав без церемоний обращаться к нему за любой информацией. Я вновь попытался отнекаться, но Савелий был непреклонен.

— К сожалению, Игорь, мне мало кто в жизни помогал бескорыстно, а посему я это особо ценю. Не противьтесь, на вашей новой работе от знакомства с таким, как я, может быть много пользы. Польза будет для вас, а моральное удовлетворение — для меня. Причем оба мы это будем иметь совершенно бесплатно.

В общем, так или иначе, но судьба нас с Савелием в определенном смысле связала. Несколько раз я обращался к нему, а он — ко мне, и это уже вполне можно было назвать не частым, но вполне продуктивным сотрудничеством.

И вот вечером, ложась спать, я подумал, что неплохо бы провентилировать ситуацию у Савелия: кто есть такой Валерий Аркадьевич Сокольников, кому могло понадобиться его исчезновение, а заодно, что из себя представляет вся его штабная компания — от Шелеста до журналиста Желтухина. Но позвонить Савелию я не успел, потому как по утру, когда я наслаждался своим традиционным кофе и неизменным апельсиновым соком, он позвонил мне сам.

Голос Савелия не спутаешь ни с каким другим — бархатный баритон с переливами от вкрадчиво-нежного до искристо-металлического. Варвара, которая однажды пообщалась с Лузгановым по телефону не более минуты, дала самое точное определение: мурлыкающий лев. Надо заметить, что и внешне Савелий похож на льва — массивный, с буйной светло-русой шевелюрой и такой же внушительной бородой. Хотя многие считают, и не без оснований, что он очень похож на барина из русской классической литературы, особенно когда восседает в своем кресле в атласном халате — любимом одеянии домашней обстановки. У Савелия и прозвище именно такое — Барин, к чему тот относится весьма благосклонно.

— Игорек, — проурчал Савелий в трубку. — Надеюсь, не разбудил?

— Собираюсь завтракать, а потому бодрствую, — ответил я.

— Завтракать — это правильно. Многие молодые люди сим разумным занятием пренебрегают, и совершенно напрасно. Но не надо забывать, что есть еще и обед, тоже крайне важная процедура, а в твоей многоуважаемой фирме, насколько я осведомлен, — тут Савелий издал короткий смешок, — повара не держат и потому питаются, чем бог пошлет.

— Издержки производства, — усмехнулся я в ответ, сразу сообразив, что гастрономическую тему Савелий завел отнюдь не для «разогрева» беседы. Обычно, когда нам предстоит серьезный разговор, в качестве обязательного приложения следуют обед, ужин, полдник или на худой конец легкая закуска — уж такие у Савелия манеры.

— Мне вчера, Игорек, привезли свежую форель из горной речки. Ты когда-нибудь ее ел? Не морскую на десять раз перемороженную тряпку, которую называют форелью, а ту, которая нежна, как лепесток розы, и тает во рту, как взбитые сливки? Я думаю, дружок, ты такую не ел, но я буду счастлив, если сегодня ты составишь мне компанию в этом наслаждении часика в два. Мое предложение никак не нарушит твои планы? — наилюбезнейше осведомился Савелий, на что получил галантный ответ:

— Сочту за честь.

Прежде чем отправиться к Савелию, я дисциплинированно приехал на работу и честно доложил начальству: вместо бутербродов в родном офисе меня ждет изысканный обед в загородном коттедже. Кирпичников отреагировал в полном соответствии со своей обычной реакцией на фамилию Лузганова:

— Ты с этим типом допрыгаешься. В конечно счете он втянет тебя в какую-нибудь гнусную историю или нароет что-нибудь про наше агентство, а потом перепродаст втридорога.

— Думаю, он давно нарыл про нас все, что хотел, — «успокоил» я шефа, — поэтому терять нам уже нечего. Но вот в смысле перепродать… тут я сильно сомневаюсь. Вернее, — заметил я с издевкой, — тебя-то он, может, и выложил бы на прилавок, а вот меня побережет. Поэтому пока я с тобой, можешь ничего не бояться.

— Наглец! — фыркнул Кирпичников, но развивать тему моего недостойного поведения с начальством не стал, предпочтя этому тему корысти. — Уж коли ты Лузганову понадобился, так используй ваш обед не только для собственного желудка, но и для наших мозгов. Этот пройдоха наверняка мимо выборов не прошел — тут деньги крутятся немалые, и он свой кусок явно откусит. Так что пусть сведениями поделится. Может, и по нашему Сокольникову у него какая-никакая информация найдется.

Особых новостей утро этого дня нам не принесло. Позвонила Катя и сообщила: от отца вестей нет, никто по поводу Валерия Аркадьевича не обращался и выкупа не требовал. Нас это нисколько не удивило — в версию выкупа мы с самого начала верили плохо. Славик Цветков продолжал корпеть за своим компьютером, дав обещание, что во второй половине дня выдаст первые результаты. Честно признаться, мы втайне надеялись на звонок Никиты Петровича Шелеста или Виталия Бреусова, но эти надежды оказались тщетными…

Лузганов ждал меня на втором этаже своего коттеджа в комнате, чье назначение я никогда не мог точно определить, — то ли кабинет с барскими удобствами, то ли гостиная с деловым антуражем. На резном деревянном столике меж двух массивных мягких кресел меня уже ждал традиционный набор: апельсиновый сок и кофейник с горячим кофе — непременное сопровождение серьезного разговора и преамбула изысканного обеда.

— А скажи-ка мне, дружок, — начал Савелий, вальяжно развалившись в кресле, — как отреагирует твой шеф, если я захочу стать клиентом вашей достопочтимой фирмы?

— Разом густо, разом пусто, — прокомментировал я вслух первое пришедшее на ум. А именно: еще несколько дней назад мы сидели без работы, а теперь у нас два готовых клиента в лице сестер Малышкиных и Кати Сокольниковой да к тому же еще один потенциальный — Лузганов.

— Что, работенки много? — быстро уловил самый информированный человек в городе.

— От безделья не маемся, — признался я и тут же добавил, вспомнив, что сам я, когда обращаюсь с просьбами к Савелию, никогда не интересуюсь его занятостью: — Но вас это не должно беспокоить.

— Да меня, признаться, другое беспокоит, — усмехнулся Савелий. — Захочет ли Геннадий Валентинович моими проблемами заниматься. Только не говори, — упредил он мои возможные возражения, — что твой шеф будет просто счастлив. Я-то уж знаю, — он снова усмехнулся, — Геннадий Валентинович ко мне сильно подозрительно настроен.

Конечно, я мог бы из вежливости попытаться его опровергнуть, но осведомленность Лузганова как всегда была безукоризненной, и потому я не стал кривить душой.

— Есть такое. Но вы же знаете, Кирпичников человек разумный, он со своим настроем умеет справляться. А уж что касается меня… На меня вы можете рассчитывать. Если, разумеется, ваше дело не выходит за рамки наших правил.

— То есть если это не супружеские измены и не политика.

— В некотором смысле… — произнес я уклончиво, подумав, что в данном случае информированность Савелия дала сбой, равно как и наша приверженность собственным принципам.

— Так-так… — Лузганов внимательно посмотрел на меня и принялся приглаживать бороду.

Это «так-так» было настолько многозначительным, что я насторожился: хитрый лис явно имел в своем загашнике сюрприз.

— Конечно, Игорек, — произнес Савелий с некоторой расстановкой, — ты не обязан мне ничего сообщать, но я тебе сообщить могу: буквально на днях Варвара Волошина была в избирательном штабе Никиты Петровича Шелеста, причем инкогнито. Хотя, полагаю, это была тайна для людей Шелеста, но совсем не для вас.

Выражение, которое появилось на моем лице и которое я даже не попытался скрыть, вызвало в свою очередь выражение глубочайшего удовольствия на лице Лузганова. Впрочем, оно тут же сменилось на некое подобие смущения.

— Игорь, — он прижал свои холеные руки к груди, — даю честное благородное слово, я узнал об этом совершенно случайно. Более того, я даже не был уверен, что это именно твоя Варвара. Просто женщина, которую мне описали, показалась уж слишком похожей. Согласись, твоя милейшая подруга весьма запоминающаяся дама.

Я залпом, почти как водку, выпил бокал сока и сказал с решимостью человека, вознамерившегося испить до дна все ему уготованное:

— Вы надумали стать нашим клиентом после того, как обнаружили следы Варвары в штабе Шелеста? Вы решили, что мы ввязались в политику, а у вас здесь есть свои интересы?

— Дорогой Игорь, у меня нет политических интересов. У меня есть интересы бизнеса. В этом плане мы, полагаю, схожи. Не так ли? — Голос Савелия был почти ласковым, зато взгляд очень серьезным. — А посему я изложу тебе суть проблемы, а ты выскажешь свое мнение. И это будет разумно. Ты согласен?

Я кивнул. Вообще-то мне первым делом хотелось прояснить ситуацию с Варварой, но я удержался от поспешности, понимая, что Савелий скажет ровно столько, сколько сочтет нужным.

— В отличие от твоей уважаемой фирмы, — начал он, — моя фирма политикой занимается. Но исключительно в рамках наших деловых интересов. Надежная информация в определенные политические моменты — крайне ценный товар, и я на этом рынке делаю свой бизнес. Так вот, в свое время одна московская структура… какая именно, по хорошо понятным причинам, умолчу, сделала мне заказ: выяснить, у кого из основных претендентов на пост мэра нашего города какие реальные шансы. Уверяю тебя: это не бог весть какой сложный заказ. Более того, у нас наверняка найдется добрый десяток фирм, которые выясняют то же самое для разных заинтересованных лиц. Это я к тому, что здесь нет ничего особенного, никакого эксклюзива — обычная работа. Я этим занимаюсь не первый год, просто, в отличие от многих, я делаю это качественно и непредвзято, за что и платят мне соответственно.

— Прямо как на ипподроме, — усмехнулся я. — За информацию о фаворите отстегивают кругленькие суммы.

— Напрасно иронизируешь, — заметил Савелий. — Мэр нашего города стоит дороже всех самых лучших лошадей, вместе взятых. Здесь такие ставки!.. Даже если он будет честнейшим и благороднейшим человеком, это вовсе не значит, что кто-то на этом не станет делать большие деньги. Честность и благородство тоже стоят немало. И те, кому именно такой и нужен, готовы будут крупно заплатить. Кстати, вор-градоначальник оценивается дешевле — он уже на крючке, с ним проще договориться.

— А с честным и благородным договориться труднее, но все-таки можно?

— Видишь ли, дружок, даже самый прозрачный бизнес все равно с изрядной долей примесей. Уж в такой стране живем. Но есть люди, ты мне поверь, которые хотят работать по более или менее внятным правилам. И если мэр эти правила обозначит да еще от них не отступит, то для избрания такого мэра всегда деньги найдутся. И всегда найдутся люди, которые заплатят за то, чтобы узнать, в того ли они вкладывают деньги и не зря ли они это делают.

— Значит, вам заказали информацию на какого-то конкретного претендента, и я даже догадываюсь — на кого именно. Но я не догадываюсь, зачем вам понадобились мы.

— Если ты, Игорек, считаешь, что я собираю сведения на Шелеста и потому знаю о походе Варвары в его штаб, то ты в некотором роде ошибаешься. Но вот то, что я хочу обратиться за содействием в вашу фирму по поводу Шелеста, — истинная правда. Вернее, даже не по поводу самого Шелеста, а по поводу его ближайшего компаньона Сокольникова.

Я подумал, что все в жизни переплетено гораздо круче, чем можно предположить, хотя это меня уже давно не удивляет. И еще я подумал, что Кирпичникову не обязательно было давать мне напутствие использовать информированность Лузганова на пользу нашего дела с Сокольниковым, поскольку сам Лузганов явно вознамерился использовать нас.

— Значит, сам Шелест вас не интересует, зато интересует Сокольников? — уточнил я.

— Не совсем так, — поправил Савелий. — Я тебе сказал, что у меня был заказ от одной московской структуры. Конечно, эту структуру интересовал весь предвыборный расклад, но прежде всего четыре фигуры — нынешний мэр Николай Алексеевич Звягин, директор машиностроительного завода Никита Петрович Шелест, управляющий строительным трестом Валентин Егорович Саватеев и руководитель некоего общественного фонда с трудно выговариваемым названием Григорий Акимович Козлинский.

— Козлинский?! Этот шут гороховый?! — изумился я.

Савелий мою осведомленность по части Козлинского воспринял как само собой разумеющуюся:

— Представь себе.

— Но у него же шансов — шиш да маленько! Один шум.

— Правильно заметил, — удовлетворенно кивнул Савелий, — шум имеется, причем в больших количествах. Но, видишь ли, во время выборов, как правило, всплывает какая-нибудь шумная фигура, которая сама по себе пшик, однако вокруг поднимает такие волны, что будь здоров. И опять же почти всегда находятся люди, которые этим шумливым дают деньги именно для того, чтобы они создавали гомон и желательно — вокруг кого-то конкретного, весьма значимого. Бузотерам подбрасывают некоторую информацию, чаще всего компромат, а уж те это жареное пережевывают и с удовольствием разбрасывают объедки по всем сторонам.

— Значит, Козлинский — элементарная подстава?

— В принципе — да, хотя сам-то он себя считает тузом козырным.

— Это уж точно, — подтвердил я и рассказал о визите Григория Акимовича в наше агентство.

Савелий хохотал долго, даже прослезился, после чего вытер платком глаза и снова перешел на серьезный тон:

— Вчера мне позвонили из Москвы, сказали, будто исчез руководитель избирательного штаба Шелеста Валерий Аркадьевич Сокольников, и попросили выяснить, в чем здесь дело. Насколько я понял, для моих заказчиков такой поворот стал полной неожиданностью. Однако, признаюсь честно, я не понял, радует их это или огорчает. Но в любом случае для них это важно.

— И вы хотите, чтобы мы выяснили, куда исчез Сокольников? — задал я прямой вопрос, на который, по моим представлениям, должен был последовать прямой ответ. Однако Савелий сделал зигзаг.

— Как ты наверняка догадываешься, Игорек, для начала я навел кое-какие справки. Не стану утверждать, что информацию я получил абсолютно достоверную. За столь короткое время, сам понимаешь, нечто абсолютно достоверное получить сложно. Но все же… Я узнал, что вчера Сокольников в штабе не появлялся и никто из его людей ничего вразумительного ответить на сей счет не мог, а мобильный телефон был отключен, и это более чем странно. Зато утром в штаб приезжал Шелест и о чем-то долго беседовал с заместителем Сокольникова Бреусовым. Затем в штаб приезжала дочь Сокольникова, которая никогда прежде туда не наведывалась, причем дочка была в довольно нервном состоянии. Мне удалось выяснить еще кое-какие детали, но пока они не кажутся мне особо существенными, кроме одной. — Лузганов сделал паузу. — На днях в штаб приходили четыре журналистки. Предварительной договоренности у них не было, хотя, насколько я знаю, обычно о таких встречах договариваются заранее. И обычно журналисты такими бригадами не ходят, разве что на какие-нибудь пресс-конференции, но пресс-конференцию никто не собирал. Они о чем-то беседовали в кабинете Бреусова, однако после их посещения тот впал в сильное раздражение, которое заметили многие. Не скажу, будто меня это сильно удивило. Во время выборов иных журналистов хочется просто пристрелить. Я бы, наверное, не придал этому особого значения, если бы мне этих журналисток не описали весьма подробно. Так вот одна мне показалась вылитой Варварой Волошиной. Такую женщину ни с кем не спутаешь. Для детектива, скажу тебе, дружок, это не самое лучшее, но… уж какой природа сотворила, такой и сотворила. Хотя, — он удовлетворенно причмокнул сочными губами, — весьма пикантная женщина твоя Варвара. Будь я помоложе… — Он мечтательно вздохнул. — Но дело не в этом. Просто я вполне резонно сопоставил два факта. Твоя подруга зачем-то появляется в штабе Шелеста незадолго до исчезновения руководителя этого штаба. Пусть это всего лишь совпадение, вполне допускаю, но зачем она появилась там под видом журналистки? Я совсем не поверил, что просто из чистого любопытства. Я решил, что у вас там какое-то дело, причем вряд ли связанное непосредственно с политикой, потому как политикой вы не интересуетесь, зато интересуетесь криминалом. Но криминала — по крайней мере явного криминала — вокруг Шелеста нет. Уж тут ты можешь мне поверить, я достаточно покопался вокруг этой команды. Тогда, спрашивается, чего вы там забыли? Я задал себе этот вопрос, а ответа придумать не смог. — Савелий внимательно посмотрел на меня, я придал своему лицу выражение почтительного внимания. — Ну-ну… Пусть так. Ты знаешь, я очень любопытный, но умею сдерживать порывы. Я тебе просто объясняю, почему решил обратиться в вашу уважаемую фирму.

Савелий откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и сложил руки на объемном животе с видом человека, которому больше нечего сказать и некуда спешить.

Я усмехнулся.

— Но вы так и не объяснили, что конкретно от нас хотите.

— Неужели? — Голубые глаза Савелия наполнились прямо-таки детской наивностью.

— В самом деле, — развел я руками, после чего оба мы рассмеялись.

— Да ладно, чего уж там, — отсмеявшись, сказал Лузганов. — Ты все правильно понял. Я хочу, чтобы вы нашли этого Сокольникова. Или по крайней мере выяснили, что с ним в принципе могло случиться. Лично меня этот деятель не волнует, но москвичей он почему-то беспокоит, и они готовы за свое беспокойство прилично заплатить. Как ты понимаешь, дружок, заплатят они вам.

— И вам, — решил я поступить по справедливости.

— Отнюдь, — покачал головой Савелий. — Я собираю информацию, но я не занимаюсь сыском. Каждый должен заниматься своим делом в рамках… — он хмыкнул, — эффективного разделения труда. Я выступлю посредником, но совершенно бескорыстно. Это по части денег. Зато соблюду другую корысть. Пусть знают, что я — тот самый человек, который может все, в том числе и кое-какое расследование организовать. Так сказать, вам — деньги, мне — репутация.

В принципе, без согласия Кирпичникова я не имел права давать обещания. Но я его дал. В конце концов, мы уже влезли в дело Сокольникова, за которое нам собиралась платить Катя, и я посчитал, что переложить затраты с очаровательной женщины на неведомых москвичей не просто разумно, но и гуманно. Для Кати Валерий Аркадьевич был отцом, а для москвичей одним из фигурантов их политических затей. Хотят играть в политические игры? Пусть выставляют на кон свои денежки.

Я ничего не стал скрывать от Савелия, подробно рассказав ему обо всем, что случилось в последние дни, включая историю с Севой Желтухиным. Про журналиста Лузганов ничего не знал, отреагировав на это весьма серьезно:

— Кажется, друг мой, я недооценил ситуацию. Вокруг штаба Шелеста происходят малопонятные вещи.

— Ну почему же? — возразил я. — Конкурентная борьба.

— Не-ет… — усомнился Савелий. — Это тебе не бандитские разборки и это не славный город Москва. Это наша местная политика, где человека могут отправить в небытие компроматом, всяческими юридическими каверзами, но где никто еще не исчезал сам по себе. Уж ты мне поверь, в политических битвах людей у нас никогда не похищали, а я сильно сомневаюсь, что Сокольников и Желтухин тихо улизнули на Мальдивы.

— Все когда-то происходит в первый раз, — заметил я, имея в виду, конечно же, отнюдь не Мальдивы.

— Но почему исчезает сначала журналист, а затем руководитель штаба? Причем никто не находит их бездыханные тела где-нибудь в канаве, люди испаряются без всяких следов и, по большому счету, без всяких серьезных оснований. Согласись, уж кому надо было бы исчезнуть, так это Шелесту, а с ним, я так понимаю, все в полном порядке.

— Но, может, он — следующий?

— Ерунда! Либо те, кто приложили руку к этим странным исчезновениям, полные дураки, во что я плохо верю. Шелест теперь будет осторожен, как матерый волк. Пристрелить его можно, но схватить в охапку и уволочь в дальний угол… К нему теперь не подступишься, причем все предпринятое против него ему же и послужит хорошей рекламой. Нет, дружок, кому-то нужно было исчезновение именно тех двоих. Причем в отношении Сокольникова я поначалу прикинул совсем не политический вариант. В том смысле, что он руководит штабом временно, а заместителем директора завода работает постоянно. А это уже бизнес, здесь уже совершенно иные возникают повороты. Но исчезновение журналиста, которого, насколько я понял с твоих слов, наняли на избирательную кампанию, совсем меняет дело. То, что Шелест с Бреусовым пытаются дочку Сокольникова успокоить и не хотят с детективами связываться, вполне объяснимо: им такой шум не нужен, а вы для них личности неизвестные. При этом Бреусов от журналиста чуть ли не открещивается, хотя это его человек. Ладно бы Желтухин был ему не очень-то нужен, но, судя по всему, он там главное перо. Хотя, не исключаю, опять же шум поднимать не хотят. В общем, Игорек, все возможно и все не очевидно. Поэтому я и говорю: дела вокруг штаба Шелеста творятся малопонятные.

— Мы поручили нашему Славе Цветкову подготовить всю информацию по выборам. Хотим прояснить ситуацию, — сказал я в расчете на то, что сведения, которые Савелий собрал и продал москвичам, могут достаться нам без особых интеллектуальных и материальных затрат.

Он понял меня с ходу, явно расценил мои намерения как справедливые, а потому заговорил без всяких предисловий:

— Расклад здесь весьма занятный. Реальных претендентов на пост мэра восемь человек. Но фигуры совершенно разномастные. Пользуясь преферансной терминологией, четверо — это «десятки». Так сказать, ни то ни се, ни для взяток, ни для мизера. Еще один — валет. Хоть и «картинка», да в реальности никакая. И три туза. Но! Ни один туз не козырный. — Будучи заядлым преферансистом, Савелий не удержался, чтобы не переложить предвыборную игру на игру карточную. — О «десятках» говорить нечего. Их рейтинг — четыре-пять процентов на всех скопом. Примерно столько же получит валет, то есть знакомый тебе Козлинский.

— Козлинский?! Пять процентов?! — поразился я. — Неужели в нашем городе так много сумасшедших?!

Не знаю, как по прикидкам тех, кто считает рейтинги, а по моим собственным — у психиатров получался слишком большой список пациентов.

— Это ты зря. Сразу видно, в политике ты просто девственное создание. Политика — это такая выкрутасистая дама, которая любит и беленьких, и черненьких, и в полосочку.

— Любовь зла, полюбишь и… Козлинского, — вспомнил я листовку, которую с величайшим возмущением демонстрировал нам Григорий Акимович.

— Вот именно. А посему нашего валета поддерживают не только люди с отклонениями в голове. Хотя, конечно, сторонники у него специфические. Непризнанные гении, сверхактивные общественники, экзальтированные старые девы, борцы со всем и всеми… В общем, специфический электорат, обуреваемый почти патологической энергией. В отличие от коммунистов люди эти, как с бору по сосенке, то есть не слишком организованные, суетливые, с претензиями… Однако же большие энтузиасты и в значительной степени бессребреники. Штаб и группа поддержки у Козлинского — просто Ноев ковчег, но работают в основном либо за гроши, либо вовсе бесплатно.

— Как же он этот винегрет в одну кастрюлю запихал? — удивился я.

— Да в принципе очень просто. Он кинул клич: «Изменим в городе всё!» Что «всё» — объяснять не стал, поскольку, думаю, и сам не знает. Но это для таких, как мы с тобой, сей лозунг глупость несусветная. А для тех, кто действительно чем-то недоволен и недовольством этим еще больше недоволен, очень даже подходящий. За сердце берет. А что касается мозгов… Конечно, эта публика не слишком умом богата, но скажу тебе откровенно: всякие там слова, типа народ у нас грамотный, его не обманешь — тот же лозунг, придуманный умными людьми и с воодушевлением поддержанный людьми неумными. А неумные — самые воодушевленные, в этом я, Игорек, давно убедился. Козлинский, разумеется, далеко не Эйнштейн, хотя Эйнштейн, говорят, тоже с большими чудачествами был. Но Козлинский, особенно на фоне своих соратников, достаточно яркий персонаж. С одной стороны, у него мания величия со всеми вытекающими последствиями. С другой — он совсем неплохо умеет людей вокруг себя собирать — определенных, естественно, людей, но он для них царь и бог. И те, кто ему деньги дают, причем не только на предвыборную кампанию, но и на этот его непонятный фонд, хорошо используют все стороны Козлинского. Тот со всей своей прытью эти деньги отрабатывает, совершенно искренне считая, что он властитель дум и всему голова. Вот и сейчас путается под ногами трех главных претендентов на пост мэра и при этом убежден, что под ногами у него как раз путаются они.

— То есть, вы полагаете, Козлинский, сам того не ведая, подыгрывает одному из претендентов?

— Думаю, да. Хотя пока не знаю — кому именно. Деньги ему на постоянное прожитье дает некий Фонд общественных инициатив. Структура московская, малоизвестная, таких в столице пруд пруди, и кто ее в свою очередь реально поддерживает, понятия не имею. Вернее, не интересовался, поскольку нужды мне в этом нет никакой. Козлинского как самостоятельного игрока никто, разумеется, всерьез не воспринимает. Но пока никак не проявляется и другое — ради кого этого провинциального Наполеона держат при войске. На сегодняшний день он войну ведет со всеми, но, полагаю, скоро, перед самым финишем, станет ясно, чьим союзником его на самом деле сделают. Или попытаются сделать. Хотя я не уверен, что эта попытка будет стопроцентно успешной. Москвичи мне порой напоминают самого Козлинского — такие же самоуверенные и в чем-то наивные. Они убеждены, что достаточно ниточки к кукле привязать, и кукла задергается. А у куклы либо ниточки оборваться могут, либо шарниры на ручках и ножках не туда крутиться начнут. И если все именно так и случится с Козлинским, я не удивлюсь. А пока тот упорно считает себя козырной картой и пытается «бить» всех трех тузов, среди которых, как я тебе уже говорил, ни один не козырный.

— Вы имеете в виду Звягина, Шелеста и Саватеева?

— Совершенно верно. У всех троих шансы примерно одинаковые. Два-три процента туда-сюда — не в счет. Каждую неделю какие-нибудь колебания то в сторону одного, то другого. Конечно, Звягина все знают, к тому же у него мощные административные рычаги, ты сам понимаешь. Он делает вид, будто выборы для него — дело десятое, главное же — повседневная работа, которой он и занимается с утра до вечера. А что такое работа мэра? Можно из кабинета городом управлять, а можно день-деньской по объектам ездить, с массой людей встречаться, всякие мероприятия проводить, и все это будет называться не предвыборной кампанией, а повседневным трудом градоначальника. Конечно, средствам массовой информации мэр платит, но гораздо меньше, чем другие, потому что не могут же журналисты сделать вид, будто мэра вообще не существует. А посему платит он не столько за то, чтобы хвалили, сколько за то, чтобы не сильно ругали. Шелесту и Саватееву сложнее. Как руководители-производственники они достаточно известны, но как политики — не очень. Однако они опытные бизнесмены, ко всяким передрягам привыкшие, связи имеют обширные и деньги весьма приличные. За каждым свое лобби, за Шелестом — промышленники, за Саватеевым — все, кто со строительством связаны. Плюс оба умудрились почти поровну поделить между собой коммерсантов и банкиров. Причем каждого по-своему поддерживают многие из тех, кто одновременно поддерживают и мэра. В этой ситуации ничего особо необычного нет, так часто бывает, когда баланс сил примерно равный.

— Но имеются еще рядовые граждане, которые и есть основные избиратели, — напомнил я банальную, в сущности, истину. — А директоров-то в народе не сильно жалуют.

При этом я подумал, что директор директору рознь, и за Гену Кирпичникова, захоти он податься в мэры, я бы проголосовал непременно.

— Э-э-э, дружок, — усмехнулся Савелий, — если ты любишь блондинок, а у тебя вокруг только брюнетки, то выбирать будешь не по цвету волос, а по длине ног или еще по какому другому принципу. Что поделаешь, если из всех претендентов на пост мэра мы имеем лишь три более или менее значительные фигуры, и все они руководители? Нравится — не нравится, а других вариантов нет. Опять же, Игорек, за последние годы люди основательно подучились, понимают: хорош директор или плох, но он хоть что-то реальное сделать способен. А эдакие чистые души, светлые личности и тому подобные к практическому делу в основном малопригодные — в депутаты еще годятся, а уж в градоначальники никак нет. Опять же чем Шелесту с Саватеевым хорошо? Предприятия у них крепкие, зарплата там приличная, об этом многие знают и соответственно думают: если эти мужики у себя все наладили, то и в городе порядок наведут.

— Да не так уж плохо живется в нашем городе и сегодня, — вступился я за нынешнего мэра. — Во многих других городах гораздо хуже.

— Согласен. И Звягин это всячески демонстрирует. Однако же все, что не очень хорошо, а без этого не бывает, демонстрируют Шелест с Саватеевым, одновременно показывая пальцами друг на друга. В том смысле, что соперник проблемы не решит, а только усилит. В принципе, — пренебрежительно скривился Савелий, — это такие банальности, что просто скучно. Я себя, конечно, специалистом по всем этим выборным технологиям не считаю, но, честное слово, все настолько традиционно… хоть бы кто что занимательное придумал.

— У Шелеста, однако, два человека пропали. Куда уж занимательнее, — напомнил я о главной теме нашей беседы.

— Вот это и странно. — Савелий вновь скривился, но уже довольно мрачно. — По идее, это может быть выгодным либо Звягину, либо Саватееву. Но зачем?

— Может, штаб Шелеста их обыгрывать стал?

— Да штабы-то у них почти одинаковые. Везде толковые люди сидят, и никто особо не выделяется. У Звягина вроде как официального штаба вовсе нет, только так называемый комитет общественного содействия, однако для всех очевидно: выборами его занимается сама мэрия во главе с вице-мэром Прокоповым. По закону они, конечно же, заниматься этим права не имеют, но это тот закон, который обходят все и всегда, на что давно никто внимания не обращает. Внешние приличия соблюдены — и ладно. У Саватеева штаб возглавляет его заместитель по тресту некто Лямский. А с журналистами работает Гудилин. И этот Гудилин, и Бреусов, который у Шелеста, — люди со стороны, то есть ни к машзаводу, ни к стройтресту отношения никакого не имеют, зато имеют отношение к выборам вообще. Они политтехнологи, на выборах работают не первый раз, но в основном выборами занимались за пределами нашего города.

— Но они местные? — уточнил я.

— Наши, доморощенные. Однако тут, Игорек, вот что имей в виду. Хорошие политтехнологи, а Гудилин с Бреусовым считаются вполне приличными, сами по себе обычно не работают. Чаще всего они числятся в некой неформальной ассоциации профессиональных политтехнологов, которая объединяет несколько серьезных, как правило столичных, фирм. Эти фирмы собирают команды под конкретные выборы, причем, в зависимости от масштаба, нередко по всей стране, и нередко одни и те же люди в разных ситуациях действуют и как партнеры, и как соперники. Так вот Гудилин с Бреусовым из тех, кого уже приглашали в команды. Они друг друга знают, но вместе никогда не работали, и противники они равнозначные. Впрочем…

Савелий неожиданно умолк и принялся задумчиво разглаживать бороду. Я не торопил — Лузганова явно что-то зацепило, и мне не было смысла пытаться тут же выяснять, что именно.

— Есть, впрочем, один момент, — заговорил Савелий. — Возможно, это ничего не значит. А возможно, и значит. На выборах все подсчитывают свои рейтинги, но большинству из них верить нельзя. По крайней мере, не верь тому, что появляется в открытых источниках. Такие рейтинги обычно заказывают сами кандидаты исключительно для того, чтобы простой люд видел: именно у данного кандидата больше всего баллов. Избитый вариант психологической атаки. Но есть другие рейтинги, о которых обычно не говорят и которые составляют серьезные люди, чья задача очень конкретна: показать реальную ситуацию. Такие рейтинги заказывают, так сказать, для внутреннего употребления, в том числе те, кто дает или собирается давать кандидатам деньги. Так вот я пользуюсь только совершенно проверенными данными. И вот какую особенность заметил. Шансы, как я тебе уже говорил, у всех троих кандидатов примерно одинаковые. Но — сегодня! Подчеркиваю это. Потому что динамика разная. В последний месяц у Звягина шли колебания, причем весьма заметные, но в основном вокруг одной отметки. Саватеев двигался скачками — то стоит на месте, то рывок вперед. А Шелест ровно набирал очки. И вот в последние недели две это ровное движение затормозилось, стало каким-то лихорадочным и более того — вектор вниз нацелился. Кроме того, меньше стало появляться материалов в средствах массовой информации и Интернете. Не так, чтобы их совсем мало, но — меньше. Чем это объяснить, не знаю, да мои заказчики это у меня и не спрашивали. А вот сейчас у меня возникает вопрос: что сие означает? Я бы еще понял, если бы такая картина сложилась после исчезновения людей из штаба Шелеста. Но она сложилась раньше. Это странно. Хотя… может, это никак не связанные вещи. — Савелий неожиданно разулыбался и с удовольствием похлопал себя по животу. — Ладно. Поставим здесь пока точку, а то моя замечательная форель превратится в нечто второй свежести, — после чего добавил уже совершенно серьезно: — Я, Игорек, еще подумаю и кое-какие справочки наведу. А вы у себя тоже подумайте. Советы вам давать не стану, но ответы, полагаю, искать надо поблизости от Звягина и Саватеева. Хотя к Звягину вы вряд ли подступитесь. Так что начинайте со строителя.

Ну и дура же я! Это ж надо было так лопухнуться! А эти два деятеля, Кирпичников с Погребецким, тоже хороши. Набросились на меня, аки волкодавы, дескать, что же я не сообразила с самого начала съездить на квартиру к Желтухину и уточнить ситуацию на месте. Хотя, между прочим, им это тоже в голову могло прийти. Особенно Погребецкому. В конце концов, к нему первому, а не ко мне Малышкины плакаться явились.

Честно говоря, Погребецкий не сильно усердствовал. Так, бухтел помаленьку. Зато Кирпичников отвязался по полной программе. Конечно, не орал, он на меня орет редко, но выговаривал минут двадцать. При этом систематически повторял, дескать, он не обязан диктовать мне каждый шаг и обо всем за меня думать. А уж коли я без его, Гениного, разрешения мотылялась с Малышкиными и Галей по штабу Шелеста, то сама и должна была сообразить, что нормальный сыскарь не пропустил бы место постоянной дислокации потенциальной жертвы. То бишь не оставил без внимания квартиру Желтухина. Мои жалкие попытки сослаться на свидетельские показания Гали, которая уверяла, что после исчезновения Севы в квартире ничего не изменилось, вызвали, по-моему, у Кирпичникова сильное желание как следует мне наподдавать. Понятно, он меня и пальцем бы не тронул, но на лице читалось, до чего же сильно ему этого хочется.

Начальственную нахлобучку я получила вечером, но еще утром могла бы догадаться, что какой-нибудь сюрприз мне обязательно свалится.

Это вчера, когда Погребецкий уехал лопать форель к Лузганову, мне выпали полдня спокойствия. Хотя такое спокойствие для меня совсем не в кайф: работа висела над головой, и при этом ничего ровным счетом не происходило. Даже Малышкины не объявлялись. Единственным разнообразием стало знакомство с отчетом Славика Цветкова о ситуации с выборами. Но Славик мог и не напрягаться. Часам к шести приехал сытый Погребецкий и выдал нам всю информацию, которую добыл у своего Лузганова. Информация эта была гораздо конкретнее, чем у Славика, но нам она дала пока только общее прояснение в мозгах на предмет, что есть выборы и какие проблемы они могут принести человечеству.

Зато сегодня с самого утра началось! Полвосьмого позвонила моя заполошная тетка Зинаида и устроила настоящий прессинг. По какому поводу она в очередной раз перевозбудилась, я поняла примерно на десятой минуте ее возмущенного монолога. Причем мои попытки встрять между ее словами имели только один результат — Зинаида напрочь не хотела меня слышать и при этом еще пуще распалялась. В конце концов я все-таки уразумела, что какие-то люди постоянно звонят ей на работу, говорят всякие гадости, и Зинаида хочет, чтобы я посоветовала, как ей поступить.

— Плюнь и не обращай внимания, — сказала я. — Тратить силы на телефонных хулиганов себе дороже.

— Мне никогда раньше не было таких звонков! — отчего-то с великой гордостью сообщила Зинаида. — Но теперь все знают, что я активно сотрудничаю со штабом Валентина Егоровича Саватеева! И все эти телефонные пакости наверняка дело пакостных конкурентов!

— Тем более плюнь.

— Ну уж нет! — взвилась неуемная тетка. — Я это просто так не оставлю! А ты юрист, ты должна знать, как мне поступить! И нечего меня уговаривать, чтобы я не обращала внимания!

Больно мне надо было ее уговаривать. Если Зинаида упрется, то хоть горло сорви, она все равно не услышит.

— Тогда обратись в полицию, — дала я единственно возможный, но совершенно бессмысленный совет, который неожиданно вызвал у Зинаиды бурное злорадство вперемешку с не менее бурной радостью.

— Правильно! Уж я обращусь! Уж они у меня узнают! Молодец, Варька, не зря мы тебя в юридическом выучили!

Можно подумать, она меня за ручку на учебу водила, а теперь я ей в знак благодарности неимоверно дельную мысль подсказала. Зинаида у нас, честное слово, совершенно ненормальная баба.

Что она такая, я давно знаю. А что ей под стать сестрицы Малышкины, я знаю пусть не очень давно, но тоже очень хорошо. Если Зинаида вопила минут двадцать в телефонную трубку, то Ирка с Маринкой вопили, как говорится, живьем. Их голоса мы с Погребецким услышали, выходя из кабинета Кирпичникова, по поводу чего секретарша Людочка хихикнула:

— Там, у входа, ваши подружки штурмом охрану берут.

Малышкины действительно толкались около входной двери, громко возмущаясь поведением охранника Бори, который грудью закрывал проход в коридор. Грудь у охранника была хоть и сильно не хилая, но супротив сестриц-гренадерш весом по сто кило каждая все равно ненадежная. Боря, похоже, это обидное для себя неравенство оценил, а потому пытался справиться с близнецами исключительно методом словесной борьбы. С трудом сдерживая раздражение, он втолковывал сестрицам, что нас на месте нет, мы на совещании у Геннадия Валентиновича, но скоро появимся, поэтому придется подождать.

— Ну и работнички! — возмущались Малышкины хором, явно имея в виду всех нас, включая охранника. Они изготовились произнести очередную гневную тираду, но тут увидели нас, выходящих из приемной, и продолжили без передыха: — Ну наконец-то!

— На чей конец? — поинтересовалась я.

Охранник вмиг расслабился и радостно гоготнул:

— Я-то уж точно чуть концы с ними не отдал. Замаялся объяснять, что вы с Игорем Андреевичем у начальства. А они шумят, требуют вас и еще обзываются.

— Как это мы тебя обозвали?! — взвилась одна из сестриц, в бежевой футболке. — Мы только сказали, что ты тут не шлагбаум, а живой человек и должен соображать. Правда, Ира?

— Правда! — откликнулась Ира в синей футболке.

— Нет, не правда, — посуровел охранник. — Вы меня еще чурбаном безмозглым обозвали. А это уже оскорбление.

— Ладно, — прервал перепалку Погребецкий. — Нечего выяснять отношения. — И скомандовал Малышкиным: — Пошли.

Те тут же рванули по коридору с прытью молодых жизнерадостных слонов.

В нашем с Игорем кабинете сестрицы расположились, словно у себя дома, заняв своими задами и объемной, одной на двоих, сумкой сразу четыре стула. В их глазах еще горел огонь борьбы, и с этим огнем во взоре и звоном сабель в голосе они дружно пошли в атаку.

— Между прочим, от Севы по-прежнему ни слуху ни духу, — угрожающе заявила Марина.

— И от вас — ни ответа ни привета, — добавила Ира.

— Если ваш Кирпичников отказывается с нами работать, то так и скажите. — Девицы мстительно прищурились. — Мы тогда что-нибудь сами придумаем!

Вот ведь чему всегда удивляюсь: как они умудряются хором говорить, да причем без отмашки? Правильно, наверное, некоторые утверждают, что у близнецов мысли и чувства сами собой переплетаются. Мы с Игорем совсем даже не близнецы, но тут у нас словно языки срослись.

— Придумайте на здоровье, — разрешили мы в один голос и дружно изобразили на лицах полное безразличие.

Малышкины слегка опешили. Видать, всякое предполагали, но что мы так по-свински (с их, конечно, точки зрения) себя поведем, прямо-таки наплюем на их волнения, никак не ожидали. Согласна, мы могли бы не тянуть резину и давно с Малышкиными все правила игры застолбить. Однако еще пару дней назад мы сами толком не знали, будем что-то делать или нет. А когда определились, то сильно засуетились. Не до бесед с Малышкиными было. Впрочем, они и сами особой активности не проявляли.

Сестрицы не первый раз взбрыкивают, но обычно они же первыми и на попятную идут. А тут вдруг набычились и с обидой заявили:

— Если ваш Кирпичников отказывается, то мы должны знать. Для Кирпичникова Севка, конечно, пустое место. Даже хуже — журналист! Мы, думаете, не помним, как Геннадий Валентинович в свое время нас встретил? А мы с Севкой вместе работаем! У нас журналистская солидарность!

— А у нас — ищеистая! — заявила я.

— Какая?! — опешили Малышкины.

— Ищеистая. От слова ищейки. Или сыщики. Или детективы. Как вам больше нравится.

— Классное словечко! — одобрили девчонки. — Надо иметь в виду. — После чего снова губы надули. — Но нам, между прочим, совсем не смешно…

И они с укором воззрились на нас.

Я бы их еще малость помариновала. Так, в воспитательных целях. Но Погребецкий у нас добренький. Особливо в отношении женщин. Он изобразил на лице эдакое отеческое добродушие и со словами «Варвара, надо ввести девочек в курс дела» сам же их в этот курс и ввел. Понятно, детали не пересказывал и о своем дружке Лузганове словом не обмолвился, но в целом просветил, добавив в конце:

— Так что, девочки, ваш Сева не одинок. За ним не кто-нибудь, а сам Валерий Аркадьевич Сокольников по очереди пошел. И теперь у нас большая забота найти обоих. Или для начала кого-то одного, потому как другой следом подтянется. По крайней мере, мы так думаем и очень на это рассчитываем. А вам, считайте, повезло. Платить за все эти поиски будете не вы.

У сестриц были такие ошарашенные физиономии, что впору картину писать под названием «Визит снежного человека в общественную баню». Они слушали Игоря, раскрыв рты, причем в самом прямом смысле слова. Когда же Погребецкий умолк, Малышкиных буквально прорвало. Они осыпали нас междометиями, восклицательными знаками и какими-то словечками, которые не выражали никакого смысла, но зато замечательно передавали эмоции. Наконец, буря стихла, напрочь сметя все обиды и претензии, Малышкины посерьезнели, переглянулись, и Марина сказала:

— Между прочим, мы тоже на печке не сидели, и у нас куча новостей.

— У нас две новости. Но вот такие! — вскинула вверх большой палец Ира.

— Мы вчера в деревню мотались. Всего-то километров восемьдесят от города, но весь день потратили!

— Вы даже представить не можете, что это за кошмар до деревни добираться без собственной машины! На перекладных! Черт-те как! — вновь встряла Ира.

— Обратно вернулись уже после десяти вечера, — уточнила Марина.

— И зачем, позвольте узнать, вас в дальнее селенье потянуло? — с подчеркнутой озабоченностью поинтересовался Игорь, однако девчонки иронию пропустили мимо ушей.

— Севу искали, — сообщили они совершенно серьезно. Потом снова переглянулись, Ира кивнула, и Марина вновь получила право первого голоса.

— Позавчера вечером Галка звонила, интересовалась, что да как, а от вас — ни гу-гу. И от Севы тоже ни гу-гу. Понятно, что и у нее настроение никакое. Севка парень вообще-то хороший, но и обормот еще тот, особенно, когда пить начинает. Вообще-то, когда серьезная работа, Севка в рот не берет. Но ведь все когда-то бывает в первый раз. Правильно? Мы так Галке и сказали. А она нам в ответ, что все его лежбища, то есть места, куда он по пьяному делу залечь может, уже проверила. И везде пусто. Кроме одного места… — Марина сделала паузу, как бы призывая нас сосредоточиться, потому что вот сейчас самое интересное и будет, но паузу оборвала Ира. Не осилила-таки пары минут молчания.

— Галка сказала, у Севы есть старый приятель, живет в деревне Шмаковке, это километров восемьдесят от города. Она об этом приятеле знает, потому что тот однажды к Севе домой без предупреждения завалился, а там Галя была. Ей потом пришлось к себе возвращаться, в Севкиной однокомнатной только одна большая тахта стоит, и троим там спать негде. Но для начала она с парнями немного для приличия посидела и с приятелем этим познакомилась. Его Сергеем зовут, но он сказал, что все называют его Серьгой, а работает он в ремонтной мастерской в этой самой Шмаковке. Севка этому Серьге обрадовался, а вот тому, что тот Галке Шмаковку рассекретил, не обрадовался совсем. Он даже завыступал, дескать, чего Серьга языком мелет. Было якобы единственное место, куда можно по-крупному из цивилизации выпасть, потому что в городе все равно в самых тихих углах отыщут, так нет же, Серьга разболтал. Галка на Севу даже обиделась, а потом плюнула. В конце концов, хочет человек свою потаенную нору иметь — пусть имеет.

— И вот позавчера, — вновь перехватила инициативу Марина, — когда мы по телефону болтали, Галка и сказала: а вдруг Севка в эту Шмаковку умотал? Могли ведь мы такое предположить? Ну, мы и поехали, вдвоем, у Галки не получилось.

Игорь головой покачал, а я ужаснулась. Это ж надо — молодые девчонки тащатся на попутном транспорте почти за сто километров в какую-то неведомую Шмаковку, чтобы отыскать парня, которого в глаза сроду не видели и про которого единственное, что знают, так это имя и прозвище, да еще приблизительное место работы.

Не представляю, о чем в это время думал Погребецкий, но он щеку рукой подпер и уставился на девчонок так, будто они не только целыми и невредимыми из-под лавины выбрались, а еще и букет подснежников принесли.

— И вы, конечно, этого парня нашли, — вздохнул Игорь.

— А как же! — удивились сестрицы.

Ну действительно, с какой дури мы могли предположить, будто они чего-то не отыщут, если им сильно приспичило!

— Правда, мы до этой чертовой деревни часа четыре добирались на перекладных, — посетовала Ира.

— Но Серьгу этого отыскали, — похвалилась Марина. — Оказался классным парнем. Только Севки у него в помине не было.

Вот ведь удивительные люди! Другие бы изматерились все, что зря за тридевять земель таскались. А этим двум искательницам приключений хоть бы хны!

— Но это-то ладно, тут самое интересное другое. — Физиономии у девчонок стали загадочные-презагадочные. — Мы когда Серьге сказали, что приехали Севу искать, тот глаза вытаращил: «Так где он, паразит, есть?! Обещал же появиться и — с концами!» Оказывается, дня за три до того, как исчезнуть, Сева звонил Серьге и обещал завтра-послезавтра приехать. Представляете?! Самый пик работы, а Желтухин собрался в деревне спрятаться!

— А может, он, как и вы, на один день собрался? — подкинул довольно глупую мысль Игорь.

Девчонки отреагировали соответствующе:

— Ты нас за дур держишь? Мы все выяснили. Севка в Шмаковку меньше чем на пять дней сроду не приезжал.

— Да, — вклинилась я, — занятно выходит. Желтухин разговаривал с Сергеем за три дня до исчезновения. Значит, в самом деле намеревался исчезнуть. Причем по собственной воле. Но в Шмаковке он не объявился ни «завтра-послезавтра», как обещал, ни вообще.

— Вот именно! — воодушевились сестрицы. — Мы же вам сказали, что у нас есть потрясающая новость!

— Да уж, новость так новость, — признали мы с Погребецким. — Правда, она нас еще больше запутала.

Другой воспринял бы это как упрек. Или как сожаление. Но Малышкины с их неистребимым оптимизмом прямо-таки возликовали.

— Так вы еще второй новости не знаете! — радостно возопила Марина.

— Я сама расскажу! — всколыхнулась Ирина. Причем всколыхнулась в буквальном смысле слова, отчего сразу два стула, подпирающие ее зад, мерзко заскрипели. Ирка, разумеется, на сохранность нашей мебели плевать хотела. Она воодушевилась. — Я расскажу, потому что я свидетелем была! Ведь правда? — Она воззрилась на сестрицу с видом человека, взывающего к справедливости. Марина испустила тяжкий вздох и кивнула. — Так вот. Меня сегодня вызвала к себе в кабинет наша замредактора Римма Александровна. Зачем, почему — не важно. Но только в это время зашла Светлана, она у нас заведует отделом рекламы, и положила перед Риммой статью. И сказала, что утром, когда Риммы еще на работе не было, одна женщина заказуху принесла по выборам.

— Заказуха — это что? — не поняла я.

— Заказуха — это заказная статья. Которую публикуют за деньги, — с готовностью пояснила Марина.

— А у нас все такие статьи по выборам только через Римму идут, — возбужденно продолжила Ирина. — В общем, Светлана статью-то взяла, но женщину предупредила: если замредактора решит печатать, то тогда этой женщине перезвонит, и та придет оплачивать, а если нет, то нет. Римма статью бегло посмотрела и говорит: «Напрасно брала. Сама же видишь, здесь на мэра наезжают».

— А наша газета к мэру лояльна, — уточнила Марина.

Ирина посмотрела на сестру с укоризной: дескать, вот ведь манера перебивать. Хотя сама наверняка сделала бы то же самое.

— Я просто объясняю, что наша газета мэра не трогает, — фыркнула Марина. — Причем мы это не скрываем. В отличие от некоторых других. Некоторые изображают из себя эдаких святош, а на самом деле все чушь и бредни. Многие СМИ поделились между кандидатами. Одних долбят, других облизывают и при этом играют в объективность. А кандидаты за все платят. Это совсем не секрет. Так вот мы, по крайней мере, из себя ничего не изображаем.

— Ладно, — отмахнулась Ирина, — дело не в мэре. Тут другое. Светлана статью забрала и уже пошла из кабинета, а Римма-то вдруг и говорит: «Ну-ка дай еще раз глянуть». А потом: «Севка писал! Как пить дать Севка! Его, паразита, стиль. Сидит себе в отпуске и деньгу зашибает. Да это черт с ним! Но хотя бы посоветовал своим, чтобы к нам не лезли. Ведь знает, что мы Звягина не трогаем. Хотя, может, он и не в курсе, куда его опус пристроить захотели». Представляете?! Неизвестная тетка принесла нам статью Желтухина! А Римма с ходу вычислила!

— Потому что Римма Александровна Севе почти крестная мать, — не удержалась Марина. — В редакции рассказывали, она Желтухина еще студентом где-то углядела. Он ведь по образованию инженер. А Римма его откопала, в газету привела, сильно опекала и всяко дрессировала. Она ему до сих пор периодически подзатыльники дает, особенно когда он пить начинает, но все знают, что у Риммы к нему особое отношение.

— То есть вы соображаете, — вновь перехватила инициативу Ирина, — Севки уже сколько дней нет, зато есть его статья у какой-то тетки! И эта тетка приходит к нам! Думаете, совпадение?

Да уж, вторая новость оказалась покруче первой. И у нее при этом нашелся маленький хвостик, за который можно было уцепиться.

— Я правильно понял, — сказал Игорь, — что женщина, которая принесла статью, оставила свой телефон?

Малышкины прямо-таки расплылись многозначительными улыбками, сунули все четыре руки в свою огромную сумку, вытащили пластиковую папку и вытряхнули из нее на стол Погребецкого ксерокопию статьи и бумажный листок с номером телефона.

— Вот! — с гордостью заявили они. — В рекламном отделе добыли. Исхитрились!

Как пить дать ждали, что мы начнем допытываться, каким образом они исхитрились. Но мы их ожидания обманули, бросили добытчиц в нашем кабинете и отправились на доклад к начальнику.

Доклад Кирпичникову занял гораздо меньше времени, чем общение с Малышкиными, по окончании которого Игорю было велено оставаться в конторе, а мне — созвониться с Галей и, прихватив сестриц и нашего Славика Цветкова, отправляться на квартиру Желтухина. Славик понадобился как спец по компьютерам и в том числе как ловкий взломщик паролей.

— С самого начала надо было наведаться домой к журналисту и посмотреть, что у него в компьютере припасено. Это наша оплошность.

Гена сказал: «наша оплошность», причем не столько сердито, сколько досадливо. Но у меня отчего-то нехорошо зацарапало в груди. Чуть позже я поняла, что это моя хваленая интуиция оскалила острые зубки.

…Как оказалось, моя небольшая машина не слишком подходила под габариты Малышкиных. Пока мы ехали до телестудии, где нас ждала Галя, все было еще ничего. Марина уселась рядом со мной, а Ира с худеньким Славиком вполне сносно уместились на заднем сидении. Но когда туда втиснулась еще и Галя, я подумала, что, будь она на размер больше, у моей машины покорежило бы бока. Ирка, которая занимала не меньше половины заднего сидения, принялась стонать, дескать, ей нечем дышать, но на это получила мой ядовитый совет: либо резко похудеть, либо вытряхнуться из машины, либо умолкнуть навсегда. Ирка ныть перестала, но зато принялась обиженно сопеть. Можно подумать, я обязана была лимузин под ее задницу подогнать.

Если одна из сестриц заныла, то вторая обязательно должна была ей компанию составить. В машине-то Маринка смолчала, зато, когда мы уже подошли к двери Севиной квартиры, она не утерпела и пару раз вякнула. Видите ли, с чего это вдруг Галя так долго с замком копается.

— Заедает, — буркнула Галя. — Давно предупреждала Севку.

Квартира у Желтухина была самая обычная: однокомнатная малогабаритка, да к тому же с минимумом мебели. А если учесть, что, вопреки моим ожиданиям, здесь царил почти образцовый порядок, то тут даже карандаш не мог просто так затеряться. Здесь все было на своих местах за исключением… ноутбука.

Утром перед работой я заглянул в киоск, где продавали газеты. То, что мне было надо, я увидел сразу — на лотке, плотно застланном всякой периодикой, «Городская газета» смотрелась достаточно выигрышно, потому как лежала на самом заметном месте. Похоже, у продавщицы был наметанный глаз, который сразу выцепил броский товар по одному лишь броскому заголовку, напечатанному крупным шрифтом на первой странице: «В борьбе за пост мэра бесследно исчезли уже два человека. Кто следующий?»

Этот пространный заголовок, яркий сам по себе, венчал небольшую по размеру, но большую, если говорить о шрифте, заметку. Я не отказал себе в удовольствии прямо здесь, у лотка, прочитать ее еще раз:

«Такое в нашем городе происходит впервые. Предвыборная борьба за пост мэра приобретает загадочные, если не сказать — пугающие, черты.

Несколько дней назад бесследно исчез журналист Всеволод Желтухин, который работал в избирательном штабе кандидата на пост мэра Никиты Шелеста. А вслед за ним буквально у порога собственного дома пропал руководитель этого штаба Валерий Сокольников. Где находятся оба эти человека, неизвестно до сих пор. Зато известно, что родственники и близкие люди пропавших обратились за помощью в одно авторитетное детективное агентство в расчете на то, что частные сыщики, в отличие от их коллег из правоохранительных органов, рискнут заняться делом, которое явно носит политическую окраску.

Ссылка на политическую подоплеку, на наш взгляд, вполне обоснованная. Всем известно: успех любого претендента во многом определяется действиями его ближайшего окружения. И если вдруг пропадают ведущие члены какой-то команды, резонно предположить, что это может быть выгодно членам другой команды.

Вчера нам удалось связаться с руководством детективного агентства и выяснить ряд деталей.

Во-первых, и сам Никита Шелест, и его помощник Виталий Бреусов, занимающийся взаимодействием со СМИ, прекрасно проинформированы о действиях частных детективов, однако категорически отказываются от любых контактов с ними.

Во-вторых, по мнению детективов, на такие контакты вряд ли согласятся и два основных претендента на пост руководителя города — управляющий строительным трестом Валентин Саватеев и нынешний мэр Николай Звягин. Хотя, по идее, именно им первым следует снять с себя подозрения в причастности к исчезновению ключевых фигур в окружении главного соперника.

Да, сегодня в этом деле много вопросов. Где Желтухин и Сокольников? Их похитили или заставили «добровольно» скрыться? Кто в этом повинен? Намерен ли их искать кто-то кроме частных детективов?

Вопросов действительно много. Очевидно лишь одно. Исчезновение Желтухина и Сокольникова выходит за рамки цивилизованной предвыборной борьбы, что не может не волновать жителей нашего города».

Надо отдать должное замредактора «Городской газеты» Римме Александровне Спесивцевой — она все сделала в лучшем виде. Не только опубликовала в своей газете, но и раскидала по Интернету. Честно признаться, мы мало надеялись на ее помощь, но до чего же приятно порой убеждаться в собственных ошибках. Тем более что одну серьезную ошибку мы уже допустили, в чем Гена всецело обвинил Варвару, хотя это и не очень справедливо. Конечно, Желтухиным мы занялись без его разрешения и даже без его ведома. Конечно, мы не подумали о потенциально важном источнике информации, которым мог служить компьютер журналиста. Однако Гене это тоже не пришло в голову, равно как и мне самому.

На сообщение Варвары об исчезновении ноутбука Кирпичников отреагировал весьма бурно. Я, впрочем, тоже, хотя и попытался себя сдержать. Не надо обладать особой проницательностью, чтобы догадаться: неизвестного вора интересовал только компьютер. По словам Гали, ничего другое в квартире не пропало, а ноутбук лежал на столе уже после исчезновения Севы.

По идее, нам следовало тут же начать выяснять, кто и когда мог проникнуть в квартиру журналиста, но это был абсолютно тупиковый путь. Допустим, опросили бы всех соседей на предмет появления незнакомца с поклажей, но ведь мы не знали, когда все произошло: Галя не наведывалась в квартиру несколько дней. И даже при самом идеальном варианте, когда кто-то что-то да вспомнит, мы бы выяснили абсолютно бесполезную деталь: некий человек выходил из подъезда с сумкой, однако никому при этом свои визитки не раздавал.

Само собой разумеется, этой глупостью заниматься мы не стали. Зато мы занялись другим. На следующий же день на пару с Геной отправились прямиком к «крестной матери» Севы Желтухина — заместителю главного редактора «Городской газеты» Римме Александровне Спесивцевой. Варвару с собой не взяли, дабы она, уже засветившись в штабе Шелеста, не светилась в редакции. Малышкиным же строжайше наказали, чтобы они не смели даже намекать на наше знакомство. Такие предосторожности мы не сочли излишними, потому как ведать не ведали, к чему приведет общение с Риммой Александровной.

В первые минуты мне показалось, что это общение не сулит нам ничего хорошего. Спесивцева оказалась дамой лет пятидесяти с зычным голосом образцового сержанта. На наше приветствие она лишь кивнула головой, скомандовав:

— Садитесь!

Мы послушно сели, хотя оба испытали сильное желание этого не делать из чувства противоречия — в свое время мы досыта наелись всяких команд, особенно Гена. Кирпичников посуровел, но не более чем на пару секунд, после чего придал своему лицу выражение спокойной невозмутимости и представился:

— Я — руководитель частного детективного агентства «Феникс» Геннадий Валентинович Кирпичников. А он — мой ближайший сотрудник Игорь Андреевич Погребецкий. Мы пришли к вам по делу.

Римма Александровна откинулась на спинку стула и внимательно уставилась на нас — в ее глазах я увидел смесь настороженности и любопытства.

— Слушаю, — произнесла она таким тоном, каким обычно приказывают стоять смирно.

Гена сжал губы, но через мгновение их разжал, чтобы произнести:

— Мы пришли к вам по поводу вашего журналиста Всеволода Желтухина. Того самого, которого вы печатаете под фамилией Жаркий. Вы знаете, где он сейчас находится?

— В отпуске. А в чем дело? — рубанула Римма Александровна.

— А дело в том, что во время своего отпуска он занимался совершенно конкретной работой в другом месте. И вы наверняка в курсе. Поэтому рекомендую не придумывать для нас никаких легенд.

— С какой стати вы со мной в таком тоне разговариваете? — вскинулась замредактора.

— Я разговариваю с вами точно так, как разговариваете со мной вы, — отрезал Гена.

Мысленно я обругал своего начальника последними словами, потому что понял: сейчас нас выставят за дверь, и мы ничего не сможем поделать с этой дамой, которая, несмотря на свои командирские замашки, явно предпочитает в отношении себя иное обращение. Но произошло невероятное: Римма Александровна вдруг рассмеялась, отчего помолодела лет на пять и заметно похорошела.

— О господи! — махнула она рукой. — Так вас задело, как я разговариваю? Не обращайте внимания. У меня такая манера. Дурацкая манера, я понимаю, пытаюсь за собой следить, но постоянно забываюсь. У меня муж полковник, так вот он говорит, что, когда со мной разговаривает, ему все время кажется, будто он на докладе у генерала. А о вашем агентстве я, кстати, слышала. Отзывы хорошие. Так в чем там дело с Желтухиным?

Гена разом помягчел, а я даже изобразил улыбку: в конце концов, у каждого могут быть свои недостатки, и командирский тон — отнюдь не самый большой из них.

— Вы наверняка в курсе, — сказал Гена, — что Желтухин работал в штабе Никиты Петровича Шелеста…

— Почему работал? — острое журналистское ухо вмиг уловило прошедшее время.

— Больше недели назад Желтухин пропал. Причем прямо из вашей редакции, куда он непонятно зачем заходил. Ему позвонили по телефону, он буквально сорвался с места — и с тех пор его никто не видел.

— Запил и залег в берлогу. То ли я его не знаю! — безапелляционно заявила Римма Александровна.

— Говорят, когда он работает на выборах, он себе этого никогда не позволяет, — осторожно заметил я.

Римма Александровна на пару секунд задумалась, после чего рявкнула:

— Точно! Слыхала я об этом! Гад паршивый! Он бы так на работе себя держал! — И вдруг насторожилась: — С ним какая-то проблема?

— Мы пока не знаем, — осторожно заметил я.

Спесивцева вздохнула, и по этому вздоху я понял: «гад паршивый» ей по-своему дорог, а потому мы имеем весьма серьезный шанс получить помощь.

— Но этот хрен ядреный мог сам куда-нибудь смыться. С него такое тоже станется. Башка у него светлая, но дурная! — вновь начала гневаться замредактора. — У него когда какой серьезный напряг в жизни возникает…

— Это не так, — перебил ее Гена. — Потому что вслед за Желтухиным исчез и его компьютер. Кто-то похитил из квартиры ноутбук.

— То есть кому-то надо было получить информацию? Или сделать так, чтобы до этой информации никто не смог добраться? — проявила сообразительность Спесивцева и неожиданно со всего маху хлопнула ладонью по столу. — Стоп, мужики! Вчера нам в редакцию принесли одну статейку, попросили разместить как платный материал. Так вот сто против одного — ее Желтухин писал. Уж я-то его стиль знаю, сама журналистике учила. Что вы по этому поводу скажете?

— Пока ничего, — покачал головой Гена. — Мы не знаем, в какой точно день украли компьютер. Мы пока не догадываемся, кто это сделал и зачем. И мы понятия не имеем, кто и почему принес статью именно в вашу газету. Скорее всего, тот, кто принес статью, просто не знал, что писал Желтухин, и потому не предполагал, что вы легко вычислите автора.

— Похоже, — кивнула Римма Александровна. — В статье этой ругали мэра, а наша газета к мэру лояльна. Желтухин был в курсе. Он бы сам к нам человека не отправил. Опять же… — она сделала паузу, — сейчас материалы в основном пересылают в электронном виде, а тут пришли ножками и принесли распечатку на бумаге. Приходила женщина, меня на работе еще не было, и в рекламном отделе ей сказали: поскольку статья явно имеет отношение к выборам, нужно мое разрешение. Женщина дожидаться меня не стала, но оставила номер телефона. Минуточку… — Спесивцева нажала клавишу селекторной связи и скомандовала: — Найдите мне номер телефона женщины, которая вчера статью приносила. Да, ту, которую я завернула. И быстро. — А через полминуты сообщила уже нам: — Записывайте телефон. Зовут ее Нина Федоровна. Фамилию у нее не спрашивали. Но вы же детективы, по номеру найдете.

Мы не стали спорить, равно как и сообщать, что этот номер нам уже раздобыли предприимчивые Малышкины.

— А, кстати, — Римма Александровна посмотрела на нас с любопытством, — вы-то сами откуда узнали об исчезновении Севы?

— Нам сообщила его подруга Галина, — не утаил Гена. — Она искала его везде и нигде не нашла.

— И вы надеетесь, я подскажу, где его искать? Довольно занятно…

— Нет, мы надеемся на другое. Дело в том, что спустя несколько дней после исчезновения Желтухина прямо у дверей собственного дома исчез руководитель штаба Шелеста Валерий Аркадьевич Сокольников. И о нем тоже сегодня ничего не известно.

— Да ну?! — Глаза у Риммы Александровны сузились, и вид у нее при этом стал, как у волчицы, почуявшей охотничьих собак. — Руководитель штаба — это вам не простой журналист. Да если бы он пропал, шум, знаете, какой бы уже стоял? А шума нет. Даже шепота нет!

— Позвоните в штаб Шелеста, — Гена ткнул пальцем в сторону телефона, — и попросите, чтобы вас соединили с Сокольниковым. И скажите, что вы замредактора «Городской газеты». И если вам удастся переговорить с Сокольниковым, я заплачу вам большие деньги.

Рука Риммы Александровны дернулась к телефону, зависла над трубкой, а потом медленно опустилась на крышку стола.

— Я вам верю, — процедила она, после чего добавила со злостью: — Ненавижу выборы! Деньги они, конечно, хорошие приносят. Но все равно ненавижу! Казино политтехнологов, где даже не рулетку гоняют, а в дурака играют. Причем играют шулеры, которые всех нас держат за дураков. Откуда вы узнали про Сокольникова?

— От его дочери. Она попросила нас найти отца. Так же, как Галина — Желтухина.

— А сам Шелест как реагирует?

— Он не хочет иметь с нами дело. Но нам нужно, чтобы захотел. И чтобы захотели Саватеев со Звягиным. Может, они тут совершенно ни при чем. Но они главные конкуренты, и потому мы должны с ними встретиться. С вашей помощью.

— Говорите, что нужно, — велела Римма Александровна.

…И вот теперь я стоял у газетного лотка, с удовольствием читая текст, который мы общими усилиями сочинили вчера и который должен был сработать миной направленного действия. Зашел в Интернет — там уже начали появляться первые ссылки на «Городскую газету».

Название нашего агентства мы намеренно сохранили в тайне, хотя тайна эта была весьма условной. Мы решили оградить себя от всякого рода любопытствующих, включая журналистов, однако, по уговору с Риммой Александровной, тайна переставала быть таковой для представителей избирательных штабов (в первую очередь, разумеется, Шелеста, Саватеева и Звягина), а также для тех, кто, по мнению той же Риммы Александровны, мог представлять интерес для нас самих. Спесивцева добровольно взяла на себя роль диспетчера, за это Гена напрямую предложил заплатить, но замредактора только презрительно фыркнула, напомнив, что Желтухин — ее сотрудник и она за него по-своему отвечает.

Первого звонка мы с Геной дождались примерно через час после того, как я приехал на работу. Варвары не было, она отправилась по следу неизвестной Нины Федоровны, которая принесла в редакцию статью Севы Желтухина, так что шквал, обрушившийся на нас из телефонной трубки, мы мужественно приняли вдвоем.

— Это так вы не занимаетесь политикой?! Продажные болтуны! Вам хорошо заплатили, и вы тут же забыли, чем занимаетесь, а чем не…

— Кто вы? — грубо перебил Гена.

— Кто я?! Я тот самый человек, который пришел к вам за помощью и кого вы осмелились выставить вон!

— Во второй и в последний раз спрашиваю: кто вы, после чего кладу трубку, — угрожающе предупредил Гена.

— Нечего меня запугивать! — раздался визг. — После выборов посмотрим, кто кого будет бояться! Я — Козлинский! — Голос тут же наполнился пафосом, но Гена отнюдь не преисполнился почтением.

— И что вы хотите? — спросил он довольно небрежно.

— Я хочу вам сказать, что вы продажные и самонадеянные типы! — Козлинского прямо-таки распирало от злорадства. — Журналисты вас сдали тут же, как только узнали, кто я! Эти строчкогоны нос по ветру держат и уж кому-кому, а мне выложили все! Так и знайте! А еще знайте, что вы ни черта не смыслите в людях и за это останетесь с кислыми физиономиями! Вы не захотели работать со мной, но принялись разыскивать этого надутого болвана Сокольникова! Да, надутого болвана, вот что я вам скажу! От него никакого толку, одна видимость! И его похитителя надо искать среди идиотов, которые думают, будто этот Сокольников чего-то стоит! Или среди тех, кому поперек горла встала его самоуверенная глупость! Но вы никогда никого не найдете, потому что вы тоже надутые болваны!

Всю эту тираду мы могли пресечь в первые две секунды, но не стали, позволив Козлинскому первому бросить трубку. Конечно, уж кто и был надутым болваном, так это сам Козлинский, но иногда и от таких бывает прок, на что мы надеялись, хотя и напрасно.

Второй звонок был от Кати Сокольниковой, позвонившей напрямую мне в состоянии крайней растревоженности.

— Сегодня вышла «Городская газета». Вы читали? И в Интернете уже полно. Я ничего не понимаю! Кто-то сообщил журналистам, а они ссылаются на какое-то неведомое частное агентство. Я позвонила в редакцию, но мне наговорили всякую ерунду. Вы вообще-то в курсе?

Я не стал таиться от нашей работодательницы и честно поведал, что полностью в курсе, и, более того, мы сами же все организовали. Реакция Кати была просто замечательной: в отличие от Малышкиных, которые еще вчера вечером с пристрастием пытали нас про все тонкости общения с Риммой Александровной, Катя в подробности влезать не стала, проявив весьма полезную инициативу.

— Я позвоню Шелесту с Бреусовым и закачу скандал! — радостно пообещала она. — Это будет здорово?

— Это будет кстати, — одобрил я, подумав: если и теперь честная компания попытается сделать вид, будто нас не существует, мы вправе заявить, что они сами упекли куда подальше своих компаньонов. Конечно, подобное заявление выглядело бы достаточно нелепо, однако, как я уже успел понять, в предвыборной схватке любую нелепость можно превратить в конфетку. Главное — найти хорошую обертку, о чем кто-нибудь непременно позаботится, причем без нас.

Я искренне надеялся, что Шелест с Бреусовым не заставят себя долго ждать, однако дождался другого.

По всей видимости, сначала позвонила секретарша, потому как вызванный Геной я потратил несколько секунд, чтобы добежать до его кабинета, но застал своего шефа с раздражением взирающего на телефонную трубку, откуда доносилась сладкая музыка.

— Вице-мэр Прокопов, — буркнул он. — Жду уже тридцать две секунды. Как только дойдет до минуты, отключусь. Тоже мне, великий начальник!

Я неодобрительно покачал головой — в конце концов, музыка была не настолько противной, чтобы впадать в раздражение, а вице-мэр не настолько мелкой фигурой, чтобы его из-за ерунды сбрасывать с доски. Впрочем, бурчать — не значит действовать.

Я взял параллельную трубку и тут же услышал:

— Геннадий Валентинович Кирпичников? Андрей Дмитриевич Прокопов, здравствуйте.

Я зримо представил себе строгого мужчину в строгом костюме, хотя отродясь не видел вице-мэра.

— Здравствуйте, слушаю вас, — не проявил ни малейшего пиетета Гена.

— Сегодня мне показали заметку, опубликованную в «Городской газете» по поводу…

— Я читал, — не удосужился выслушать до конца самый большой начальник нашей отнюдь не самой большой конторы.

Наверняка Прокопов привык сам ставить точку в конце предложения, однако неудовольствия не проявил, продолжив ровным серьезным тоном:

— Мы выяснили, что детективное агентство, о котором идет речь, это ваше агентство. И мы выяснили, что агентство «Феникс» имеет хорошую репутацию. Следовательно, у нас нет оснований считать, что информация в газете — это намеренная ложь.

— А ненамеренную ложь вы допускаете?

— Допускаю, — без тени сомнения заявил вице-мэр. — Кто-то специально обратился к вам, а затем в газету с целью раздуть скандал.

— Тогда найдите Сокольникова с Желтухиным, и вопрос будет закрыт. Тем более, что у мэрии вместе с полицией для этого гораздо больше сил и возможностей.

В трубке повисла короткая пауза, после чего Прокопов произнес, все также не меняя голоса:

— Мы связались со штабом Шелеста. Там подтвердили, что не знают, где Сокольников с Желтухиным. Но такое объяснение не является исчерпывающей информацией. Полагаю, вы догадываетесь — почему.

— Если вы внимательно прочитали заметку, — в тон ему ответил Гена, — то узнали, что штаб Шелеста отказывается от контактов с нами. К нам обратились дочь Сокольникова и подруга Желтухина. Они наши клиенты, и работаем мы на них. Это легко проверить.

— Мы проверили другое. Никто не обращался в полицию. Вам не кажется это странным?

Если Прокопов намеревался загнать Гену в угол, то, право же, он сам не знал, где находится такой угол.

— Не кажется, — Гена усмехнулся, чего, впрочем, вице-мэр никак не мог увидеть. — Дочь Сокольникова в полицию звонила. Поинтересуйтесь у нее, и она вам расскажет, какой получила от ворот поворот.

— Да-а?.. — Прокопов впервые повысил голос. — С этим мы разберемся, — пообещал он. — Однако в газете написано про безразличное отношение мэра к исчезновению людей, а это абсолютная неправда.

— Неправда то, что газета якобы именно так и написала. Газета всего лишь обнародовала наше предположение, что вы откажетесь от контакта с частным детективным агентством.

— И тем не менее я вам первый позвонил, — сухо заметил Прокопов.

— Позвонить — еще не значит вступить в контакт, — столь же сухо парировал Гена.

— И чего вы хотите?

— Я хочу задать вам несколько вопросов, но не уверен, захотите ли вы отвечать.

— Задавайте. Но прежде рекомендую обратить внимание на один момент. Это сегодня, причем временно, Сокольников — руководитель избирательного штаба. А постоянно он — заместитель директора машиностроительного завода. Причем достаточно состоятельного завода. Пользуясь настоящим моментом, вы ищете политические интересы. Хотя куда правильнее было бы изучить интересы коммерческие. Из политических соображений людей в нашем городе никогда не похищали. А вот в интересах бизнеса…

Право же, вице-мэр явно обладал хорошей выдержкой, хотя Гена наверняка вызывал у него раздражение. Какой-то частный сыщик намеревался устроить большому начальнику допрос, а тому было трудно отвертеться, сохранив при этом надлежащее лицо.

— Мы рассматривали этот вариант. Он плохо подходит.

— Почему? — Похоже, Прокопов решил поменяться с нами местами и сам начать допрос.

— Потому что прежде был похищен журналист. Если кому-то понадобился замдиректора Сокольников, то зачем понадобился журналист?

— Это очевидно. — Готов поклясться, Прокопов снисходительно улыбнулся. — Для отвода глаз. Чтобы представить дело исключительно как политическое.

— Вряд ли. Желтухин — журналист известный. Его исчезновение наверняка вызвало бы большую огласку.

— Однако не вызвало, — заметил вице-мэр, но Гена его замечание проигнорировал, продолжив:

— Если бы этих двоих похитили одновременно или если бы первым был Сокольников, я мог бы с вами согласиться. Но все произошло по-другому. Во всяком нормальном коллективе исчезновение одного человека вызвало бы переполох. Не будем обсуждать поведение команды Шелеста, это не суть важно. А важно то, что, когда идут охотиться на лося, не стреляют в сусликов. Лось просто убежит. И если кому-то нужен бизнесмен Сокольников, то крайне глупо предварительно поднимать шум вокруг журналиста Желтухина. Возможно, похитители — дураки. Но в таких делах я плохо верю в дураков.

— Хорошо, — согласился Прокопов. — Примем вашу версию. В любом случае власть несет ответственность за безопасность своих граждан, и я готов помочь вам чем смогу.

— Тогда помогите советом. — Голос Гены вдруг разом приобрел любезность.

— А вот это всегда пожалуйста, — немедленно отреагировал вице-мэр подчеркнуто вежливым тоном.

— Я знаю, официально мэр не занимается предвыборной кампанией. И вы, будучи муниципальным служащим, продолжающим работать на своем посту, тоже не занимаетесь этим официально.

— Я соблюдаю закон. Есть комитет общественной поддержки мэра, которым руководит…

— Неважно, — перебил Гена. — Потому что неофициально и реально руководите всем вы. Это старый метод, он понятен каждому, по закону к вам не придерешься, и меня это не интересует. Меня интересует ваше мнение как человека, который хорошо знает нынешний расклад.

— Знать политическую ситуацию в городе — одна из моих служебных обязанностей, — ловко вывернулся Прокопов.

— На это я и рассчитываю, — подыграл Гена. — По нашим данным, шансы у Звягина, Шелеста и Саватеева примерно одинаковые.

— У меня иная точка зрения. У Шелеста и Саватеева они действительно примерно одинаковые. Но у Николая Алексеевича Звягина они выше.

Не знаю, как Гена, но я ни на какой другой ответ и не рассчитывал. По крайней мере, Прокопов явно дал понять: Шелест с Саватеевым, конечно, конкуренты действующему мэру, но не до такой степени, чтобы ради них рисковать.

— Пусть так. Однако в выборах значение имеет не только личность претендента, но и руководителя его штаба. Человека, у которого в руках вся организационная работа.

— Естественно.

— Если вдруг такой человек исчезнет — вся оргработа может рухнуть?

— Если это произойдет, значит, и сам кандидат, и вся его команда ничего не стоят.

Понятно, что Звягина и его окружение вице-мэр оценивал совершенно иначе.

— Но дела ведь могут сильно осложниться? — настаивал Гена.

— Конечно, могут.

— И это, соответственно, на руку конкурентам?

— Вы задаете мне банальные вопросы, — строго сказал Прокопов. — Точнее, вы ходите вокруг да около. Вы надеетесь меня элементарно заболтать? Достаточно наивное предположение. Если бы вы знали, сколько людей ежедневно пытаются меня заболтать! Поэтому давайте по существу.

— Между прочим, — столь же строго заметил Гена, — я попросил у вас, сведущего в предвыборных делах человека, совета, и вы согласились его дать мне, человеку, который не имеет к предвыборным делам никакого отношения. Но хорошо, по существу. Вам выгодно исчезновение Сокольникова?

В трубке повисла пауза, она длилась секунд десять, после чего вице-мэр произнес с некоторой расстановкой:

— Скорее — нет, чем — да.

— Почему?

— Я не оцениваю Сокольникова слишком высоко. Хороший заместитель по общим вопросам у такого сильного директора, как Шелест, и хороший руководитель избирательного штаба — это совсем не одно и то же. А потому, если вы думаете, что Сокольников нам особо мешал, то вы не в том месте ищите. Я ответил на ваш главный вопрос?

— Будем считать, пока — да.

— До свидания. — И Прокопов положил трубку.

…Не знаю, удалось ли Кате устроить разнос Шелесту и Бреусову, а если удалось, то насколько эффективно, но только эти господа, похоже, решили сделать вид, будто они слепы и глухи. Но зато не слепыми и не глухими оказались Саватеев и его команда.

Сначала нам позвонил руководитель штаба Леонид Леонтьевич Лямский, чей голос на редкость сочетался с полным отсутствием «рычащих» букв в фамилии, имени и отчестве его обладателя, — этот голос был мягок и сладок, как свежий зефир. Лямский ничего не стал выяснять по телефону, весьма вежливо осведомившись, не может ли он подъехать в наш офис. Мы, разумеется, ответили согласием.

На вид Лямский выглядел примерно так же, как на «звук». Невысокий блондин лет шестидесяти с мягким лицом и пышной фигурой, в самом деле похожей на зефир. Приехал он не один, а вместе с мужчиной лет тридцати пяти, эдаким сбитым крепышом с маленькими пронзительными глазками.

— Виктор Васильевич Гудилин, — представил крепыша Лямский. — Занимается у нас взаимодействием со средствами массовой информации.

— Именно так, — подтвердил Гудилин и тут же взял инициативу на себя. — Мы прочитали в газете сообщение про штаб Шелеста и заявляем вам совершенно ответственно: до сегодняшнего дня мы об этом знать ничего не знали и, по большому счету, знать не хотим.

— Тогда зачем вы явились? — спросил Гена.

— Подобная публикация наносит ущерб репутации Валентина Егоровича Саватеева.

— Можно подумать, — хмыкнул Гена, — это единственная публикация, которая наносит ущерб репутации вашего кандидата. Все сегодня друг друга поливают помоями.

— Писать всякие нелепости — это одно. А обвинять в похищении людей — совсем другое! — отрезал Гудилин.

— Вот как? — Гена не спеша открыл ящик стола, извлек оттуда «Городскую газету» и положил ее перед Гудилиным. — Если вы найдете здесь хоть одно слово, обвиняющее вас в похищении Сокольникова и Желтухина, я буду готов поместить в этой же газете свои извинения.

— Да, прямых обвинений здесь нет. — Гудилин на газету даже не взглянул. — Но есть намеки, которые…

Договорить ему не дал Лямский.

— Господа! Мы встретились здесь отнюдь не для того, чтобы упрекать друг друга, — произнес он примирительно. — Мне вполне понятна ваша позиция, Геннадий Валентинович, и я прошу вас понять Виктора Васильевича. Он занимается имиджем Валентина Егоровича и соответственно остро реагирует. — Лямский укоризненно глянул на своего заместителя, тот лишь пожал плечами. — Полагаю, эта публикация, — обратился он уже к нам, — в которой, уверен, вы приняли самое непосредственное участие, вовсе не направлена против Валентина Егоровича Саватеева, а служит единственной цели: подвигнуть нас на разговор о весьма странной ситуации, сложившейся в штабе Никиты Петровича Шелеста. Смею вас уверить, что вы напрасно следовали обходным путем. Вам достаточно было просто позвонить нам, и никто бы вам не отказал в беседе. Даже сам Валентин Егорович, хотя он никогда не был знаком с Сокольниковым.

Если бы я не был в курсе, что Лямский работает заместителем начальника стройтреста, я бы подумал, что Леонид Леонтьевич с его изысканной, как звуки музыки, речью по меньшей мере руководит консерваторией. Но мы с Геной знали, что к искусству он никакого отношения никогда не имел, зато в конце 80-х состоял на службе в одном райкоме комсомола вместе с Валерием Аркадьевичем Сокольниковым. Вот такая маленькая деталь, которую вытащил откуда-то из Интернета наш дотошный Славик Цветков.

Похоже, Гена подумал о том же, потому как спросил:

— А вы сами Сокольникова знали?

Конечно, Интернет — это большая свалка. Но не зря же в свалках копаются — порой нечто ценное находят. Возможно, Лямский прикинул именно это. А возможно, факт давнего знакомства с нынешним соперником не считал чем-то особенным, по крайней мере, на размышление у него ушло не более трех секунд.

— Да, я его знал. Мы когда-то вместе работали в райкоме комсомола. Полагаю, вас не очень смущает сей факт моей биографии?

— Если вы о комсомоле, то нет, — отреагировал Гена. — А если о совместной работе с Сокольниковым, то смущать не смущает, но интересует.

— О-о! Вы полагаете, давнее прошлое протянуло свою длинную руку и ухватило настоящее? — Лямский тонко улыбнулся.

— Я полагаю, — не принял иронии Гена, — что люди, которые когда-то вместе работали, а теперь в противниках ходят, могут рассказать друг о друге немало занимательного.

— Извольте, — легко согласился Леонид Леонтьевич. — Я готов поделиться с вами некоторыми фактами, и это, полагаю, вас убедит в том, что ни мне, ни, соответственно, никому из моей команды не было никакого резона в исчезновении Валеры Сокольникова.

Он назвал Сокольникова просто по имени, как бы сразу обозначив ту короткую дистанцию, которая пусть некогда, но существовала в их отношениях. И это уже само по себе было для нас информацией. Нынешние противники могли просто работать в одном райкоме и в лучшем случае дежурно здороваться. Но если они называли друг друга по имени, то резонно было предположить некие более тесные контакты.

— В свое время мы весьма хорошо друг друга знали, — подтвердил нашу догадку Лямский. — Даже в одной комнате сидели в райкоме комсомола. Но потом я ушел в стройтрест, где работаю до сих пор, а у Валеры был более извилистый путь, но в начале 90-х он оказался на хорошей позиции в областном комитете по развитию приватизации, имел самое непосредственное отношение к приватизации машиностроительного завода и потому впоследствии туда и подался. Шелест появился там несколько позже. Если вас интересует, поддерживали мы с Валерой отношения, то я вам отвечу: почти нет. Хотя дважды за последние лет десять наши дорожки пересекались. Всего-навсего. Но довольно показательно. Хотите послушать или временем не располагаете?

Лямский улыбнулся, а Гена хмыкнул, причем весьма добродушно, после чего произнес:

— Я, Леонид Леонтьевич, Сокольникова знать не знаю и в характере его пока не разобрался. Я пока только в одном уверен: не было бы выборов, Сокольников бы не исчез. Но я хочу понять: почему именно он? По идее, и мэр Звягин, и ваш Саватеев, и Шелест — фигуры в общем и целом равнозначные. Но пропадает руководитель штаба Шелеста. Да, я могу начать выяснять, не было ли это выгодно каким-то пятиразрядным кандидатам Иванову или Петрову. Но для Иванова или Петрова вы, да и все прочие руководители штабов, — одинаковая или примерно одинаковая опасность. С чего вдруг Сокольников крайним оказался? Нет, настоящая борьба только между тремя развертывается, и Сокольников — человек из команды этой тройки. А теперь смотрите. Прокопов, по идее, мог бы с одинаковым успехом добраться и до Сокольникова, и до вас. Вам же Прокопова не взять, потому как он вице-мэр, и с этим большие сложности. А Сокольников вам ровня.

— Так вы считаете, только мы могли его из игры вышибить? — резко прервал Гену сидевший до этого молчком Гудилин.

— Не горячитесь, Виктор Васильевич! — строго осадил его Лямский, после чего вновь устремил внимательный взор на Гену. — Продолжайте, пожалуйста, Геннадий Валентинович.

— Я ничего не считаю. Я только предполагаю. Но при этом убежден: вы не дураки и вполне могли вычислить, что подозревать в первую очередь будут вас, то есть представителей штаба Саватеева. Зачем вам так рисковать, я пока не понимаю. Но еще больше не понимаю: какая такая есть в Сокольникове особенность, отчего его непременно надо было убрать?

Лямский в очередной раз улыбнулся, и в глазах его появилась эдакая поволока задумчивости.

— Видите ли, уважаемый Геннадий Валентинович, насколько я понял, вы придерживаетесь одной версии: похищение Сокольникова связано с предвыборной борьбой. Эту версию весьма логично подтверждает исчезновение журналиста Желтухина. Однако я бы позволил себе предложить иную версию. Если это, конечно, вас интересует?

— Вы мне второй раз задаете вопрос, на который заранее знаете ответ, — напомнил Гена.

Лямский слегка поерзал, но вовсе не оттого, что почувствовал себя неловко — просто принял, вероятно, наиболее удобную позу, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди. У меня создалось впечатление, словно он намерился рассказать нам всю свою жизнь по месяцам.

— Итак, — начал он не спеша, — у меня есть своя версия. Исчезновение журналиста связано с исчезновением Сокольникова всего лишь косвенно, а отнюдь не напрямую. Кто-то прознал про историю с Желтухиным и воспользовался ею для того, чтобы вывести вас, да и других, на ложный след. Сделать так, чтобы все подумали, будто похищение Валеры связано с предвыборной борьбой, а отнюдь не с другими причинами. Ну представьте: некто давно хотел свести с Валерой счеты — какие конкретно, гадать не стану, по крайней мере надеюсь, Валера жив и здоров. И вот этот некто вдруг узнает о пропаже журналиста — в конце концов, это ведь не государственная тайна. Наступает очень подходящий момент. Сокольникова похищают, и все уверены, что это сделали политические противники. Сначала они нейтрализуют журналиста, затем руководителя штаба, и все считают эту цепочку наиболее логичной. А на самом деле это всего лишь обходной маневр, случайное, но весьма удобное стечение обстоятельств.

— Допустим, — согласился Гена. — История с Желтухиным и история с Сокольниковым — две разные линии. Но если у человека крадут кошелек — это понятно. Однако если крадут самого человека, то причин может быть миллион. У вас есть свое предположение?

— Разумеется. И вот почему. У Валеры всегда было великолепное чутье на ситуации — это, безусловно, достоинство. Но одновременно у него есть весьма большой недостаток. Для Валеры нет ничего слаще власти как таковой и, соответственно, возможности повелевать людьми. Но он не способен посмотреть на два шага вперед, когда речь идет о взаимоотношениях с этими людьми. Если он считает, что в данный момент какой-то конкретный человек ему нужен, он будет кругами вокруг ходить, пылинки сдувать и осыпать любезностями. Но если опять же в данный момент Валера не видит в этом человеке никакой для себя нужды, он может спокойно пройти по его голове и просто смести со своей дороги, как ненужный мусор. Причем очень часто Валера совершенно не способен задуматься над простой, казалось бы, истиной: все в жизни переменчиво, и бесполезный сегодня человек способен завтра оказаться очень даже полезным. Вы улавливаете мою мысль?

Мы с Геной кивнули.

— Вот-вот, — кивнул в свою очередь Лямский. — Это я к тому, что Валера может быть исключительно лоялен к определенным людям и одновременно плодить вокруг массу недоброжелателей. Недаром еще во времена нашей совместной работы ему приклеили прозвище «Кавалерист». Начальство обычно именно ему поручало устраивать всякие разбирательства, он махал шашкой наотмашь и при этом, замечу, с немалым удовольствием.

— А вы не любите Сокольникова, — совершенно неожиданно заявил Гена.

— А при чем здесь любовь? — Лямский недоуменно посмотрел на Кирпичникова, пожал плечами. — Я, конечно, не самый видный мужчина. Есть куда более привлекательные, — он демонстративно покосился на меня, — однако же о любви предпочитаю говорить исключительно в отношении женщин. Так что если вы хотите поговорить о любви к Валере Сокольникову, то это лучше не со мной и даже не с его женой, а…

Лямский разом умолк, но его губы растянулись в ироничной усмешке.

— У него есть любовница? — отринул деликатность Гена.

— Есть, — не стал скрывать Леонид Леонтьевич. — Причем довольно молодая особа. Примерно в возрасте его дочери. Ее зовут Викторией, и она работает в бухгалтерии завода. Разумеется, эта связь держится в большой тайне, жена у Валеры дама решительная, однако вряд ли кто-то из нашей с вами мужской компании побежит делиться информацией.

Разумеется, у нас такого желания не возникало. Однако то, что Сокольников имел любовницу, никак нельзя было назвать просто пикантной подробностью. Конечно, множество мужчин гуляют налево, но, если кто-то из них пропадает в неизвестном направлении, довольно неумно отмахиваться от любовного варианта как от несущественной детали личной жизни. Лямский дал нам подсказку — возможно, совершенно намеренно, возможно, просто к слову пришлось, но я решил, что тропку к Виктории протоптать надо непременно. Пусть даже эта тропка приведет в никуда.

— Так вот расскажу вам два случая из собственной практики, касающиеся Сокольникова и имеющие, на мой взгляд, отношение к нынешней ситуации, — сказал Лямский. — После того как я из райкома комсомола ушел, мы с Валерой довольно долго не виделись. Однако не видеться — это еще не значит друг друга напрочь забыть. И потому, когда в начале нулевых годов наш стройтрест решил один совместный проект вместе с машзаводом запустить, я позвонил Сокольникову. Сами понимаете, в бизнесе старые знакомства — уже половина успеха. Мы с Валерой встретились, довольно хорошо поговорили, я попросил его свести нашего коммерческого директора с их коммерческим директором, и тот сказал, дескать, без проблем. А коммерцией у нас тогда руководил презанятный парень — из молодых, очень толковый, ему лет тридцать было, но выглядел моложе. Его фамилия Зуданов. Не слышали?

Мы не слышали, в чем и признались: а почему, собственно, мы непременно должны слышать? Лямский пояснять не стал, продолжив:

— Так вот Зуданов сходил к Сокольникову, а когда вернулся, аж трясся от злости. Валера с ним обошелся, как с первогодкой профтехучилища. Принялся жизни учить, про самонадеянную молодежь рассказывать, про то, что серьезные люди привыкли иметь дела с серьезными людьми, и зеленые пацаны напрасно думают, будто им позволят просто так пенки снимать. В общем, поступил с парнем препогано да к тому же неосмотрительно. Тот проект мы все-таки осуществили, но с другим заводом и с большой взаимной выгодой, а Зуданов через четыре года стал начальником областной лицензионной палаты. У машзавода же было немало поводов в эту палату обращаться и, как вы догадываетесь, проблемы здесь возникали на каждом шагу. Зуданов общения с Валерой не забыл, кому надо на заводе об этом намекнул, и хотя лицензии не входили в обязанности Сокольникова, но именно его заставили выписывать вокруг Зуданова круги. А все почему? Захотелось в свое время без всякой нужды, а только для собственной радости потоптаться у парня на голове.

Лямский замолчал, вопросительно уставился на нас: дескать, понимаете, какая дурь? Я с ним был полностью солидарен. В конце концов, всех нас еще в детстве учили не плевать в колодец, только не все это запомнили.

— А вот вам второй случай, — вновь заговорил Леонид Леонтьевич, — совсем свежий. Вероятно, вы знаете, что умные люди выборами начинают заниматься отнюдь не тогда, когда избирком официально отмашку дает, а значительно раньше.

При этих его словах Гудилин выразительно заерзал на стуле и осуждающе уставился на начальника.

— Да ладно! — отмахнулся Лямский. — В этих играх правила давно всем известны, нечего прикидываться. Так вот где-то в начале весны мне позвонил Сокольников, предложил вместе поужинать. Причем сразу заявил, что приглашает он, а значит и платит тоже он. Привез меня в роскошный ресторан, потчевал всякими изысками и осыпал любезностями. Когда Валера хочет, он замечательно умеет это делать — люди просто тают и считают Валеру милейшим человеком. Но я-то сразу понял, что все это не просто так, а есть большая надобность. А уже к концу ужина Валера заговорил о предстоящих выборах и начал интересоваться, не собирается ли Саватеев свою кандидатуру выставлять. Я честно ответил: соображения такие имеются, однако есть и большие сомнения, посему окончательное решение еще не принято. И тогда Валера стал меня сговаривать на то, чтобы Валентин Егорович на выборы не шел, а поддержал Шелеста. В случае же победы обрисовал, какие Саватеев получит выгоды для своего бизнеса и вообще для жизни. Меня лично тоже бы не обидели. Тут уже, признаюсь, я схитрил и сказал, что предложение весьма заманчивое, однако же бороться придется прежде всего со Звягиным, а тот противник мощный. Поддержать-то Шелеста можно, однако в случае проигрыша можно и большие проблемы поиметь. Вот тут-то Валера крылья во всю ширь расправил и начал рассказывать, как Звягина давить будут, а заодно и всех тех, кто на параллельных дорожках побежит. Заманчиво, замечу вам, все это выглядело и очень близко к сегодняшней действительности. Когда Валентин Егорович на выборы пошел, мы замыслы Валериного штаба в полной мере на себе ощутили. И это, замечу вам, в определенной степени хорошо, потому как действия их для нас вполне предсказуемы.

Лямский неожиданно встал с кресла, прошелся по кабинету, потом резко подошел к Гениному столу, оперся о него руками и в упор уставился на Кирпичникова.

— Вы поняли, к чему я вам все это рассказываю?

Гена не шелохнулся. Леонид Леонтьевич постоял в такой полусогнутой позе несколько секунд, медленно опустился в кресло и сказал:

— Я рассказываю вам все это к тому, что в нашем городе достаточно людей, которых в разное время Сокольников элементарно обидел. Причем обидел походя, особо не задумываясь, а это и есть самое больное. И его исчезновение может быть результатом хорошо продуманной мести. Даже если после выборов Сокольников благополучно вернется домой, ему все равно придется скверно. С одной стороны, он руководитель штаба, который пусть вынужденно, но бросил команду в самый ответственный момент. С другой стороны, если команда и без него сработает хорошо, то это будет означать, что Валера вовсе не такая ключевая фигура, какую из себя изображает. Это первое. А второе… Если все же справедлива ваша версия, и Валеру похитили в интересах политической игры, то менее всего такое похищение выгодно мне. Потому что самый опасный противник — это тот, чьи действия ты не можешь предугадать. А для меня Валера ясен и понятен, как букварь. Зачем мне ликвидировать такого человека? Чтобы ему на смену — а это неизбежно — пришел тот, кто для меня как японская грамота?

Откровенно говоря, в рассуждениях Лямского была основательная логика. Если старый друг лучше новых двух, то даже два старых недруга лучше одного нового, потому как заранее знаешь, откуда какой напасти ждать. Опять же если верить Леониду Леонтьевичу, недругов у Валерия Аркадьевича могло найтись предостаточно. Искать их поименно — все равно что по зернышку перебирать элеватор. Опять же куда деть Желтухина? По мнению Лямского, кто-то прознал про журналиста и решил использовать это для похищения Сокольникова. Но если учесть, что о пропаже Севы широко известно стало только сегодня после публикации в газете, то похититель Валерия Аркадьевича должен быть близок либо к штабу Шелеста, либо к тем, кто поспособствовал исчезновению Желтухина.

Примерно так мы рассуждали с Геной после того, как распрощались с Лямским и Гудилиным. Честно говоря, если Гудилин произвел на меня весьма невнятное впечатление, то Лямский вполне положительное. Возможно, на фоне раздражения, которое я стал испытывать к Шелесту и Бреусову. Эта парочка хранила глухое молчание, хотя я был уверен: Катя Сокольникова постаралась их основательно взбудоражить.

И все-таки они объявились, причем без предварительного звонка.

— Игорь, срочно лети сюда! — раздался по внутреннему телефону призыв секретарши Людочки. — Я только что сказала охраннику пропустить Шелеста.

Пропустили не только его, но и Бреусова. Варвара, когда сильно постарается, способна зацепить в своей памяти мелочи, к коим она относит внешность человека, а потому Виталия я узнал сразу — высокий, поджарый, с серовато-бледным лицом, на котором читались многозначительность и разочарованность одновременно. В отличие от других посетителей, и самого Шелеста в том числе, он сел не на крутящийся стул около приставного стола, а в мягкое кресло в углу кабинета, где была своего рода зона отдыха. Причем он не просто сел, а весь как бы растекся, закинув ногу на ногу и расслабленно откинув голову на подголовник. Для полного сходства с героем третьеразрядного американского фильма ему не хватало только рюмки виски и сигары.

Кстати, насчет сходства. Я видел несколько фотографий Сокольникова и теперь, глядя на Никиту Петровича Шелеста, не мог не признать, что чисто внешне они хоть и не очень похожи, но друг друга стоят. Оба — массивные мужики с крупными лицами, плотно сжатыми губами и тяжелым взглядом, который несколько скрывали дымчатые очки. Правда, у Валерия Аркадьевича была еще вполне сносная, хоть и сильно поседевшая, шевелюра, а у Никиты Петровича — большая матовая лысина. Красавцами я их, конечно, не назвал бы, но некоторым женщинам очень нравятся именно такие представительные мужчины.

Шелест водрузил свое тело на стул, как на трон, и произнес величественным басом:

— Сколько вам обещала заплатить Екатерина?

— Это вас не касается, — сухо ответил Гена.

— Я заплачу столько же плюс пятнадцать процентов.

— За то, чтобы мы не вмешивались? — Кирпичников недобро прищурился, но Шелест лишь скривил губы.

— Вы уже вмешались. Вы намеренно предали этому делу огласку.

— Чем нанесли урон нашей репутации, — вставил из своего угла Бреусов. — А репутация стоит больших денег. По идее, эти деньги должны заплатить нам вы.

Лучше бы он еще на пороге заклеил себе рот пластырем. Потому как в следующую же секунду в кабинете разразилась буря, и устроил ее Кирпичников. Нет, он не кричал. Он лишь повысил голос, но впечатление создалось такое, будто сейчас рухнут стены. Гена, чей хрипловатый баритон превратился в рык разъяренного льва, высказал все, что думал, а думал он о штабе Шелеста просто отвратительно.

— Мне плевать на вас и вашу репутацию! Мне плевать даже на вашего Сокольникова! Но я пообещал его дочке и девчонке Желтухина, что сделаю все, и я это сделаю! С вашей помощью или без вашей помощи! Но после… — он грохнул кулаком по столу, — я сделаю так, что вы по самые уши окажетесь в дерьме!

Это был заключительный аккорд довольно пространного монолога, который побелевший Бреусов и побуревший Шелест при всех своих попытках не смогли прервать.

Я был уверен, что они сейчас встанут и уйдут. Но произошло совсем другое.

— Да ладно вам кипятиться, — вдруг примирительно пробурчал Шелест. — Ну брякнул Виталий. Так ему простительно. Он молодой — да к тому же политтехнолог. Мы навели о вас справки. Сведения положительные. Но сегодня даже самые положительные люди могут оказаться противниками. Это предвыборная борьба, будь она неладна! Да, мы не хотели, чтобы Екатерина с вами связывалась. Вы для нас темные лошадки. Мы и с полицией не хотели связываться. Она сегодня ни черта делать не будет, потому что полиция на стороне мэра. Мы обратились к своим людям, вроде толковым людям, но они пока тычутся по углам без всякой пользы. А потому слово мое такое. Если вы найдете Сокольникова или выясните, что с ним случилось и кто к этому делу причастен, я заплачу вместо Екатерины и на пятнадцать процентов больше. Если все то же самое выясните про журналиста, заплачу и за него. Договорились?

— Договорились, — согласился Гена. — А теперь ответьте кое на какие вопросы.

Мы проговорили часа полтора, но не выяснили ничего особо принципиального.

Финансовой стороной выборов занимается сам Шелест. На Сокольникове лежала вся организационная работа, с которой, по мнению Никиты Петровича, тот успешно справлялся.

Да, признал Шелест, Валерий Аркадьевич порой бывает сильно крут, но при этом ладить с людьми умеет.

Имел ли врагов? А кто их сегодня не имеет, особенно когда борьба идет?

Угрожал ли ему кто-нибудь? Нет, ни разу, а потому, в частности, и телохранителями не обзавелся.

Не собирался ли предпринять какие-то особые действия, в результате чего возникла острая потребность его нейтрализовать? Сегодня каждый день полон особых действий, но чего-то из ряда вон выходящее не намечалось.

Фиксировались ли в штабе все звонки, которые поступали Сокольникову, и все встречи, которые он планировал? Да, абсолютно проверенные секретарши заносили в компьютер соответствующие фамилии с датой и точным временем.

Можно ли получить распечатку? Можно, при гарантии полной конфиденциальности.

Почему в течение нескольких дней никто не хватился Желтухина? Потому что он писал преимущественно дома, в те дни у него было много работы, но статьи он готовил на предстоящую неделю, поэтому оперативной надобности в нем не возникало.

Исчезновение Желтухина, а тем более Сокольникова — это серьезный удар по работе штаба? Да, по мнению Шелеста, серьезный. Но не смертельный. Вместе с Бреусовым они теперь все возьмут на себя.

Шелест отвечал четко, почти не задумываясь. Бреусов же все это время сидел молчком, делая вид, что едва ли не дремлет, однако глаза его из-под полуопущенных век буравили нас с пристальным вниманием.

Попрощались по-деловому, даже руки друг другу пожали. У Шелеста ладонь была крепкая, а у Бреусова словно резиновая — она изогнулась в моих пальцах и выскользнула.

Уже на пороге Виталий обернулся и произнес с язвительной ухмылкой:

— А где ваша рыженькая девица? Или она у вас по совместительству все же балуется журналистикой?

«А где она в самом деле? — подумал я. — По-хорошему, ей бы уже не мешало появиться».

Эти два деятеля — дорогой начальничек и лучший дружок — хорошо устроились. Засели в конторе в ожидании визитеров из соперничающих гадюшников, а меня выперли на улицу. Дескать, вот тебе адресок тетки со статейкой и дуй выяснять, кто она такая и где желтухинский опус надыбала. При этом душевненько посоветовали действовать по обстановке, ни на что не нарываться и не упускать из виду детали.

— Количество зубов подсчитать? — полюбопытствовала я.

— Только если она тебя укусит, — проявил великодушие Погребецкий, а Кирпичников (вот ведь злыдня!) пристрожился:

— И чтобы таких ляпов, как с компьютером журналиста, не было.

Адрес неизвестной Нины Федоровны, а заодно и ее фамилию мы выяснили довольно быстро по номеру телефона, причем стационарного, который она оставила в редакции. Сделал это, понятно, наш компьютерный умелец Славик Цветков, сообщивший, что телефон записан на Нину Федоровну Копалкину, проживающую на улице Железнодорожной.

Вот туда-то я и отправилась, решив заявиться к Нине Федоровне в гости под видом сотрудницы социологической службы. Ну надо же было как-то с теткой познакомиться.

Около самого дома я позвонила Копалкиной, пропищав:

— Зоя Ивановна?

— Вы ошиблись номером, — поправил меня немолодой женский голос.

— А разве Зоя Ивановна здесь не живет?

— Здесь живу только я.

— Извините, — проявила я вежливость и удовлетворенно отключилась. По крайней мере, две информации мне уже удалось получить: Нина Федоровна была дома и жила, судя по всему, одна.

Нужный мне подъезд закрывался железной дверью с домофоном. Конечно, мне хотелось сразу позвонить в одиннадцатую квартиру, где обитала Копалкина, но я проявила предусмотрительность. Заявлюсь сразу к Нине Федоровне, а она заподозрит: с чего вдруг именно в ее дверь ткнулась? Пришлось сначала набрать девятую и десятую квартиры, где мне никто, к счастью, не ответил, а уж затем позвонить в одиннадцатую.

— Кто там? — спросила Копалкина.

— Сотрудница социологической службы! Изучаю мнение граждан по поводу предстоящих выборов мэра! — произнесла я как можно убедительнее.

Нину Федоровну, похоже, одолели размышления — я прямо-таки слышала ее сопение. Однако куда подальше она меня посылать не спешила, зато я поспешила произвести надлежащее впечатление.

— Уж вы извините, — залепетала я, — но у меня задание выборочно опросить рядовых граждан. Я позвонила в девятую квартиру, в десятую, но мне никто не ответил…

— Так ходите днем, когда люди на работе, вот вам и не отвечают, — проворчала Копалкина. — Ну ладно уж, проходите, третий этаж.

Нина Федоровна оказалась именно такой, какой ее описали в редакции: маленькой, примерно одного со мной роста, сухонькой, лет семидесяти пяти. На голове у нее торчали плохо прокрашенные «перья».

— Только без долгих рассусоливаний! Мне уходить надо. И обувь снимите! — распорядилась она пронзительным голосом.

Я быстренько разулась и шмыгнула в комнату.

Жила Копалкина, как и многие пенсионеры, на старом запасе. Вся обстановка ее однокомнатной квартиры олицетворяла собой времена по меньшей мере сорокалетней давности, и хотя порядок в доме соблюдался, все равно сильно попахивало убогостью. Я села на стул, который вряд ли мог вынести вес больший, чем мой собственный и самой Копалкиной, и разложила заранее приготовленные бумажки.

Нина Федоровна пристроилась на краешке еще одного мебельного рахита и придирчиво уставилась на меня маленькими черными глазками.

— Вообще-то я всем вашим социологическим службам не верю!

Голос у нее был не только пронзительный, но и достаточно громкий. Как будто она привыкла перекрикивать толпу.

«Либо бывшая учительница, либо многолетняя общественница», — подумала я и заискивающе затарахтела:

— Вы абсолютно правы! Очень многим совершенно нельзя верить. Особенно тем, кто всякие рейтинги в газетах печатают. Обычно сами кандидаты себе рейтинги и заказывают. Но я представляю Независимую социологическую службу.

Я выложила на стол удостоверение, изготовленное Славиком Цветковым. Нина Федоровна его внимательно изучила и произнесла с легкой озадаченностью:

— Что-то мне ваше название незнакомо…

«А она совсем не та бабулька, которую за три сотенные купишь. Те бабульки за всякими рейтингами да названиями социологических служб не следят», — прикинула я.

— Наша организация совсем не местная, а федеральная. — Слово «федеральная» я подчеркнула. Скажи «московская», еще неизвестно, как тетенька отреагирует. На москвичей у многих реакция совсем не лучшая. А федеральная — это солидно. — И мы ничего в газетах не печатаем, потому что работаем во всероссийском масштабе для изучения общественного мнения в целом, а не для того, чтобы каких-то кандидатов рекламировать. Мы, конечно, имен и фамилий не записываем, но хотелось бы знать: как к вам обращаться?

— Нина Федоровна.

— А я Варвара.

— Хорошее имя, — одобрила Копалкина.

— Кстати, если вы на какие-то вопросы не захотите отвечать, то вы так и скажите. Самое главное, чтобы ответы были честные.

— А я всегда честно отвечаю! — гордо заявила Нина Федоровна. — Я и своим ученикам всегда говорила: не знаешь урока, честно признайся. Терпеть не могу, когда выкручиваются!

— Так вы по профессии учитель? — изобразила я тихий восторг.

— Я преподавала историю. Сорок пять лет! Даже в наши времена, когда всю историю перекраивать стали вкривь и вкось, говорила детям всегда то, что думала!

— Нисколько не сомневаюсь, — подластилась я. — Кстати, сколько вам лет?

Вообще-то мне было глубоко наплевать на ее возраст, но в социологических опросах об этом всегда спрашивают. Возрастные группы определяют. Приходится соответствовать.

— Семьдесят пять! — все с той же гордостью провозгласила Копалкина.

Я про себя хмыкнула: интересно, она думает, будто выглядит на двадцать пять?

— Некоторые считают, — тряхнула «перьями» Нина Федоровна, — что в моем возрасте только ноют, на скамейках сплетничают да по врачам шастают. А я веду активный образ жизни!

— Вы просто молодец! — умилилась я. — Значит, пойдете голосовать на выборах?

— А как же! — Копалкина глянула на меня так, словно я спросила: «Правда ли, что Ленина звали Владимиром Ильичом?»

— И уже определились, кому свой голос отдадите?

— Разумеется!

— И кому, если не секрет?

— А вот это уж я вам не скажу! — По части размера груди Нина Федоровна даже мне уступала, но тут жалкий бюстик Копалкиной вдруг выпятился чуть не на полметра. — Это мое личное дело! Это вопрос моих внутренних убеждений! И если не все эти убеждения поддерживают, то только потому, что всяких болтунов слушают да на чужие ворованные деньги покупаются!

— Хорошо, хорошо, — тут же пошла я на попятную, — не будем трогать фамилии. — А сама подумала: вот ведь чертова кукла! Тайны тут разводит по самому важному, можно сказать, вопросу. Придется с другого бока доставать. — Но вы ведь наверняка не откажитесь назвать те качества будущего мэра, которые вы считаете наиболее важными?

— Это пожалуйста, — согласилась «чертова кукла» и принялась загибать похожие на железные крючки пальцы. — Во-первых, он не должен ничего общего иметь с нынешней властью. От нынешних чиновников никакого толку нет, а есть только сплошная коррупция. Во-вторых, он не должен быть богатеем. Эти богатеи только о своем кошельке заботятся, а на всех остальных им наплевать. В-третьих, он не должен быть пустым болтуном. Болтунов сегодня развелось видимо-невидимо, все обещают, а делать ничего не делают. В-четвертых, он не должен сторониться простых людей. А то много сейчас умников, которые свысока на всех смотрят, думают, что они все знают, а мы, кто жизнь прожили, уже никто и ничто. В-пятых, он не должен быть коммунистом. Теперешние коммунисты народ баламутят, около нынешней власти хорошо кормятся и красным флагом свой срам прикрывают. Ну и, наконец, человек должен быть с энергией, с желанием работать так, чтоб не стыдиться.

На такие пожелания у меня никакой графы не хватило, и я принялась писать на обороте страницы. Копалкина вытянула шею, нацепила очки и придирчиво уставилась на мою писанину.

— Вы потом все это перепишите, куда полагается, — строго велела она. — Это, считай, самое главное.

— Конечно, конечно, — поддакнула я. — Только сегодня все, кто хотят мэром стать, такое про себя рассказывают… Ну прямо святые!

— Да кто же им верит-то?! — фыркнула Нина Федоровна. — Им почти никому верить нельзя! Журналистов скупили, и те об одних прямо сказки рассказывают, а про других сплошные пакости. И ладно бы еще газетенки какие мелкие этим занимались, а то ведь и вполне приличные туда же.

— Ну да, — быстренько вывернула я на нужную мне тему, — вот, например, газета «Мир новостей» прямо медом Саватеева обмазывает, а Звягина дегтем мажет. А в «Городской газете» я слова дурного про нынешнего мэра не читала.

— Вот-вот, — закивала Копалкина, — и я про то же. Хотя «Городская газета» не ерунда какая, ее все-таки многие уважают. Но, видать, мэр им деньги большие заплатил или чего-то наобещал, вот они и стараются. Я от них такого не ожидала.

— То есть вы сами ни «Городской газете», ни другим не верите? — уточнила я.

Нина Федоровна скорбно вздохнула:

— Уж и не знаю теперь. Хотя иногда газеты правду пишут, только люди путаются, головы им задурили.

— А Интернет? Ведь сейчас многие именно там все смотрят и читают?

— Фу! — Едва ли не плюнула бывшая учительница. — Там вообще полный бардак и беспредел. И все, кто два слова связывать научились, блогерами себя называют и всякую чушь пишут. В газетах хоть какие-никакие журналисты…

— Ну, среди них тоже всякие попадаются, — заметила я. — Причем некоторые ради красного словца не пожалеют ни мать, ни отца. Хотя есть и другие, вполне приличные. Кстати, — моя ручка вновь уткнула в нужную графу, — вы можете назвать фамилии журналистов, которые у вас вызывают доверие? Или наоборот — особое недоверие?

Копалкина задумчиво сморщила нос.

— Трудно сказать… Это ведь раньше мы газеты каждый день читали. Так и стоили они две копейки. А теперь на нашу пенсию не больно-то понакупаешь. Но, — встрепенулась она, — телевизор постоянно смотрю и в курсе всех новостей! Хотя, конечно, газеты тоже время от времени читаю. Но фамилии… Вот раньше действительно фамилии были! Взять старую «Литературную газету»… какие были журналисты!.. Не чета нынешним.

Может, бабулька передо мной и гнала картину, однако я подумала, что вряд ли. Фамилия Жаркий (то бишь псевдоним Севы Желтухина) ее явно за душу не схватила. И вообще, вряд ли тот, кто поручил ей отнести статью про Звягина, упомянул автора.

Для видимости активной социологической работы я задала еще несколько вопросов, ответы на которые меня нисколько не интересовали, и распрощалась с Копалкиной. На улице села в машину и предалась размышлениям.

В общем и целом визит прошел без осложнений. Но что я выяснила?

Нина Федоровна — пенсионерка-активистка, которая явно на кого-то работает. Причем не просто за деньги (еще не факт, платят ли ей вообще), а за идею. Кто «рыцарь ее сердца», не признается, но кое-какие наводки, сама того не ведая, дала.

Явно это не Звягин, потому как считает, что новый мэр не должен быть связан с нынешней властью.

Наверняка это не Шелест с Саватеевым, которые четко подпадают под понятие ненавистных Копалкиной богатеев.

Есть какой-то невнятный кандидат от коммунистов, но даже вполне внятный Нину Федоровну не устроил бы исключительно по партийному признаку.

Козлинского тоже можно скинуть со счетов. То, что он пустой болтун, ясно через три минуты. А болтунов с пустыми обещаниями Нина Федоровна тоже занесла в «черный список».

К высокомерным умникам, которых Копалкина также не жалует, пожалуй, можно отнести кандидата из ученых. Буквально вчера видела его выступление по телевизору. Тряс куцей бородкой, назидательно тыкал пальцем куда-то в пространство и заумно рассказывал о значении интеллигенции в современном политическом процессе. Я вообще-то умников люблю, но от этого дядьки меня потянуло в сон.

Итак, методом исключения остаются двое — врач из ветеринарной клиники и руководитель совершенно неизвестной мне конторы под названием «Свежий воздух». Мы на них и внимания-то не обращали, считали, что так, мелкая шелупонь, а теперь придется присмотреться. Вот уж точно, маленькая собачка больно кусается. Но неужели кто-то из этих двоих умудрился «укусить» Желтухина? А Сокольникова? Пусть даже у этих собачек очень острые зубки, но ведь не этими же зубками в зубра вцепляться?

Я завела мотор и медленно поехала по двору. Доехала до угла дома и тут же притормозила. Стоп! Что сказала Копалкина, когда я к ней заявилась? Дескать, не рассусоливайте, а то мне уходить пора. Конечно, Нина Федоровна могла сказать это, чтобы я не рассиживалась. А могла в соседнюю булочную собраться. Или на рынок за морковкой. Но вдруг по делам?

Я вообще-то терпеть не могу просто так сиднем сидеть и у моря погоды ждать. Вот Володя Кротов, наш третий детектив, по этой части большой мастер. Он терпеливый, словно удав, и дотошный до занудства. Если нужно слежку за кем-то устроить, то это всегда на Володю бросаем. Иногда он себе в напарники пару ребят из нашего охранного подразделения берет, но нередко и в одиночку справляется. В отличие от нас с Игорем, Кротов в частные сыщики пришел из математиков, чем и объясняет свою редкостную въедливость.

Я решила, что двадцать минут ожидания вынести мне все-таки удастся. Но если Копалкина не появится, посажу ей «на хвост» Володю. Пусть выслеживает, в чей штаб бабулька шастает.

И в этот момент во дворе нарисовалась Нина Федоровна. Она быстро просеменила мимо моей машины и двинулась в сторону центра. Я поняла, что, с учетом многолюдной улицы и сомнительной возможности припарковаться в нужный момент, слежку за ней придется устроить пешим ходом. Опасалась лишь одного — если Копалкина вдруг решит воспользоваться общественным транспортом. Мне, однако, повезло. Мало того что Нина Федоровна общественным колесам предпочла собственные ноги, так она ими еще и бодро шагала, не обращая никакого внимания на окружающих. У нее явно имелся конкретный маршрут, и конечным пунктом этого маршрута оказалось здание, которое когда-то принадлежало исследовательскому институту, а теперь было заселено бесконечным множеством фирм и фирмочек. Внизу, на месте прежнего просторного вестибюля, теперь теснились торговые киоски и бродило довольно большое количество людей. Это для меня было удобно. Зато, когда я увидела человек пятнадцать, ожидающих единственного работающего лифта, мне заплохело. Потому как поняла: тут-то меня Копалкина и накроет. Втискиваться с ней в одну кабину было все равно, что за руку хватать. А пытаться бежать по лестнице в надежде перехватить где-нибудь на этаже значило, что я почти стопроцентно потеряю свою драгоценную бабульку.

Но мне повезло. Помявшись пару минут около лифта, Копалкина развернулась и отправилась пешком. Я радостно пошагала за ней. Топать пришлось недолго. На третьем этаже Нина Федоровна свернула в коридор и метров через десять исчезла за дверью, на которой висела табличка «Фонд формирования общественного сознания и развития гражданских инициатив».

Я напрягла голову. Где я слышала это закрученное, как свинячий хвост, название? Причем слышала-то совсем недавно. И тут вспомнила. Ну конечно, Гена с Игорем говорили, что Козлинский как раз представлялся руководителем этой шарашкиной конторы! Но какое отношение к этому имеет Копалкина?

Оказалось, весьма непосредственное. Дверь неожиданно приоткрылась, на пороге образовалась девица с густо намакияженным лицом и в помятой юбке, которая крикнула куда-то в глубь комнаты:

— Ниночка Федоровна! Я вам пирожки куплю! Вам как всегда — с мясом и повидлом?

Вот, значит, что… Болтунов Копалкина не любит, а Григорий Акимович ей родная душа? Правильно в листовке написали: «Любовь зла, полюбишь и Козлинского».

В отличие от хорошо оборудованного и надежно охраняемого (по словам Варвары) штаба Никиты Петровича Шелеста, штаб Григория Акимовича Козлинского напоминал сельский клуб в канун праздника. В просторной комнате, заставленной разномастной мебелью и завешенной всевозможными плакатами, разговаривали, писали, звонили по телефону и просто мельтешили примерно полтора десятка человек в возрасте от лет восемнадцати до лет восьмидесяти.

Мое появление было встречено полным невниманием. То есть меня попросту не заметили, что я расценил как большую странность. Во-первых, сам по себе я не столь уж неприметная личность, а, во-вторых, по моему разумению, появление в избирательном штабе незнакомого человека должно вызвать хотя бы любопытство. Но ничего подобного. Прошли минуты три, пока в меня наконец уперлись карие глаза, и хорошенькая девица лет двадцати вдруг радостно воскликнула:

— Ой! Вы к нам? Очень вовремя!

— Да-да, идите сюда, — подхватил маленький старичок с огромной кипой листовок в руках и тут же попытался всучить свою перевязанную шпагатом поклажу мне.

— Минуточку, — отстранился я. — Здесь находится избирательный штаб Григория Акимовича Козлинского?

— Разумеется, здесь! — торжественно провозгласила дородная дама лет пятидесяти, восседающая за столом, на котором странно соседствовали новенький компьютер, старенькая печатная машинка и совершенно древние счеты с облезлыми деревянными костяшками.

Эти счеты поразили меня до глубины души. Я понял, что самое примечательное в Козлинском и его штабе — смешение вполне нормальных вещей с полной несуразицей.

Копалкина работает на Козлинского — это очевидно. Статью в редакцию она принесла явно по указке самого Григория Акимовича — Нина Федоровна при всей ее активности наверняка не осмелилась бы самостоятельно на подобный ход, тем паче, это требует неподъемных для пенсионерки денег. Знал ли Козлинский кто автор? Сильно сомневаюсь, что Сева в данном случае втихаря подрабатывал на стороне. При этом не исключаю, что столь хитрый трюк придумал Бреусов — подбросил компромат на Звягина в чужой штаб. Если так, то Виталий сделал «вброс» еще тогда, когда Желтухин был в полном благополучии, — после он вряд ли стал бы рисковать. Но отчего Козлинский выжидал столько дней?

Вполне вероятно, Григорий Акимович находится в полном неведении, и статья перекочевала к нему уже после исчезновения Желтухина. Однако каким образом?

А если все не так? Если Козлинский сам причастен к исчезновению журналиста и похищению его ноутбука? Но тогда светиться со статьей было весьма опасно. Хотя, конечно, авторский стиль — не отпечатки пальцев. И то, что замредактора узнала «почерк» своего ученика, — в принципе всего лишь стечение обстоятельств. О таких тонкостях Григорий Акимович мог даже не подумать.

Но вот о чем он подумать был просто обязан, так это о лояльности «Городской газеты» мэру. Факт для сведущих людей совершенно очевидный. Однако Козлинский направил Копалкину именно в эту газету. Зачем?

Чем больше я размышлял по поводу этих весьма странных обстоятельств, тем больше проникался уверенностью, что ненормальный кандидат в градоначальники понятия не имеет об авторе статьи. Однако в любом случае он должен знать, кто принес ему этот «подарок». Ведь не с неба же свалился?

— Если вы, молодой человек, пришли оказать нам поддержку, мы с удовольствием примем вас в свой дружный коллектив! — все тем же торжественным тоном заявила дама.

Дружный коллектив разом прекратил суету и воззрился на меня, как отряд вожатых на юного пионера.

— Для начала хотелось бы увидеть самого Григория Акимовича, — осторожно заметил я.

— Так что же вы тут стоите?! — буквально накинулся на меня старичок. — Немедленно бегите в желдорПМК! Григорий Акимович сейчас будет там выступать! А заодно прихватите вот это! — И он ловко сунул-таки мне пачку листовок.

Мне очень хотелось бросить кипу с портретами вдохновленно-серьезного Козлинского на пол, но я погасил в себе столь неуместный порыв, вежливо поинтересовавшись:

— ЖелдорПМК — это что и где?

— Я могу вас проводить! — подскочила ко мне кареглазая девушка. — Здесь недалеко. И мы с вами отнесем листовки. — Она с надеждой посмотрела на меня, а торжественная дама величественно кивнула:

— Все очень кстати. Верочка проводит вас, а вы поможете ей доставить наглядную агитацию.

Работники штаба Козлинского явно не шиковали, а потому наличие у меня машины вызвало у Верочки очередной прилив радости:

— Ой, как здорово! Не придется тащиться пешком, да и листовки тяжелые!

Я прикинул, что пачка, пожалуй, потянет килограммов на семь — для меня это, конечно, не вес, но для хрупкой Верочки, безусловно, ноша.

Контора непонятной организации находилась недалеко от железнодорожного вокзала, то есть относительно близко от штаба, однако с учетом пробок и нескольких светофоров дорога заняла минут двадцать. Все это время девушка без устали чирикала, воспевая замечательного человека Григория Акимовича Козлинского.

— Вы не представляете, каким прекрасным он будет мэром! — восторгалась Верочка, нисколько, похоже, не сомневаясь, что этот светлый миг непременно настанет. — Он такой умный, честный, энергичный! Он все изменит! Он выгонит всех плохих чиновников, заставит всех бизнесменов платить налоги, будет строить школы и больницы!..

Она рисовала картины райской жизни, ожидающей всех нас буквально завтра, а я думал, что в двадцать лет можно быть не только хорошенькой, но уже и немного умненькой. Впрочем, я, наверное, был излишне строг — Козлинский сумел собрать вокруг себя мечтателей разных возрастов, а это еще раз убеждало, насколько сильна вера наших людей в светлое будущее, которое наступает в строгом соответствии с чьими-то обещаниями.

ЖелдорПМК, чье название Верочка расшифровать не смогла, но я догадался, что такая мощная структура, как железная дорога, имеет еще и свою передвижную механизированную колонну, находилась в двухэтажном приземистом здании постройки начала пятидесятых годов. Прожитые годы отразились на здании соответствующим образом — сделали его поблекшим и обшарпанным. Но это было лишь весьма поверхностное и обманчивое впечатление — вполне в русле вечных жалоб железнодорожных начальников на финансовые затруднения, на бесконечную убыточность пассажирских перевозок и прочие проблемы. Потому как внутри здание прямо-таки блистало дорогим ремонтом. Актовый зал, где вещал Козлинский, также был отделан по последнему слову ремонтного искусства, хотя и не впечатлял размерами. Впрочем, и этого размера было более чем достаточно для того количества посетителей, которые здесь собрались. Я прикинул, что их от силы десятка три.

Верочка, прихватив пачку листовок, пробралась к первому ряду, а я потихоньку устроился на последнем. Поскольку речь Козлинского, сильно напоминающая витийства гоголевского Хлестакова, меня нисколько не интересовала, я в ожидании окончания сего действа принялся рассматривать публику. Очень скоро я разделил ее примерно на три части.

Первая совершенно очевидно являла собой группу поддержки. Человек восемь, рассредоточившись на первых двух рядах, бурно реагировали на каждое слово Григория Акимовича, время от времени принимались хлопать в ладоши и периодически подбрасывали ему явно заранее заготовленные вопросы. Козлинский делал вид, будто видит этих активистов впервые, бодро произносил: «Очень своевременный вопрос», изображал секундную задумчивость, после чего быстренько давал красочный ответ.

Во вторую группу входили люди, которые вообще непонятно зачем забрели в зал — вполне вероятно, от нечего делать. Они сидели с безучастными лицами, один при этом читал газету, а двое просто дремали.

Наконец, третьей группой и была та самая публика, ради которой Козлинский козликом скакал по сцене. Надо заметить: единства здесь не наблюдалось. Кое-кто внимал речам Козлинского с очевидным вниманием, а кое-кто с откровенным скепсисом. При этом один парень периодически кидал ехидные реплики, на него тут же шикали двое весьма зрелых мужчин, а женщина профессорского типа, делая пометки в блокноте, периодически просила уточнить то или иное утверждение уважаемого, как выражалась она, оратора.

Во время выступления обожаемого кандидата Верочка успела каждому раздать аж по две листовки, которыми и начала неистово обмахиваться сидящая рядом со мной полная дама. Она делала это с таким усердием, что пару раз чуть было не заехала ими мне в лицо, после чего шлепнула наглядной агитацией по лысине развалившегося впереди мужчину — как раз одного из тех, кто дремал. Уж что такое привиделось в полусне лысому господину, только он вдруг дико вскрикнул и испуганно подпрыгнул в кресле. Григорий Акимович, с воодушевлением объяснявший, насколько правильнее быть богатыми и здоровыми, нежели бедными и больными, осекся на полуслове, взбудораженно глянул в сторону «нервного» мужчины и прямехонько уперся в меня.

На мой взгляд, человек, претендующий на пост главного городского начальника и вступивший ради этого в предвыборную схватку, должен обладать большей выдержкой. По крайней мере, не позволять себе такого злого выражения лица, какое позволил себе Григорий Акимович, обнаружив меня в зале. Я в ответ послал душевнейшую улыбку, которая сильно подорвала его воодушевленный настрой. Мне это, впрочем, было только на руку — не исключено, пламенный оратор собирался обрабатывать публику еще полдня, а тут закруглился минут через десять.

— Вам-то что здесь нужно? — раздраженно спросил Козлинский после того, как народ довольно быстро покинул зал, а за ним и «группа поддержки», которую я весьма точно вычислил и которую кивком головы выпроводил сам Григорий Акимович.

— Для кандидата в мэры вы не слишком любезны, — заметил я.

— Не вам меня учить! — огрызнулся Козлинский. — Небось, рассчитывали испортить встречу с избирателями? Так вот у вас ничего не вышло!

Он гордо приосанился, чем буквально вынудил меня нахамить:

— Если ваши разглагольствования перед жалкой кучкой бездельников, которым в разгар рабочего дня нечем заняться, кроме как дремать в этом зале, называются встречей с избирателями, то вы просто смешной человек.

Из глаз Козлинского чуть ли не искры полетели, он сжал кулаки, но, видать, остатки здравого смысла подсказали, что наши весовые категории слишком не совпадают, и ему не остается ничего другого, кроме как покинуть территорию, наградив меня взглядом, полным презрения. Однако я не позволил ему оставить мое общество, для надежности жестко ухватив Григория Акимовича за локоть.

— Я пришел сюда вовсе не для того, чтобы портить вам обедню. Говорите о чем хотите и кому хотите, у меня к вам свой разговор.

— Ладно, в конце концов, я обязан выслушивать всех, — демонстративно вздохнул Козлинский, правильно оценив, что деваться ему все равно некуда.

— На днях ваша помощница (фамилию Копалкиной я пока решил не называть) принесла в «Городскую газету» статью про мэра Звягина. Редакция статью не взяла. Но я хочу знать: откуда у вас эта статья?

Козлинский посмотрел на меня так, будто я произнес несусветную чушь.

— Глупости! — дернулся он. — Не ввязывайте меня в свои игры с этой газетой! Я уже прочитал, что вы там понаписали про похищения!

— А в редакции прочитали, что было написано про мэра. И узнали автора.

— А я тут при чем? — Григорий Акимович дернул тощими плечами.

Мне не хотелось рассказывать ему про похождения Варвары, но я понял: Козлинский будет до бесконечности испытывать мое терпение, а потому вынужден был кратко, но доходчиво изложить все, что выяснила вчера лучшая подруга.

Григорий Акимович слушал молча, вопреки моим ожиданиям не перебивая, только губы его все плотнее сжимались, а глаза становились все злее.

— Так вот, значит, как… — процедил он. — Одурачили пожилую женщину и довольны? Шпионили за ней!..

— Ваша Копалкина нас не интересует. Нас интересует, каким образом к вам попала статья, которую она принесла в газету.

— Это вас не касается! — неожиданно взвизгнул Козлинский.

— Ошибаетесь, — сказал я проникновенно. — Очень даже касается, потому что я знаю кто автор статьи. А вы знаете?

Козлинский напряженно молчал.

— Хорошо, — продолжил я, — вы делаете вид, будто онемели, но поверить не могу, что еще и оглохли. А потому слушайте внимательно. Вы крепко влипли, Григорий Акимович. Потому как статью эту написал Всеволод Желтухин. Тот самый журналист, который несколько дней назад исчез, а вслед за ним исчез и ноутбук из его квартиры. Вникаете? Статью в газету ваша Копалкина принесла уже после исчезновения Желтухина. После! Следовательно, либо вы знаете, где журналист, а, может, вы же его и похитили, либо вы про Желтухина не знаете ничего, но зато уж точно знаете, откуда у вас эта статья. Итак?

Физиономия Григория Акимовича не просто побагровела, а покрылась серо-буро-малиновыми разводами и при этом вся перекорежилась.

— Вот, значит, что?! — прошипел он в ярости. — Так меня подставить! Ну, это мы еще посмотрим!

Может, я поступила не очень по-товарищески, но не смогла отказать себе в удовольствии. Оттянулась-таки на Погребецком! Вспомнила ему, как пилил меня за желтухинский компьютер. Правда, не я начала. Дорогой начальничек первым на Игоря набросился.

— Зачем ты его из рук выпустил? Ты его должен был додавить! — Гена при этом так сжал кулак, что я зримо представила, как из чахлого Козлинского весь дух выходит вон.

— Вот именно. А ты рассиропился, — поддакнула я.

— А теперь неизвестно, что он выкинет!

— Он ведь скользкий, как червяк.

Ну и так далее.

— Да не мог я его додавить! — отбивался Погребецкий. — Свита у него беспокойная. Вместо того чтобы ждать на улице, прибежала в зал, дескать, что это Григорий Акимович задерживается, не случилось ли чего. А тут вождь и учитель в таком состоянии… впору «неотложку» вызывать. Они самый настоящий галдеж подняли, я думал, все вокруг разнесут и меня затопчут. Даже кто-то из этой ПМК прибежал выяснить, не драка ли затевается. В общем, сами понимаете, разговор продолжать было просто нельзя.

— Нет, вы посмотрите, чуть не затоптали его! — фыркнул Гена. — Я понимаю, если бы такое она сказала. — Он зыркнул на меня, как на блоху, прыгающую под ногами. — Но ты-то! Тебе на кой черт мускулы даны? Чтобы перед девушками красоваться? Да ты бы этого Козлинского в охапку сгреб, и будь здоров! Опять же ты у нас больно красноречив перед дамочками. А там что — язык проглотил? Теперь Козлинский от тебя будет бегать, ты его будешь отлавливать, а все мы будем терять время. Ты его вчера, после этой чертовой встречи, искал? Искал. Нашел? Нет. В штабе забаррикадировались и тебя даже на порог не пустили. А самое главное — Козлинский знает, что мы его вычислили, и наверняка станет заметать следы. И не факт, что мы эти следы потом обнаружим. Поэтому, Погребецкий, — сурово подытожил Гена, — считай, задание ты не только не выполнил, но и попросту провалил.

На этом аудиенция у шефа закончилась, и Погребецкий покинул высокий кабинет отнюдь не в высоком состоянии духа. Я, разумеется, не бросила друга в тяжелую минуту, тут же проникнувшись жалостью и стремлением скрасить его плохие минуты жизни хорошим кофе.

Однако общение с начальником — это были цветочки. Ягодки нас ждали впереди. В лице перезрелой «ягодки» Нины Федоровны Копалкиной.

Мы как раз допивали кофе, когда с вахты позвонил охранник и сказал, что нас хочет видеть какая-то женщина. Ну, хочет и хочет, мы не стали возражать. Хотя, если честно, особого желания общаться совсем не чувствовали. Особенно Погребецкий, пребывающий в глубокой задумчивости и тихой печали.

Появление Нины Федоровны вызвало у меня изумление, а у Игоря — недоумение. Копалкина, с лицом, покрытым красными пятнами, не вошла, а буквально вползла в наш кабинет, после чего вцепилась обеими руками в косяк и начала медленно сползать вниз. Она бы непременно растянулась на полу, если бы у Погребецкого джентльменство не работало на автомате. Он подскочил к Нине Федоровне, сгреб ее чахлое тело и перенес на стул. Копалкина посмотрела на него полоумным взором и вдруг зарыдала в голос.

Никогда бы не подумала, что у такого тщедушного создания такие голосовые связки. На ее вопли сбежались почти все, кто был в тот момент в конторе, даже охранник сунул голову, хотя не имел права покидать пост. Мы с Игорем носились вокруг Копалкиной со стаканом воды и газетой, которую приспособили в качестве опахала, но старушенция не унималась. Причем это была отнюдь не наигранная истерика. Мы видели, что Нина Федоровна пытается с собой бороться, но абсолютно проигрывает в этой борьбе.

Последним к нам заявился Кирпичников. Вообще-то в его кабинете хорошая звукоизоляция, но, похоже, и ее «пробило». При появлении шефа посторонние сотрудники быстро испарились, а Копалкина перешла на тихий вой.

Гена несколько секунд постоял на пороге с видом барана, обнаружившего новые ворота, а затем решительно двинулся на преграду. То бишь на Нину Федоровну.

— Что здесь происходит? — призвал он к ответу зареванную бабульку.

Та всплеснула руками, бросилась к Гене и повисла у него на груди, словно детеныш мишки-коалы.

— Горе-то какое-е-е! — заголосила она ну прямо как деревенская плакальщица. — Чего ж вы натворили-и-и!..

Гена отпрянул, Нина Федоровна чуть было снова не рухнула на пол, но Игорь опять вовремя подоспел. В результате, соскользнув с груди Кирпичникова, Копалкина повисла на руках Погребецкого, а затем во второй раз перекочевала на стул.

Кирпичников, конечно, человек не жестокий, но привыкший к экстремальным ситуациям. А потому завис над Копалкиной и неожиданно рявкнул:

— Прекратить истерику!

Нина Федоровна ахнула, выпучила глаза и умолкла.

— А вот теперь рассказывайте, что произошло, — продолжил он тихо. — И не вздумайте снова начать плакать. Вам от этого, может, и полегчает, а нам нет. Потому что мы ничего не поймем. Вам ясно?

Копалкина послушно кивнула. Вот уж точно: молодые дамочки сразу замирают перед Погребецким, а пожилые тетеньки — перед Кирпичниковым. Нина Федоровна вытащила носовой платок, потерлась о него носом и прошептала:

— Вчера вечером погиб Григорий Акимович.

Погребецкий обмер. Кирпичников окаменел. А я элементарно перепугалась.

— То есть как погиб?! — воскликнули мы хором.

Нина Федоровна скорбно вздохнула и заговорила, время от времени издавая всхлипывающе-булькающие звуки. Хоть Копалкина и проработала сто лет учительницей, причем истории, рассказывала она так, будто с детства по всем гуманитарным наукам имела одни двойки. Запиналась, перепрыгивала с одного на другое, путалась в словах, ну и тому подобное. При этом периодически вытирала слезы и сморкалась. В общем, это был рассказ человека, пребывающего в абсолютно невменяемом состоянии. Но суть мы все же уловили.

После того как донельзя разгневанный Козлинский в окружении верных соратников оставил с носом Погребецкого, он вернулся в свой штаб и устроил там настоящее дознание. В том числе и Нины Федоровны. Ничего не подозревающая бабулька честно поведала о прожитом накануне дне, включая общение с сотрудницей социологической службы. Сообщение о том, что рыжая социологиня на самом деле частный детектив, ввергло бывшую учительницу, считавшую, что она-то всех видит насквозь, в глубокое изумление со смесью возмущения.

— И не стыдно вам было пожилого человека обманывать?! — набросилась она на меня с укорами, забыв про слезы и про то, что уж кого в последние годы больше всех обманывали, так это стариков. На этом фоне моя маленькая ложь — так, мелкая пакость.

Я потупила взор. Ну не объяснять же ей, что кристально честный детектив — все равно, что хромая балерина?

А дальше выяснились очень любопытные детали. Оказалось, накануне появления Копалкиной в редакции в штаб пришел парень. Время было позднее, штабной муравейник в основном весь разбежался, в помещении остались только сама Нина Федоровна, Григорий Акимович и некий Сережа, который, благодаря мощному телу, выполнял ко всему прочему функции местного охранника. Парень хотел перетолковать с Козлинским, но когда тот заявил, что у него нет секретов от ближайших сподвижников, артачиться не стал. Выложил на стол флешку и заявил, дескать, на ней текст интересной статьи, и он готов ее передать сильно уважаемому Григорию Акимовичу совершенно безвозмездно. Но при одном условии. Статью надо непременно опубликовать в «Городской газете» и при этом словом не упоминать того, кто статью принес.

— А почему именно в «Городской газете»? — уточнил Гена.

— Не знаю, — растерянно проговорила Копалкина. — Этот парень что-то объяснял Григорию Акимовичу, но я не прислушивалась. Мне Сережа компьютер включил, и я статью читала. Очень интересная статья. Оказалось, про мэра Звягина. Мне понравилась и по стилю, и по содержанию. А я все-таки, — Нина Федоровна приосанилась, — гуманитарий… толк знаю.

В конце концов, это было не самым важным. Уж всяко тот парень не стал объяснять, что статью написал сотрудник самой «Городской газеты». Но совершенно очевидно — наводку дал специально. Кто-то очень хотел «засветить» Козлинского с этой статьей. Причем после исчезновения Желтухина.

Может, Козлинский и придурок. Но все же не конченый дурак, чтобы похитить журналиста, а потом побежать с его опусом в родную редакцию. Нет, не знал Григорий Акимович кто автор. И, судя по словам Копалкиной, того парня, который статью принес, тоже не знал. Просто схватился зубами за бесплатный сыр. Но почему сказал Игорю, что его подставили? Кого и что он имел в виду?

Копалкиной, оказывается, Козлинский тоже про подставу сообщил. Как раз после учиненного разбирательства. А потом закрылся в своем кабинете, куда-то постоянно звонил, довольно рано разогнал всех своих штабистов, одна Копалкина в угол забилась и тихо ждала. Чего ждала, спрашивается? А ничего. Просто сердце не на месте было. Ну и еще дождь сильный пошел, почти ливень, а она зонт не взяла.

Несчастную тетку Григорий Акимович обнаружил только часов в десять вечера, когда уже спешно засобирался из штаба. Однако никакого разгона Нине Федоровне не учинил, а только заявил, что настала пора кое-кому кровь попортить.

— Он даже улыбался. Только улыбка была такая нехорошая-нехорошая, — в очередной раз шмыгнула носом Копалкина. — А я всю ночь не спала. Душа прямо изнылась.

А уж поутру душа ее и вовсе наизнанку вывернулась. Потому что часов в девять позвонили ей из штаба и сообщили: накануне поздно вечером Григорий Акимович разбился на своей машине недалеко от города.

Дойдя до этого момента в своем повествовании, Нина Федоровна вновь залилась слезами.

— Если бы вы вчера над ним так не измывались, жив бы был голубчик, — причитала она. — Не поехал бы он никуда в ночь-полночь. И что вам статейка эта далась?.. И зачем вам надо было за старухой слежки устраивать?..

Ну и дальше в том же духе.

Людям свойственно в своих горестях виноватых искать. Так вот для Копалкиной мы виноваты были со всех сторон.

— И вы пришли к нам, чтобы обвинить во всех грехах? — вдруг озлилась я, вспомнив, как мотылялась полдня за неугомонной старухой.

Вообще-то я хотела ее усовестить, но реакцию это вызвало прямо-таки ненормальную. Глазенки Копалкиной вдруг неимоверно расширились, она вцепилась цепкими пальцами в руку Гены и зашептала почти по-сатанински:

— Полицейские сказали, что машину нашли на загородной дороге, дорогу сильно дождем размыло, а скорость была большая. А Григорий Акимович быстро никогда не ездил. И еще они сказали, что голову он во время аварии пробил. А кто это точно знает? Они сказали, что это несчастный случай. А я думаю, что это… — Копалкина обвела нас безумным взглядом, — убийство!

Она аж вся затряслась, и я подумала: вот теперь разразится такая истерика, что нам уже напрямую в психбольницу звонить придется. Но Нина Федоровна хоть и дергалась, как кукла на веревочке, и голос у нее дрожал, как жестянка на ветру, но разум она все же не растрясла.

— Зачем он за город поехал, причем совсем один? — продолжала Копалкина напряженно шептать. — Кто-то, наверное, позвал. А Григорий Акимович, наверное, что-то знал. И тот, кто позвал, не хотел, чтобы Григорий Акимович знал. Но полицейские никого искать не будут. Ведь и тех, кто пропал, они тоже не ищут. А вы ищите, в газете было написано!

Она вновь обвела нас ошалелым взором и вдруг жалобно заскулила:

— Вы уж разберитесь, миленькие! Мы тоже заплатим! Деньги-то у нас есть. Григорию Акимовичу они уже без надобности. А мы, живые, за мертвого заплатим!

Ну вот и дождались очередного клиента. Я уж сбилась, какого по счету…

Кирпичников при этом проявил большое великодушие. Позвонил Семену Кузьмичу Меркулову, начальнику нашего охранного подразделения, и попросил, чтобы отправил кого-то из своих ребят подвезти Нину Федоровну до дома. У охранников есть служебные машины — в отличие от нас, детективов, которые на собственном транспорте передвигаются. Но это, по уверениям главбуха Валентины, справедливо. Потому что именно охранники обеспечивают агентству устойчивый доход. Я, Игорь и третий наш детектив Володя Кротов не ропщем. В конце концов, Кирпичников тоже на собственном автомобиле ездит…

Когда нам наконец удалось выпроводить Копалкину, Гена уселся напротив наших с Игорем столов и потребовал кофе. Пока я заваривала кофе в кофеварке, подаренной, кстати, шефом в честь очередной годовщины нашей совместной работы в агентстве, Кирпичников мрачно сопел себе под нос. И только отхлебнув из чашки, заговорил:

— Имеет ли смерть Козлинского отношение к нашему делу или не имеет, мы не знаем. Действительно ли это дорожное происшествие или сумасшедшая старуха права, не знаем тоже. Но мы знаем, что Козлинский сильно всполошился, когда выяснил, чью статью ему подсунули, кому-то звонил, а затем на ночь глядя укатил за город. И это не просто мелкие детали.

— Кстати, — вдруг осенило меня, — а как выглядел тот парень, который принес статью?

Игорь с Геной посмотрели на меня так, будто я одна виновата в нашей общей забывчивости. Вот уж поистине, инициатива наказуема.

Нина Федоровна уже добралась до дома и даже малость подуспокоилась. По крайней мере голос ее по телефону звучал вполне сносно.

— Как он выглядел? — вздохнула она. — Обычно. Лет под тридцать. Высокий. Пожалуй, худой. Наверное, светловолосый, потому что кожа у него светлая, а глаза… вроде тоже светлые. На нем была темная куртка… такая… с капюшоном… какие сейчас молодежь носит. Ну вот у него и был на голове капюшон…

— Таких курток, как грязи на помойке, — отключившись от Нины Федоровны, пробурчал Гена. — А потому действуем так. Ты, Варвара, поедешь сейчас снова к Копалкиной, покажешь ей фотографию журналиста. А мы тут пока свяжемся с Земцовым. Пусть выяснит подробности, как этот Козлинский разбился.

Я глянула в окно и поморщилась. Не люблю я дождь, слякоть и сильный ветер, даже летом, а эта «радость» как вчера вечером обрушилась, так и продолжала «радовать». Так что Козлинский запросто мог без всякого человеческого участия на размытой загородной дороге куда-нибудь в овраг ухнуть.

Нина Федоровна долго рассматривала фотографии Севы, а затем изрекла:

— У меня память профессиональная, учительская. Уж абсолютную гарантию не дам, а только тот парень похож. Вот и нос такой же длинный и тонкий. Но у того еще родинка была прямо посреди подбородка. Маленькая родинка, но я заметила, потому что у моего внука такая же.

В принципе Иван Земцов не имеет никакого отношения к дорожно-транспортным происшествиям. Как говорит язвительная Варвара, Иван — начальник над убийцами и насильниками. Земцов, который возглавляет в уголовном розыске отдел по борьбе с особо тяжкими преступлениями, от таких слов лишь тяжко вздыхает — он, конечно, не лишен юмора, однако в своей работе находит мало веселого.

Обычно Иван так вздыхает и тогда, когда слышит наши голоса, поскольку понимает, что мы наверняка начнем загружать его дополнительными заботами. Хотя, если по справедливости, от части забот мы его же и спасаем, и он это ценит. А больше всего он ценит наши старые добрые отношения, которые сложились с тех времен, когда все мы работали в УгРО, и тем отличается от значительной части бывших коллег, считающих, что мы загребаем деньги экскаваторными ковшами, в то время как сами бывшие коллеги сидят на обычном жаловании.

Земцов взял трубку на первом же гудке и вместо приветствия сообщил:

— Марат проспорил мне коньяк.

Марат Грумин уже несколько лет ходит в ближайших сотрудниках и друзьях Ивана, а посему приятельствует и с нами.

— В связи с чем? — поинтересовался Гена.

— В связи с тем, что я более догадлив, чем он. Потому над ним и начальник. После того как вы занялись пропавшими мужиками из предвыборного штаба, нисколько не сомневался: вы быстро прознаете про аварию кандидата в мэры Козлинского и тут же объявитесь, будете просить информацией поделиться. Так Марату и сказал. А Марат считал, что вы начнете трясти ГИБДД.

— Это по их ведомству! — крикнул в трубку Марат. Видать, рядом находился.

— Если это обычное дорожно-транспортное происшествие, тогда — да, — согласился Гена.

— У вас совесть есть? — взмолился Грумин. — Вы хотите нам очередное дело навесить? Да причем дюже скандальное? Этот кандидат в высокие начальники, конечно, большим фуфлом был, но все равно кандидат. И так все гладко не пройдет, разбираться будут, а тут еще вы каркаете.

— Уж больно эмоциональный ты стал, — заметил Кирпичников.

— А за это вам персонально отдельное спасибо, — подключился Земцов. — Сволочи вы, конечно, порядочные. Это я о статейке, которую вы в газете тиснули. С бабой, заместителем главного редактора, наши ребята побеседовали. Та покочевряжилась, но вас слила. Подозреваю, вы же ей отмашку и дали, хитрости всякие затеяли. Но в любом случае нас по поводу этих двух пропавших мужиков начали трясти, хотя заявления в полицию об их пропаже никто так и не подал. А тут еще Козлинский, будь он неладен!

— Значит, не все так однозначно и есть вопросы?

— У нас вся жизнь в вопросах. А когда ответы находишь, плеваться хочется.

— То есть, — уточнил Гена, — кое-какие ответы по поводу Сокольникова и Желтухина вы нашли?

— Знаешь, что я тебе скажу? Рано тебе еще склерозом мучиться, — неожиданно осерчал Земцов. — Мог бы помнить, какая куча дел на одну голову падает. У тебя, небось, только эти политиканы на уме, да еще за хорошие деньги. А мы, как всегда, волчком крутимся за одну зарплату.

Ясное дело: коллеги пока ничего толком не разузнали. Но мы не злорадствовали, потому что склерозом действительно не страдали.

— Ладно, — примирительно сказал Гена, — своей информацией поделимся. Но взамен выясни в подробностях про вчерашнее происшествие на дороге.

— Уже выяснил, — сменил тон Иван. — Знал ведь, что позвоните. И что нам поможете, тоже знал. Да и самим информация нужна была.

Сообщение об аварии поступило в ГИБДД в ноль часов тридцать семь минут. Некий Ширяев, бизнесмен, проживающий в своем коттедже в поселке «Прибрежный», позвонил с мобильного телефона и заявил, что на пересечении Западного шоссе и дороги, ведущей в поселок, лежит перевернутая машина. То ли Ширяев человеком был очень ответственным, то ли любопытным, но домой он тут же не отправился, а остался поджидать дорожно-патрульную службу. Позже объяснил это весьма просто: опасался, что ДПС не сразу обнаружит перевернутый автомобиль.

Сам Ширяев обнаружил его случайно. Погода стояла мерзкая — полная темень, сильный дождь, лишь лобовое стекло, неистово расчищаемое «дворниками», позволяло видеть дорогу, да и то буквально на несколько метров. Но именно поэтому бизнесмен двигался с небольшой скоростью и с максимумом внимания. В том месте, где от шоссе шел сверток на «Прибрежный», была высокая насыпь, а по обе стороны — овраги. И вот как раз в овраге справа Ширяев вдруг заметил слабые огоньки.

Бизнесмен, похоже, особой робостью не отличался, однако и смельчаком не был. Машину он остановил, но вниз спускаться не стал, попытавшись с насыпи разглядеть, что за огоньки. В овраге лежала темная машина, почти сливающаяся с травой. Фары «ближнего света» горели, но были облеплены грязью, а потому едва светились. На вопрос лейтенанта ДПС: «Есть ли в машине человек?» — Ширяев честно ответил, дескать, не дурак он среди ночи в одиночку это выяснять.

Человек был. Он, судя по всему, не пристегнутый, вылетел через разбившееся лобовое стекло и ударился виском об один из валявшихся на земле камней. В машине под сиденьем нашли барсетку с ключами, кошельком и документами, подтверждающими, что погибший — Григорий Акимович Козлинский. За исключением виска, лицо мужчины осталось почти не поврежденным и вполне соответствовало фотографии в паспорте.

— Эксперты считают, погиб он в районе двенадцати ночи. Никаких насильственных действий не обнаружено. Сильный удар в висок вполне соответствует картине аварии. Следов на дороге тоже не обнаружили, но это понятно: при таком дожде все смыло. Машина старая, подушка безопасности не сработала, ремень безопасности просто болтался, — пояснил Земцов. — Версия, в принципе, очевидная: шел на приличной скорости, на повороте машину занесло, она с полотна сорвалась и рухнула в овраг. По крайней мере, местоположение машины на это впрямую указывает.

— А ваши эксперты уверены, что Козлинский себе голову разбил именно о камень? — уточнил Гена.

— Уверены.

— Но разбить-то можно по-разному, — настаивал Кирпичников. — Например…

— Я тебе таких примеров могу насобирать кучу, — перебил Иван. — Предположим, Козлинский на дороге был не один. Кто-то ему аварию подстроил, потом спустился к машине, обнаружил раненого и добил. Ушибов у Козлинского много, в том числе и на голове, но все не смертельные. А вот виском он приложился, похоже, дважды, но это ничего не значит. При аварии всякое случается. Опять же следов посторонней машины не обнаружено. Хотя какие уж следы при такой проклятой погоде! — Иван вздохнул. — Если бы это был обычный мужик, все бы закончилось обычным ДТП. Но он, видите ли, мэром хотел стать. Да к тому же ваша статейка… Теперь начальство требует расследовать с пристрастием. Чтобы никто не мог очередной шум поднять.

— Значит, оперативную разработку поручили тебе, — проявил догадливость Гена.

— Нет, Марьиванне из отдела по работе с несовершеннолетними, — хмыкнул Иван и добавил: — А теперь ты делись информацией. И по этим пропавшим. И по Козлинскому. Чего вдруг он тебя за душу взял? Или ты завязки какие обнаружил?

По идее, мы с Земцовым конкуренты. Но по жизни совсем наоборот. Мы отрабатываем деньги клиентов, а Иван — свою службу. Тем паче, что убийствами частные детективы заниматься не имеют права, однако мы порой влезаем и почти всегда прикрываемся Земцовым. И наши пересечения никогда не идут во вред друг другу, напротив, только помогают, потому как возможности у каждого свои, а доверие общее. Раза два Гена пытался поделиться гонораром со старым приятелем, но тот сказал четко и однозначно: «Я — человек, зависимый от погонов. Но больше ни от чего и никого. Понятно, ты меня на крючок посадить не хочешь. Но я сам, в душе своей, хочу сознавать, что никакой крючок рядом с моей глоткой не болтается. Помогать тебе по мере возможностей стану, ты мне — тоже, и будем считать, что квиты». На том и договорились.

Кирпичников выдал Земцову всю имеющуюся у нас информацию. Иван внимательно выслушал, после чего изрек:

— Вот ведь погань какая… Если Сокольников, Желтухин и Козлинский — это разные детали политической машины, то совпадения — прямо как из книжки. А если они специально друг за друга зацеплены, то этот конструктор большой умник собрал. Одно только понять не могу: кому от этого польза?

Это мы пока тоже понять никак не могли.

Хотя, казалось бы, все очевидно: основным конкурентам по предвыборной борьбе. С самого начала мы занесли в список две команды — Звягина с Прокоповым и Саватеева с Лямским. Именно им могли наступить на мозоли Сокольников с Желтухиным. Но что оказалось? Для Лямского потеря Валерия Аркадьевича — чуть ли не личная беда, поскольку, по мнению Леонида Леонтьевича, десять хорошо изученных противников лучше одного неизвестного, и с этим трудно спорить. А для Прокопова Сокольников вообще не самый сильный враг, существование которого вполне можно вытерпеть. Конечно, такой вывод сделан тоже на основе слов вице-мэра, а мы не настолько наивны, чтобы верить всем словам, однако же мэрия и впрямь шум подняла, и не без ее участия так взбудоражилась полиция.

Что же касается бедолаги Желтухина, то он вообще, похоже, никого особо не интересовал. Разумеется, журналистское перо в предвыборной борьбе легко превращается в острый кинжал, однако это ведь не атомная бомба. Тем не менее кто-то подбросил Севин «кинжал» Козлинскому, и вопрос: почему именно ему?

Я готов поклясться: что Нина Федоровна Копалкина ни на грамм не соврала, когда говорила, что парень, притащивший статью, был и ей, и Григорию Акимовичу незнаком. Если бы Козлинский имел основания скрывать факт такого знакомства, то ему незачем было встречаться с парнем в собственном штабе на глазах у двух свидетелей. Но что тогда имел в виду Григорий Акимович, заявив, дескать, его подставили? Увы, теперь он об этом уже не расскажет — то ли по стечению обстоятельств, то ли по чьей-то воле…

В кабинет Гены вошла секретарша Людочка и поставила на стол две чашки кофе. Я люблю, когда кофе готовит Людочка, у нее все получается отменно, в том числе и кофе. Это на вид бессменная секретарша шефа — барышня с капризными губками и жеманными повадками, а на самом деле она, как образцовый сержант, но при этом воспитанный в пансионе благородных девиц.

— Игорь, — промурлыкала Людочка, — тебя искал мужчина, сказал, не может дозвониться тебе на мобильник.

Я похлопал себя по карманам — точно, телефон в своем кабинете забыл.

— По голосу совсем не молодой, — продолжила Людочка, — но представился только по имени. Сказал, что Савелий.

— Так-так… — многозначительно изрек Гена. — Коршун проклюнулся.

Людочка сделала невинное лицо и деликатно удалилась. Однако дверь за ней закрыться не успела, поскольку эту дверь тут же чуть ли не пинком распахнула Варвара.

— Черт знает что! — рявкнула она. — Всякие придурки накупили себе права, включают гоночную скорость, а «баранку» крутить не умеют! Зато копытами бьют потом, как бизоны в брачный сезон! А ты, — набросилась она на меня, — тоже хорош! Видите ли, ему некогда со мной говорить! А то, что я чуть вслед за Козлинским на тот свет не отправилась и еще с двумя динозаврами разбиралась, наплевать и забыть! Так, да?!

Мы с Геной опешили. Какие бизоны? Какие динозавры? И когда это я отказывался говорить с лучшей подругой?

Если Варвара впадает в ярость, ее лучше не успокаивать — только еще больше раздухарится. Самое лучшее — переждать. А если времени на пережидание нет, тогда самое эффективное — пойти в атаку самому. На Варвару такая ответная реакция страх не нагоняет, но зато сразу делает хладнокровной. Заявление, что подруга чуть не последовала за Козлинским, вызвало у меня нехорошее сердцебиение, которое напрочь лишило меня желания пережидать бурю.

— Ты чего несешь?! — гаркнул я под одобрительным взором Гены. Он покрепче дюжины мужиков, но против Варвары, как сам признается, — пас. — Когда это я отказывался с тобой разговаривать?!

Варвара прищурила глаза, поджала губы и сердито засопела:

— А ты чего на меня орешь?

— А ты чего бушуешь? — задал я встречный вопрос.

Варвара плюхнулась в кресло и сообщила:

— Я чуть было не попала в автокатастрофу.

— Этого только не хватало! — отреагировали мы с Геной хором.

— Вот именно. — Варвара уже обрела способность изъясняться внятно. — Представляете, спокойно еду по крайнему левому ряду, и тут на встречной полосе какой-то идиот на «тойоте», — она отчего-то укоризненно глянула на меня (ну да, у меня тоже «тойота», но при чем здесь это?), — делает обгон, не успевает вписаться в поток и буквально шарашит мне в лоб. Хорошо, скорость у меня была небольшая, я чуть тормоза все не сорвала, и он в сантиметрах проскочил. Но сзади-то меня «мерседес» ехал. И тоже тормознул так, что чуть колеса в разные стороны не разъехались. Меня «мерс» к обочине прижал, оттуда выскочили два питекантропа и давай базлать! Самым ласковым словом было «сука». Я, конечно, обозлилась, что, говорю, не видели, какой финт «тойота» выдала? А они: плевать на «тойоту», потому как свою немецкую рожу чуть было не расквасили о твой зад. Ну, и пошло-поехало. Чую, заварушку сейчас устроят. Схватила мобильник и стала тебе, Погребецкий, звонить. А ты, гад такой, не дал мне слова сказать, рявкнул: «Мне сейчас некогда!» и отбой дал. Это как называется?

— Варвара, золотко, — произнес я проникновенно, — чем хочешь клянусь, не было звонка. Я вообще телефон в нашем с тобой кабинете забыл.

— Не было, — подтвердил Гена.

Варвара с недоумением посмотрела на нас и развела руками:

— Я что, номером ошиблась? Ты же у меня на быстром доступе. Или соединилось криво? — И, покачав головой, добавила: — На бронтозавров этих, по большому счету, наплевать. Но тебя, Погребецкий, убить была готова!

Несколько минут мы сокрушались по поводу Варвариного дрянного приключения, после чего сама подруга точку и поставила:

— Ладно, забудем. Вы до Ивана дозвонились?

Мы утвердительно кивнули и тут же рассказали про нашу беседу с полицейским другом.

— Ну а я вам в ответ о Копалкиной. Показала ей фотографии Желтухина, и она сказала, что парень, который статью приносил, на Севу в принципе похож. Что это точно он, не гарантирует, но общего много. А я пока ехала — еще до этого безобразия на дороге — подумала вот о чем. Если правда в штаб Сева приходил, то он мог статью подсунуть специально, хотел своим в редакции дать знать. Он ведь наверняка был в курсе, что все предвыборные статьи Римма Александровна читает. А уж ту, которая про мэра, — непременно прочтет. Но если Желтухин спокойно явился в штаб, то мог в редакцию по крайней мере по телефону позвонить. А он даже не пытался. Поэтому, я думаю, приходил не Сева. В штаб отправили парня, очень на него похожего. Специально такого отправили, чтобы в редакции вычислили и на Козлинского вышли.

— Разумно, — одобрил Гена. — Но, может, Козлинский тоже вычислил, кто ему посыльного направил, а потому и сказал, что его подставили?

— Кстати, — вдохновилась Варвара (вот уж точно, стрессовые ситуации подчас очень стимулируют женщин), — Козлинский уехал из штаба вчера в десять вечера. А эксперты считают, что погиб он в районе двенадцати ночи. А сколько езды до свертка, где он разбился?

— Без пробок не более сорока минут, — ответил я.

— Откуда ты знаешь? — почему-то засомневалась Варвара.

— Потому что я туда не раз ездил. В поселке «Прибрежный» живет Савелий Ильич Лузганов.

О, боже! Варварины неприятности на дороге напрочь отбили мне память. Ведь я же должен позвонить Савелию!

— Не суетись! — пресек шеф пылкий порыв Погребецкого тут же ринуться к телефону. — Ты бы так суетился, когда Козлинского, живого и здорового, за грудки держал. А твой вездесущий дружок никуда не денется. Давай, Варвара, излагай, куда клонишь.

— Да клоню я очень ровненько. Если от штаба до места аварии езды не больше сорока минут, то где Козлинский был больше часа?

— В магазин заезжал, — сострил Погребецкий.

— А разве у него в машине хоть какой-то сверток с продуктами обнаружили?

— По пути съел. Он, может, оттого и с обочины слетел, что последним куском подавился.

— Хватит паясничать! — шикнул Гена. — Варвара правильные вещи говорит. Он на ту дорогу не случайно заехал. Не прогулку себе устроил. Явно конкретный пункт у него был. Вот и надо вычислить, где он час болтался и что в округе имеется.

— Так, может, для начала позвоним в поселок «Прибрежный»? — подчеркнуто любезно поинтересовался Погребецкий. — Савелий Ильич, как вы знаете, весьма информированный господин. Глядишь, что умное подскажет.

— Ладно, звони, — разрешил Гена, и Погребецкий побежал к себе в кабинет за телефоном.

Лузганов откликнулся почти тут же.

— Привет, Савелий, извините, не мог сразу ответить, когда вы звонили, — сказал Игорь. Помолчал несколько секунд и произнес: — Да, я не один. С друзьями. Включить громкую связь? Как скажете.

И Погребецкий нажал на динамик.

— Приветствую вас, друзья, — обратился Лузганов уже к нам.

Кирпичников поморщился, но все же выдавил:

— И вас также.

— Вы, Геннадий Валентинович, прекрасно знаете, что я с вами, если так можно выразиться, в одной компании. А посему, надеюсь, не станете возражать, если Игорек для начала проинформирует меня о наших общих делах?

Кирпичников опять поморщился:

— Это вы считаетесь самым информированным человеком. И вы первым позвонили. Так что вам — первое слово.

— Будьте великодушны! Я сегодня знаю гораздо меньше, чем вы, — прямо-таки медом потек Савелий Ильич. — А потому кое-каким фактам не могу найти ровным счетом никакого объяснения. Но очень хочется. В наших, уверяю вас, общих интересах. Поверьте, я не останусь в долгу и в свою очередь ничего не утаю.

— Ладно, — смирился Гена и кивнул Игорю: — Излагай.

Тот лишний раз просить себя не заставил и быстренько выдал всю нарытую нами информацию самому информированному человеку. Гена хоть и молчал, но физиономия у него была такая, будто в голодный год у него изо рта кусок хлеба вырывают. Лузганов, словно в бинокль за нами подглядывал. Дослушал Игоря до конца и любезнейши произнес:

— Вы напрасно сердитесь, Геннадий Валентинович. Я же обещал не остаться в долгу. Например, сохраню ваши силы, которые вам пришлось бы изрядно потратить на выяснение, с какой стати Григорий Акимович Козлинский оказался в столь поздний час на той злополучной дороге. Потому как уже знаю ответ.

— Ну и? — буркнул Кирпичников.

— Он оказался на той дороге, потому что ехал на встречу со мной.

— Вот это новость! — поразился Погребецкий. — Когда мы узнали, что Козлинский разбился на повороте к «Прибрежному», я ведь сразу вспомнил про вас. Но я даже не предполагал…

— Ничего удивительного. Именно самые простые мысли приходят нам в голову в последнюю очередь.

Готова поспорить, Лузганов при этом покровительственно улыбнулся.

— Но дело в том, что я не знаю, зачем он хотел меня видеть. Я вообще никогда не был знаком с Козлинским. Вчера он позвонил мне по телефону и попросил о срочной встрече. Я назначил ее на завтра, то есть на сегодня. Но Козлинский настаивал. Причем весьма усиленно.

— Он как-то объяснил свое рвение? — поинтересовался Игорь.

— Нет. Но я и не требовал.

— Почему? — проявил подозрительность Гена.

— Я никогда не настаиваю, чтобы человек объяснялся со мной по телефону. Это не самый надежный способ общения с точки зрения конфиденциальности.

— А с нами, значит, вы этим спокойно пренебрегаете?

— Отнюдь. Просто я хорошо знаю, насколько надежна защита, установленная на моем телефоне, и нисколько не сомневаюсь, что вы также хорошо позаботились о безопасности своих телефонов. А кроме того, наша беседа не содержит особых тайн.

— Итак, Козлинский вам ничего не стал объяснять, но вы все же согласились его принять. Почему? Если это, конечно, не особая тайна. — Гена не утерпел и позволил себе ехидство, но Лузганов сделал вид, будто не заметил.

— Совсем не тайна. Козлинский уверял, что у него есть весьма важная информация, которую он хотел бы обсудить именно со мной, а я решил, что в русле наших с вами интересов к штабу Никиты Петровича Шелеста не стоит отказывать в аудиенции представителю соперничающего штаба. В конце концов, люди моей специализации имеют ненормированный рабочий день, и встречи в полночь отнюдь не выходят за рамки дозволенного.

— Что значит — в полночь? — ухватился Кирпичников.

— На это время была назначена наша встреча. Козлинский сам попросил. Но он не приехал, не перезвонил, я подождал полчаса и отправился спать. А утром, из телевизионных новостей, узнал, что произошло совсем рядом с моим домом. Судя по вашим словам, полиция пока склонна предполагать несчастный случай. Весьма возможно, погода вчера была отвратительная. Однако вы сказали, что свой штаб Козлинский покинул в десять вечера, вероятно, сразу после разговора со мной. Смею предположить, что, договорившись встретиться через два часа, он намеревался заехать в какое-то другое место. Причем, судя по всему, в это место ему надо было попасть непременно до встречи со мной.

— Вы исключительно догадливы.

Это было очередным ехидством Гены, но хитрый Лузганов тут же все превратил в комплимент:

— Весьма польщен вашими словами. Не стану утверждать, что смогу оказать вам надлежащую помощь, но предприму все усилия, дабы попытаться выяснить, куда держал путь достопочтимый господин Козлинский.

И на этом мы распрощались. После чего Игорь вдруг сделал обиженное лицо и заявил:

— Я, Гена, хоть и твой подчиненный, но скажу тебе как другу: с Савелием ты вел себя по-свински. Он для нас ценный кадр, а не шелупонь какая-то.

— Да, ценный, — подтвердил без всякого энтузиазма шеф, — но мне он не нравится.

— Нравится — не нравится… Честное слово, как будто ты это о девушке, которая тебе глазки строит, — принялся воспитывать начальника Погребецкий.

— Глазки строят тебе, — огрызнулся Кирпичников и вдруг разом посерьезнел. — Кстати, о девушках. Что там Лямский говорил насчет любовницы Сокольникова?

Ну, Гена, дает! Вот уж поистине: короток путь от смертного одра до любовного ложа.

— Он говорил, — быстро отключился от воспитательного процесса Погребецкий, — что таковая имеет место быть, именуется Викторией и ударно трудится в бухгалтерии машзавода.

— Понятно, — кивнул шеф, — а теперь скажи как мужчина: мог бы ты ради женщины совершить немыслимый поступок и скрыться с ней в самый ответственный момент?

— Я — нет. И Сокольников, по-моему, тоже.

— Понятно, — еще раз кивнул Гена и уставился на меня. — А теперь ты, Варвара, скажи. Как женщина. Любовницам часто удается узнать то, чего никто другой не знает?

— Вообще-то, я ни у кого в любовницах не состою. Но насколько я разбираюсь в женщинах, это очень даже возможно.

— Тогда организуем встречу с Викторией, — распорядился начальник.

Телефон бухгалтерии мы выяснили в течение пяти минут. Позвонила я, представившись двоюродной сестрой Викиной знакомой из Москвы. Мы решили, что почти у каждого есть знакомые в Москве, а потому риск тут же рассекретиться минимальный. А двоюродная сестра может не очень точно знать фамилию Вики, поскольку мы сами ее не знали.

— Вам нужна Вика Дубинина? — спросил молодой женский голос.

— А разве у вас есть другая Вика? — спросила в свою очередь я. Не хватало еще обнаружить целую компанию Викторий в одном месте.

— Нет, только одна, — утешили меня. — Но ее нет и в ближайшее время не будет.

Вот вам и утешение! Однако я обрадовалась (Вики нет, может, неспроста?), хотя изобразила печаль:

— Какая жалость. Мне дали ее мобильный телефон, — я продиктовала номер «от балды», — но, похоже, чего-то перепутали, там совершенно другой абонент. А мне очень нужно с ней увидеться…

В трубке помолчали, явно прикидывая, как поступить, а затем женщина сказала:

— Номера телефонов нам давать запрещено. Но если вы из Москвы и вам так сильно надо… Вика взяла отпуск и уехала в санаторий «Сосновый бор». Он недалеко от города, вы можете съездить.

Перед воротами санатория «Сосновый бор» меня притормозил охранник — отнюдь не здоровенный бугай с квадратной физиономией, а вполне интеллигентного вида мужчина с мягкой поступью и внимательным взглядом отставного пограничника.

— Вы к нам на отдых или в гости? — вежливо поинтересовался он.

— В гости.

— Тогда прошу, оставьте здесь свою машину на стоянке. С ней ничего не случится, уверяю вас.

— А если бы на отдых, я мог бы проехать на территорию? — Отчего-то мне стал интересен этот момент.

— Нет. Но тогда бы я пригласил носильщика, чтобы он помог поднести ваши вещи.

Да, сервис налицо — вот вам дивный эффект рыночных отношений. Впрочем, как я уже успел узнать, отдых в «Сосновом бору» был рассчитан на людей, привыкших к комфорту и способных выложить за него приличные деньги. Виктория Дубинина оказалась на это способной, хотя, в моем представлении, зарплата простого бухгалтера на заводе вряд ли располагала к подобным излишествам. Но не мне судить…

— Я хочу найти одного человека, но не знаю, в каком номере он поселился. Вы не подскажите, где это выяснить?

— Конечно, подскажу, — с готовностью откликнулся охранник и указал (не пальцем, как делает большинство, а ладонью, как поступают воспитанные люди) в сторону двухэтажного дома с овальными окнами и зеленой крышей. — Вон там у нас административный корпус, там же и служба размещения. Обратитесь к ним, вам непременно помогут.

Меня так и подмывало отвесить ему пусть легкий, но поклон.

Вряд ли «Сосновый бор» был излюбленным местом иностранцев, однако над стойкой службы размещения красовалась вывеска «Reception», а за самой стойкой сидела женщина, которая с некоторой натяжкой годилась мне в матери, но считала себя вполне подходящей для моей невесты. Возможно, я не слишком почтителен в своих мыслях, однако эта дама, право же, сама меня спровоцировала.

Для начала она отъехала на крутящемся стуле примерно на метр от стойки, позволяющей лицезреть только верхнюю часть рельефной фигуры, и, целиком попав в фокус, едва заметным движением поддернула юбку — так, чтобы моему взору во всем великолепии предстали пухлые коленки. Затем игриво прищурила подведенные синим карандашом глаза — «гусиные лапки» тут же разбежались к вискам. Потом кокетливо склонила выкрашенную в цвет баклажана голову к груди — второй подбородок стыдливо прикрыл часть излишне смелого даже для лета декольте. И напоследок поинтересовалась томным голосом:

— Молодой человек чего-то хочет?

— Получить информацию.

— И только? — Пунцовые губки сложились в неровный бантик.

— Увы, — изобразил я тихую печаль.

— Не могу вам отказать. — Она сложила руки на груди. Длина нарощенных ногтей и величина природой данного бюста явно были рассчитаны на троих. — И что же вас интересует?

— Где живет Виктория Дубинина.

Я подозревал, что мой ответ разочарует даму, но даже не предполагал, до какой степени. Всю ее сладкую любезность смыло, как дешевую косметику дождем.

— И вы туда же? — Ее голос наполнился ядом. — Видать, не всем своим кавалерам Дубинина дает точные координаты. А мне, — голос превратился в змеиное шипение, — приходится выступать чуть ли не в роли сводни. Только имейте в виду, — шипение резко перешло в скрежет, — у нас приличный санаторий, и мы не можем себе позволить…

— Я пришел узнать, в каком номере живет Виктория Дубинина, — резко оборвал ее я, — а не для того, чтобы слушать ваши нотации.

— Третий корпус, двенадцатый номер, — не заглядывая в компьютер, бросила дама и с шумом въехала на своем стуле чуть ли не под самую стойку.

Я не мог не признать, что интуиция Варвары как всегда сработала на славу.

Ее жалобы, дескать, мы с Геной рассиживаем в кабинетах, а она мотается, словно гончая, да еще рискует на дорогах собственной жизнью, очень быстро сменились претензией, когда Кирпичников решил отправить к Виктории меня.

— С чего это он?! — возмутилась Варвара. — Это ведь я двоюродная сестра Викиной знакомой. Это я ее разыскиваю! А он тут с какой стати?

— У него хорошо получается с женщинами, — воздал мне должное начальник.

— Допустим, — не стала опровергать неопровержимое подруга. — Но только в том случае, когда женщины реагируют на него как на мужчину. А у Вики уже есть мужчина!

— Который годится ей в отцы, — напомнил я.

— Вот именно. И если она взяла его в любовники, значит, ей это для чего-то нужно. Причем неважно — для чего. Из любви, из любопытства, из корысти — это ее интерес. А тут приваливаешь ты и начинаешь интересоваться любовником, которого она скрывает. Ведь скрывает же, правильно? Нам никто, кроме Лямского, такую информацию не слил. Даже твой всезнайка Лузганов. Если она не последняя дура, ты ей покажешься сильно подозрительной личностью. Другое дело я, такая же женщина. Наплету, что у меня роман с Желтухиным, а он пропал почти одновременно с Валерием Аркадьевичем, и теперь хочу выяснить, не знает ли что-нибудь Вика.

— Замечательно! — восхитился я. — И как ты объяснишь Виктории, откуда ты узнала об их романе?

— А откуда узнал Лямский? Не в газетах же прочитал? Хотя, если очень попросить Римму Александровну Спесивцеву… Надеюсь, она не откажет.

— Прекратить препирательства! — Гена насупился, помолчал и добавил: — Поедет Игорь. На худой конец, наврет, что увидел Вику в бухгалтерии и втрескался. Что, не нравится? — сердито зыркнул он на меня. — Тогда придумаешь какую-нибудь другую легенду. Не мне тебя учить с дамочками беседы беседовать. Если бы Сокольников был простым инженером, я бы мог поверить, что эта Дубинина и в самом деле влюбилась в человека, которому в дочери годится. Но почему-то такое случается гораздо реже, чем снегопад в июле. А вот любовь к «папикам» с деньгами и властью — прямо-таки добрая традиция нынешних времен. И Дубинина здесь из обоймы не выпала. А раз так, то ты, Погребецкий, вполне можешь посоперничать. По виду ты вполне под «нового русского» подойдешь, а по возрасту и внешним данным даже американского миллионера побьешь.

— Ты к чему меня склоняешь? — поинтересовался я.

— Ты сам себя склоняй куда хочешь, но чтобы прокола, как с Козлинским, не было.

— Он обязательно вляпается с Дубининой. Или еще с какой другой бабой. Ему только сунь в руки какую-нибудь мадам, еще десяток сам собой прилепится, — мстительно предрекла Варвара.

Увы, еще не познакомившись с Викторией, я уже «вляпался» с дамой из службы размещения. Хотя в определенном смысле мне следовало ее поблагодарить — она по доброй воле, исключительно из зависти, подбросила интересную информацию: к Виктории наведывались мужчины, которых та явно не приглашала. Сокольникова я вычеркнул из этого списка сразу — готов побиться об заклад, что именно он снабдил милую барышню денежкой на санаторно-курортное лечение, а посему наверняка знал, где она обитает.

В третьем корпусе, небольшом трехэтажном здании, явно рассчитанном на особых постояльцев, меня поджидала еще одна дама.

Она тоже начала с того, что подарила мне любезный взгляд и вежливо осведомилась, чем может помочь. На вид ей было не меньше сорока, однако строгий элегантный костюм, весьма скромный макияж и сдержанные манеры внушали надежду, что она отнюдь не из тех, кто будет выплескивать женские эмоции на первого подвернувшегося под руку мужчину. И все же на всякий случай я сделал подчеркнуто серьезное лицо и сухо сказал:

— Мне нужна Виктория Дубинина.

— Виктория Алексеевна? — (Никакого зубного скрежета я не услышал). — Она живет в двенадцатом номере. Но… — Возникла легкая заминка. — Ее сейчас здесь нет. Если хотите, можете подождать. — Дама кивнула на одно из мягких кресел.

— Она уехала?

— Нет, это к ней приехали, и она ушла, — с несколько излишней осторожностью сообщила дама, вызвав у меня повышенное любопытство.

Я выжидательно посмотрел на даму, но та молчала.

На размышления я потратил пару секунд. Если мужчина спрашивает Викторию, а к ней приехали папа, мама или просто женщина, то нет смысла таиться. Но если гость — другой мужчина…

— Да, я знаю, к ней должен был подъехать мой приятель, — сказал я достаточно небрежно. — Но не думал, что он меня опередит. Впрочем, неважно. Хотя, — я изобразил легкую досаду, — могли бы меня дождаться. Ищи их теперь по всей территории…

Похоже, я угадал точно — женщина разом расслабилась и произнесла утешающе:

— Они ушли минут пятнадцать назад, думаю, в сторону реки. Виктория Алексеевна любит там гулять.

— А река у вас где? — спросил я.

— Вон та аллейка, — дама кивнула в сторону окна, — единственная, которая ведет к реке. Они пошли по ней.

— Премного благодарен, — наилюбезнейше улыбнулся я.

Аллейка шла между сосен и густых кустарников, ускользая, казалось, в самую чащу леса. И вдруг все оборвалось, словно кто-то взял и отрезал ножницами всяческую растительность, представив моему взору аккуратную полянку. По всей вероятности, это был высокий берег над рекой — по крайней мере, на то указывали скамейки, обращенные изогнутыми спинками к лесу, и часть лестницы, устремленной куда-то вниз.

На полянке стояла Виктория. Я почему-то сразу понял, что это именно она. Я видел только ее спину, но и эта прямая спина, и стройные длинные ножки в светлых обтягивающих джинсах производили весьма положительное впечатление. Зато совершенно иное впечатление производил стоящий напротив девушки высокий крепкий парень. Вид у него был как у человека, готового ринуться в бой, — лицо раздраженное, глаза злые, при этом парень что-то быстро и с явным напором говорил, довольно выразительно размахивая руками. Я не мог видеть лица Виктории, но вдруг заметил, как она вся сжалась и начала медленно пятиться назад. И в ту же секунду парень схватил ее за запястья, девушка отчаянно дернулась и закричала:

— Отстаньте от меня!

Нас разделяли метров двадцать, но, кажется, я преодолел их в два прыжка. Парень был примерно моих габаритов, то есть отнюдь не пушинка, однако эффект неожиданности сыграл мне на руку. Я резко ударил парня в грудь, он почти по-женски охнул и рухнул на землю. Виктория взвизгнула и вцепилась в мое плечо — большие серые глаза уставились на меня с испугом и надеждой.

— Успокойтесь, все будет хорошо. — Я попытался отцепить ее пальцы, четко сознавая, что, если парень, который с ополоумевшим лицом пытался обрести вертикальное положение, доберется до меня раньше, чем я «сброшу» с себя милую ношу, выигрыш может оказаться отнюдь не на моей стороне. — Меня зовут Игорь, идите к себе в номер. Я должен с вами увидеться. Пожалуйста, подождите меня! — быстро и почти молитвенно проговорил я.

Девушка расцепила пальцы, но с места не стронулась. Однако мне уже было не до нее, поскольку парень, наконец, поднялся на ноги, весь напружинился, но… вместо того, чтобы кинуться на меня, вдруг кинулся в противоположную сторону.

Возможно, если бы кому-то пришло в голову засечь скорость, с какой неизвестный визитер несся по аллейке, то результат вполне потянул бы на европейский, а то и мировой рекорд. Я тоже бегать умею, однако до высших показателей не дотяну, и лучшее, на что мог рассчитывать, — это не потерять спину своего соперника из виду. Пару раз он оглянулся, бросив в мою сторону ошалелый взгляд, в котором не было агрессии, но был, как ни странно, испуг.

Парень выскочил на автомобильную стоянку у ворот, словно заяц из кустов, выкинул вперед руку с зажатым пультом, тут же характерно пискнула синяя «Лада», в чье чрево неизвестный не просто влез, а прямо-таки влетел. Через секунду машина издала надрывный рев, сорвавшись с места, как дикий мустанг.

Не более трех секунд понадобилось мне на то, чтобы выбрать: помчаться вслед за парнем или вернуться к Виктории. Я выбрал девушку — причем отнюдь не по велению души, а исключительно по велению разума. В моем представлении она должна была сейчас находиться в состоянии, с одной стороны, великого смятения по поводу произошедшего, а с другой, — глубокой признательности в отношении моей особы, а это давало шанс на вполне доверительное общение. Как знать, что будет, если я позволю Виктории прийти в себя — Козлинскому я позволил, и закончилось все скверно.

С парнем же перспектива вырисовывалась крайне туманная и в определенной степени рискованная. Ну не устраивать же гонки — пример того же Козлинского был весьма поучительным. Опять же я запомнил номер его «Лады». Вряд ли для своего вояжа в санаторий парень угнал чужую машину — слишком ловко он управился с автомобилем, да причем пользуясь пультом сигнализации.

— Зачем вы за ним гнались? — услышал я голос. Еще совсем недавно любезный охранник смотрел на меня подозрительно.

— Хотел набить ему морду, — заявил я по-простому.

— У нас это не принято, — просветил меня страж порядка.

— А нагло приставать к чужим девушкам принято?

— Ну-у… — охранник слегка замялся, — это тоже, конечно, нехорошо. Разве только сама девушка….

— А что, Вика Дубинина повод дает?

То ли охранник имел профессиональную память, то ли Виктория была достаточно примечательной девушкой, но интеллигентный страж сразу понял, кого я имею в виду.

— Ничего такого сказать не могу, хотя девушка приятная. Но я за постояльцами не слежу, мое дело следить за воротами и машинами.

Может, конечно, он и врал, но врал весьма убедительно.

Зато милая дама, охраняющая покой фешенебельного корпуса, совершенно явно попыталась затуманить мне глаза, о чем я догадался в первое же мгновение.

— Вы, видимо, разминулись с Викторией Алексеевной?

По лицу дамы я понял, что подобное кажется ей маловероятным, просто она устраивает мне маленькую проверку.

— Напротив, мы встретились, причем я подоспел вовремя, — сообщил я подчеркнуло серьезно.

— Вот как? — Аккуратно очерченные брови чуть приподнялись и снова заняли исходную позицию.

По идее, дальше ей следовало поинтересоваться, что, собственно, случилось, но дама молчала. Зато не стал молчать я.

— Вы наверняка заметили, в каком состоянии вернулась Виктория. Полагаю, она на грани истерики, это скрыть довольно трудно. Но вы делаете вид, будто ничего не произошло. Ценю вашу деликатность и служебную исполнительность. Вы стараетесь не вмешиваться в личные дела постояльцев, тем более что вы не знаете, кто я такой. Так вот. Я вас обманул: тот парень мне никакой не приятель. Сам я не муж и не любовник, и мне дела нет, какие мужчины посещают Викторию. Но! — Я многозначительно погрозил пальцем. — До того самого момента, пока кто-то из этих мужчин не начнет доставлять Виктории неприятности. Моя обязанность — оградить ее от этих проблем, что я и сделал несколько минут назад.

Дама явно не относилась к пугливым, более того, она наверняка была весьма опытным служителем санатория и потому привыкла ко всякому, однако произнесенная тирада произвела на нее излишнее, на мой взгляд, впечатление. Она вдруг принялась кусать губы и нервно теребить абсолютно чистый лист бумаги.

— Да, вы абсолютно правильно догадались, — произнес я веско, — моя обязанность — охранять покой Виктории. Точно так же, как ваша — следить за всем и всеми, но держать язык за зубами. И мы оба выполняем свою работу. Однако бывают моменты, когда людям, подобным нам, приходится сотрудничать. И хотя вам этого совсем не хочется, ничего не попишешь, придется.

— За кого вы меня принимаете?! — попыталась возмутиться дама, но получилось у нее это не слишком убедительно. Либо она не обладала достаточным актерским даром, либо обладала достаточным умом, чтобы оценить бесплодность подобной игры.

— Я вас принимаю за образцового работника образцового санатория, который дорожит своим местом и пытается сделать все во благо клиентов.

Женщина кисло улыбнулась.

— Парень, который приходил к Виктории, попытался на нее напасть, но я вовремя подоспел, и все обошлось.

Женщина испуганно ахнула.

— Более того, мне хорошо известно, что к Виктории приезжали и другие мужчины, которых она не приглашала. — Мысленно я поблагодарил кокетку из службы размещения за любовь к завистливым сплетням и самого себя — за сообразительность: человек, которого приглашают в гости, по определению должен знать, в каком именно месте его ждут, а не выспрашивать адрес у посторонних.

Женщина настороженно прищурилась.

— И теперь очень надеюсь, вы мне опишете, как эти мужчины выглядели, потому что среди них есть такие, кому не следует к Виктории даже приближаться. Кстати, не могу вам не напомнить: если у Дубининой возникнут хоть малейшие неприятности, то неприятности еще в большей мере возникнут у вас, так как вы призваны охранять покой постояльцев. А я совершенно не заинтересован в том, чтобы доставлять лично вам неприятности. Уж поверьте.

Женщина внимательно посмотрела мне прямо в глаза и неожиданно усмехнулась.

— Вы абсолютно правы, молодой человек, я дорожу своим местом работы и потому — здесь вы опять же правы — умею держать язык за зубами. Это входит в мои служебные обязанности. Если я спрошу, кто вы такой, я могу услышать от вас как правду, так и ложь, а потому не собираюсь задавать подобный вопрос. Я могу также вызвать охрану, и вас отсюда выведут. Но это я тоже не собираюсь делать, потому что видела Викторию. Она забежала в корпус с перепуганным лицом. По большому счету, не мое дело разбираться с жизненными проблемами постояльцев, по крайней мере, если они об этом не просят. Но мои собственные жизненные проблемы меня заботят, и я стараюсь, чтобы их было как можно меньше. Если я выставлю вас вон, то не исключено, у меня появятся проблемы. А если все-таки побеседую с вами, то, возможно, все будет как раз наоборот, в том числе и у вполне милой девушки. В конце концов, вы не вызываете у меня внутреннего отторжения.

Нет, она определенно была разумной да к тому же образованной. Это вам не бабуля-вахтерша, не способная связать двух слов, — здесь прямо-таки речь светской дамы. Впрочем, я с самого начала предполагал, что ее наняли не из захолустной деревни.

— Премного буду вам благодарен, — почтительно склонил я голову.

Дама снова усмехнулась.

— Я в курсе, что Виктория Алексеевна не замужем, а потому общение с различными мужчинами никто не вправе поставить ей в вину, — заметила она. — К тому же сильно сомневаюсь, что мужчины, которые к ней приезжали, а их было трое, не считая вас, похожи на поклонников. Конечно, я могу ошибаться, но мне так кажется.

— Минуточку, — перебил я. — Разве вы работаете здесь круглосуточно?

— Нет, но я знаю.

Ну конечно, дежурные передают друг другу подробную информацию. Вот уж поистине, за фешенебельность приходится платить не только деньгами.

— Последнего мужчину вы видели, — продолжила дама. — Признаться, он сразу показался мне довольно странным. Поначалу долго топтался на пороге, явно очень нервничал, уточнил, в каком номере живет Виктория Алексеевна, а когда я сказала, что позвоню ей в номер и попрошу спуститься, безропотно согласился, хотя обычно в таких случаях людям это не нравится и они в той или иной форме возражают.

— А вы не пускаете в номера посторонних?

— Разумеется, пускаем, мы не имеем права вмешиваться в частную жизнь постояльцев. Но в отдельных случаях… В общем, это был как раз такой случай. Кстати, мужчина не был знаком с Дубининой, это совершенно точно. Я не успела ей позвонить, потому что она спустилась сама, отправилась на прогулку, а мужчина не обратил на нее внимания. Тут я и сказала, дескать, к вам, Виктория Алексеевна, пришли. Она посмотрела на него, как смотрят на незнакомых, а он тут же стал что-то тихо ей говорить, она пожала плечами, и они вместе вышли на улицу. А потом появились вы и заявили, что тот мужчина ваш приятель.

— Соврал, — повторил я.

— Однако сделали это весьма убедительно. — Она укоризненно покачала головой. — А я позже решила: тот мужчина потому и нервничал, что явился раньше вас.

— А с чего вдруг из-за этого нервничать?

— Может, вы ревнивы. А может, у вас какие-то общие дела. Почему я должна была в это вникать?

Действительно, вникать в такие тонкости ей было абсолютно ни к чему. А вот мне следовало — хоть и несколько в иные.

Парень с Викторией был не знаком, однако она спокойно пошла с ним к реке. Но ведь они шли через лес не молча, каким-то образом парень должен был объяснить свой визит, и Викторию ничто не насторожило. Я застал момент, когда парень уже разозлился, однако этому явно что-то предшествовало. Чем бы закончилось их общение, остается гадать, я сам себя лишил продолжения, но совершенно очевидно: испугала парня не столько моя реакция, сколько само появление.

— А по поводу того, что мужчина напал на Викторию Алексеевну, вы тоже меня обманули? — Лицо дамы внезапно изменилось, стало напряженным и неприязненным.

— Клянусь вам, нет! Потому и расспрашиваю. Я понятие не имею, кто тот человек, и это мне не нравится.

Лицо дамы расслабилось, а взгляд помягчел.

— На днях к Дубининой приезжал еще один мужчина, но тоже вряд ли поклонник. Он пробыл в номере Виктории Алексеевны от силы полчаса, а это, мне кажется, — женщина многозначительно опустила глаза, — слишком маленький срок для интимного свидания.

— И как он выглядел?

— Ну… — возникла легкая заминка, — вроде достаточно молодой, высокий, стройный… Однако ничего особо примечательного. По крайней мере, так показалось Наташе.

— Наташа? Это кто?

— Моя сменщица. В тот день работала она, а потом мне рассказала. Мы, знаете ли… — опять возникла заминка, — друг с другом делимся… Но это исключительно для внутреннего употребления. Вы же понимаете… — дама смущенно улыбнулась, — в этом корпусе живут особые постояльцы, и наша обязанность быть в курсе, но соблюдать правила приличия.

Ну да, конечно, подумал я, для внутреннего употребления. Интересно, кто к этому употреблению допущен? По крайней мере мне хозяйка элитного корпуса информацию выкладывает, хотя я никак не попадаю в круг посвященных. Впрочем, не стоит ее осуждать — собственное спокойствие дороже, а я весьма конкретно дал понять, что инцидент у речки вполне можно обратить в служебный недогляд с неприятными последствиями.

— К Виктории наведывался еще и третий мужчина, — напомнил я.

— А-а… — махнула рукой дама. — Он вас вряд ли заинтересует. Это ее отец. Привез Дубинину в санаторий, а потом еще раз ее навещал, как раз в мое дежурство. Лет шестидесяти, красавцем не назовешь, но видный, представительный…

— Крупного телосложения и в дымчатых очках? — Мне очень хотелось показать фотографию Валерия Аркадьевича, но я удержался.

— Совершенно верно, — подтвердила дама.

Точно, Сокольников — не усомнился я. Ну, конспиратор, не смутился любовницу дочкой представить. Интересно, как бы отреагировала на это Катя?

— А почему вы решили, что это отец Виктории?

— Он сам сказал: «Пойду навещу дочку».

— Ну, конечно, — не стал я раскрывать чужие секреты. — Кстати, не помните случайно, когда он в последний раз приезжал?

— Не помню, но вспомню, — пообещала дама и пододвинула к себе календарь. — Вот, именно в этот день. — Для пущей, вероятно, убедительности ткнула она пальцем в дату. — Точнее, в этот вечер. Потому что он приехал после восьми вечера и пробыл здесь часа полтора.

Эту дату я мог бы обвести красными, а может, и черными чернилами — именно в этот вечер Валерий Аркадьевич Сокольников исчез.

…У Виктории было достаточно времени, чтобы прийти в себя, но этого срока ей не хватило, потому что встретила она меня с явными признаками неугасшей истерики. Поначалу заставила минут пять топтаться около запертой двери, путано объясняя, дескать, очень устала, плохо себя чувствует и лучше бы нам поговорить, положим, завтра. Затем, смирившись с моей настойчивостью, все же впустила в номер (изысканно обставленные апартаменты из двух комнат), но при этом оставила двери распахнутыми. После чего велела сесть в кресло у окна, заняв выгодную, с ее точки зрения, позицию у порога.

Я выполнил указание безропотно, удобно расположился в мягком кресле и уставился на девушку с видом доброго ангела.

Пожалуй, ей было от силы лет тридцать — изящная шатенка с большими серыми глазами и миниатюрной попкой, которая вполне могла поместиться у Сокольникова на ладони. Я обычно не пытаюсь анализировать, почему та или иная женщина предпочитает того или иного мужчину, однако разделяю расхожее мнение, что большинство молодых женщин связывают с немолодыми мужчинами узы не столько чувств, сколько разума, причем весьма прагматичного. И эту прагматичность не способны скрыть ни томные взоры, ни сладкие речи.

Виктория производила совершенно иное впечатление. Утонченное бледное личико, детские ямочки на щеках, широко раскрытые глаза, порывистые движения — и такая незащищенность во всем облике…

— Меня зовут Игорь. — Я не люблю сидя разговаривать с женщиной, которая стоит, и потому предпринял попытку выбраться из кресла. Но Виктория тут же метнулась к открытой двери и разве что не выбежала в коридор, а посему я снова погрузился в мягкие подушки. — Вы, право же, странная, — произнес с упреком. — Я вас защитил, а вы же теперь смотрите на меня, как на врага.

— Кто вы? — спросила Виктория настороженно.

— Игорь Погребецкий, частный детектив.

Я решил не напрягать фантазию и придумывать красивую легенду.

— Кто?! — Виктория неожиданно с силой захлопнула дверь, подбежала к моему креслу и буквально впилась в меня взглядом. — Какой детектив?!

— Тот самый.

Она замерла.

— Вы все правильно поняли. Тот самый, который участвует в поиске Валерия Аркадьевича.

— Какого Валерия Аркадьевича? — Прозвучало это совершенно неубедительно.

— Перестаньте. — Я досадливо поморщился. — Не вынуждайте меня спускаться вниз, показывать дежурной фотографию Сокольникова и выслушивать, что это ваш отец. Ведь, кажется, он местному персоналу так представился?

Виктория, казалось, окаменела.

Я все-таки встал, Виктория, не отрывая от меня глаз, вынуждена была запрокинуть голову. Я осторожно взял девушку за плечи и опустил ее несопротивляющееся тело в соседнее кресло, после чего вернул собственное тело на прежнее место и продолжил:

— Мне известно, какие отношения связывают вас с Валерием Аркадьевичем, но, поверьте, не собираюсь предавать это огласке. Хотя вынужден вас разочаровать: о ваших отношениях знаю не только я, о чем вы наверняка догадываетесь.

— Почему? — прошептала она потерянно.

— Ну хотя бы потому, что по меньшей мере двое мужчин приезжали к вам, чтобы побеседовать о Сокольникове.

Сказал я это по наитию, но попал в точку. Виктория вся сжалась, ее бледное личико покрылось розовыми пятнами.

— Вы из того самого детективного агентства, о котором в газете и в Интернете писали?

— Совершенно верно.

— И вы действительно найдете Валерия Аркадьевича?

— Постараемся.

Она уткнулась лицом в ладошки и заплакала.

Право же, в отношениях мужчины и женщины нет готового сценария. Я был убежден, что это Сокольников первым положил глаз на хорошенькую бухгалтершу, но оказалось совсем наоборот. Более того, когда Виктория впервые увидела Сокольникова, она работала в одной коммерческой фирме и даже не подозревала, что мужчина, который ей понравился, замдиректора машзавода.

Все произошло в начале декабря прошлого года, на нейтральной территории, а если по большому счету, то и вовсе вне территории — в чистом небе на высоте нескольких тысяч метров. Летели на самолете из Петербурга, места оказались рядом, настроение у обоих было хорошее, разговорчивое, и несколько часов тесного общения повлияли на Викторию совершенно неожиданным образом. Она вдруг поняла, что ее питерский любовник хоть и молод, но пуст, словно банка из-под выпитого пива, а этот немолодой мужчина интересен, значителен и, как это ни странно, учитывая разницу в возрасте, сексуально притягателен. В аэропорту девушку встречал брат на машине, Сокольников от услуги подвезти его до города отказался, зато не отказался продиктовать свой номер телефона в обмен на визитку Виктории.

Недели три она бесплодно ждала звонка, самой же навязываться было как-то неудобно, но тут подоспел Новый год, и Виктория сочла, что это вполне приличный повод объявиться с поздравлениями. Валерий Аркадьевич вспомнил ее сразу, был любезен, но не более, и девушка поняла: совместное пребывание в небе еще не повод для совместного пребывания на земле. Однако она ошиблась. В канун Рождества Сокольников позвонил Виктории с ответным поздравлением, за которым последовал ужин, а за ужином…

Через месяц Виктория перешла работать в бухгалтерию машзавода, только за два дня до этого узнав, кем работает Валерий Аркадьевич. Причем на завод ее привел отнюдь не Сокольников, он лишь подсказал, что требуется грамотный бухгалтер, а дальше Виктория все сделала сама.

По ее мнению, роман держался в строгом секрете, даже первая сплетница бухгалтерии Марья Семеновна ни о чем не догадывалась, вот почему появление аж трех мужчин, которые пришли к ней с упоминанием имени Валерия Аркадьевича, вызвало у Виктории еще большее потрясение, нежели исчезновение самого Валерия Аркадьевича.

— Меня не интересуют сплетни, — сказал я. — И ваша личная жизнь, по большому счету, тоже. Мы не занимаемся неверными супругами и прочими пикантностями. Но к нам обратилась за помощью дочь Сокольникова…

— Она знает про нас? — испуганно перебила Виктория.

— Полагаю, нет. Но если вы хотите, чтобы семья и дальше оставалась в неведении, будьте со мной полностью откровенной.

— А что еще остается делать… — неожиданно философски изрекла Виктория.

Она уже успокоилась, слезы на щеках высохли, а то, что личико по-прежнему оставалось грустным, так это разговору не мешало.

— Вы знаете, когда исчез Валерий Аркадьевич?

Она кивнула.

— Откуда? В газете дату не называли.

— Мне сказал Виталий.

— Виталий? Какой Виталий?

— Бреусов, — с некоторым удивлением произнесла девушка. — А вы с ним разве не знакомы?

Понятно: высокий, стройный, молодой, который приезжал буквально на полчаса, а потому, по мнению работниц санатория, явно не ради любовного свидания, — это Бреусов.

— Знаком. Но мы пока не вызываем друг у друга особых симпатий, — признался я.

— Да-а? А мне он понравился.

— Вы с ним встречались не первый раз?

— Во второй. Примерно полтора месяца назад его приводил к нам в бухгалтерию Валерий Аркадьевич. Они приходили к Лилии Сергеевне, заместителю главного бухгалтера. Она… — Виктория замялась, но буквально на мгновение, — сегодня ведет бухгалтерию в штабе. В тот день Валерий Аркадьевич привел Виталия, а Лилия Сергеевна отлучилась. Валерий Аркадьевич ждать не стал, попросил Виталия посидеть в нашей комнате, и мы с ним немножко поболтали. Он, конечно, с выпендрежем, но, по-моему, умный.

— И откуда этот умник прознал про вас и Сокольникова?

Виктория вздохнула:

— Он сказал, что догадался. Что у него наметанный глаз. В тот раз, в бухгалтерии, он заметил, как мы с Валерием Аркадьевичем посмотрели друг на друга, и догадался.

Догадался… Нет, тут явно другое… Бреусов просто разнюхал. Не столь важно — как, сколько — зачем. Возможно, случайно и без особой цели. А возможно…

— И зачем же он к вам приезжал?

— Чтобы рассказать об исчезновении Валерия Аркадьевича.

— Какая любезность! — Пожалуй, мой тон был излишне саркастичным. Виктория посмотрела на меня с укоризной. — Извините. Просто я знаю, что он пробыл у вас полчаса, а на то, чтобы просто проинформировать вас о случившемся, ему понадобилось бы минут пять. И вообще мог ограничиться телефонным звонком. Если же он взялся вас утешать, то тридцати минут, на мой взгляд, недостаточно.

— Нет, — покачала головой Виктория, — он меня не утешал. Он просто рассказал, а потом спросил, не знаю ли я что-нибудь об этом. А что я могла знать? Я, когда услышала, чуть в обморок не упала. Но Виталий только посоветовал мне взять себя в руки. Мог бы быть и подобрее… — В голосе девушки промелькнула обида, впрочем, совсем легкая. — А потом он начал расспрашивать, что я знаю о делах в штабе и вообще о предвыборной кампании. Но я тоже ничего не знала. Правда, правда! Я пыталась однажды поинтересоваться, но Валерий Аркадьевич очень строго сказал, что это меня не должно касаться. И все.

— А что еще хотел узнать Бреусов?

— Больше ничего. Да… он спросил, когда я в последний раз видела Валерия Аркадьевича. И я сказала… ну, в общем, в тот вечер, когда он пропал.

— Сокольников приехал к вам после восьми вечера, а уехал после десяти, так? — озвучил я информацию, которую уже получил.

— Да… А откуда вы?.. — удивилась Виктория.

— Неважно.

Мне не было смысла выдавать служительницу корпуса. Смысл был в другом — теперь я точно знал, куда в одиночку уехал Сокольников и где он провел вечер. К предвыборным делам никакого отношения это не имело — исключительно к делам сердечным. Однако похитители на удивление точно выбрали время, и теперь остается гадать: то ли они знали о свидании, то ли просто караулили у дома. Но почему не перехватили Сокольникова до того, как он поднялся в свою квартиру? В конце концов, с собачкой мог погулять и кто-то другой.

— Значит, Бреусов интересовался только тем, насколько вы в курсе штабных дел? — уточнил я.

— В принципе, да. Правда, он еще спрашивал, что я думаю по поводу исчезновения Валерия Аркадьевича, но я ничего не могла подумать.

— А чем интересовался парень, с которым я застал вас у реки? И кто он такой?

— Не знаю, — растерянно произнесла Виктория. — Я его впервые увидела. Я гулять пошла, а он меня в холле перехватил, сказал, ему надо поговорить. Потом плелся со мной до реки и молчал. Ну, не то чтобы совсем молчал, а нес какую-то ерунду про хорошую погоду и красоты здешних мест. В общем, странный такой… Здоровый парень, а вел себя, как пацан, который урока не выучил.

— Может, он за вами приударить хотел?

— Ну прямо! — Девушка презрительно дернула плечом. — Я совсем слепая? Или у меня поклонников никогда не было, и я отличить их не могу?

— Мало ли… — многозначительно заметил я.

— Ничего не мало! — Почему-то подобное мое предположение Викторию чуть ли не оскорбило. — Вот вы, например, передо мной хоть на колени встаньте, я не поверю, что вам нравлюсь. Хотя вы наверняка умеете спектакли разыгрывать. Ведь умеете? — Она вдруг разом перестала сердиться и улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. — Да и вообще, пустое это. Потому что парня тоже интересовал Валерий Аркадьевич. Но… опять же как-то странно интересовал. Поначалу заявил, что все про нас знает, и поэтому мне не надо ничего из себя изображать. Потом, прямо как вы, стал уверять, что наши отношения его не волнуют, он просто хочет понять, куда Валерий Аркадьевич подевался и кому это выгодно. Я ответила, что не знаю, а парень вдруг понес всякую чушь, дескать, он мне не верит, мы все сами придумали, чтобы других людей опорочить, все это выдумки Шелеста и якобы нашей компании, что я тоже в этом участвую, и он от меня не отстанет. Он прямо рассвирепел, схватил меня за руки, я страшно испугалась, а дальше… В общем, тут вы появились. Если бы не вы… даже не знаю… Может… — ее глаза наполнились испугом, — он бы меня прибил.

— Не стоит теперь волноваться.

Я погладил ее по плечу, она отреагировала на это, как ребенок, которого принялся утешать добрый папа: шмыгнула носом и с благодарностью уставилась на меня.

— Но на всякий случай не гуляйте в одиночку, — изрек я наставительно. — Вы ведь уже поняли: ваша тайна с Валерием Аркадьевичем — отнюдь не для всех тайна. А то, что Сокольников приезжал к вам буквально перед самым похищением, неминуемо вызовет вопросы: не сообщил ли он вам нечто такое, что представляет самый настоящий секрет?

— Да не говорил он со мной ни о каких делах! — Виктория молитвенно прижала руки к груди. — Какое мне дело до этих выборов? У меня совершенно другая проблема! И я не могла ее без Валерия Аркадьевича решить!

— Какая еще проблема?

— Вам это не интересно, — досадливо отмахнулась она.

— И все же? — проявил я настойчивость.

— Господи! — Виктория вскочила с кресла, словно в нее гвоздь неожиданно впился. — Вы третий человек, который выспрашивает меня о Валерии Аркадьевиче! Никто без него обойтись не может! А для меня его исчезновение знаете что означает? Да, может, крушение всех жизненных планов! Вот именно так и не иначе!

— И все же? — повторил я мягко.

Виктория покачала головой, опустилась в кресло и вздохнула.

— Мне предложили работу в Москве. Очень хорошую работу, перспективную. Не мужчина предложил — женщина, моя подруга. Но ответ я должна была дать в течение недели. Я позвонила из санатория Валерию Аркадьевичу, рассказала об этом предложении и попросила приехать, чтобы обсудить, как у нас дальше будет. Если я перебираюсь в Москву, то… конечно же, наши отношения закончатся. Ведь мы вместе меньше года, и такие отношения на расстоянии в тысячи километров… я в это плохо верю. Я даже не о себе, я о Валерии Аркадьевиче. А если он что-то по поводу нас серьезное думает… то черт с ней, с Москвой, мне нисколько не жалко! Но он смог ко мне приехать только в тот самый вечер. Он сказал, что все это очень неожиданно, что он об этом думал, но пока ничего не надумал, потому что с женой прожил около сорока лет, а я молодая, и кто знает, как у нас сложится дальше… Иными словами, он попросил дать ему еще пару дней, после чего мне честно ответит. И вот… — Виктория снова вздохнула. — Валерий Аркадьевич исчез…

— А работа?

— Работа тоже исчезла. Я не смогла дать согласие.

…На обратном пути домой я думал не о делах. Я думал о любви. Гена с Варварой часто ехидничают по поводу моего успеха у женщин. Но сегодня я молод и красив, а любить молодых и красивых всегда легко. Для Виктории же я как мужчина не имел никакой ценности — для нее ценность представлял человек, годившийся ей в отцы. Интересно, когда я буду в возрасте Сокольникова, мне может выпасть такая удача?

Весь вечер я висела на телефоне. Терпеть не могу долгую болтовню по телефону, а что делать?

Ну, положим, Малышкиных отшила довольно быстро. Минут через пятнадцать. Они лезли со своим любопытством, я им кинула косточку, рассказала про парня, который Козлинскому статью подкинул, и они наелись. При этом тут же принялись советы давать. Дескать, нам следует хорошо проверить, действительно ли Козлинский по собственному невезению в автокатастрофу попал. Банальный, конечно, совет, но грамотный. Выучились, толкаясь с нами рядом, соображать.

Потом позвонила Катерина. С ней я общалась около часа. По-моему, она просто впала в транс и, в отличие от Малышкиных, вообще перестала что-то соображать. Несла какую-то чушь, которую даже пересказать невозможно. Хотя уж кого-кого, а ее-то понять можно. Когда близкий человек погибает, это полный кошмар, но, по крайней мере, тут все ясно. А когда близкий человек просто исчезает, с ума сойдешь от одной только неопределенности. Ей я сообщила все, что знала. Только о папенькиной любовнице умолчала. А вообще наша беседа напоминала прием у психотерапевта. Я старалась, как могла, но, насколько поняла по Катерининой реакции, не сильно преуспела.

А тут еще мое семейство — Дима с Люськой — не удержалось от критических замечаний.

— Знаешь, Варя, — изрек муж, — когда ко мне в больницу поступает тяжелый больной, он в первую очередь надеется, что я расскажу ему о том, как он вылечится, а не о том, какие разрушительные процессы происходят в его организме. Если я начну демонстрировать собственные знания, да еще с душераздирающими подробностями, то человек, если он достаточно впечатлительный, умрет от обычного насморка, не говоря о чем-нибудь посерьезнее. И все мои заверения, дескать, все кончится совершенно замечательно, будут абсолютно бесполезны. Хотя ты даже таких заверений не давала. Ты своей Кате старательно перечисляла, что вы делаете, а ей бы хотелось услышать, чем ей ваши дела помогут.

— Детектив и эскулап — совсем не одно и то же, — прервала я мужа-врача. — В конце концов, Катерина нас наняла, чтобы папашу найти, а не для того, чтобы я ей слезы утирала. И за свои деньги она имеет право знать, что мы не на печке сидим. А всякие там ля-ля-тополя разводить — дело плевое. Хоть и утешительное.

— А ты, мамочка, — встряла драгоценная доченька, — расскажи своей Кате анекдот. Больной приходит к врачу и спрашивает: «Доктор, я умру?» А тот ему: «А как же!»

— Ну-ка кыш отсюда! — прикрикнула я.

— И не имей дурной привычки встревать в разговоры взрослых, — поддержал Дима.

— А у нас семейная демократия! — пискнула Люська и, ловко увернувшись от моей оплеухи, смылась в свою комнату.

Да, я могу шлепнуть ребенка. А она может подкалывать мать. И обеим это прощается. Вот такая у нас семейная демократия.

Не успела я поужинать, позвонила мама. С ней разговор был совсем короткий. Добрая родительница предупредила, что ее терроризировала своей общественной активностью сестрица Зинаида, которая теперь намерена обрушить террор на меня. Мама человек интеллигентный и совершенно не лживый. Однако родная дочь дороже личных убеждений, а потому, преодолев природную честность, она посоветовала:

— Ты к телефону лучше не подходи. И мобильный не бери. Димочка скажет, что ты еще на работе. Уж больно Зиночка сегодня шумная…

А вот и нет! Вот как раз сегодня Зинаида мне в самый раз! Даже если придется до ночи провисеть на телефоне.

…Погребецкий вернулся из санатория «Сосновый бор» с такой физиономией, будто приготовился осчастливить все человечество. Или, на худой конец, нас с Кирпичниковым. Правда, первым делом заявил, что немедленно умрет, если ему не приготовят чашку крепкого кофе. Но по его виду я бы сказала, что он собирается жить лет двести, причем в полной радости.

Людочка, которая трепетно служит конторе, но еще более трепетно относится к Погребецкому, тут же сварила ему двойную порцию. Нас с Геной, правда, тоже не забыла, но ограничилась порцией одинарной. Сделав пару глотков, дамский любимчик подарил секретарше воздушный поцелуй, а нам преподнес сообщение:

— Вы наверняка удивитесь, но Виктория и в самом деле влюблена в Сокольникова.

— То есть на тебя она не запала? — Я торжествующе посмотрела на шефа. Экий знаток женских душ — отправил Погребецкого к Дубининой в расчете на его неотразимость. А тут черта с два!

— Совершенно не запала, — подтвердил Игорь. — Но при этом доставила массу удовольствия в виде букета информации.

Информации действительно была целая охапка, но ее следовало тщательно пересортировать. «Розы любви» мы отодвинули в одну сторону, «гладиолус» с клумбы Шелеста, то бишь Бреусова, — в другую, а в центр положили прилипчивый репейник в виде незнакомого Вике визитера. Если прибавить к этой колючке еще одну — парня, который принес в штаб Козлинского статью, то получалась чудная «цветочная» пара.

Оба этих парня заслуживали особого внимания, только вот по части собственного обнаружения обещали совершенно разные хлопоты. Про одного мы знали только то, что внешне он похож на Севу Желтухина, но с родинкой на подбородке. А про другого — номер автомобиля. Понятно, что мы как нормальные люди, которые выбирают более легкие пути, начали с последнего.

Нам повезло. Лева Верховцев, некогда наш с Погребецким однокурсник, а ныне майор ГИБДД, сидел на месте, хотя, разумеется, был страшно замотан. Левка еще в юности был жутко суетным и вечно занятым, а с годами вообще превратился в миксер. Не столь уж часто мы к нему обращаемся, но каждый раз слышим, дескать, у него дел невпроворот, и он крутится как заведенный. «Тебе бы белки для безе взбивать», — посоветовала я ему однажды, после чего обидчивый Левка не разговаривал со мной полгода. Помирился он со мной после того, как мы с Игорем в очередной раз обратились к нему с просьбой. Верховцев большой позер, и одна из его любимых поз — раздача благодеяний. Он обозвал меня нахалкой, припомнив жуткое, с его точки зрения, издевательство, но помог.

Видимо, к Леве давно — может, целых два дня — никто не обращался с просьбами, а потому нашему звонку он очень обрадовался.

— А-а-а! — восторжествовал дорожный майор. — Небось, опять приспичило?

— Приспичило, Левушка. Никак без тебя не обойдемся, — сподхалимничала я.

— Ну что с вами поделаешь! — притворно вздохнул Верховцев.

— Можешь выяснить, кому принадлежит синяя «Лада», номер А184СО?

— И только-то? — Похоже, Лева сильно рассчитывал совершить подвиг, а мы предложили ему пострелять из рогатки.

— Но для нас это очень важно. — Я придала своему голосу значительность.

— Да нет проблем! Телефон прежний? Тогда ждите ответа.

Уж не знаю, какие такие неотложные дела пришлось Верховцеву ради нас отложить, но только объявился он довольно скоро.

— Записывайте. Прошкин Антон Иванович. Я, между прочим, и адрес регистрации его знаю. Записывайте… — продиктовал Лева и добавил: — Если вам повезет, по этому адресу и найдете.

— Левушка, ты — гений! — захлебнулась я сахарным сиропом.

— Гений — не гений, но в некотором смысле ваш спаситель, — скромно уточнил Верховцев.

Нашелся бы еще один гений, который направил бы нас по адресу второго парня. Но такого не нашлось. Гении — это все-таки большая редкость. Но зато у нас имелся Гена.

Драгоценный шеф приводил в негодность очередной калькулятор, сопровождая мыслительный процесс немилосердным шлепаньем пальцами по клавишам, и доконал-таки несчастную машинку. Одна из клавиш залипла, Кирпичников попытался выковырять ее скрепкой, клавиша сломалась, Гена сердито фыркнул и вдруг заявил:

— Вот ты, Погребецкий, в армии не служил. А я служил. Соображаешь, куда клоню?

— Не соображаю, — честно признался бывший капитан полиции.

— Вот поэтому у тебя только четыре маленькие звездочки, а у меня две большие, — назидательно сказал подполковник, тоже бывший. — Тот парень по возрасту как Желтухин. Значит, от двадцати пяти до тридцати. Где могут быть данные на такого парня?

Я в армии не служила, но меня первую осенило:

— В военкомате!

— Именно.

— Шансы не стопроцентные, но реальные, — сказал Гена.

А дальше мы снова принялись звонить. На сей раз Земцову. Затея была простой и одновременно сложной. Ивану следовало договориться с облвоенкоматом, чтобы нашего человека допустили до городской базы. В роли «нашего человека» предстояло выступить Володе Кротову. Только ему по силам эта нудная работа — искать по фотографиям парня, похожего на Севу Желтухина.

У Ивана восторга наше предложение не вызвало. Договариваться с военными — это вам не бутылочку пивка с приятелями из соседнего подразделения распить. А договариваться в отношении частного детектива…

— Можешь направить туда своих людей. Если они у тебя, конечно, лишние, — иезуитски посоветовал Кирпичников.

Реакция Земцова была соответствующей. С использованием печатных, но далеко не литературных выражений. Но поскольку начальство его достало Сокольниковым и Желтухиным по самое не могу, деваться ему было некуда. Пообещал поспособствовать.

— А теперь насчет Прошкина, — вернулся Гена к владельцу «Лады». — Положим, мы его сцапаем за шиворот прямо у дверей квартиры. Если, конечно, это тот тип, который приставал к дамочке Сокольникова. А дальше? Он запросто наплетет какую-нибудь ерунду насчет любви с первого взгляда в хлебном магазине.

— У нас есть свидетель, — напомнил Игорь. — Виктория всегда подтвердит, что он пытал ее о Сокольникове.

— Да брось ты! — отмахнулся шеф. — Если Прошкин захочет, придумает другую легенду. Например, заявит, дескать, к нему на улице подошел неизвестный человек и за приличное вознаграждение попросил съездить в санаторий к Дубининой и порасспросить о Сокольникове. А самому ему на этого Сокольникова наплевать, но деньги понадобились. И что?

— Все понятно, — легко согласился Игорь. — Как писали в старинных романах, надо разузнать, кому сей рыцарь служит.

— Будем действовать методом селекции, — подключилась я. — В штабе Шелеста его искать не стоит. Одного Бреусова хватит. В штабе мэра, по-моему, тоже. Если бы Звягину с Прокоповым понадобилось расспросить Вику, они бы напустили на нее полицию. Знает ли что-нибудь о Вике свита Козлинского — сомнительно. А вот то, что Саватеев с Лямским в курсе, — это точно. Они же нам сами и рассказали.

— Но они ничего не расскажут, если тот парень действительно с их стройплощадки, — проявил прямо-таки редкостную догадливость Погребецкий.

— А они нам и не нужны. У меня есть свой человек.

Ну конечно же, драгоценная тетка Зинаида! Чокнутая поклонница Валентина Егоровича Саватеева. Она, само собой, не ключевая фигура в штабе, но то ли я ее первый день знаю. Зинаида со своей неуемностью вынюхает такое, чего никакая собака не учует.

Вот почему я совершенно не собиралась прятаться от дорогой родственницы. Напротив, нынешним вечером она была очень даже кстати.

…По-видимому, весь вечер тетушка провела в горячих схватках, поскольку до меня очередь дошла только к половине двенадцатого ночи.

— Варвара! Ты должна мне помочь! — Прозвучало это точь-в-точь, как «все на штурм!». — Ты знаешь все детективные агентства! Выясни, кто те сволочи, которые обвиняют Валентина Егоровича в похищении людей!

— Зачем? — спросила я подчеркнуто спокойно.

— В каком смысле — зачем?! — взорвалась Зинаида. — Ты газеты читаешь? Телевизор смотришь?! В Интернет заглядываешь?! Ты вообще представляешь, что творится? Из штаба Шелеста исчезли два человека! В это дело встряли какие-то детективы! Они заявили «Городской газете», что во всем виноват Саватеев! Представляешь, какая наглая ложь?! И теперь все СМИ вешают самых поганых собак на Валентина Егоровича!

Что журналисты и блогеры в последнее время всячески обсасывают тему исчезновения Сокольникова с Желтухиным — чистая правда. Причем самый большой ажиотаж вызывает даже не Валерий Аркадьевич, а Сева. То ли журналистская солидарность все-таки сработала, то ли и впрямь пропажа одного журналиста приравнивается к трем полу-политикам. Все-таки чистым политиком Сокольникова не назовешь. Однако совершеннейшая ложь, что во всем обвиняют Саватеева. Его, конечно, шпыняют, но у него достаточно большая компания. Славик Цветков все домыслы и пересуды собирает, нам показывает, и мы только изумляемся: до чего же у людей фантазия богатая!

Но у Зинаиды, понятное дело, глаз навострен только на строительного начальника. А как всякая максималистка, она обязательно должна найти главного врага. Вот и нашла. Детективы, видите ли, виноваты.

— Значит, хочешь найти тех ребят, о которых в газете написали? — вкрадчиво поинтересовалась я.

— Страсть как хочу! — мстительно заверила тетка.

— А ты мне ответную услугу окажешь?

Зинаида малость обомлела. Торговаться — это не в ее стиле. Даже на базаре она привыкла сама назначать цену, а если продавец не согласен, ищет другого. На худой конец сразу выкладывает сумму, не вступая в разговоры. А уж торговаться с родной племянницей… Но, видать, предвыборная борьба все же смирила с компромиссами, и тетка недовольно буркнула:

— А чего ты хочешь?

— Антона Ивановича Прошкина знаешь?

— Кого-кого?

Интонация Зинаиды показалась мне подозрительной.

— Прошкина. Антона Ивановича. Такого молодого мужика лет тридцати, — повторила я.

— Ну вот что, — оборвала меня общественница, — ты вопросы свои потом задавать будешь. Ты сначала на мой ответь. Знаешь, кто эти детективы?

— Знаю. Это Кирпичников, Погребецкий и твоя родная племянница.

— А?! — взвизгнула Зинаида и, кажется, потеряла дар речи.

С ней такое случается редко, причем быстро проходит, поэтому я не стала ждать, когда на меня раскаленные брызги полетят, и поспешно заговорила:

— Ты, тетя Зина, не буйствуй. К нам дочка Сокольникова с подружкой Желтухина обратились за помощью. Понимаешь, за помощью! Им наплевать на все эти выборы. У них близкие люди пропали. Представляешь, если бы у тебя, к примеру, муж пропал, ты бы пришла ко мне?

— Типун тебе на язык! — испугалась бесстрашная воительница.

— Вот именно. И мы ищем. А к Саватееву твоему у нас никаких персональных претензий нет. Просто он в обойму попал.

И дальше я принялась плести всякую всячину, которая должна была произвести на тетку самое убедительное впечатление. Причем врала совсем чуть-чуть.

— Ладно, коль такое дело, у меня к вам тоже претензий нет, — изрекла, наконец, Зинаида и тут же вновь вскипела: — Но эти грязные политтехнологи с этими продажными журналистами! Мерзавцы наипоследнейшие!

— Увы-увы… — притворно вздохнула я и не преминула напомнить: — Так как там насчет Прошкина? Есть в вашей компании такой человек?

— Нет, — отрезала Зинаида.

— Тетя… — я придала своему голосу максимум укоризны. — Ты ведь обещала…

— Я всегда выполняю свои обещания! — провозгласила родственница.

— Но ты меня обманываешь! — пристрожилась я. — Ты совершенно точно знаешь Прошкина. По твоему голосу слышу.

— А я и не говорю, что не знаю! — огрызнулась Зинаида. — Я тебе сказала, что его в нашем штабе нет. Он совсем не с нами, а даже наоборот. Он на Козлинского работает… — Тетя осеклась. — Работал… Фу ты, не приведи такой судьбы… — Она вздохнула. — Все боремся за лучшую жизнь, а жизни вдруг раз — и нету. — Она снова вздохнула. — У Козлинского есть одна старуха, из наших, педагогов бывших, Копалкина ее фамилия. Так вот Антон Прошкин ее ученик. Я почему знаю-то? Лет пятнадцать назад мы с Копалкиной городские олимпиады по истории проводили, и этот Антон два года подряд первые места занимал. Нина Копалкина им сильно гордилась, считала, что он в университет, а потом в ученые пойдет. А он пошел в тюрьму. Прямо после выпускного вечера, еще с двумя дурнями из его класса. Балбесы малолетние выпили лишку — всегда говорила, нечего спиртное на выпускных давать! — и пошли куролесить. Под хмелем с кем-то подрались и ненароком, конечно, одного сильно прибили. Вот и двинули по этапу. А весной я Нину Копалкину на митинге встретила. С ней Прошкин был, я его сразу узнала. Изменился, конечно, уже не мальчик, но и на бывшего зэка тоже не похож. Толковый все же был мальчишка, культурный… А он тебе для чего? — спохватилась памятливая тетушка.

— Да столкнулись с ним при некоторых обстоятельствах, — проявила я обтекаемость.

— При каких еще обстоятельствах? — решила поупорствовать Зинаида, но я ее мигом на место поставила:

— Я у тебя тайны вашей предвыборной борьбы выпытываю? Нет? Вот и у меня есть свои профессиональные тайны.

— Ты всегда была дерзкой! — осудила Зинаида. — А во всем виноваты твои родители. Если бы они меня в свое время слушали…

— Спокойной ночи! И пусть тебе приснится победа! — быстренько прервала я начавшийся поток нравоучений.

Конечно, не очень вежливо обрывать старших. Но и внимать упрекам в адрес собственных родителей тоже не очень здорово. Поэтому приходится выбирать. Зинаида мне хоть и родная тетка, однако же не мама с папой.

Грех говорить такие вещи, но амбициозный и тщеславный Григорий Акимович Козлинский вряд ли мог бы выбрать более удачный момент для собственной смерти, нежели нынешний. Случись подобное еще полгода назад, похороны председателя Фонда формирования общественного сознания и развития гражданских инициатив были бы явлением, заметным лишь в узких кругах близких знакомых самого председателя да отдельных граждан, чье сознание побудило бы их к инициативе положить пару цветков на гроб борца за невнятную идею.

Но теперь все сложилось по-иному. Скандал вокруг исчезновения людей, причастных к избирательной кампании, соответствующий ажиотаж в средствах массовой информации и на этом фоне гибель одного из кандидатов на пост мэра превратили печальную, но, увы, обыденную процедуру похорон в поистине грандиозное действо — с хорошо прописанным сценарием, эффектной режиссурой, красивыми декорациями и многочисленной массовкой.

На панихиду пожаловали все недавние соперники Козлинского во главе с тремя самыми главными. Шелест явился с Бреусовым, Саватеев с Лямским и Гудилиным и даже Звягин со своим заместителем Прокоповым, хотя данное мероприятие никак не входило в протокол мэра.

Словно бы невзначай в СМИ просочилась информация (которая, естественно, была многократно озвучена и описана), что претенденты на пост градоначальника восприняли гибель своего товарища по борьбе почти как личную утрату и предприняли необходимые меры для того, чтобы в свой последний путь тот отправился самым почетным образом. Саватеев и Шелест пожертвовали на это вполне приличные суммы, а мэрия, с учетом того, что Козлинский был человеком одиноким, взяла на себя все хлопоты, связанные с похоронами.

Если обычно люди гонятся за прибылью, то на сей раз усердствовали в стремлении к благотворительности. А как иначе? Оставшуюся бесхозной паству Козлинского просто необходимо было привести к новому «мессии», и ради этого стоило расстараться и раскошелиться.

Толпы людей (среди которых все же было немало искренне скорбящих), море цветов, прочувствованные речи… Полагаю, Григорий Акимович, при всем его самомнении, даже помыслить бы не решился, насколько грандиозными окажутся его проводы в мир иной.

Грешен, я входил в число тех, кого подвигли на участие в панихиде весьма прагматичные соображения. И первейшим среди них было стремление обнаружить Антона Прошкина. Конечно, гораздо проще было бы заявиться к нему домой, однако, во-первых, он мог просто не пустить меня даже на порог, а во-вторых, как показывает наш опыт, в собственном доме человек чувствует себя наиболее защищенным и посему малопригодным для учинения допроса. Ну, пусть не допроса, однако совсем не приятного разговора.

Опять же, как показывает опыт, похороны почти всегда полезны для получения ценной информации, а потому никогда не следует пренебрегать этим печальным мероприятием.

К сожалению, многолюдие сильно осложняло мои поиски, особенно если учесть, что Прошкина я видел лишь один раз и то, по большому счету, мельком. Зато меня обнаружили довольно быстро. И первым это сделал Лямский.

Он как раз завершил вахту у гроба, где простоял несколько минут в почетном карауле рядом с толстощеким лысым мужчиной (судя по виденным мною фотографиям, самим Саватеевым), и тут заметил меня, едва заметно махнув рукой в знак приветствия. Я тоже кивнул, однако остался стоять на месте, позволив Лямскому первым двинуться мне навстречу.

— Игорь Андреевич! — воскликнул он с улыбкой, которую, впрочем, тут же смахнул со своего лица. — И вы здесь?

— Как видите.

— По делам или знавали покойного?

— Знал немного…

— Ну надо же! — отчего-то удивился Леонид Леонтьевич. — Ей-богу, надо умереть, чтобы обнаружить, как много в этом городе у тебя знакомых. Или… — он сделал паузу, — тех, кто причисляют себя к таковым.

— Это вы о себе? — бестактно спросил я.

— О-о-о! Напрасно иронизируете, Игорь Андреевич. С Гришей мы были знакомы сто лет. Представьте себе. Выросли в одном дворе. Хотя он был меня заметно младше. Вот так. — Лямский картинно развел руками и вдруг добавил серьезно: — Гриша всегда был с чудачествами, всегда был лихой на разговоры, однако кое в чем был крайне осторожным. Например, в том, что касается всяких движущихся средств. Знаете, как в детстве мальчишки гоняют на велосипедах? И я гонял. А вот Гриша нет. Всегда ездил только по тихим дорожкам и на умеренной скорости. Гриша и дорогу переходил только на зеленый свет и в строго положенных местах. Это я к тому, что представить его, устраивающего публичный скандал, вполне могу, а вот несущегося в автомобиле на высокой скорости, никак нет.

«Ну надо же, — подумал я. — Этот Лямский, как затычка в любой бочке. С Сокольниковым вместе работал, с Козлинским жил по соседству».

— Кем так увлекся, Леонид Леонтьевич? — услышал я вдруг за своей спиной, обернулся и обнаружил подошедших сзади Саватеева и Гудилина.

Гудилин коротко кивнул, а Саватеев уставился на меня с интересом опытного прораба, углядевшего на вверенном ему участке непонятную конструкцию.

— Игорь Андреевич Погребецкий, сотрудник того самого детективного агентства, — представил Лямский.

Саватеев протянул руку и крепко тряхнул мою ладонь.

— По-прежнему подозреваете, что это мы умыкнули людей Шелеста? — Прозвучало это строго, однако не враждебно. Враждебно зыркнул на меня Гудилин, но я сделал вид, будто вовсе его не замечаю.

— Мы пока никого ни в чем не подозреваем, — сообщил я сдержанно.

— Ну-ну… — Валентин Егорович повел шеей, словно освобождаясь от тугого галстука. — Так разбирайтесь побыстрее, коли полиция плохо чешется. А то меня словно кто за горло держит.

— Это уж как получится, — ответил я сухо.

Саватеев сурово окинул меня взглядом, кивнул своим помощникам и двинулся в толпу, бросив на ходу:

— Если у вас загвоздка из-за денег, обращайтесь. Чем-нибудь помогу.

Я не стал рассыпаться в благодарностях.

Не стал я любезничать и с Шелестом, на которого наткнулся на выходе из зала прощания в фойе. Впрочем, он тоже не имел намерения заключить меня в объятия. А уж что до Бреусова, то этот хлыщ просто весь искривился.

— Какая встреча! — прогундел он иронично. — Следы преступлений ищите среди скорбящих?

— А вы ищите дешевой популярности рядом с покойником? — парировал я.

— Прекратите! Оба! — рубанул Шелест и, тихо выругавшись, широко зашагал снова в зал.

Бреусов пожал плечами и направился следом — не очень, впрочем, поспешая.

Я принялся вновь бродить по фойе, периодически заглядывая в зал. Как ни странно, мне мало попадалось знакомых лиц, хотя кое-кого из окружения Козлинского я узнал. Например, ту девушку, которая сопровождала меня на встречу Григория Акимовича с избирателями. Глаза у девушки были все промокшие, и меня она не заметила.

Допустим, совсем не факт, что здесь должен появиться Прошкин. В конце концов, он ученик Копалкиной, а отнюдь не Козлинского. Хотя я готов был поспорить, что с Козлинским его нечто связывало, пусть даже косвенно, а иначе зачем он явился к Виктории? И если не Григорий Акимович, то наверняка Нина Федоровна отправила его с расспросами. Но каким образом старушка узнала о Виктории?

Стоп. Порой ситуация всеобщей удрученности, пусть даже во многом напускной, крайне стимулирующе действует на мыслительный процесс. О чем говорил сосед Сокольникова, который видел того гуляющим с собачкой? Валерий Аркадьевич разговаривал с каким-то человеком, судя по всему, женщиной. Этого собеседника, не исключено, совершенно случайного, мы обошли вниманием — во многом, разумеется, потому, что никаким местом не могли за него зацепиться. Однако, похоже, зацепка все же нашлась — мелкая женщина вполне подходила по описанию на Нину Федоровну.

Между тем Копалкиной отчего-то на панихиде не было, и это показалось мне весьма странным.

Публика начала покидать фойе и стекаться в зал — наступал момент последнего прощания. Я слился с толпой, высматривая знакомую девушку из штаба. Обнаружил ее довольно быстро — она стояла в углу, то и дело вытирая глаза платочком.

Я приблизился к ней и осторожно тронул за плечо — девушка вздрогнула, всхлипнула и уставилась на меня бессмысленным взором.

— Узнаете меня?

Девушка несколько раз моргнула — слезинки сорвались с кончиков ресниц и заскользили по щекам.

— Да, — вымученно прошептала она.

— Я ищу Нину Федоровну Копалкину.

— Она уже простилась и ушла.

— Домой? — удивился я.

— Почему домой? — еще больше удивилась девушка. — В столовую, где поминки будут. Она поминками занимается…

— А Антон Прошкин? — спросил я наудачу.

— Антон… Он, наверное, на улице… Он должен быть с похоронной бригадой.

— Спасибо, — сказал я проникновенно и начал протискиваться назад.

На улице народа было мало, и я увидел его сразу — стоял около катафалка: лицо — хмурая туча, глаза — подернутые тиной лужи. Батюшки, да ведь он тоже, похоже, на грани слез! Ну и Козлинский, ну и властитель человеческих сердец!

Я сделал круг и зашел сзади.

— Привет!

Прошкин оглянулся, несколько секунд пристально смотрел на меня (совершенно очевидно, узнал) и, наконец, выдавил:

— Ну?

— Баранки гну.

— Сам не загнись.

— Не дождешься.

Прошкин зло прищурился

— Ну вот что, Антон, — произнес я примирительно, — давай без конфликтов. Нину Федоровну подведем.

Прошкин дернулся, прищуренные глаза стали круглыми.

— Ты… откуда?…

За горло я его не хватал, но произнес он это так, словно прощался с последним глотком воздуха.

— Вычислил, — ответил коротко.

— Зачем? — задал он идиотский вопрос.

— Работа такая.

Я вытащил удостоверение частного детектива и сунул ему под нос. Прошкин внимательно прочитал и задал второй идиотский вопрос:

— А кто эта Нина Федоровна?

— Копалкина, твоя бывшая учительница.

Третий вопрос был не умнее:

— А с чего ты взял?

Я понимаю: когда человек впадает в полную растерянность, он нередко несет всякую чушь. Но вопрос: как долго это может продолжаться? У меня не было времени на ожидание.

— Значит, так, кончай дурью маяться. Виктория, к которой ты в санаторий явился, рассказала, что ты сильно интересовался Сокольниковым. Тебя я вычислил по номеру машины. Потом выяснил про Нину Федоровну. Она меня, кстати, знает, можешь проверить. Теперь у тебя есть два варианта: либо поговоришь со мной, либо я сдаю тебя полиции.

— Это еще с чего?! — озлился Прошкин.

— Там разберутся. Особенно с учетом твоего тюремного прошлого.

Конечно, удар был ниже пояса, однако же он сам подставился.

С минуту Прошкин переминался с ноги на ногу, глядя на меня исподлобья, — надо отдать должное, взгляд его был хоть и тяжелым, но весьма осмысленным. Наконец, произнес:

— Ладно. Ты, наверное, из агентства, которое ищет тех двух, из штаба Шелеста?

Я кивнул.

— Тогда ладно, — повторил он. — Но только имей в виду: я ничего плохого не хотел сделать той девушке… Виктории. И вообще… — Голос его напрягся. — Да, я был в тюрьме! Два года. Но…

— Оставим это, — перебил я. — Знаю, залетел по глупости прямо после выпускного экзамена.

— А-а-а?.. — начал было он, но я снова его перебил:

— Я же детектив.

— Ну да… конечно… Значит, поговорить тебе надо… Можно, чего уж теперь… Только… Ты домой ко мне приходи… сегодня… — произнес он хрипло, — в половине пятого… Адрес, небось, знаешь…

Я кивнул, одновременно прикинув, что похороны начнутся в два часа, потом поминки… Момент встречи явно не вписывался.

— Я на поминки не останусь, — словно прочитал мои мысли Антон. — Не хочу со всеми… Налетят вороны и мухи… Не хочу.

…С Козлинским Антон познакомился вскоре после своего освобождения благодаря Нине Федоровне Копалкиной, которая регулярно писала любимому ученику письма в неволю, всячески поддерживая стремление к достойной жизни после обретения свободы. Григорий Акимович, некогда простой инженер, на тот момент уже заметно продвинулся по общественной линии.

— Многие считают, что Григорий Акимович с большой придурью был. Я-то, по правде говоря, тоже думаю, что у него много гусей в голове летало. Может, не сведи меня тогда с ним судьба, я бы от него за километр шарахался. Но все по-иному вышло, — рассказывал Прошкин. — Ведь кто я такой был? Пацан, у которого позади колония, а впереди — полная неясность…

Мы сидели с Антоном на кухне его маленькой однокомнатной квартиры — на столе стояли бутылка водки, кофейник и тарелка с бутербродами. Хозяин поминал Козлинского водкой, а я, будучи за рулем, — кофе. Впрочем, пил Прошкин мало и без особой охоты — скорее, для порядка.

— Вышел на свободу, — продолжал он, — решил на исторический факультет университета поступить. Не приняли. Как в анкету глянули, так мне приговор безо всякого суда и вынесли. Завалили в наглую. Попытался коммерцией заняться, но сразу не заладилось. На работу хотел устроиться, но никто не рвался брать — специальности нет, а судимость есть. И продолжалось это года полтора, пока меня Нина Федоровна с Григорием Акимовичем в оборот не взяли. Козлинский меня на работу пристроил, в одну коммерческую фирму. Поручился за меня головой. Через год помог в вуз поступить, на заочное отделение. Нина Федоровна занималась со мной до осатанения, Козлинский какие-то ходы нашел, и все-таки приняли меня — на истфак, но не в университет, а в педагогический. А потом…

Прошкин вдруг замолчал, задумался и неожиданно подвел итог:

— Жизнь свою пересказывать не буду, для твоего дела здесь никакого интереса нет, скажу только одно: я во многом не понимал Григория Акимовича, но я многим ему обязан. Никакой корысти ему заниматься мной не было и в помине, но я не единственный, кому он помогал. Поэтому, когда на выборы он собрался, я тоже помогать стал, хотя не верил в его затею ни на грамм. А он верил и даже планы совершенно серьезные строил, как городом управлять станет. Вот такой чудной человек. Хотя чего бы он уж точно никогда не стал делать, так это воровать. По части денег он очень честным был.

Прошкин снова замолчал, плеснул в рюмку водки, опрокинул содержимое в рот и поморщился.

— Козлинский воровать не научился, а я не научился водку пить. Вот только чтоб помянуть…

Он не рисовался, не пытался произвести впечатление — говорил тихо, спокойно, с печалью. Мне хотелось, наконец, вывести наш разговор в сторону санатория «Сосновый бор», но я отчего-то испытывал неловкость.

— Так вот о той девушке, — сам вырулил в нужном направлении Антон. — Я бы к ней никогда не поехал, если бы Григорий Акимович не погиб. Не верю я — понимаешь, не верю! — будто он сам разбился! В полиции сказали: машину на большой скорости занесло. А Григорий Акимович никогда на большой скорости не ездил, — повторил он то, что я сегодня уже слышал от Лямского. — Вот я и подумал, что кто-то в этой аварии сильно поучаствовал.

— Неужто Сокольников, о котором ты у Виктории пытался выспросить? Так он к тому времени уже несколько дней пребывал в неизвестных местах.

— Не надо иронизировать, — уловил мой тон Прошкин. — Я не о самом Сокольникове говорю. Я о тех, кто к его делу причастен. И ты тут тоже не последний человек. Ты ведь Григорию Акимовичу рассказал про статью, а его это просто из равновесия выбило. Потому что кто-то специально статью подкинул, чтобы нас заподозрили. В тот вечер, когда все произошло, Григорий Акимович мне домой позвонил и про вашу встречу рассказал. Зол он был страшно. Но как-то по-особому зол. Обычно он кричит, аж надрывается, а тут голос у него был холодный-прехолодный и удивительно зловещий. Я его спросил: «Вы кого-то конкретного подозреваете?», а он: «Очень даже конкретного. Ну ничего, я с этим быстро разберусь. Не обрадуются». И все.

— И больше ничего не сообщил? — уточнил я, прикинув, что по крайней мере два звонка, которые сделал Козлинский, прежде чем покинуть штаб, мы вычислили — Прошкину и Лузганову. Хотя звонил куда-то еще.

— И больше ничего. Отключился и даже не попрощался. Хотя обычно всегда прощался.

— Так все же зачем ты поехал к Дубининой? — напомнил я. — И вообще, как ты про нее прознал?

— Очень просто. Григорий Акимович сказал.

— Во время вашего последнего разговора?

— Да нет, раньше. Когда выяснил, кто листовки на него сочинил.

— Листовки? — насторожился я.

— Ну да. Не так давно в городе появились паршивые, хотя и смешные, листовки. На одной написано «Любовь зла, полюбишь и… Козлинского», а на другой — «Пустить Козлинского во власть — все равно, что козла в огород». И рисунки соответствующие, очень ядовитые. Не видел случайно?

Я не стал рассказывать о нашей первой встрече с Козлинским, которая как раз и была связана с появлением листовок, лишь коротко кивнул:

— Видел.

— Тогда понимаешь, почему Григорий Акимович рассвирепел. Очень хотел авторов найти, даже вроде к кому-то за помощью обращался. Не знаю, о чем договорился, а только довольно быстро вдруг нашел, кто их изготовил. Вот тогда-то он и сказал про Дубинину.

— А она-то тут при чем? — удивился я.

— Ну, как при чем? При том, что любовница Сокольникова. А листовки придумали в штабе Шелеста. Григорий Акимович кричал, что если бы он тоже такими грязными технологиями занимался, то обязательно бы запустил информацию про шашни Сокольникова.

— И как Козлинский все разузнал, ты не знаешь?

— Нет. Но… — Антон вдруг умолк и принялся вертеть в руках пустую рюмку.

Интуиция — это талант Варвары, однако не зря мы столько лет дружим: меня периодически тоже осеняет.

— Козлинский встречался с Сокольниковым? — доверился я своему чутью.

Прошкин нахмурился, потянулся за бутылкой, потом вдруг отодвинул ее на край стола и решительно тряхнул головой.

— Встречался. В тот самый вечер, когда Сокольников исчез. Григорий Акимович поджидал его около дома, хотел сразу же перехватить, но опередила какая-то женщина. Она вместе с Сокольниковым до подъезда дошла, у порога они расстались, женщина в другую сторону двинулась, а потом обернулась и крикнула: «Как там ваша собачка, выздоровела?» А Сокольников ей: «Все в порядке, сейчас на прогулку поведу». Григорий Акимович это слышал и решил дождаться. Очень скоро Сокольников и в самом деле на улице появился, тут-то с ним Григорий Акимович и поговорил. Высказал все, что о нем думает, и пригрозил: если еще одна листовка появится, то все узнают про Вику Дубинину.

— А дальше? — не утерпел я.

— Это все. Со слов Григория Акимовича. Но… думаю, он не все мне рассказал. Понимаешь, я пытался кое-что сопоставить… Когда Григорий Акимович услышал, что Сокольников исчез и как раз в тот самый вечер, странно отреагировал…

— В каком смысле — странно?

— Не могу толком объяснить… Обычно он был очень эмоциональный, по любому поводу… А тут только хмыкнул, и все. Я тогда значения этому не придал. И даже не очень задумался, когда статья для «Городской газеты» всплыла, и Григорий Акимович пообещал кое с кем разобраться. А вот когда он разбился… Чувствую, знал он что-то про исчезновение Сокольникова. Ей-богу, знал!

Прошкин сжал кулаки и обрушил их на крышку стола. Рюмка подпрыгнула и свалилась на бок, жалобно звякнув.

— Пусть я дурак — к этой Дубининой поехал! Григорий Акимович говорил, она на заводе бухгалтером работает, вот я ее и отыскал через бухгалтерию. Мне вообще-то всегда казалось, что у бухгалтеров слова лишнего не вытянешь, а эти прямо запросто сдали, где Вику найти. Думал, поговорю с ней, выясню про этого ее старого хахаля! Вдруг какие концы найду. А она стала из себя святую невинность разыгрывать. Я вспылил, что правда, то правда, но разве бы я ей чего плохого сделал? А тут ты налетел. Я тебя не испугался, я не из пугливых. Но я вдруг сообразил — прямо в секунду сообразил! — что меня вычислить могут. С Сокольниковым свяжут и весь наш штаб трясти начнут. А нас уж и так затрясло дальше некуда. В общем, я деру и дал. А ты все равно вычислил.

И Антон тяжко вздохнул.

Он не спросил, как мне это удалось, а я подумал: до чего же хорошо, что я его вычислил. Точнее, не я — Варвара. А если еще точнее — ее тетушка. Зря подруга вечно над ней иронизирует.

Почти три дня мы маялись дурью. Как Гобсек деньги, так и мы перебирали свое добро, а куда пристроить его, не знали.

Прошкин нас, конечно, сильно просветил. Оказывается, Козлинский в тот злополучный вечер караулил Сокольникова, словно пылкий любовник неверную возлюбленную. Отношения с ним выяснял и даже Викой пригрозил.

Сосед Валерия Аркадьевича видел, как тот разговаривал с женщиной. Но то, что это женщина, сосед определил чисто условно — неизвестный собеседник стоял спиной, причем в какой-то панаме. В день похорон Игоря осенило, что это была Копалкина, однако попытать бабульку не успел. Прошкин внес ясность. Сильно немолодой сосед глазами оказался не востер, вот и принял тощего маломерку Григория Акимовича за женщину.

Женщина, однако, тоже имелась. Причем как-то странно вклинилась между Сокольниковым и Козлинским аккурат возле подъезда. Наша первая реакция: еще один сюрприз! Однако очень быстро выяснилось: этот сюрприз — одно название. На поиск неведомой дамочки мы потратили от силы час. Позвонили Катерине и спросили: не знает ли она случайно, какая женщина могла интересоваться в тот вечер у Валерия Аркадьевича его собачкой? И тут же услышали, что это, видимо, Анна Матвеевна, ветеринарша, живущая в соседнем доме. Оказалось, собачонка не так давно болела, и Анна Матвеевна ее лечила. На всякий случай звякнули по телефону ветеринарше, и та подтвердила, что да, разговаривала с Валерием Аркадьевичем, во дворе столкнулись. Самое забавное, что собачья врачица знать ничего не знала про исчезновение Сокольникова, передала ему привет и даже не спросила, с какой стати ей вопросы задают. Правда, судя по голосу, она куда-то сильно спешила.

Видел Козлинский, что случилось с Сокольниковым? Почти наверняка видел. Но его самого, похоже, не видели. А иначе не гулял бы он себе так спокойненько. До того самого момента, пока не пообещал кому-то крепко насолить. Возможно, даже попытался горсть соли бросить. Получалось, Козлинский знал, кто руку приложил к исчезновению руководителя штаба Шелеста. И еще получалось, что самого себя он рассекретил. Когда? Да именно в тот самый вечер, который для него оказался последним.

Он позвонил Савелию Ильичу Лузганову и попросил о срочной встрече, но ничего конкретно не объяснил. Теперь мы были почти уверены: встретиться он хотел по поводу Сокольникова. Но прежде он еще куда-то звонил и, что самое главное, — куда-то заезжал. Мы это предполагали, а теперь и вовсе уверились. И вот как раз после не ясной пока для нас встречи, на подъезде к дому Лузганова, Козлинский и разбился. Если это несчастный случай, то что тогда преднамеренное убийство?

Признаться, мне слегка заплохело. До нынешнего момента мы и помыслить не смели, что Сокольников с Желтухиным могут лежать где-нибудь в глубокой яме под толстым слоем земли. Но смерть Козлинского… Причем мы до сих пор не способны уразуметь, зачем понадобилось исчезновение этих двоих.

В общем, почти три дня занимались переливанием из пустого в порожнее. Аналитические способности тренировали, но без особого толка.

Даже великий Савелий, у которого всегда вкусное припасено, и тот предложил какую-то пресную жвачку. Он позвонил нам сам, сообщив, что его ребятки прочесали всю округу в надежде разнюхать, где Козлинский болтался примерно час. Обнаружили: если он не был где-то на окраине города (а там ищи-свищи), то мог оказаться еще в трех местах.

Например, на так называемом втором отделении совхоза (или по-современному — ЗАО) «Пригородное». Но это отделение — мертвое царство. Пара дощатых бараков и разрушенная доильная площадка.

Могло Козлинского занести на бывшие склады совхоза «Овощевод», где предприниматели из фирмы «Фортуна» организовали цех по изготовлению деревянных изделий. Помимо производственной площадки здесь имелись три домика, в них постоянно жили сторожа, а остальных работников каждый день привозили из города.

Наконец, Григорий Акимович мог заехать в деревню Поливиху на шестьдесят дворов. Ребятки Лузганова обошли почти все дома, представившись заготовителями молока, но опять же ничего путного не узнали. Зато чуть было не поимели крупные неприятности. Уже в конце их блуждания по деревне прибежал оповещенный односельчанами председатель поселкового совета и принялся костерить заготовителей почем зря. Оказалось, молоко у частников централизованно закупает сельхозкооператив, и всякие там дикие конкуренты, которые цену дают низкую да еще крестьян норовят обмануть, этому кооперативу только во вред.

В общем, все эти географические находки если и были хороши, то только для школьников, изучающих предмет «Краеведение». А для нас они были из урока арифметики — ноль без палочки.

Напоследок Погребецкий решил еще больше пополнить свои знания — на сей раз из области политологии, поинтересовавшись, каков расклад на поле битвы за мэрское кресло. Это Лузганову, похоже, было ближе к душе, потому как он заметно оживился.

— Занятная картинка складывается. Смерть Козлинского главным тузам весь расклад попортила. До того его избиратели были и были, никому особо жизнь не портили, потому как принципиально ничего не решали. Но не решали, покуда, что называется, отдельным стадом ходили за своим подпаском, которому в пастухи никогда бы не выбиться. А теперь они бесхозными остались, и вопрос — чей загон выберут? А уж тот, к кому они подадутся, сразу заметную силу обретет. Так что сейчас самая борьба началась за избирателей Козлинского.

— А как дела у ослабленного потерей бойцов Шелеста? Не очень померк без своего руководителя штаба и главного пера? — продолжал любопытствовать Игорь.

— Тут еще занятнее. — Мне показалось, что Лузганов аж облизнулся. — Никита Петрович в рост пошел. Представь себе, Игорек. Когда у него вся обойма была, он на плаву хоть и держался, однако начал захлебываться, я тебе рассказывал. А сейчас явно ожил. Вот что значит в экстремальную ситуацию попасть. Для некоторых людей это самые дрожжи. Знаю, Игорек, тебе Бреусов не по нраву, однако толковый парень, ничего не скажешь. И еще. Вы Сокольникова с Желтухиным ищите, полиция ищет, и есть третья команда, которая след пытается взять. Команда, человека три-четыре, московская, ее Бреусов вызвал. Работают ребята тихо, почти незаметно. Попытался в Москве справки навести, увы, ничего не выяснил. В общем, имейте в виду.

Ну что ж, будем иметь в виду. Хотя интересно хоть глазком глянуть, кому это Виталий доверился.

…Земцов с военкоматом договорился (исключительно благодаря личным связям), и Володю Кротова в полном соответствии с его фамилией отправили рыться в базах военнообязанных. Володя — человек безотказный, но тут возроптал: дескать, пусть Славик Цветков лучше запустит программу распознавания лиц. Славик — тоже человек безотказный, но возроптал в ответ: слишком мало данных (человек, похожий на Желтухина, — совершенно размытое определение), в результате получим кучу «мусора» и т. д. В общем, перевесила идея военкомата.

Из его недр Кротов принес шесть фотографий — с именами, фамилиями, адресами и телефонами.

— Вот, — сказал, — эти наиболее похожи.

Мы приставили фотографию Желтухина. В самом деле, сходство имелось.

— Молодец, Володя, — одобрил Гена. — Я в тебе не сомневался.

Можно подумать, во мне и Погребецком он сомневается ежесекундно.

Нина Федоровна Копалкина нас тоже не подвела. Внимательно изучила все шесть фотографий и вынесла вердикт с безапелляционностью старой учительницы:

— Вот этих двух выбросите. А эти похожи. Хотя, — тут она позволила себе легкое сомнение, — точно не скажу, что среди них есть тот парень.

Я готов был при жизни поставить памятник Володе Кротову, потому как от одной только мысли, сколько ему пришлось перелопатить личных дел в поиске нужных нам людей, мне становилось плохо. Причем я нисколько не сомневался: он никого и ничего не упустил, и посади мы сейчас хоть целую бригаду на проверку его сведений, не получим ничего нового, кроме того, что получил в одиночку Кротов, действуя по собственной методике, которая позволила управиться с весьма трудоемким делом за относительно короткое время.

Перебрав по травинке целый стог сена, Володя выложил нам на стол шесть «иголок». Две из них забраковала Копалкина, оставив четыре. На то, чтобы сократить весьма скромный список еще на половину, мне понадобились двадцать минут. Я позвонил на два рабочих телефона и выяснил, что один из предполагаемых «Желтухиных» уже полтора месяца безвыездно находится в командировке в Хабаровске, а другой почти месяц безвылазно сидит у себя дома со сломанной ногой. Следовательно, в штабе Козлинского они появиться никак не могли.

Остались врач из детской поликлиники и сотрудник багажного отделения из аэропорта. Я решил начать с врача — исключительно по причине территориальной близости. До поликлиники мне было семь минут хода, а до аэропорта — примерно сорок минут езды.

В детской поликлинике заданный мной по телефону вопрос: «Когда принимает врач Шрамов?» — был встречен отчего-то с раздражением.

— С двух часов. Но талонов предварительной записи сегодня нет и не будет, — ответил юный женский голос с такой интонацией, словно я нанес его обладательнице сильное оскорбление.

Признаться, я не придал этому особого значения — какое мне, в конце концов, дело, как общается с народом медсестра из регистратуры? Однако появившись в поликлинике заблаговременно, в половине второго, я смог воочию убедиться, что в учреждении, где, по моим представлениям, должны работать люди сердобольные, вполне есть место для маленького серпентария.

Медсестрой из регистратуры (я узнал ее по тонкому, слегка писклявому голосу) оказалась девица лет двадцати, чью миловидность портили тонкие поджатые губки и раздражение, красочно пропечатанное на ее лице.

Обычно я произвожу хорошее впечатление на женщин, особенно если настроен благодушно, однако моя окрашенная любезностью заинтересованность: в каком кабинете принимает Юрий Васильевич Шрамов, тут же натолкнулась на встречный и отнюдь не любезный вопрос:

— А у вас талон есть?

— Мне не нужен талон, мне нужен номер кабинета, — вежливо пояснил я, вызвав у девицы немедленный приступ гнева.

— Доктор Шрамов до ночи должен здесь торчать? Сами, небось, на минуту после работы не останетесь, а врач — не человек?! У него весь день под завязку, на секунду выйти не может! Совсем заездили! Не взяли талон, и не надейтесь, карточку не дам! Звоните завтра с восьми утра и записывайтесь!

Конечно, я мог плюнуть на эту злыдню и выяснить номер кабинета у любого встреченного в коридоре медработника, однако меня заело. Поликлиника, предназначенная для больных детишек, — совсем не место, где надо разводить бюрократию и устраивать разносы. В конце концов, детские хвори не считаются с количеством талонов, а уж тем более с настроением девицы из регистратуры, которой никто не вменял в обязанность быть злобной овчаркой на пороге хозяйского дома.

Я уже приготовился сказать пару ласковых, но не успел, потому как услышал за своей спиной робкий голос:

— Простите, я могу сегодня попасть на прием к Юрию Васильевичу Шрамову?

Женщина была примерно одного возраста с медсестрой, однако уже познавшая радость материнства. Впрочем, горечь тоже, если судить по ее расстроенному личику, обращенному одновременно к стойке регистратуры и к малышу с перевязанной ручкой. Малыш прижимался к плечу матери и жалобно хныкал.

— Талон есть?! — рявкнула медсестра.

— Он руку поранил, — едва ли не всхлипнула юная мама, но ее явно бездетная ровесница озлилась еще больше.

— «Скорую» вызывайте! Они обязаны ездить по любому звонку! А у нас хирург принимает только по талонам предварительной записи! Есть талон?

Юная мамаша испуганно захлопала ресницами.

— Фамилия?!

— Смирнов… Паша… Четвертый участок…

Медсестра быстро пощелкала клавишами компьютера и бросила злорадно:

— Нет талона! Все! Не дам карточку!

Малыш, словно почувствовав неладное, перешел от хныканья к плачу, женщина принялась его судорожно успокаивать, но, похоже, успокаивать уже нужно было ее саму.

И тут я понял, что настоящий мужчина обязан заступиться за женщину, даже если защищать ее нужно от другой женщины, которая вовсе не женщина, а в лучшем случае представительница женского пола.

— Значит, так. — Я навис над стойкой и произнес угрожающе: — Я из облздрава. Если вы немедленно не дадите карточку, обещаю вам крупные неприятности.

— Ха! — Медсестра не только не испугалась, но даже преисполнилась какого-то ведьминского ликования. — Па-а-думаешь! Из облздрава! Да что вы мне сделаете, хлыщ лощеный? Главврачу нажалуетесь? С работы выгоните? Да на мою зарплату много дур вы найдете? Кого вы отыщите за эти шиши?!

— Возможно, увольнение вас не очень беспокоит, — произнес я с интонацией вампира, прицелившегося в аппетитную шейку. — Но я не просто работаю в облздраве. Я там работаю юристом, а вы только что совершили два проступка: один из них подпадает под действие административного права, а второе — уголовного. Вы нанесли публичное оскорбление должностному лицу, то есть мне. А также вы отказали в медицинской помощи больному ребенку, что влечет за собой куда более серьезную ответственность. Вплоть до тюрьмы на длительный срок. Вы хотите в тюрьму на длительный срок?

Вообще-то я с некоторой вольностью отнесся к юридическим тонкостям, но медсестре это знать было не дано. Зато она быстро сообразила, что не только ей позволено измываться над окружающими — нашелся куда более изощренный садист.

Она отпрянула, буквально отлетела назад к стеллажам с бесконечной вереницей медицинской документации и через пару секунд, сизая от испуга и бешенства, швырнула на стойку карточку Паши Смирнова.

— Спасибо, — прошептала юная мамаша, адресуясь, само собой, вовсе не к этой гремучей змее, которая, быстро ликвидировав доказательства собственных прегрешений, вновь изготовилась выпрыснуть яд.

— Нечего тут пугать! — процедила она с громким шипением, уставившись одновременно на меня и в спину быстро удаляющейся по коридору женщины. — У нас существуют правила и…

Она вдруг осеклась, подалась вся вперед, взор ее неожиданно стал заискивающим, а лицо умиленным.

— Юрий Васильевич, здравствуйте. — Вместо яда через стойку потек мед.

Я оглянулся и увидел высокого, довольно худого, светло-русого мужчину с родинкой на подбородке, который неприязненно скосил глаза на медсестру, коротко кивнул и быстрым шагом проследовал дальше, провожаемый кротким взглядом вмиг разомлевшей фурии.

Это, без сомнения, был Шрамов. Я настиг его на втором этаже, когда он уже открывал дверь своего кабинета. Хотел окликнуть, но передумал: около кабинета сидела уже знакомая мне женщина с малышом.

— Вы тоже сюда? — спросила она с готовностью уступить мне очередь.

— После вас, — сказал я и занял соседний стул.

Минут пять мы молчали — малыш уже не хныкал, просто тихо возился на руках у матери, внимательно рассматривая не слишком-то людный коридор.

— Вы, наверное, к Юрию Васильевичу проконсультироваться? — подала голос женщина.

— В принципе да, — ответил я неопределенно.

— Это вы очень правильно, — одобрила она. — Юрий Васильевич хоть и молодой, но замечательный врач. А самое главное — внимательный. Павлик у меня, — она ласково погладила малыша по голове, — какой-то невезучий. Сегодня утром ладошку в дверь сунул, вот и прищемило. А два месяца назад ему на ногу стул упал, Павлик на ковре ползал. Так Юрий Васильевич нам столько внимания уделил!.. — Ее голос возвысился. — Домой два раза приходил, а хирурги-то на вызовы не ходят, только педиатры. Даже моей бабушке он понравился, хотя бабушка постоянно говорит, что нынешняя молодежь работать не хочет и не умеет…

Возможно, я бы еще много чего услышал о докторе Шрамове, но тут дверь открылась, и на пороге вырос он сам со словами:

— Проходите, пожалуйста.

В образовавшемся проеме я успел разглядеть пустой кабинет, и это меня порадовало: значит, работает он без медсестры, и это хорошо, потому как наша беседа не предназначалась для посторонних ушей.

Ждать пришлось минут пятнадцать, и все это время я размышлял, как выстроить нашу беседу с наибольшим толком и наименьшими временными затратами, — за мной уже образовалась очередь.

Вообще-то у меня был некий предварительный сценарий, однако настолько условный, насколько условными были мои представления о человеке, доставившем в штаб Козлинского флешку со статьей. Я успел разглядеть Шрамова и вынужден был признать: с Севой Желтухиным он, конечно, не одно лицо, однако лицо сильно похожее, особенно если учесть куртку с надвинутым на голову капюшоном. А вот родинка на подбородке — явный отличительный знак неизвестного визитера. Я почти был уверен, что мне не придется ехать в аэропорт к работнику багажного отделения, — своего неизвестного я нашел в поликлинике.

Но какое отношение имеет этот парень к истории с Желтухиным? Я почему-то сразу поверил юной маме, что он отличный и очень внимательный врач, который к тому же чувствует истинную сущность людей и потому никогда не попадется на удочку такой особы, как медсестра из регистратуры. А значит, он человек симпатичный. Но симпатичный человек вряд ли ввязался бы в сомнительное дело со статьей…

Женщина с малышом вышла из кабинета с такой улыбкой, будто ей подарили давно желанный подарок. Малыш тоже улыбался. Я только пожал плечами. Допустим, Шрамов еще и врожденный психотерапевт, однако я не слышал, чтобы на подобных специалистов реагировали годовалые младенцы.

Он сидел за столом и быстро шлепал по компьютерной клавиатуре — занимался привычной рутиной районной поликлиники. При моем появлении поднял голову, посмотрел на меня, затем куда-то за мою спину и вежливо поинтересовался:

— А где ваш ребенок?

Предварительно он поздоровался.

— У меня нет ребенка.

Я подошел к столу и сел.

— Вам проконсультироваться? Слушаю вас.

Ни о каком талоне он даже не заикнулся.

Несколько секунд я медлил — он не торопил. Обычно в поликлиниках врачи всячески демонстрируют, будто каждое мгновение у них на счету, причем порой кажется, что это даже не счет, а счетчик, на который их поставили рэкетиры. Этот же был само терпение.

— Юрий Васильевич, — начал я серьезно, но при этом доброжелательно, — вы приходили не так давно в штаб Козлинского?

Я предполагал самую разную реакцию, но только не эту — Шрамов вдруг закрыл глаза, обхватил голову руками и замер с абсолютно потерянным видом.

Он не торопил меня, и я воздал ему тем же — не стал торопить его. Наконец, он открыл глаза, опустил руки и произнес с досадой:

— Ведь чувствовал же — что-то здесь не так. И даже не чувствовал — почти наверняка знал! Сам всегда говорю: просто так даже прыщ на носу не вскочит. А тут попался. Дал слабину. — Неожиданно он нахмурился и внимательно посмотрел мне в глаза. — А вы, простите, кто?

— Частный детектив.

— Частный детектив?! — изумился он. — А они действительно у нас существуют?

Я вытащил удостоверение с копией лицензии и положил на стол. Шрамов внимательно изучил документы, причем, готов поспорить, двигала им отнюдь не подозрительность, а чистое любопытство.

— Разве той автокатастрофой, я видел по телевизору, занимается не полиция? — спросил он недоуменно.

— И полиция тоже. Кстати, меня зовут Игорь Погребецкий.

— Я прочитал, Игорь Андреевич.

— Знаю, у вас много пациентов, поэтому постараюсь отнять у вас минимальное время. Вы готовы сейчас со мной поговорить? Хотя, — я попытался улыбнуться, — талона у меня нет.

— А, бросьте! — отмахнулся Шрамов. — Разве больные дети могут соответствовать количеству талонов? Принимаю всех, кому нужно. И даже без детей — тех, кому проконсультироваться надо. Вот и она тогда пришла, уже в самом конце приема, последней она была.

— Она — это кто?

— Женщина. Даже, скорее, девушка, лет двадцати пяти, симпатичная… Зашла и говорит: «Помогите, пожалуйста». А мне, знаете, сколько раз на дню такое слышать приходится? Вот я и ответил, почти не задумываясь: «Помогу, конечно, если смогу». Она улыбнулась: «Просьба у меня к вам. Сходите, пожалуйста, по этому адресу, в такую-то комнату и спросите Григория Акимовича Козлинского. Вы знаете, кто это?» — «Нет, — отвечаю, — не знаю». — «Ну, не важно. Просьба-то пустяковая: передайте ему конверт с флешкой, скажите, что отдаете ее безвозмездно, но чтобы отнес только в “Городскую газету” и ни в какое другое место».

— И вас этот своеобразный пустяк не насторожил?

— Насторожил. Но она объяснила. Ко мне пришла, потому что слышала, будто человек я добрый и отзывчивый. — Шрамов покраснел. — Это она так сказала, не думайте, что хвастаюсь. А по поводу флешки… Дескать, хочет себя в журналистике проверить и непременно в «Городской газете», сильно она ей нравится. Но в редакции очень суровое начальство, с девушкой с улицы даже разговаривать не станут, а Козлинского уважают, если он статью принесет, обязательно прочтут.

— Однако, насколько я знаю, у Козлинского вы ни о какой девушке даже не упомянули.

— Правильно, — согласился Шрамов. — Она попросила, чтобы я принес флешку, но ни о чем не рассказывал. По ее словам, Козлинский сам поймет.

— И вы всему поверили?

Может, он и не производил впечатление особого интеллектуала, однако дураком тоже не выглядел.

— Да не очень, — досадливо поморщился Юрий Васильевич. — Но… вот честно признаюсь: думал, здесь что-то сугубо личное… С такими делами проще всего именно к докторам обращаются, нас профессия к тайнам приучает. И потом… — Он тяжело вздохнул. — Вы знаете, какая зарплата у молодого хирурга в районной поликлинике?

Я кивнул, хотя точно знал лишь одно: небольшая.

— Вот именно. А девушка предложила мне пять тысяч рублей. Только за то, что пройдусь пешком минут пятнадцать, вручу конверт и попрощаюсь. — Он снова вздохнул. — А когда я по телевизору услышал, что Козлинский погиб, почему-то кошки по сердцу заскребли. Страшновато стало… Хотя говорилось, будто это несчастный случай… Я поверил. Наверное, очень хотелось верить. Так же, как и словам той девушки.

— Значит, будем искать девушку?

От такой перспективы я бы просто удавилась. Ищи то, не знаю что, лет двадцати пяти, симпатичную. Пока отыщем, она уже от старости помрет, а мы еще раньше. Кротов же спросил и не поморщился. Вот уж точно, как юный пионер, всегда готов. Но Гена, к счастью, не юный и уже немного мудрый. А потому Володины намерения пресек на корню:

— Бессмысленное занятие. И зацепиться не за что, и конечная цель невразумительная. Не спрашиваю тебя, Володя, и тебя, Игорь, тоже не спрашиваю, вы люди достаточно осмотрительные. А вот Варвара у нас лихая, а потому ее спрошу. Если бы ты лично затеяла всю эту катавасию, явилась бы к незнакомому мужику с просьбой, чтобы он эту статью Козлинскому отнес?

— Ни в жисть! — заверила я. — Если бы, конечно, умом не тронулась. Может, Шрамов парень и славный, но только где гарантия, что он не сдаст девицу Козлинскому? Пусть даже не сдаст, просто выпытает Козлинский у него. Про врача справочки явно навели, выяснили, что он бедный, безотказный и порядочный. Но ведь всякое могло случиться. И, кстати, о чем этот Шрамов разговаривал с Козлинским, мы не знаем. Хотя Копалкина утверждает, что о чем-то беседовали. А могло быть и по-другому, — принялась я дальше фантазировать. — Шрамова бы предложение девицы насторожило, и он бы взял да в полицию сообщил или еще куда-нибудь. То, что до сих пор молчком сидел, даже когда про автокатастрофу узнал, чистое везение. Для тех, понятно, кто ему флэшку всучил. Вот и получается: если девица на историю со статьей была четко завязана, засветить ее можно было запросто. А люди, которые этот фокус придумали, большие хитрецы, они бы такой поворот обязательно прокумекали. Значит, девица, скорее всего, тоже передаточное звено. Не такое, разумеется, как ничего не ведающий Шрамов, что-нибудь она наверняка знает. Но, подозреваю, немногое, в том числе и содержание флэшки.

— Согласен, — поддержал меня лучший друг. — И еще одно тому доказательство — крайне слабая легенда, которую девушка Шрамову изложила. Там все шито белыми нитками, Юрий Васильевич это почувствовал.

— Вот поэтому, — сказал Гена, — Володя может идти домой отдыхать, а мы будем думать не о девушке, а о заказчике. Кротов хоть весь город перероет, а его не найдет. Заказчика надо вычислить. А если не его, то ключевую фигуру, которая на заказчика выведет.

Мы ворочали мозгами часов пять. Выдули уйму кофе, съели гору бутербродов, вдобавок Гена сломал калькулятор, хотя тот был еще совсем новый.

Что мы уже знали наверняка? Статью Желтухина специально подбросили Козлинскому. Практически пальцем показали, кто причастен к исчезновению журналиста. Но почему выбрали именно его? Здесь одно из двух. Либо считали, что шут гороховый наживку проглотит и не поперхнется. Либо нужно было, чтобы на крючок попался именно Григорий Акимович.

Сегодня, когда мы уже выяснили, что Козлинский торчал около дома Сокольникова в тот достопамятный вечер, предпочтительнее казалась вторая версия. Хотя имелась здесь и своя слабина. Похищения двух работников штаба Шелеста явно между собой связаны. И если бы Григория Акимовича начали трясти по поводу Желтухина, наверняка бы всплыли и события, связанные с вечерним моционом Сокольникова. Рискованно. Хотя могло получиться так, что Козлинский ничего особенного не видел, а его объяснения просто восприняли бы как обычную уловку. Не тем Григорий Акимович был человеком, чтобы ему серьезные люди запросто поверили. Это первый момент. А второй такой.

Почему неизвестные считали, что в «Городской газете» обязательно вычислят автора статьи? Потому как твердо знали: все предвыборные статьи читает Римма Александровна Спесивцева. Более того, были уверены: та обязательно уловит стиль своего ученика. И насторожится уже хотя бы потому, что газета не выступает против мэра Звягина, и это ни для кого из журналистов газеты не секрет.

Третий момент. Телефон Копалкиной, оставленный в редакции, напрямую вел в штаб Козлинского. Но это только в том случае, если бы те, кто ищут Желтухина, им заинтересовались. Значит, нужно было сделать так, чтобы заинтересованные нашлись. Мы обо всем узнали от Малышкиных. А те узнали вроде бы чисто случайно. Ира сидела у замредактора, когда статью принесли. Но насколько это случайно, особенно если учесть, что наверняка половина редакции знает о знакомстве Малышкиных с частными детективами?

На исходе пятого часа мы, наконец, сложили мозаику. Она получилась довольно занятной за исключением одной детали. Той, которая в самом центре выкладывается, — кружочка, квадратика или звездочки. Но мы почти наверняка знали, что центровую фигуру очень скоро найдем. Главное, чтобы сама мозаика не рассыпалась.

…Малышкины прямо прилипли задами к сидению Игоревой «тойоты» и никак не желали выметаться. При этом канючили:

— Ну вот… как всегда… на самом интересном месте… Ведь нас можно свидетелями использовать…

— Вот как раз свидетели-то нам и не нужны, — терпеливо объяснял Погребецкий.

— Убирайтесь немедленно! — рявкнула я, увидев, как из здания выходит женщина с шикарными светлыми кудрями и в больших очках в красной оправе.

— Это она, она! — едва ли не завопили Малышкины и с обиженным сопением вывалились из машины.

— Девочки! Я вас люблю! — послал им на прощание воздушный поцелуй Погребецкий.

— А мы тебя нет! — раздалось ответное признание.

Женщина дошла до перекрестка, и тут мы ее окликнули.

— Светлана Анатольевна! — Погребецкий открыл дверь автомобиля и призывно помахал рукой.

Блондинка остановилась, поправила очки и принялась внимательно разглядывать Игоря. Я тоже открыла дверь и высунула голову на улицу. Пусть видит, что мужик не один. Конечно, для иных лучше, чтобы такой красавчик был как раз один, но у других незнакомый жеребец с его призывным ржанием может вызвать опаску.

— Светлана Анатольевна, мы хотим с вами поговорить.

Погребецкий вылез на тротуар и отвесил легкий полупоклон.

— Слушаю вас. — Блондинка сделала несколько шагов по направлению к нам и принялась внимательно изучать наши физиономии. Явно пыталась восстановить в памяти момент нашего знакомства.

— Мы не знакомы, — подсказал Игорь. — Но… познакомимся.

— Если быстро и внятно объясните, зачем мне это надо, — не растерялась Светлана Анатольевна.

— Мы частные детективы из агентства «Феникс». Того самого, которое занимается делом об исчезновении Валерия Аркадьевича Сокольникова и вашего коллеги Всеволода Желтухина. Но вы, конечно, в курсе.

Заведующая отделом рекламы «Городской газеты» Светлана Анатольевна Ракитова поправила очки и вдруг любезно улыбнулась:

— Так вот, значит, как? Вы меня убедили: нам стоит познакомиться. — Она осмотрелась по сторонам. — Будем делать это прямо здесь?

— У меня есть другое предложение. — Погребецкий тоже осмотрелся и кивнул в сторону здания, на углу которого виднелась вывеска «Бар Фрегат». — Надеюсь, там угощают не только моряцким ромом.

В баре мы оказались единственными посетителями, и это хорошо. Никто не мешал. Не мешала и музыка, она играла тихо. Зато кофе был так себе.

Началась наша беседа почти душевно. Ракитова принялась живо интересоваться судьбой Севы, сетуя, что такой талантливый парень попал в такую скверную ситуацию, и повествуя, до какой степени за него переживает весь коллектив редакции.

Вообще-то на вид она была примерно наша ровесница, а посему мы вполне могли перейти просто на имена. Но она навеличивала нас исключительно по имени-отчеству, потому и мы соблюли протокол.

— Вам что-нибудь удалось выяснить? Если это, разумеется, не секрет, — проявила понимание Светлана Анатольевна.

— Удалось, — подтвердил Игорь. — Например, мы выяснили, что стоит за статьей Желтухина, которую принесли в вашу редакцию.

— Да неужели? — Взметнулись чуть не до середины лба брови.

— Представьте себе. И обнаружили мы очень любопытную деталь. Во всей этой истории самым непосредственным образом задействован сотрудник вашей редакции.

— Не может быть! — Брови переместились к переносице.

— Очень даже может. Посудите сами. Только сотрудник вашей редакции мог наверняка знать, что статья попадет на стол Спесивцевой, она ее прочтет и обнаружит, кто автор. Только сотрудник вашей редакции мог передать кому следует, что номером телефона Копалкиной интересуются сестры Малышкины, а также замредактора, у которой, кстати, в тот момент сидели двое незнакомых посетителей, которыми оказались я и мой начальник. И только сотрудник вашей редакции после публикации заметки о нашем расследовании мог оперативно выяснить, какое агентство этим расследованием занимается. Логично?

— Право же, не знаю… — задумчиво произнесла Ракитова.

— А мы знаем. Более того, мы даже знаем, кто этот сотрудник. — Игорь выдержал паузу. — Это вы, Светлана Анатольевна.

— Я?!

Глаза ее чуть в кофейную чашку не выпали.

— Да, вы, и теперь мы хотим с вами поговорить.

Она, конечно же, попыталась встать и гордо покинуть наше противное общество. Большинство тех, кому мы тычем пальцами в прегрешения, поступают именно так. Это уже привычный ритуал. Естественно, Погребецкий тут же взял Светлану Анатольевну за руку и эдак легонько дернул вниз со словами:

— Уйти вы можете, но не советую.

Порой эту фразу в разных интерпретациях приходится повторять несколько раз. Тут обошлось одним разом. Ракитова уселась на свое место и спросила:

— Почему из всех сотрудников редакции вы решили выбрать именно меня?

Прозвучало это не слишком испуганно.

— Очень просто. Хотя пришли мы к подобному выводу совсем не просто. Вся редакция знает, что «Городская газета» не публикует критических материалов на Звягина. Вся редакция также знает, что статьи, связанные с выборами, обязательно читает Спесивцева. И опять же вся редакция знает, что Римма Александровна — по сути, крестная мать Желтухина и его творческую манеру уловит сразу. Если ориентироваться только на эти факты, подозревать можно каждого. Но вот дальше начинаются нюансы. Вы первой прочитали статью и увидели, что она посвящена мэру. Почему сразу не отказали Копалкиной, а заявили, дескать, дадите на просмотр Спесивцевой и после сообщите решение, взяв при этом ее номер телефона? Да потому, что вам непременно надо было показать статью Римме Александровне. Кстати, мы долго думали: почему именно Звягин понадобился в качестве отрицательного персонажа? И надумали. Статья ни в коем случае не должна была быть опубликована. Ведь тогда могли найтись совершенно посторонние, никак не завязанные на вашу схему люди, которые бы тоже вычислили автора и, сами того не ведая, вклинились в ваш сценарий. И кто знает, к чему бы привел подобный импровиз. Нет, статья предназначалась исключительно для внутреннего употребления и потому посвящалась мэру. — Игорь замолчал, как бы позволяя Светлане Анатольевне вставить слово, но та молчала и даже не двигалась. — Далее, — продолжил он, — Копалкина пришла к вам в девять утра, а Спесивцева появилась в десять. Такая временная нестыковка — чистое совпадение? Допустим. Но — и мы это уточнили — вы принесли статью на согласование примерно в четыре часа дня. Почему вы держали у себя материал, за который платят деньги, целых шесть часов? Как опять же мы выяснили, такая медлительность совершенно не типична. Однако ей есть объяснение. Вы знали, что Римма Александровна должна вызвать к себе Ирину Малышкину, Спесивцева сама вам накануне об этом сказала. Отдел рекламы находится дверь в дверь с кабинетом репортерской службы, причем ваша дверь весь день была открыта, хотя обычно вы сами требуете, чтобы ее закрывали. Вам это понадобилось для того, чтобы проследить, когда Ирина к начальству пойдет. Наконец, она отправилась в кабинет замредактора, и вы тоже понесли статью. Рассчитали точно. Малышкины авантюристки, к тому же водят дружбу с частными детективами. Даже если к тому моменту они ничего не знали про исчезновение Желтухина, то непременно бы узнали, как и все, и тут же бы зацепились за статью. Как вы и предполагали, Спесивцева быстро обнаружила руку Желтухина, а Ирина, на ваше счастье, мгновенно среагировала. Это Малышкины решили, что они очень ловко выяснили телефон Копалкиной. На самом же деле это вы очень ловко им его подсунули. Хотя, насколько мы опять же в курсе, у вас в отделе не принято разбрасываться телефонами клиентов. А вскоре и Римма Александровна поинтересовалась телефончиком — полагаю, вы удовлетворенно потерли руки: клюнули. Соответственно, выяснить телефон нашего агентства, уже после той достопамятной заметки, вам тоже труда не составило. Спесивцева посадила двух людей отвечать на звонки взволнованных читателей, а как говаривал один известный персонаж одного известного фильма, что знают двое, то знает свинья. Простите, — Погребецкий отвесил полупоклон, — я не имею в виду вас. Таким образом, колесо завертелось, и стрелка непременно бы остановилась на Козлинском.

— Боже мой! — подала, наконец, голос Светлана Анатольевна. — Какая лихая интрига! До чего же мастерски закрученный сюжет! Голова кругом идет!

— Вы абсолютно правы, — согласился Игорь. — Но вас-то как раз излишняя любовь к закрученности и подвела. Удовлетворились бы вы одной Риммой Александровной, не стали бы впутывать Малышкиных и, соответственно, пережидать несколько часов, мы бы вас вряд ли в чем-то заподозрили. В конце концов, на одном факте, что вы статью сразу Копалкиной не вернули, далеко идущие выводы сделать трудно.

— А сейчас вы, конечно, выводы сделали и доказательства собрали. Так? — язвительно поинтересовалась Ракитова.

Тут уже не выдержала я. Сидела молчком, но хватит.

— А мы ничего доказывать, по крайней мере вам, не собираемся, — ответила я ей в тон. — Мы со всем своим добром пойдем в полицию, которая с ног сбилась в поисках Желтухина. И пусть вас там трясут. А заодно мы сходим к Римме Александровне и тоже ее просветим. Игорь рассказывал, что она еще та командирша и, сильно надеюсь, отмуштрует вас почище полицейских.

— Увы, — с лживой печалью в голосе вторил Погребецкий. — Именно так мы и поступим. Если, конечно, вы нам не расскажете, кто вас на все это подвиг. Потому как глубоко уверены, что вы к исчезновению Желтухина имеете лишь косвенное отношение. И лично мне будет искренне жаль, если вы отправитесь в тюрьму как соучастница похищения человека. Надеюсь, — Игорь враз стал серьезным, — живого человека.

— Да жив он, жив! — яростно процедила Ракитова. — Что ему сделается!

— Геннадий Валентинович? У вас опять появилось желание со мной пообщаться? Ничего не имею против. Но поскольку первый раз мы встречались на вашей территории, второй — на нейтральной, я имею в виду нашу короткую беседу с Игорем Андреевичем на похоронах, то на сей раз извольте ко мне. Вы не возражаете?

— Возражаю.

— Вот как?

— Я хочу предложить вам компромиссный вариант. Мы встретимся на вашей территории, но не в вашем офисе.

— И где же?

Судя по голосу, он был абсолютно спокоен и даже благодушен. Хотя со времени нашей беседы с Ракитовой прошло примерно четырнадцать часов — вполне достаточный срок, чтобы узнать, чем завершилась эта встреча, и уж наверняка потерять покой.

Да, в определенной степени мы рисковали, давая временную фору, однако у нас на то были свои причины. Мы хотели вынудить своего противника на ответные шаги, потому как Ракитова знала самое главное — Сева Желтухин жив и здоров, а также кому он обязан своим исчезновением. Однако она оставалась в полном неведении, где находится журналист и зачем он там находится. Конечно, мы могли позвонить в штаб и призвать всех к ответу, но непонятно, чего бы мы в тот момент добились. Возможно — лишь заверений, что у Ракитовой не все в порядке с головой. Привлекать же к этой операции Земцова означало подставить его под серьезные неприятности: какие основания у органов правопорядка врываться на ночь глядя в центр избирательной кампании одного из претендентов на пост мэра? Слова газетной дамы? Политика, господа, чистая политика, замешанная на черном пиаре конкурентов! Вот что Земцов мог получить в ответ.

Нет, здесь не следовало спешить, потому как требовалось очень тщательно подготовиться. В конце концов, если Желтухин до сего времени находился в полном здравии, то не было никаких оснований о нем излишне беспокоиться — особенно сейчас, когда похититель узнал, что и мы тоже кое-что узнали. У похитителя, на наш взгляд, было два пути — либо немедленно отпустить журналиста восвояси и тем самым подтвердить правильность полученной нами информации, либо затаиться и сделать вид, будто болтовня Ракитовой не имеет к уважаемым людям никакого отношения.

Утром мы с Варварой выяснили, что Сева ни дома, ни в редакции, ни в штабе Шелеста не появлялся. А накануне вечером, еще до того, как расстаться с Ракитовой и дать ей возможность сделать предупреждающий звонок, связались с Геной. Тот срочно организовал наблюдение за Лямским и его подручным Гудилиным. Впрочем, никакого существенного результата это не принесло. Леонид Леонтьевич был хитер, а потому осторожен и выдержан.

Со Светланой Анатольевной Ракитовой, с которой Лямский познакомился лет десять назад (похоже, он знал полгорода, вот только мы входили в оставшуюся половину), Леонид Леонтьевич также в свое время проявил осторожность. Пригласил встретиться и по большому секрету поведал, что Сева Желтухин, исключительно из личных соображений, решил отойти от предвыборных дел и попросил у Лямского «политического убежища». Но для того, чтобы это не вызвало праведного гнева прежде всего Бреусова, решено обставить все так, будто журналист просто исчез, причем не по своей воле. Конечно, его будут искать, однако родственников у Желтухина нет, и вряд ли тот же Бреусов захочет придать делу широкую огласку — зачем ему нужны проблемы в разгар избирательной кампании? Скорее всего, сошлется на привычку Севы уходить в периодические загулы и «ложиться на дно». И все же на всякий случай необходимо подстраховаться — оставить следы, которые бы вели к совершенно конкретному лицу. Какому? Ну разумеется, нет лучшей фигуры, чем Козлинский. Мало того, что конкурент, так еще истерик и придурок. Естественно, хлопоты Светланы Анатольевны были щедро вознаграждены — она в этом, разумеется, не призналась, но ведь мы-то уж точно не придурки. Кстати, совершенно правильно, что не стали тратить время на поиски девушки, которая принесла статью доктору Шрамову. Двоюродная сестра Ракитовой вообще ничего и никого толком не знала за исключением, понятно, самой Светланы Анатольевны. Шрамов же был выбран благодаря своей репутации человека безотказного и безденежного, о чем поведала во время обычной дамской болтовни соседка Ракитовой и бывшая однокурсница Шрамова. На то, что тот имеет внешнее сходство с Желтухиным, никто и внимания не обратил.

На наш взгляд, затея со статьей была слишком громоздкой. Ее вполне могли не пустить в дело, если бы не стали слишком активничать Малышкины с их связями с частными детективами. Но сестрицы проявили себя в полной мере, и им хитро указали на Козлинского.

«Сева прячется где-то у Леонида Леонтьевича, но с ним все в порядке», — сообщила Ракитова, а я подумал: интересно, она легко заставила себя в это поверить или хоть немножко помучилась?..

— Так где же мы с вами встретимся? — повторил Лямский, не выказывая ни малейшего беспокойства.

— В том самом месте, где вы прячете Желтухина.

— Боже мой, Геннадий Валентинович! Это вас Светлана надоумила? — раздался короткий смешок. — Она мне позвонила вчера и рассказала, как ее ваши ребята в тиски взяли. Отличная работа, замечу вам. Если мне когда-нибудь понадобятся услуги частных сыщиков, обязательно обращусь исключительно в ваше агентство. Только цена Светочкиным словам — три копейки. Что, я первый день ее знаю? Зато не знаю — да, признаться, и знать не хочу — куда она вляпалась. А почему на меня показывает, прекрасно понимаю. А на кого еще, коли вы сами, в ее родной газете, связали исчезновение журналиста с предвыборной кампанией? На Шелеста не покажешь — Желтухин его человек. В Звягина тоже пальцем не ткнешь — «Городская газета» за мэра грудью стоит. Козлинский был бы хорошим вариантом, да только его к этой истории с другого бока приплели. Вот и остаемся только мы. К тому же, уж признаюсь, Светлана очень рассчитывала, что мы редакции большие деньги заплатим за предвыборную агитацию, а значит, и ей приличная премия выйдет. Мы, конечно, заплатили. Но суммы начальницу отдела рекламы сильно огорчили. Вас удовлетворили мои объяснения?

— Нисколько, — твердо сказал Гена. — А потому предлагаю продолжить нашу беседу в том самом месте, где вы прячете Желтухина.

— И что же это за место? — Наконец-то голос Лямского утратил свою сахарность.

— А как вы думаете, почему мы позвонили вам не вчера вечером, а только сегодня утром? — задал встречный вопрос Гена, но никакого ответа дожидаться не стал. — Потому что нам нужно было время, чтобы это самое место отыскать. Иначе разговора с вами никакого бы не получилось. Вы бы от всего отвертелись.

Мы, конечно, блефовали. Но нам нужно было выманить Лямского из его штабной крепости, и не просто выманить, а заставить еще и компасом сработать.

— Рекомендую сделать следующее, — продолжил Гена почти сурово. — Вы сейчас туда отправитесь, и мы отправимся тоже. Если Желтухина на месте не обнаружим, пеняйте на себя: наши люди, не получив нужного подтверждения, немедленно вызовут полицию и журналистов. Как бы вы следы Желтухина ни заметали, ребята из уголовного розыска что-нибудь да отыщут. Уж можете поверить, к вам хорошие спецы приедут. А если вы решите в целях конспирации спалить, якобы случайным пожаром, это место вчистую, то еще лучше — доказательства прямо на блюде поднесете. Журналистам же вообще особых доказательств не потребуется. Они на одних только предположениях такой скандал организуют, что вашему Саватееву придется не только от своих политических претензий отказаться, но и вообще раньше времени на пенсию отправиться. И еще… — Гена сделал паузу. — Не забывайте о Козлинском. Вы подставили Козлинского, а он погиб в автокатастрофе при странных обстоятельствах. Так что выводы можете делать сами.

— Вы спятили!

Я не ожидал, что в пластилиновом голосе Лямского столько острых иголок.

— До встречи! — И Гена швырнул трубку.

Мы сидели в моей «тойоте» уже минут пятнадцать — Гена сопел, почти ежесекундно поглядывая на часы. Я представил, что в кабинете вот так же сидит и сопит Варвара — но уже не от нетерпения, а от досады: ее оставили на хозяйстве.

Мы ждали звонка от своих ребят — Володи Кротова и пятерых парней из охранного подразделения, которые на трех машинах обложили со всех сторон штаб Лямского. Звонок раздался на семнадцатой минуте.

— Лямский и Гудилин вышли вместе, — сообщил Володя. — Сели в белую «ауди», сопровождающих нет. Вести их будем по очереди.

Еще через некоторое время последовал следующий звонок.

— Машина направляется в сторону Центрального моста.

— Пора, — сказал Гена, и я включил зажигание.

После моста «ауди» могла, как в сказке, выбрать три пути: направо, налево и прямо. Она выбрала путь направо, что в некоторой степени облегчало нам задачу — дорога ровная, практически без свертков. Однако же весьма открытая, чтобы обнаружить слежку.

— Ребята, — предупредил Гена, который почти не отрывался от мобильника, — будьте осторожны. За рулем наверняка парень помоложе, а тот, другой, большой хитрец и следит за обстановкой.

«Ауди», с которой нас разделяло небольшое расстояние, но все же достаточное, чтобы мы ее не видели, ориентируясь только на сообщения ребят, мчалась в сторону пригорода.

— Взяли влево, — услышал я голос Володи. — Там начинается территория лодочного клуба, она обнесена забором. «Ауди» въезжает на территорию. Мы проедем вдоль забора, попробуем перелезть.

— Хорошо, — одобрил Гена, затем быстро переключился на телефон второй машины. — Борис, остановитесь так, чтобы держать в поле зрения въезд в клуб. — Снова переключился и скомандовал: — Петр, обгоняй машину Кротова и дуй на противоположную сторону клуба. Если там есть второй выезд, возьми на контроль, чтобы по сквозной не проскочили.

Мы притормозили недалеко от центральных ворот, где за елками весьма удачно пристроилась машина Бориса и его напарника Сергея. У самих ворот топтался парень в форме охранника и что-то мараковал с замком. Почему-то мне не очень верилось, что он встретит нас с распростертыми объятиями, — скорее всего, не захочет впускать. Не исключено, даже затеет скандал — совершенно намеренный, хотя и с не очень ясной целью. Ладно бы, Лямский хотел выиграть время, чтобы успеть спровадить Желтухина. Однако наверняка там, где удерживали Севу, имелся мобильный телефон, а значит, времени вывести журналиста было предостаточно.

— Значит, так, — сказал Кирпичников Борису и Сергею, — подъезжайте к воротам, скажите, чтобы пропустили. Если охранник спросит, что надо, ответите: вас здесь ждут. Прицепится: кто именно, можете не скрывать, что Лямский. Откажется пропускать, поспорьте, но сильно не напирайте. Оставите машину у ворот так, чтобы перекрыть выезд. А ты, — обратился Гена уже ко мне, — давай влево, по главной дороге. — Он всмотрелся в даль. — Ну да, забор лодочников как раз вдоль главной дороги идет.

Забор был отнюдь не крепостной стеной, скорее, обычной оградой, однако сделанной из толстых металлических прутьев не менее двух с половиной метров высотой. Как говорится, не разогнуть, не перепрыгнуть.

И в этот момент раздался звонок Кротова.

— Мы тут место обнаружили, где рядом с забором есть насыпь. Думаю, можно перелезть. Попробовать? — спросил Володя.

— Подожди, — распорядился Кирпичников. — Сейчас к вам подъедем, вместе попробуем.

Преодолеть ограждение оказалось совсем не просто, даже с учетом насыпи. Но спасибо Жене, напарнику Кротова, мужику богатырскому, который нас через забор почти в буквальном смысле слова перевалил, — Володю с легкостью, а меня с Геной с чертыханиями.

То ли в связи с разгаром рабочего дня, то ли по какой иной причине, однако на территории лодочного клуба было совершенно безлюдно. Начинающиеся сразу за забором строения (в основном небольшие, приземистые) казались на первый взгляд совершенно необитаемыми. Автомобиль Бориса и Сергея нигде не просматривался, из чего мы сделал вывод: дальше ворот охранник наших ребят не пустил.

Мы пошли по дорожке, плутающей между строениями, и около небольшого домика, который отличался от своих соседей тем, что был сложен из бревен, обнаружили «ауди».

По-хорошему, нам следовало провести хоть какую-то разведку, хотя бы обойти домик со всех сторон, однако это было трудноосуществимой затеей. Во-первых, вокруг домика метра на три было пустое пространство, а во-вторых, сам он был опоясан окошками.

— Значит, так, — распорядился Гена. — Ты, Володя, остаешься здесь, в кустах, наблюдай за окрестностями. А мы с тобой, — он кивнул мне, — пойдем как белые люди через парадный вход.

Почему-то я считал, что стоит нам подняться на крыльцо, и тут же на пороге вырастет какой-нибудь верзила, выполняющий роль сторожевой собаки и вышибалы одновременно. Но ничего подобного не произошло. Более того, дверь оказалась не запертой, и стоило мне осторожно толкнуть ее ногой, как она тут же бесшумно распахнулась, открыв путь в крошечную прихожую, освещенную тусклой лампочкой. Я толкнул вторую дверь (Гена продолжал стоять на крыльце, озираясь) и обнаружил небольшую комнатку, которая совершенно очевидно служила кухней. Постоял на пороге, прислушался и не уловил ни единого звука. Это было странно, если учесть, что следующую комнату отделял от кухни лишь дверной проем с тряпичной занавеской. Я метнулся к противоположной стене, намереваясь подкрасться к занавеске сбоку, но тут вдруг услышал насмешливое:

— И долго вы намерены, господа, играть в сыщиков-разбойников?

Я с силой отдернул тряпицу — в комнате, оклеенной полинявшими обоями и обставленной старой мебелью, сидели Лямский, Гудилин и Сева Желтухин. Причем первые двое со всеми удобствами расположились на диване, а Сева — за покрытым скатертью столом, на котором лежал ноутбук.

— Проходите, проходите. Не стесняйтесь. — Лямский сделал широкий взмах рукой. — И не надо осторожничать, здесь все — вполне мирные люди.

Гена громко протопал в комнату и, не глядя, опустил свое отнюдь не легкое тело на легонький пляжный стульчик, который при этом сильно покачнулся.

— Желтухин? — требовательно спросил он Севу, чья личность не вызывала сомнения.

— Я, — подтвердил тот без особой радости.

Лицо его и впрямь выглядело унылым, хотя ничто не указывало на то, что парень провел все эти дни в суровом заточении. В комнате было, конечно, бедненько, но, как ни странно, чисто и уютно. Железных запоров я тоже на дверях не обнаружил, зато обнаружил на кухне холодильник и ящик с пивом. О ноутбуке и говорить нечего — он явно не вписывался в атрибуты пленника.

— Советую позвонить своим людям и предупредить, что вас здесь встретил разыскиваемый господин, а отнюдь не боевики с гранатометами. — Лямский улыбался, однако тепла в его улыбке было ровно столько же, сколько у Снежной Королевы. Гудилин же и вовсе походил на демона.

— Я сам знаю, кому, когда и какие указания давать! — отрезал Гена.

— Но вы же обещали, черт подери! — почти вскричал Гудилин и тут же осекся под взглядом Лямского.

— Мой коллега бывает порой излишне эмоционален, — произнес Леонид Леонтьевич вкрадчиво, — однако вы действительно обещали.

— Я обещал, что вы будете иметь большие неприятности, если мы не обнаружим здесь журналиста. Мы его обнаружили. — Гена взял телефон, набрал номер Варвары, сказал коротко: «Он здесь», отключил связь и продолжил: — Но теперь я хочу услышать ваши объяснения. Причем ваши объяснения должны меня удовлетворить.

Уж как Гудилину хотелось вставить подобающую реплику — аж зубы заскрипели! Но Лямский вновь ожег его взглядом, и тот лишь беззвучно губами задвигал. Нет, на мой взгляд, политтехнолог должен иметь выдержку получше.

— Так вот, уважаемый Геннадий Валентинович, я готов дать вам соответствующие пояснения, — подчеркнуто вежливо сказал Лямский. — Как видите, Всеволод жив, здоров и даже весьма доволен. В тиши и покое, на полном довольствии реализует свои творческие амбиции — роман пишет. — Он кивнул в сторону компьютера, при этом даже не взглянув на самого писателя, который заерзал на стуле.

— Так это ваш компьютер? — спросил Гена.

Желтухин кивнул.

— Тот, что из вашей квартиры выкрали?

— А вот от таких формулировок давайте воздержимся, — перебил Лямский. — Сева дал ключи, и вполне законопослушный господин привез все хозяину в полной сохранности. Конечно, — он поморщился, — я был против. Подружка бы явилась в дом, а потом в полицию побежала бы с заявлением о краже. Лишние проблемы. Хотя могли бы и другой компьютер привезти. Но Всеволод настоял. Видите ли, у него там все заготовки для романа.

— Ну, можно подумать! — подал, наконец, голос Желтухин, причем интонация у этого голоса любезностью не отличалась. — Да вам больше, чем мне, мой ноутбук нужен был. Чего вы тут дуру гоните?

— Не грубите, Всеволод! — строго осадил Лямский.

— А при чем здесь грубости? Это всего лишь грубая правда. Да, мне нужен был мой компьютер. Но и вам тоже. Это вы, а не я, боялись, что в мой компьютер влезут и вытащат заготовки, только не для романа, а для статей по вашему Саватееву. Так что у нас тут с вами взаимный интерес выпал.

— Что ж, — кивнул Гена, — значит, компьютер никто не крал и вас, Желтухин, судя по всему, не крали тоже. Я правильно понял?

— Абсолютно правильно, — подтвердил Лямский. — Всеволод сам отправился в добровольное изгнание. Мы лишь пошли ему навстречу.

— Ну, можно подумать! — повторил Желтухин уже сказанную им фразу. — Это я пошел вам навстречу. А встречу как раз вы и назначили.

— Допустим. Но не вы ли жаловались, что с Сокольниковым невозможно работать?

— Кому — вам жаловался? — окрысился Сева.

— Не мне. Но ведь жаловались в одной теплой компании? Жаловались. А мне вы потом подтвердили, что у Сокольникова семь пятниц на неделе, что он задергал своими бестолковыми указаниями, и если бы не Бреусов, вы бы, Всеволод, послали все к чертовой матери, потому что не любите проигрывать, даже если вам за это платят приличные деньги.

— Но все равно, встречу мне первым назначили вы, — уперся Сева.

— Назначил. Разве я отказываюсь? — Леонид Леонтьевич повернулся к нам, многозначительно повел бровями. — Всеволод хороший журналист. В нашем штабе, к сожалению, достойного противника ему нет. Я это признаю. И потому разве так уж странно, что я, учитывая недовольство Всеволода его работой, предложил ему отдохнуть в этом пусть не самом комфортабельном, но вполне милом домике? Заметьте, я не предлагал ему начать работать на нас.

— Ну, можно подумать! — взвился Сева. — Да, я пишу за деньги, но я не предаю даже за очень большие деньги!

— Конечно, друг мой, — прямо-таки просиял Лямский. — Вы просто согласились посидеть здесь, а я согласился сделать вид, будто знать вас не знаю, и при этом заплатил за ваш творческий отпуск несколько… — он хмыкнул, — больше, чем люди Шелеста.

— Вы заплатили больше только за то, чтобы он ничего не писал про Саватеева? — прервал диалог двух готовых разругаться компаньонов Гена.

— А вы считаете это расточительством? — ответил вопросом на вопрос Лямский.

— Считаю, да.

— И напрасно. Очень важно организовать грамотную рекламную кампанию, но не менее важно ее грамотно исполнить. Как на пользу одному, так и во вред другому. Он, — Лямский кивнул в сторону Желтухина, — мастер исполнительского искусства. И если этот мастер не играет на нашей концертной площадке, то пусть лучше посидит в ложе для почетных гостей. Мы сочли это разумным. Кстати, Сева сам придумал собственное похищение. В противном случае Бреусов оторвал бы ему голову, не говоря уже о том, что больше никогда не позвал бы участвовать в предвыборных делах. А так взятки гладки. Появился бы при новом мэре и рассказал, что держали его в неизвестном месте неизвестные люди, а потом отпустили за ненадобностью. Правда, поначалу он чуть глупость не совершил — собрался отправиться к старому дружку в деревню, но, слава богу, мы быстренько маршрут изменили.

Я вспомнил поездку Малышкиных в деревню. Правильно, друг Серега ведь говорил, что ждал Севу. Сестрицы, конечно, расторопными оказались, но Лямский — умнее: поосторожничал, и правильно сделал. Для себя, разумеется, правильно.

— А Козлинского, как я понимаю, вы заранее в жертвы выбрали? Желтухин сочинил статейку, и вы ее подкинули Козлинскому? — уточнил Гена.

— Совершенно верно, — не стал отрицать Леонид Леонтьевич. — Мы ведь не сомневались, что Всеволода будут искать. Если бы попались люди нерасторопные, они бы мимо статьи спокойно прошли. А если нет…

— То есть намерились убить сразу двух зайцев: позаботились, чтобы и от себя возможное подозрение отвести, и Козлинского подставить.

— Его нельзя было недооценивать. Конкурент, конечно, никакой, но сильно пакостливый. Как комар: вроде — мелочь, а пищит противно, кусает в неожиданные места, и потом долго чешешься. Но! Хотите — верьте, хотите — нет, можете все перепроверить, и ничего не найдете, потому что к его гибели отношения мы не имеем никакого. — Лямский сделал паузу и добавил уже без улыбочек и нарочитых галантностей, твердо и серьезно: — Равно, как не имеем мы никакого отношения и к исчезновению Валерия Аркадьевича Сокольникова.

Гена нахмурился, уставился на него в упор. Леонид Леонтьевич взгляд спокойно выдержал.

— Во время нашей первой встречи, — сказал он, — я вам предложил версию: кто-то воспользовался ситуацией с журналистом, полагая, что пропажу Сокольникова непременно свяжут с пропажей Желтухина. На мой взгляд, именно так все и случилось. Это два разных дела, о чем я знал с самого начала. Вы тогда на мои слова внимания не обратили. Сегодня, вероятно, мнение свое измените. Однако хочу вам заявить совершенно определенно. Да, мне было выгодно, чтобы Всеволод Желтухин не работал на Шелеста и чтобы в его исчезновении заподозрили Козлинского. Но мне совсем не выгодно исчезновение Сокольникова по причине, которую я вам сообщил совершенно откровенно. Валера был противником, которого я знал как облупленного, и тем он был удобен. А Бреусов с Шелестом для меня люди малопонятные, и сегодня я с этим имею немало проблем. Я рискнул и дал вам тогда подсказку с одной единственной целью: хотел, чтобы вы побыстрее отыскали Сокольникова. Но, к сожалению, вы отыскали совсем другого.

… Расстались мы вполне мирно, даже кофе попили. Своих ребят давно отправили в город, но предварительно Кротов подогнал мою «тойоту» к избушке. Проинструктированный Лямским, охранник открыл ворота без звука, причем в буквальном смысле слова. Севу намерились забрать с собой, что было вполне понятно — не ехать же ему в одной машине со штабистами Саватеева, с которыми мы заключили устный договор. Инициатором договора стал сам Леонид Леонтьевич и сводился он к двум пунктам: мы не разглашаем информацию о поиске Желтухина, а Лямский оплачивает все наши расходы, связанные с этим поиском.

Кирпичников принял условия хмуро, однако без особых колебаний. И дело тут отнюдь не только в деньгах. Мы совершенно не намеревались ввязываться в выяснения всех этих внутриполитических отношений, которые неизменно возникли бы по крайней мере между командами Саватеева и Шелеста. Звягин с Прокоповым тоже вряд ли остались бы в стороне, равно как и сподвижники Козлинского, — последние хотя бы в отместку за все свои печали наверняка подняли бы пыль до небес. Нас этот шум и гам совсем не вдохновлял — при нашей работе лучше оставаться героями невидимого фронта, нежели теле- и радиопередач, газетных статей и заборных листовок. Так что если буря вдруг разразится, то пусть это произойдет подальше от нашего агентства…

— Не врет этот сладкий бес! Вот что хотите со мной делайте, мужики, а он не врет! Не крал он Сокольникова, на кой черт он ему нужен?!

— Уймись! — осадил меня Кирпичников. — Не адвокатом работаешь. Без твоей хваленой интуиции и так ясно, что Лямский своими придумками кому-то идейку подсказал. Только вот кому? Опять темный лес.

— Мы с самого начала сделали неверное предположение, — принялся демонстрировать свою способность логически мыслить Погребецкий. — Мы объединили дело Желтухина с делом Сокольникова, потом присовокупили к этому Козлинского и получили политическую кашу. Это нам казалось самым разумным. Но, увы, оказалось несъедобным. Потому что, с одной стороны, мы имеем Желтухина, Лямского и Козлинского, а с другой — Сокольникова, того же Козлинского и некоего неизвестного. Григорий Акимович присутствует в двух вариантах, однако отсутствует уже сам по себе. Следовательно, использовать его в натуральном виде в качестве связующего звена никак нельзя.

— А эта фразочка, — напомнила я, — дескать, знаю, кто меня подставил? Козлинский ведь это сказал, когда ты его насчет статьи просветил?

— Правильно, — подтвердил Погребецкий. — Но почему он должен был о Лямском подумать? Козлинский явно знал что-то про тот вечер, когда исчез Сокольников. И Прошкин не случайно после аварии к Виктории Дубининой отправился. А сам Козлинский поехал к Лузганову на переговоры, но попутно куда-то завернул. Завернуть в лодочный клуб он никак не мог — это совершенно в противоположной стороне, за час бы не обернулся. Да, Козлинский, как и мы, журналиста с Сокольниковым связал. Но кого он при этом третьей фигурой считал?

— Кстати, — добавил свое веское слово главный начальник. — Козлинский вполне мог ошибаться насчет этого третьего. Но мы-то с вами Лямского из списка вычеркнем. И вообще, мне все больше кажется, что политикой тут и не пахнет. Кто-то специально нам дымка подпустил, и тогда мы вообще ищем не там и не среди тех.

— У меня идея! — У Погребецкого глаза редкого серого цвета — как густой туман. А тут в этом тумане аж звезды зажглись. Прямо природный катаклизм. — Не очень ясная, но… А что, если…

Но договорить ему не дали. На пороге Гениного кабинета горой выросла наша главбух Валентина — классная баба, но габаритами и характером, как бегемот. Я где-то читала, что бегемоты в принципе существа спокойные, но не дай бог разозлятся! Вот сейчас было нечто похожее. Еще не в ярости, однако уже на подступах.

— Геннадий Валентинович! — взревела Валентина. — Я, конечно, понимаю, вы тут мир переворачиваете. А у меня переворачивают бухгалтерию! Вы же сами обещали с налоговым инспектором переговорить. Так вот он уже сидит и права качает! К вашим формулировкам в договорах прикапывается!

— Черт! — разве что не плюнул себе на стол Гена. — Забыл… — И тут же скомандовал: — Отправляйтесь к себе, проясняйте идею. Надеюсь, она у тебя, Погребецкий, не самая бредовая.

Мы вернулись в свой кабинет, но Игорь рта не успел открыть, как раздался телефонный звонок.

— Я могу услышать Погребецкого или Волошину? — спросил кислый голос.

— Слушаем оба, — отозвались мы в параллельные трубки.

— Это Желтухин.

— День добрый! — сказали мы.

— Да чего уж тут доброго, — мрачно изрек недавний отшельник. — Я спросить хотел: это вы на меня настучали Бреусову?

— С какой стати?

— Ну, значит, эта сука Гудилин. Леонид Леонтьевич бы не стал. Он, конечно, тоже еще тот жучок-паучок, но слово держит. С ним как договоришься, так и будет. А он помалкивать обещал. Но Гудилин… — Голос из кислого стал перченым. — У него аж руки трясутся, как хочет Витале Бреусову фитиль вставить. Конкуренты хреновы! Каждый норовит показать, что он круче Эвереста. Цену себе на будущие выборы набивают. Ну ладно, он у меня еще плюху на всю морду получит, гад!

— Утихни-ка малость, — попытался охладить закипающего Желтухина Игорь. — У тебя что опять случилось-то?

— Выпер меня Виталя, — безнадежно вздохнул Сева. — Вчера, когда мы расстались, я прямиком в штаб отправился. Даже домой не заезжал. Виталя меня встретил как родного, сильно обрадовался. Расспрашивал, конечно, что со мной приключилось, но я ему, как с Леонидом Леонтьевичем договорились, рассказал, дескать, вызвали меня из редакции по телефону на три минуты, а внизу, у машины, скрутили, глаза тряпкой завязали и увезли за город, где я в какой-то избушке и проторчал взаперти. Куда увезли, кто увез и зачем — знать не знаю. Но обращались со мной нормально и даже мой собственный компьютер привезли, чтоб не скучал. А сегодня, вчера то есть, опять в машину сунули, глаза завязали, к остановке метро подвезли и вытолкали. Вот и все. Виталя, конечно, повозмущался, но не на меня крыс гонял. Рассказал, какие тут приключения приключились с Валерием Аркадьевичем. А потом отпустил домой оклемываться до сегодняшнего утра. Утром я пришел, и тут такое началось!.. Виталю как наизнанку вывернули. Затащил к себе в кабинет и так орал — думал, оглохну. Выпер, в общем. Я сразу понял: кто-то сдал. А из этих «кто-то» только вы можете быть, Гудилин и Светка Ракитова. Светка в жизни не сдаст — Лямского побоится, да и без надобности ей. Вы тоже отпадаете. Остается этот хорек вонючий. Ну, я его научу свободу любить!

— Если это Гудилин, то он либо дурак по жизни, либо его так на Бреусова занесло, что все мозги повылетали, — сделала я заключение, когда мы положили трубки телефонов. — Желтухин, в конце концов, был и остается хорошим журналистом, на него и без Бреусова в какой-нибудь политической заварушке желающие найдутся. Не пропадет. А уж на Гудилине теперь отоспятся!

Впрочем, какое нам до всего этого дело? Видите ли, Желтухин одурел от Сокольникова, Лямский сговорил Желтухина отдохнуть за отдельную плату, Гудилин сводит счеты с Бреусовым, Желтухин теперь нагадит на голову Гудилину, Лямский загрызет ближайшего помощника. Гадюшник какой-то!

Только мы о Лямском подумали, как он лично объявился — не «живьем», а опять же посредством телефона.

Сначала по внутреннему позвонила Людочка и сказала:

— На проводе Леонид Леонтьевич, хочет поговорить с Геннадием Валентиновичем, причем утверждает, что это срочно. Но Геннадий Валентинович мобильник в кабинете оставил, сам ушел в бухгалтерию, а Валентина Гавриловна пригрозила: если я его отвлеку, она меня по полу размажет.

— Размажет, — подтвердила я.

— Сама знаю.

Людочка ко всем нам относится с уважением, но боится только одного человека. Не Гену, вовсе нет. Валентину. Но ее, по-моему, даже сам Гена побаивается.

— И что делать? — впала в растерянность образцовая секретарша.

— Скажи, что шеф перезвонит ему попозже.

Через несколько секунд Людочка проклюнулась снова:

— Он хочет переговорить с Погребецким.

— А это всегда пожалуйста, — великодушно разрешил Игорь.

— Игорь Андреевич! — Кажется, у Лямского нервишки стали пошаливать. По крайней мере, он явно волновался. — Я считал вас и Кирпичникова людьми слова. Мы ведь вчера договорились не предавать огласке все, что произошло с Желтухиным?

— Совершенно верно, договорились. Мы взялись найти Севу, и мы его нашли. А будоражить общественное мнение не наша забота. Для любопытных же есть отговорка: мы работали по заказу клиента, который хочет соблюсти конфиденциальность. А поскольку в роли клиента в итоге выступили вы, то, соответственно, выполняем ваши условия.

Я хмыкнула, вспомнив, что вчера вечером Лямский заплатил нам за все хлопоты по розыску Севы, причем по полной ставке. Да уж, дороговастенько ему журналист обошелся…

— Однако не забывайте, Желтухина искала полиция, — продолжил Игорь. — А ей морочить голову мы не станем, потому как лишаться из-за вас лицензии не собираемся. Впрочем, полиция нас не трясла, да и вряд ли трясти начнет. У нее дел полно, а это уже и не дело — так, прошлогодний снег. Могут, конечно, у Желтухина для порядка показания взять, но он уж пусть сам выкручивается.

— По поводу полиции все ясно, — нетерпеливо перебил Лямский. — Я о других каналах утечки информации.

— Вы хотите сказать, что информация просочилась? — перебил в свою очередь Погребецкий. — Так это вопрос не к нам.

— Может, и не к вам. — Лямский, похоже, совсем разнервничался. — Только мне сейчас позвонил Бреусов и с удовольствием сообщил, что выгнал с работы Всеволода.

— Он сообщил только это? Без комментариев?

— Без малейших. Сказал и швырнул трубку. В принципе, выгнал и выгнал, мне от этого только польза. Но почему он позвонил мне? Он о чем-то разузнал?

— А вы в свою очередь позвоните Желтухину. Он вам тоже кое-что сообщит.

— Благодарю за совет, — многозначительно процедил Леонид Леонтьевич.

— Причем совершенно бесплатный, — уточнил Игорь и отключился.

— Ну все, — порадовалась я, — теперь он Гудилина в лохмотья порвет.

— А Бреусов поточит зубы на Лямском, — добавил лучший друг.

Нет, нынче явно был день биоэнергетической активности. Если и правда, что мысль материальна, то сегодня эта теория подтверждалась самым конкретным образом. Мы вспомнили Лямского — он немедленно объявился. Упомянули Бреусова — и он тут как тут. Причем позвонил напрямую нам, обоим сразу. Гену, видать, решил сторонкой обойти.

— Желтухин — сволочь, — просветил он нас своим тягучим голосом, на что мы радостно откликнулись, заявив, дескать, может, и сволочь, но его, Бреусова, родная сволочь. — Я редко ошибаюсь, — проявил прямо-таки удивительную скромность Виталий, — но всякий человек имеет право на ошибку. Я свой лимит исчерпал. По крайней мере, на данный момент. И хочу, чтобы меня никто больше не подставил.

Мы с Игорем переглянулись. Ну да, конечно, зато Гудилина сам он подставил. Вот ведь профессия дурацкая — политтехнология. Сегодня друг другу так и норовят морды начистить. А если завтра в одной команде окажутся? Наверное, станут друг друга в эти самые морды целовать.

— А от нас вам что нужно? — совсем не любезно спросил Погребецкий.

— Чтобы вы назвали время, когда вам привезти деньги, — сказал Бреусов таким тоном, будто мы у него год милостыню просили, и вот он, наконец, сподобился нас осчастливить.

— Мы Сокольникова пока не нашли, — отрезал Игорь. — А ваш Шелест аванс нам не обещал.

— Это не за Сокольникова. Это за Желтухина.

— Вот как?

— Чтобы вы помалкивали. Мне огласка ни к чему, и я готов заплатить.

— Из денег Шелеста? — язвительно уточнил Игорь.

Бреусов презрительно хмыкнул:

— У меня и свои имеются.

Ага, сообразили мы, значит, Шелесту он о своем кадровом проколе сообщать не хочет. Хорош гусь!

Вообще-то финансовые отношения у нас определяет только Кирпичников, но мы решили рискнуть. В конце концов, нам уже заплатил за молчание Лямский, и почему бы за то же самое не заплатить Бреусову, если ему так сильно хочется?

— Визите свои откупные, — разрешил Игорь. — Только имейте в виду: если на нас выйдет полиция, уговор сорвется, а деньги назад мы не вернем.

— Нужен этот кретин полиции! — фыркнул Виталий. — Я уже позвонил куда надо и сказал про Желтухина. Сыскари сильно обрадовались, им можно больше не суетиться.

Что верно, то верно. Когда мы Ивану Земцову рассказали про журналиста, он крепко прошелся и по Севе, и по Лямскому с Гудилиным, но тоже обрадовался. Одной проблемой меньше.

Однако другая проблема, с достопочтимым Валерием Аркадьевичем, никуда не делась. А наш шеф поручил обмозговать идею, которая забрела в голову Погребецкого, но там пока и затаилась.

— Так что ты надумал интересного? — напомнила я, но получить эксклюзивную информацию мне не удалось, поскольку вновь зазвонил телефон, теперь, правда, внутренний, и мы услышали Кирпичникова, который велел нам явиться для доклада.

Его, конечно, тоже интересовало, какое просветление в мозгу случилось у Игоря. Но мы с порога признались, что даже словом на сей счет не успели перемолвиться, потому как нашлись другие люди, которые жаждали с нами перетолковать.

Гена явился после общения с налоговым инспектором в хорошем настроении, и наш рассказ о разборках между двумя соперничающими штабами это настроение еще улучшил. Кирпичников редко улыбается, а тут прямо-таки просиял. Под эту радость мы быстро подсунули информацию о Бреусове, которому милостиво разрешили заплатить за наше молчание. Гена за самовольство погрозил пальцем, но особливо серчать не стал: черт с ним, пусть раскошеливается.

— А теперь, Игорь, давай свою идею, — перешел начальник на серьезный тон. — Пока мы только полдела сделали, а другая половина осталась, причем, подозреваю, худшая.

— Я вот о чем подумал, — начал Погребецкий, и физиономия у него при этом стала такой многозначительной, будто ему видение свыше явилось. — Мы с самого начала ошибочно связали исчезновения Желтухина и Сокольникова. Именно поэтому мы были совершенно уверены, что все объясняется политической борьбой. Да, Лямский припрятал журналиста, но не похищал — Сева сам не возражал. Тут Леонида Леонтьевича ничем не зацепишь, никакого криминала ему не пришьешь. Конечно, скандал раскрутить можно, но если его кто и устроит, то только не Шелест с Бреусовым. Виталий вообще пытается скрыть от Шелеста, как их всех обул его же ставленник. Могут, конечно, возжелать мести люди Козлинского. Но, во-первых, они, думаю, сильно деморализованы смертью Григория Акимовича, а, во-вторых, просто ничего не знают. Звягин с Прокоповым теоретически в состоянии докопаться, но им, по-моему, тоже все это без надобности.

— С Желтухиным ясно, — перебил Гена. — Ты давай ближе к Сокольникову.

— Ничего не ясно, — воспротивился Погребецкий. — Не исключено, мы опять же ошибочно считаем, будто я первый, кто узнал про исчезновение Севы, — тогда, когда ко мне пожаловали Малышкины с Галиной. И будто бы Бреусов это выяснил после того, как к нему явились те же Малышкины с Варварой. Вы же видите: Виталий готов нам сам заплатить, лишь бы скрыть от Шелеста историю с Севой. Он же с самого начала пытался убедить Варвару и девчонок, будто с Желтухиным все в порядке. Почему? Совершенно очевидно. Потому что Желтухина привел в штаб Бреусов. По сути, Бреусов за журналиста поручился. И вдруг тот пропал. Если бы Виталий был уверен в похищении Севы, он бы наверняка вел себя по-другому. Но он знал, что Севе не нравится работать с Сокольниковым, и потому не исключал, что Желтухин «сделал ноги». И в определенном смысле оказался прав. Но! Этот факт легко было скрыть от Шелеста, который в основном сидит у себя на заводе да с электоратом общается, но вряд ли от Сокольникова, у которого в штабе все люди на виду. Отсутствие Севы наверняка заметили и другие штабисты. Иными словами, информация запросто могла разлететься в разные стороны.

— Ты не учитываешь один момент, — сказал Гена. — Отсутствие Желтухина совсем не означало, что его похитили или он исчез сам. Для окружающих он мог быть занят какими-то делами на стороне. Но Сокольникова похитили наверняка. Или ты считаешь, он тоже «сделал ноги»?

— Нет. Но я считаю, вернее, — предполагаю, что человек, который постарался, чтобы Валерий Аркадьевич испарился, точно знал о пропаже журналиста. Но таких, по идее, было поначалу только двое — Бреусов и сам Сокольников.

— И еще кто-то, с кем они могли поделиться информацией, — продолжил Гена. — Вопрос: с кем?

— Вот на этот счет у меня как раз и есть идея. Кто первым обратился к нам за помощью? Катя Сокольникова. Она нам чем могла, помогала, я уж не говорю про звонки каждый день. Но вы хоть раз слышали голос жены Валерия Аркадьевича?

— Ни разу, — удивилась я, подумав: если бы у меня пропал Димка, я бы разве молчком сидела? Да никогда в жизни! И Аня Кирпичникова, уж тихоня тихоней, но и она бы в угол не забилась.

У Гены явно похожая мысль возникла.

— В принципе странно, — покачал он головой.

— Вот именно. Я, конечно, человек не семейный, могу несколько обольщаться на предмет вторых половин, но все же полагаю: даже если Сокольников с супругой грызлись, как волки, то хотя бы из приличия ей следовало малость пошевелиться.

— А вдруг она про Вику Дубинину прослышала и теперь в смертельной обиде пребывает? — предположила я. — Хотя… — Я вспомнила величественную, всегда подчеркнуто интеллигентную Зою Тимофеевну, в доме которой даже детям подавали к столу ножи. — Вряд ли бы она позволила себе такое поведение. Даже при самой злой обиде. Она дама с манерами.

— Тем более. С манерами, с самолюбием… А Виктория, между прочим, Сокольникову условие поставила: либо он что-то решает с женой, либо она уезжает в Москву. И Валерий Аркадьевич в большую задумчивость впал. По крайней мере, решение никак не мог принять. И в тот последний вечер он попросил Викторию еще чуть-чуть подождать, хотя ту время совсем поджимало. А теперь смотрите: срок, который Виктории дали на размышление, заканчивался, а скажет Сокольников «да» или «нет», неизвестно, потому как он попросту исчез. Что должна была сделать девушка?

— В Москву! В Москву! — вдруг вспомнила я чеховских «Трех сестер».

— На ее месте многие бы так и поступили, — предположил Игорь. — Лучше иметь хорошую работу и заманчивые перспективы в столице, нежели немолодого любовника с неясными намерениями в провинции.

— Значит, ты полагаешь, отсутствие Сокольникова особо выгодно его жене? — подытожил Гена пространные размышления Игоря.

— Именно так и полагаю. А еще предполагаю, как все могло произойти. Валерий Аркадьевич затеял разговор с женой о разводе. Зоя Тимофеевна, разумная женщина с большим семейным стажем, посоветовала не торопиться и все тщательно взвесить. На это дорогой муж ответил, дескать, времени на долгие размышления у него нет. Причем, чтобы не тянуть резину, объяснил, как обстоит ситуация. В то же самое время — пару днями раньше или позже, не важно, хотя, скорее всего, раньше, когда еще были возможны мирные семейные разговоры, — Валерий Аркадьевич просто к слову или для облегчения души, или еще по какой-нибудь причине сообщил об исчезновении журналиста. А дальше умная Зоя Тимофеевна придумала план, который не имел никакого отношения к предвыборной борьбе, но зато напрямую касался ее личного благополучия: организовала похищение собственного мужа в надежде, что за время его пребывания на какой-нибудь дальней даче молодая любовница на все плюнет и укатит в Москву. Ситуация с Желтухиным подсказала ей удачный ход — никому ведь не придет в голову заподозрить жену. Все заподозрят политические козни. Разумно?

— Прямо женский роман, честное слово! Причем с плохим концом для обеих героинь. Вика отказалась от работы в столице, а Зоя Тимофеевна рассталась с надеждой отправить соперницу куда подальше, — скривилась я.

Мне все это показалось чистой фантазией, которая зародилась в мозгу Погребецкого в отсутствии разумных мыслей. Однако Гена решил по-другому:

— Ты, Варвара, ехидничать-то брось. У тебя другие соображения имеются? Нет? Тогда лучше Екатерине своей позвони, встречу назначь и, хочешь, — по-женски, хочешь, — по-мужски, но разузнай, какие такие дела творятся в семействе Сокольниковых.

Я вновь скривилась, но Кирпичников прицыкнул:

— И не чистоплюйствуй здесь! Сам терпеть не могу под чужие одеяла нос совать. Даже Погребецкий не любит. — От этого «даже» Игорь мгновенно оскорбился, рот раскрыл, чтобы дать достойный отпор начальству, но начальство рот ему мгновенно заткнуло. — И тебе нечего святошей прикидываться. Ты в любовных историях, как груздь в сметане. А ты, — перевел он на меня руководящие стрелки, — давай действуй.

Действовать я начала через полтора часа в баре «Павлин». Между прочим, очень миленький бар с отличным кофе, только с названием дурацким. И с дурацкими павлиньими перьями в вазочках на каждом столике. Я сидела напротив Катерины, судорожно соображая, с чего начать разговор, и машинально вертела в руках это самое перо. Наверное, хозяин бара заплатил за него хорошие деньги, потому что минут через семь к нам подошла барменша, чья прическа и цвет волос напоминали павлиний хвост, и ловко поменяла вазочку на чашки с кофе. В противоположном углу тоже сидели две девушки, но с ними такой «чейндж» не совершили.

Катерина звонила нам вчера вечером, была в курсе основных новостей, и ничего нового для затравки беседы я ей сообщить не могла. Если, конечно, не считать новостью наши подозрения в отношении Зои Тимофеевны. Пауза откровенно затянулась, и нарушила ее сама Катерина.

— Вот что, Варвара, ты не темни. Я ведь вижу: тебе надо мне о чем-то рассказать, но ты почему-то ерзаешь на стуле и никак приступить не можешь. Если это какая-то очень нехорошая новость… в отношении папы… — У Катерины задрожали губы, но она постаралась сохранить ровный голос. — Тогда давай сразу. Я все готова принять.

— С ума сошла! — Я почти мгновенно испытала облегчение. — Ничего страшного с Валерием Аркадьевичем не случилось. По крайней мере, мы ничего такого не знаем.

— Тогда что?

Вообще-то Погребецкий меня предварительно проинструктировал. Дескать, с какого далека заходить надо да в какие стороны поворачивать. Но я вдруг решила: какого лешего? Что, Катерине восемнадцать лет? Или замужем она дважды не была, мужиков не знает? Да и дочь — это не жена.

— Ладно, — решительно заявила я. — Хотела у тебя, Катерина, осторожно все выпытать, но ничего выпытывать не буду. Все открытым текстом скажу. — Тут я малость запнулась. Нет, все-таки следует некоторую деликатность соблюсти. — Валерий Аркадьевич когда-нибудь твоей маме изменял? Понятно, об этом домочадцы часто не знают. Но, может, предположения имеются?

Катерина медленно отпила кофе, внимательно посмотрела мне в глаза и спокойно спросила:

— Вы предполагаете, папа нас таким оригинальным способом бросил?

— Ничего мы не предполагаем. Просто интересуемся. — Вообще-то прозвучало это не слишком убедительно, хотя я старалась.

— Варвара! — Катерина укоризненно покачала головой. — Не ходи кругами. Меня, если честно, личная жизнь отца не касается. Личная жизнь на то и личная, чтобы длинным носом в нее не соваться. Но у вас работа такая — вы суетесь. И если ты спрашиваешь, значит, вы что-то разузнали по делу. На любопытных сплетников ни ты, ни твои ребята не похожи.

Ну что ж, в конце концов я не мужчина и не обязана проявлять мужскую солидарность. Я на работе, и если дело того требует… В общем, все выложила. И про Викторию, и про их уговор, и про наши подозрения в отношении Зои Тимофеевны.

Если бы кто-нибудь выдал нечто подобное про моих родителей, не знаю, как бы я отреагировала. Но уж точно не так, как Катерина. Она слушала меня молча, не охала, не ахала, не удивлялась, не пыталась протестовать, а когда я закончила, улыбнулась и сказала:

— Варька, не занимайтесь ерундой. Мама тут совершенно ни при чем. Ей в голову бы не пришло прятать отца. Зачем? Мама знала про Вику. Мама всегда про всех женщин отца знала. Ты думаешь, у него Вика первая? — Катерина вздохнула. — Сто двадцать первая. Отец, конечно, всегда старался виду не подавать, но ты же помнишь мою маму? Она у нас очень умная и проницательная, обо всем догадывалась чуть ли не в ту же минуту, как отец знакомился с очередной пассией. А еще она очень гордая и сама всегда старалась делать вид, будто ничего не замечает. Наверное, она однажды решила для себя: надо либо развестись, потому что уж такой отец человек, и он не изменится, либо принять все как есть, потому что для отца семья всегда была выше всех его любовных увлечений. Мама выбрала последнее, и, поверь, отец никогда от нас не уйдет. О чем бы с ним ни пыталась договориться Вика. Кстати, про все ее уговоры мы понятия не имели. Отец, разумеется, словом не обмолвился. Так что ваши подозрения — пустое дело. А мама вам ни разу не звонила по моей просьбе. Конечно, мы обе на одних нервах живем. Но это, знаешь, как у стоматолога: станешь психовать, от страха дергаться и врача за руки хватать, у него эти самые руки начнут трястись, и он разворотит тебе всю челюсть.

С некоторых пор в нашем с Варварой кабинете появилась одна вещь, чей вид настолько же соответствует обстановке делового офиса, насколько способна соответствовать ей, к примеру, старинная кровать с балдахином. Огромное мягкое кресло рыжего цвета, в котором человек средних габаритов «утопает» почти с головой, — персональный подарок, сделанный одним нашим клиентом Варваре к 8 марта и сопровожденный соответствующими словами: дескать, цвет выбран под Варварину «масть», а размер как раз рассчитан на то, чтобы она могла уместиться в кресле целиком. Клиент был коммерсантом средней руки, выбившимся в бизнесмены из водопроводчиков, имел восьмиклассное образование и свое представление о прекрасном. Кресло, по его мнению, было по-настоящему прекрасно — и в смысле внешнего вида, и в плане создания уюта, которого, как опять же считал клиент, нам остро не хватает.

Поначалу мы пытались пристроить рыжего монстра в какое-нибудь другое место, но, несмотря на отсутствие особого мебельного шика в нашем агентстве (а может, именно поэтому, уже в силу привычки), желающих на него не нашлось. В результате нам пришлось оставить его у себя, о чем через очень короткое время мы напрочь перестали жалеть. Выяснилось, что кресло обладает удивительной особенностью — стоит в него погрузиться, да к тому же закрыть глаза, как на тебя начинает снисходить удивительное душевное успокоение, нервное расслабление и при этом возникает исключительная ясность мыслей. Прямо не кресло, а релаксирующе-тонизирующее устройство.

Отправив Варвару на встречу с Катей и покинув кабинет Гены, я вернулся к себе и расположился в кресле, предавшись спокойному размышлению. Вероятно, Варварин подарок за последние дни успел основательно соскучиться по теплу наших тел, потому как принял меня в свои объятия с особым трепетом, предоставив моей голове возможность удобно устроиться на подголовнике, отчего вдруг в этой голове улеглась вся суетность, уступив место плавному течению мыслей.

Например, о Зое Тимофеевне. Гипотеза, которую я совсем недавно считал весьма убедительной, вдруг перестала казаться таковой. Я никогда не видел жену Сокольникова, но, судя по тому, что о ней слышал, плохо вырисовывался образ женщины, способной на столь изощренную и, в принципе, дерзкую операцию. Ей нужно было выполнить слишком много условий, которые вряд ли под силу обычной преподавательнице английского языка: разработать сам план похищения (четко выверив все детали), найти соответствующих исполнителей (а они на каждом углу не стоят), подготовить совершенно незнакомое, удобное и хорошо охраняемое место, где будет содержаться Валерий Аркадьевич (а такое место опять же на соседней улице не сыщешь), выложить за всю эту операцию очень крупные деньги (которые вряд ли можно утаить от семьи) и, наконец, подвергнуть себя огромному риску быть разоблаченной. И все это ради чего? Ради сомнительной попытки уберечь мужа от молодой любовницы, с которой он мог продолжить встречаться и в Москве?

Нет, эта версия мне уже не нравилась. Впрочем, Варваре предстояло очень скоро укрепить или развеять мои сомнения.

А дальше я задумался об одном обстоятельстве, которое мы почему-то упустили из виду.

Похитители ждали Сокольникова около дома. Судя по всему, перехватить его намеревались прямо во дворе, однако помешала женщина-ветеринар. Они остались ждать. Допустим, так же, как и Козлинский, слышали слова Валерия Аркадьевича о намерении выгулять собачку, сказанные ветеринарше. Или не слышали, но были уверены, что он непременно это сделает. Но тогда похитители либо хорошо знали самого Сокольникова, либо были соответствующе проинструктированы.

Нет, это не очень важная деталь, поскольку прогулка с пуделем не входила в традиционный вечерний моцион Валерия Аркадьевича. Собачку выводили на улицу и Зоя Тимофеевна, и Катя, причем в разное время — никакой строгой системы здесь не существовало.

Однако вряд ли похитители торчали во дворе сутки. Это неразумно и рискованно — двор небольшой, и машина с людьми, которые просто сидят без дела часами, могла насторожить. А я почти не сомневался, что похититель был не один, — Сокольников мужик здоровый, в одиночку против такого медведя не пойдешь. Опять же он мог уехать куда-нибудь на пару дней или заболеть и залечь дома… Иными словами, вовсе не появиться в тот вечер у подъезда собственного дома. Разве это столь уж нереально? Вполне реально.

И какой из этого следует вывод? Да очень простой вывод. Похитители обязательно должны были предварительно позвонить Сокольникову в штаб — убедиться, что Валерий Аркадьевич на месте. Конечно, у Сокольникова есть и прямой телефон, и мобильный, но их номера известны лишь очень узкому кругу лиц. Вычислить этот узкий круг совсем не проблема, а потому вряд ли бы кто-то решился таким образом «засветиться». Значит, звонок должен был поступить в приемную, где его обязательно зафиксировали и внесли в компьютер доверенные секретарши.

И ведь говорили мы Шелесту с Бреусовым, что нам нужны распечатки телефонных звонков. Но вот поговорили и забыли.

Я выполз из кресла (именно выполз, потому что встать с него, как со стула, совершенно невозможно) и, мысленно поблагодарив рыжее чудовище за минуты плодотворных размышлений, направился к Кирпичникову.

Гена сидел за столом в компании Славика Цветкова, а перед ними лежали два листа бумаги: один с причудливыми загогулинами, а другой с четким графиком. Вероятно, Славик опередил меня не более, чем на пару минут, потому как в момент моего появления произносил лишь начальную фразу:

— Я тут собрал все опубликованные рейтинги кандидатов за последний месяц и составил сравнительный график. Посмотрите, пожалуйста, здесь есть, по-моему, любопытные моменты.

Вид при этом Славик имел по обыкновению несколько смущенный, хотя смущаться ему было совершенно не с чего — как раз наоборот. График — этот сухой остаток многократно озвученной повсюду информации — был не просто любопытным. И у меня, и у Гены он породил одну и ту же догадку. Эта догадка, безусловно, требовала подтверждения, могла оказаться совершенно ошибочной и тем не менее давала направление, по которому нам следовало двигаться дальше.

Нарисованные Геной загогулины на листе бумаги тоже обозначали направления, но на сей раз движения Григория Акимовича Козлинского в тот роковой вечер. Гена посмотрел на плоды своего довольно бездарного художественного творчества и нахмурился.

— Хотел вот схему нарисовать, но сам ничего не могу в ней понять. А ты?

— Абракадабра, — развеял я слабую надежду шефа.

— Значит, придется ехать на место, — вздохнул он. — Должен быть в этом повороте, на котором Козлинский себе шею свернул, какой-то свой поворот. Нутром чую — должен.

— Нутром у нас обычно чует Варвара, — напомнил я, отчего Гена еще больше нахмурился и высказал то, о чем я совсем недавно думал:

— Не верю я в жену Сокольникова. На кой черт ей такой огород городить?

Мы оба оказались правы. О чем нам и сообщила появившаяся буквально через пять минут Варвара.

— Насчет Зои Тимофеевны все чушь, — изрекла она и при этом не особо удивилась, обнаружив на наших лицах отсутствие всякого разочарования.

Я не стал пересказывать свои мысли относительно жены Сокольникова, посетившие меня в рыжем кресле, — в этом не было уже никакой нужды. Однако не скрыл свои соображения по поводу звонков в штаб Шелеста. Реакция Гены полностью соответствовала старому изречению «инициатива наказуема»:

— Мы когда просили, чтобы Шелест с Бреусовым прислали нам распечатки звонков? — грозно призвал он меня к ответу. — А ты когда об этом вспомнил? Она же, — негодующий взгляд полетел в сторону Варвары, — и вовсе память потеряла. Я все должен держать в голове?

После чего схватил телефон и ткнул пальцем в номер мобильника Бреусова.

Виталий откликнулся буквально тут же. Выслушав просьбу Гены, сильно смахивающую на приказ, вяло протянул:

— Н-да?.. Ну, пожалуйста… Если вам это сильно нужно, мне не жалко. Только имейте в виду, — голос его затвердел, — эта информация только для вас, а не для того, чтобы она куда-нибудь просочилась.

— Не морочьте голову! — отрезал Гена. — Распространять информацию — ваше дело. А мое дело использовать ее только для внутренних нужд. И если конкретно — для поиска вашего руководителя.

— Сейчас моя секретарша вам все привезет, — сухо ответил Виталий и добавил: — Могу переслать по почте, но секретарша все равно к вам приедет с определенной суммой, которую я обещал.

— Хорошо. — И Кирпичников нажал «отбой».

На мой взгляд, если уж Гена не пожелал сказать «спасибо», то мог хотя бы попрощаться. Так, для приличия.

Посланница Бреусова появилась примерно через час — приятная молодая женщина, чью миловидность портило излишне серьезное выражение лица. Первым делом она протянула запечатанный конверт, на который Кирпичников едва взглянул, тут же швырнув его в ящик письменного стола.

Вряд ли женщина знала про содержимое конверта, зато, конечно же, прекрасно была осведомлена о содержимом папки, которую следом выложила на стол. В ней лежали листы с напечатанными на принтере именами, фамилиями, датой и временем звонков. На беглый взгляд, телефон в приемной штаба не умолкал никогда. Изучить полный список да еще попробовать вычислить нужное… Только Володя Кротов способен расчистить эти авгиевы конюшни, причем наверняка потребуется помощь Славика.

— Кто имеет доступ к этой информации? — спросил Гена.

— Я, Виталий Сергеевич и его референт Маша. Лишь мы знаем пароль компьютера.

— А Сокольников?

— Конечно. Только… — Она запнулась. — Мы сменили пароль после того, как… — она снова запнулась, — Валерий Аркадьевич исчез.

— Понятно. А зачем вы вообще заносите звонки в компьютер?

— Ну как же? — В ее глазах промелькнуло легкое удивление. — Валерий Аркадьевич всегда велит так делать. Это позволяет ему лучше регулировать контакты. Например, он всегда может уточнить, когда, с кем общался и кто хотел переговорить с ним. Виталий Сергеевич с этим согласен.

— Значит, вы секретарь именно Сокольникова?

— Уже шесть лет.

— И все эти шесть лет коллекционируете звонки?

— Не нахожу в этом ничего странного.

— А если компьютер даст сбой, тогда вся ваша коллекция просто исчезнет. Не боитесь? — хмыкнул Гена, которому подобная привычка явно казалась чудачеством. В отличие от меня, считающего, что в этом есть резон — всегда можно легко вспомнить, когда и с кем ты имел дело, либо отказался это дело иметь.

— Не боюсь, — последовал ответ. — Валерий Аркадьевич и Виталий Сергеевич очень ценят технику, а я ей не слишком доверяю. Поэтому на всякий случай все дублирую в специальной книге. Мне вообще проще все найти, когда я запишу рукой. На всякий случай я захватила книгу с собой, если хотите, можете сравнить. Хотя… — женщина на мгновение задумалась, — в книге есть только мои записи. Маша ею не пользуется. Поэтому полный список, конечно, только в распечатках.

— Оставьте все, — попросил Гена.

Женщина вытащила из портфеля толстую, наподобие амбарной, книгу, отчего-то прижала ее к груди, после чего все же оторвала свое сокровище от сердца со словами:

— Только ни в коем случае не потеряйте. И побыстрее верните назад.

При этом вид у секретарши был не просто строгий, а чрезвычайно строгий.

…Выехать на место гибели Григория Акимовича Козлинского в этот день нам не удалось. У Гены это вызвало досаду, но не очень сильную — нам предстояла кропотливая бумажная работа, которую мы бы с удовольствием свалили на Кротова и Цветкова, однако даже они не смогли бы справиться с ней достаточно быстро.

Прямо с утра мы двинулись на ту злосчастную дорогу. Причем на моей машине.

Гена, конечно, совершенно безрукий рисовальщик. Каракули начиркал такие, что, если бы мы их вместо плана использовали, уехали бы куда-нибудь в Монголию. А он еще надеялся отсидеться в своем кабинете и чисто умозрительно вычислить, куда Козлинского понесло на ночь глядя…

По обе стороны дороги, которая уходила в поселок «Прибрежный», шли глубокие овраги. В месте развилки торчали невысокие заградительные столбики, парочка — с правой стороны — была сильно погнута, в том самом месте, где свалился в овраг Козлинский. Именно благодаря этому мы знали точно, что ехал Григорий Акимович не из города, а совсем наоборот. Автоэкспертам, которые это установили, было по барабану направление, откуда двигался Козлинский. В отличие от нас.

Мы остановились у развилки — Гена принялся мерить шагами дорогу, а Погребецкий стал озирать бескрайние дали. И то и другое, на мой взгляд, не имело никакого смысла. И никак не объясняло: с чего вдруг осторожный автомобилист Козлинский слетел на большой скорости в овраг и откуда он мчался.

И тут вдруг меня кольнуло. Такая маленькая, остренькая мыслишка заворочалась в голове, и на свет божий вылезло одно незначительное воспоминание. Как я ехала в контору от Копалкиной, а навстречу выскочила машина и чуть было не врезалась мне в лоб. Хорошо, что я увернуться и затормозить успела. Большой скандал тогда на дороге вышел с двумя психопатами, которые едва не расшибли о меня свой «мерседес». Но я, в отличие от Козлинского, ехала на небольшой скорости. А если бы на большой?

— Мужики, — сказала я, — вы помните, как я в аварию чуть не попала?

Гена прекратил свое хождение и сосредоточенно нахмурился. А Игорь оторвал взор от горизонта и непонятно чему обрадовался.

— А как же! Ты еще тогда ошиблась номером, позвонила на мобильный какому-то грубияну, а в итоге жутко наорала на меня.

— Это здорово, что я тогда чуть не вляпалась!

— Совсем спятила. Чего же хорошего? — буркнул начальник.

— А здорово то, что я, кажется, догадалась, какая холера с Григорием Акимовичем приключилась. Представьте: темень, жуткий дождь, скользкая дорога, а Козлинский мчится на большой скорости. Поворачивает направо и видит перед собой включенные фары встречного автомобиля. Причем видимость отвратительная, он, конечно же, не сориентировался, какое между машинами расстояние, резко затормозил, его машину занесло, и он сорвался вниз.

— Допустим, — согласился Гена.

— И ты считаешь, встречная машина оказалась на дороге не случайно? — добавил Игорь.

— А вы сами посмотрите. Одиннадцать утра, мы торчим здесь уже минут двадцать, и ни одна таратайка не проехала по этой дороге в «Прибрежный». Ни туда, ни оттуда. То есть дорога совсем не загруженная. К тому же совсем не узкая, две машины в один ряд запросто проедут. Козлинский явно с перепугу вильнул в сторону. Если бы неизвестная машина ехала впереди, он бы так не дернулся. Объехал бы, в конце концов. Я просто уверена, ребята, что машина стояла с включенными передними фарами на встречной полосе.

— Именно стояла? — уточнил Игорь.

— В обязательном порядке, — заверила я. — Какой дурак будет при свободной дороге ехать по встречке, да еще и при отвратительной видимости? Я уверена, машина стояла, причем поджидала Козлинского. Иначе зачем ей торчать на этом повороте?

— А что машина могла элементарно сломаться, тебе в голову не приходит? — попытался подловить меня Гена.

— На встречной полосе?

— Всякое бывает. Но в принципе ситуацию рисуешь возможную.

Поскольку у драгоценного начальника не было его любимого калькулятора, то помощника для раздумий пришлось искать из подручных средств. И ничего лучше, чем колесо моей машины, он не нашел. Встал рядом и принялся его пинать. Не сильно, но мне все равно это не понравилось. Я подождала пару минут и все-таки не выдержала:

— Ты пробьешь в колесе дыру, и нам не на чем будет ехать.

— У тебя есть запаска, — проворчал рассеянно начальник.

— И вообще, — продолжила я, — зачем Козлинский так мчался? От этой развилки до дома Лузганова километра два, не больше. А разбился Козлинский примерно в половине двенадцатого. За полчаса до назначенной встречи.

— Зачем?.. — все так же рассеянно повторил Гена и вдруг разом потерял интерес к важной детали моей машины. — Предполагаю следующее. Перед тем как отправиться к Лузганову, Козлинский куда-то заезжал. Об этом мы уже с вами думали. Скорее всего, там, куда он заявился, его встретили отнюдь не с восторгом. Так что ему пришлось уносить ноги. Оттого и летел как угорелый. Однако его опередили, преградили путь — и вот результат. Но как обнаружил Лузганов, — Гена вперился взглядом в Игоря, — за то время, которое у Козлинского было, он мог добраться только в три места. В деревню Поливиха, на отделение совхоза «Пригородный» и на бывшие склады совхоза «Овощевод», где теперь работает фирма «Фортуна».

Вот чему всегда поражаюсь, так это Гениной памяти. Что в его голову упало, то там застревает навсегда. Причем не как в мусорном баке — все вперемешку и ничего не отыщешь, а так ровненько, по полочкам лежит, чтобы в любой момент взять и вытащить. Ведь всего один раз упоминались эти колхозные названия, а он шпарит без запинки.

— «Пригородный», пожалуй, можем отложить на конец, — проговорил Кирпичников. — Лузганов утверждает, что там никого нет. А у него информация точная. Верно, Погребецкий?

Игорь кивнул.

— Вот только про две другие точки он ничего обстоятельно не выяснил. Хотя мог бы и постараться. А теперь нам придется всю землю носом изрыть. Особенно в этой Поливихе, где куча народа.

— Я так не думаю. — Игорь в очередной раз обозрел взглядом окрестности, словно прикидывая, где себе замок построить. — Я вообще не думаю, что за Козлинским по пятам гнались. Если бы так, появление впереди машины для него никакой неожиданностью не стало бы. А по нашей версии, он именно от неожиданности в овраг слетел.

— А если его прижали к обочине, он не удержался и загремел вниз? — предположила я.

— Вряд ли. Козлинский — не хлюпик, а боевой петушок. Он попытался бы вывернуться, и тогда машины бы столкнулись. Но на его машинешке с левой стороны, с которой его могли прижать к обочине, даже царапины нет. Машина впереди стояла, это ты, подруга, правильно догадалась. А значит, есть еще какая-то дорога, причем более короткая, которая к этому свертку ведет.

— Поворот здесь один — на «Прибрежный», — напомнил Гена. — А дальше вроде тупик.

— Вот именно, что «вроде». Лузганов только населенные пункты проверил, а дороги он не проверял. Да, может, и дороги никакой нет. Так, тропка на два колеса.

В поселке «Прибрежный» я отродясь не бывала, в деревне практически тоже никогда, и слово «поселок» у меня только одну ассоциацию вызывает: деревянные домики с сарайчиками, палисадники с огородами и куры, гуляющие прямо по улице. Хотя, конечно, не такая я наивная, чтобы думать, будто в «Прибрежном» огороды разводят.

Здесь «разводили» виллы. В четыре ряда, с ровной асфальтированной дорогой посредине. Землю вокруг шикарных домов нарезали от души, поэтому сами дома вовсе не упирались друг в друга окнами, а возвышались на отдалении с видом гордых индивидуалов. На въезде в поселок никаких охранных заграждений не было, хотя я считала, что обязательно должна стоять солидная будка с мордоворотами и шлагбаум. Зато вокруг каждого участка шли заборы. Не какие-нибудь там деревенские штакетники и не глухие бетонные твердыни, а прямо-таки произведения искусства из литого чугуна. Я не большой спец по сигнализациям, однако уверена, что через эти красивые ограды даже мышь незаметно не прошмыгнет.

— Вон там дом Савелия, — показал Игорь в сторону роскошного сооружения песочного цвета.

— Надо же, сколько денег может принести всего лишь информация, — подивилась я.

— За свое любопытство Лузганов однажды вместе с деньгами получит пулю, — прокаркал Гена.

— В нынешнем веке информация стала самым дорогим продуктом, — просветил нас Погребецкий, после чего тема чужого богатства была тут же исчерпана, и мы переключились на другое.

— Какое-то мертвое царство, — сказала я, озираясь по сторонам.

Поселок действительно казался совершенно вымершим. Мы медленно ехали по поселковому «бродвею», внимательно выглядывая, нет ли где-нибудь еще какой пригодной для автомобиля тропинки, но не обнаружили ничего, включая людей.

— Бизнесмены на работе, дети в школе, жены по телевизору смотрят сериал, прислуга на кухне, охрана, у кого она есть, наблюдает за нами из укрытия, — предположил Игорь. — Если на другом конце поселка действительно тупик, то на обратном пути кто-нибудь, возможно, обнаружится, выясняя, чего мы тут выискиваем.

— Возвращаться — плохая примета, — отчего-то вспомнила я, но напрасно. Потому что делать это нам не пришлось.

Поселок, искусственно «посаженный» в живописном месте, закончился оградой, за которой почти сразу же начинался густой лес.

— Приехали, — сказала я, — дальше дороги нет.

— Да? — Гена открыл дверь машины, высунулся наружу и разве что принюхиваться не начал.

Игорь на заднем сиденье попытался разглядеть окрестности через окошко, но остался неудовлетворенным.

— Значит, уверена, дальше дороги нет? — Гена повернулся ко мне и покачал головой. — Правильно Погребецкий ругает тебя за невнимательность к мелочам. И он ткнул пальцем в сторону ограды.

Я пригляделась и поняла: есть дела, которые доверять мне совершенно нельзя. Провалю все к чертовой матери. Не покажи мне Гена, сроду бы не заметила, что вдоль ограды идет, утопая в траве, пусть узкая, но достаточная для машины дорожка, устремленная в лес.

— Давай двигай вперед, — распорядился начальник.

— Учтите, — предупредила я, — в случае чего развернуться уже не удастся, а задним ходом выбираться здесь опасно.

— Не страшись, подруга! — радостно откликнулся Погребецкий. — Если в лесу есть дорога, то она куда-нибудь да выведет.

И она вывела. Минут через десять. Прямиком к складам совхоза «Овощевод».

Что это именно они, мы нисколько не усомнились. А чем еще могли служить два здоровенных приземистых барака с редкими маленькими окошечками? Рядом виднелась парочка гораздо более мелких строений, а на некотором отдалении — три деревянных домика. Но самое главное — весь этот архитектурно убогий комплекс был обнесен старым забором с новыми воротами, рядом с которыми заплаткой выглядел щербатый щит с полинявшей надписью: «Совхоз “Овощевод”. Склады».

План дальнейших действий придумала я. Он как-то сам по себе вызрел, причем почти мгновенно. Мужики на это отреагировали по принципу: и хочется, и колется. Оба признали: если с внимательностью у меня плохо, то с оригинальностью хорошо, но они боятся. За меня родимую. Но я заявила, что у страха глаза велики, а я ничего такого не собираюсь делать, отчего этот страх должен оправдаться. В общем, препирались и обсуждали мы детали не менее получаса, после чего я вытряхнула приятелей за елками, а сама порулила в сторону ворот.

У этих самых ворот торчала будка, по виду сильно смахивающая на собачью, но с окошком. Поскольку окошко было распахнуто, я сделала вывод, что в будке обитает человеческое создание. В чем и убедилась буквально через секунду после того, как остановила машину.

Создание было еще то. Здоровенный мужичина в камуфляже и торчащей во все стороны бородой. При таком облике его можно было принять за разбойника, за лешего, либо за человекоподобного волкодава.

— Чего надо?! — гавкнуло создание, и я решила, что волкодав подходит больше.

— Фирма «Фортуна»? — Я нагло уставилась в колючие бесцветные глазки.

— Ну.

— Кто тут главный?

— А тебе зачем?

— А тебе какое дело?

— Я здесь на охране стою, — угрожающе клацнул зубами волкодав.

— Ну и стой на здоровье, — пренебрежительно разрешила я. — Только сообщи, кому следует, что приехали из газеты.

— Из какой такой газеты? — не отступал охранник бараков.

— Из той, где буковки напечатаны. Если ты, конечно, знаешь, что такое буковки, — с удовольствием нахамила я.

Волкодав отреагировал на это довольно необычно. Засопел, закряхтел и, с неожиданной обидой проворчав: «Подумаешь, какие все умные», скрылся в будке.

Появился он довольно скоро со словами:

— Жди, подойдет главный.

После чего встал как истукан и молча уставился себе под ноги.

Ждать пришлось минут десять. Наконец, калитка в воротах открылась, и оттуда прямо-таки выпорхнул полный антипод будочника. Молодой мужчина в светло-бежевой рубашке, изящный, словно артист балета, с аккуратно прилизанными светлыми волосами и лучезарной улыбкой пропел голосом оперного тенора:

— Это вы из газеты? — И, распахнув калитку, пригласил: — Прошу.

Похоже, в фирме «Фортуна» ценили порядок. По крайней мере, как я успела заметить, пока мы шли через двор к одному из деревянных домиков, здесь ничто не валялось просто так и никто не болтался без дела. В рабочие часы люди работали (со стороны бараков раздавался шум станков), и за время нашей короткой прогулки я не встретила ни одного человека. Хотя очень внимательно, и не слишком скрываясь, шныряла глазами по всем сторонам.

Честное слово, ничего примечательного я не обнаружила. Если не считать одной малости: из трех домиков два стояли рядом, а третий — на отшибе, на самом краю обнесенной забором территории, и был отгорожен от всего внутреннего пространства сетчатой загородкой.

— Как интересно, — показала я в сторону домика, — у вас там прямо особая зона.

— Маленькие меры предосторожности, — с доверительной улыбкой пояснил провожатый. — Мы там храним документацию и некоторые материальные ценности.

Мы вошли в самый первый домик, внутренняя часть которого была разделена на две комнаты, отремонтированные и обставленные без шика, но со вкусом. Молодой человек провел в комнату, служащую, судя по всему, кабинетом, усадил за приставной столик, обосновался напротив и представился:

— Алексей Алексеевич Буравченко. Руководитель данного производственного участка.

— Ирина Малышкина, корреспондент «Городской газеты».

— А-а… — он слегка замялся, — у вас, вероятно, есть удостоверение?

— Само собой, — беззаботно откликнулась я и полезла в сумку. Порывшись в ней с основательностью искателя клада, я скорчила печальную гримасу и прогундела расстроенно: — Забыла, похоже. Хорошо, если еще не потеряла. — После чего вновь обрела бодрость духа и предложила: — А вы позвоните в редакцию, вам подтвердят. Номер телефона дать?

— Не стоит, — проявил великодушие Алексей Алексеевич. — Тем более, я вряд ли смогу оказаться вам полезным. Если вас интересует работа нашей фирмы, то вам придется обратиться в головной офис, он в городе. У нас есть сотрудник, отвечающий за связь с прессой, и все интервью мы можем давать только через него. Таков порядок. У нас, знаете ли, жесткая дисциплина.

— Работа фирмы «Фортуна», безусловно, очень интересная тема, — льстиво заметила я, — но… у меня несколько иное редакционное задание. — Я многозначительно повела глазами, с удовольствием отметив, как едва заметно напряглось лицо Буравченко. — Вы, наверное, слышали, что некоторое время назад в автомобильной катастрофе погиб кандидат в мэры Григорий Акимович Козлинский?

— Да-да… что-то слышал, но очень смутно… — Он наморщил лоб, словно погружаясь в воспоминания.

— Так вот полиция считает, что это несчастный случай. А мы в редакции сомневаемся и проводим свое расследование. Ну, слышали ведь про журналистские расследования?

— Слышать-то слышал, но только я вам разве могу чем-то помочь?

— Очень даже можете! — горячо заверила я. — Авария произошла недалеко от вас, на повороте дороги, которая ведет в поселок «Прибрежный».

— Что значит недалеко? — разулыбался Алексей Алексеевич. — Это от нас целый крюк.

— А вот и нет! От вас до того места есть короткая дорога, через лес. Плохонькая, конечно, по ней никто не ездит, но я проехала.

— Вот как? — Буравченко снова наморщил лоб. — Впервые от вас слышу. Мы, правда, обосновались здесь лишь год назад, окрестности еще не изучили… Но пусть даже так, я все равно не пойму, чего вы от меня-то ждете?

— Может, вы или ваши работники знаете: не появлялась ли здесь, возле вашей территории, какая-нибудь неизвестная машина?

Алексей Алексеевич развел руками.

— Дорогая Ирина, я понятия не имею, когда именно погиб тот человек. К нам приезжают разные машины, у нас тут производственный участок. Однако поздно вечером здесь нет никого кроме охраны, которая следит за нашей территорией, а вовсе не окрестности обозревает. Более того, если бы такая машина появилась рядом, мне бы доложили. Мне докладывают обо всем, что происходит после окончания рабочего дня, но мне никто ничего не докладывал.

Да, парень, а ты прокололся, подумала я. Об аварии ты якобы что-то слышал, но очень смутно, и даже понятия не имеешь, когда именно погиб Козлинский. Однако четко говоришь про позднее вечернее время. А ведь я словом не обмолвилась про это самое время.

— Очень жаль, — изобразила я великую досаду. — Но, если не трудно, поспрашивайте у своих охранников. А вдруг? Понимаете, очень надо. Дело в том, что… — Я прикрыла глаза, прикусила губу, прижала руки к груди — в общем, всячески изобразила внутреннюю борьбу, после чего сдалась и доверительно зашептала: — Мы считаем, что гибель Козлинского напрямую связана с исчезновением Валерия Аркадьевича Сокольникова.

— А это кто? — не допустил второго прокола Буравченко.

— Руководитель штаба другого кандидата в мэры Никиты Петровича Шелеста.

— Очень интересно, — пробормотал Алексей Алексеевич. — И так считаете только вы?

— Не только, — загадочно сказала я и быстренько принялась прощаться, явственно дав понять, что и так наговорила лишнего.

Буравченко меня не удерживал, однако самолично проводил до ворот и с места не двинулся, пока не двинулась моя машина. Увидев, что я направилась к лесу, крикнул:

— Куда же вы?! Вон там хорошая дорога!

— А здесь ближе! — крикнула в ответ я, приоткрыв дверцу.

Не могла же я бросить в лесу своих товарищей.

Вчерашний день у меня закончился тем же, чем и начался, — поездкой в поселок «Прибрежный». Но на сей раз я ехал прямиком к Савелию. Мы проговорили часа три, однако, вернувшись домой за полночь, я не чувствовал усталости, а только удовлетворение вперемешку со злорадством. Гена с Варварой, которые никак не могли позволить себе лечь спать без того, чтобы не услышать дорогой их сердцу голос, среагировали примерно одинаково по смыслу, хоть и отлично по эмоциям.

— Потрясающе! — восторжествовала любимая подруга.

— Нормально, — оценил любимый начальник.

В десять утра мы собрались в кабинете Гены для проведения генеральной репетиции заключительного сражения. Мы точно знали, где находится Валерий Аркадьевич Сокольников и благодаря кому он получил свой незапланированный отпуск.

В одиннадцать мы решили, что пора звонить в штаб Шелеста, дабы сообщить Никите Петровичу и Виталию о завершении нашего общего дела и о той сумме, которую они должны нам заплатить. Но нас опередили.

— Геннадий Валентинович, это Шелест, — прогудел в мобильнике Никита Петрович, — вы можете приехать к нам в штаб?

— Выезжаю, — коротко ответил Кирпичников.

Ждали нас в кабинете руководителя штаба. Шелест восседал за столом Сокольникова и чем-то напоминал императора, готового принять доклад подданных. Бреусов же сидел сбоку в низком, похожем на раковину кресле, в своей привычной позе расслабившегося журавля и сильно смахивал на «серого кардинала», знающего о жизни все и даже чуть-чуть больше.

— Я счел необходимым пригласить вас, — начал Шелест после того, как мы расселись на крутящихся стульях, — чтобы кое-что вам показать.

— Большую фигу, — тихо хихикнула мне в ухо Варвара.

— Целого и невредимого Валерия Аркадьевича Сокольникова, — спокойно сообщил Гена.

У Шелеста в прямом смысле слова отвис подбородок — не менее чем на пару сантиметров. У Виталия же дернулся нос и сузились глаза. Они явно намеревались преподнести нам шкатулку с сюрпризом, но мы, оказывается, успели уже этот сюрприз испакостить.

Никита Петрович вернул на место подбородок, нажал клавишу телефона и сказал:

— Валерий Аркадьевич, иди сюда.

Почти тут же распахнулась дверь, и в кабинет влетела Катя. Буквально влетела, как внесенная порывом ветра, и глаза ее при этом сияли, словно звезды в чудную погоду. Она кинулась к нам, прежде всего ко мне (по крайней мере, мне так показалось), но ее перехватил за руку Гена, решительно показал в сторону самого дальнего стула и сурово скомандовал:

— Сядьте туда.

Катя ошарашенно хлопнула ресницами и послушно направилась, куда ее послали.

Следом вплыл Сокольников — высокий, массивный, с крупным мясистым носом, на котором поблескивали дымчатые очки. Отнюдь не красавец, но безусловно представительный. А самое главное, что он менее всего походил на несчастного узника — скорее, на медведя, случайно попавшего в капкан, но сумевшего благополучно из него выбраться.

Сокольников внимательно оглядел каждого из нас, на мгновение задержал взгляд на Варваре и удовлетворенно хмыкнул:

— А ты, Варя, вообще-то мало изменилась. Кажется, я тебя недавно где-то видел, но не знаю точно — тебя ли.

— Меня, — подтвердила Варвара. — Около штаба. Но вы тогда внимания не обратили.

— Возможно, — кивнул Валерий Аркадьевич, еще раз оглядел нас и спросил: — Значит, это вы меня искали?

— Они! — радостно откликнулась Катя.

— Ну что ж, спасибо, ребята. Однако, как видите, я нашелся сам. Впрочем, кое-какую сумму вы получите. Так сказать, за усердие. — И он снова хмыкнул, на сей раз покровительственно.

— Ошибаетесь. — Гена в упор посмотрел в дымчатые очки. — Ваши товарищи заплатят нам полную сумму.

— Это еще почему? — Кажется, Валерий Аркадьевич уже успел вновь почувствовать себя руководителем штаба. — Полная сумма выплачивается за конечный результат. А вы к конечному результату не имеете никакого отношения.

— Ошибаетесь, — повторил Гена. — Только благодаря нам вас сегодня вывели из вашего убежища, посадили в машину с завязанными, разумеется, глазами, высадили в городе и, скорее всего, еще вложили в карман деньги на такси. Впрочем, могло обойтись и без денежного пособия. Наверняка у вас в кармане есть портмоне, из которого ваши похитители не взяли ни копейки.

— Откуда вы все это знаете?! — прорычал из руководящего кресла Шелест.

— Этого-то как раз я и не знаю. Только предполагаю. Просто именно такие действия наиболее логичны. Зато все остальное я знаю совершенно точно. И расскажу это вам.

— Ну конечно, каждый хочет заработать свои деньги, — эдак лениво-небрежно протянул из своей «раковины» Бреусов. — Если уж не делами, то хотя бы рассказами.

— И весьма занимательными. — Гена даже не взглянул в сторону Виталия, зато повернулся в сторону Сокольникова, который разместился в крутящемся кресле, выдвинутом почти на средину комнаты. — И если вас всех мой рассказ не интересует, то мы можем пойти с этим в полицию. Она сбилась с ног, разыскивая вас, Валерий Аркадьевич, а за ее работу платят налогоплательщики, которые имеют право знать, на что идут их налоги.

— Не сердитесь, не стоит, — тут же пошел на мировую Шелест.

— А ты, Виталий, умерь иронию. — Сокольников, похоже, тоже вовремя вспомнил, что ему как руководителю штаба надо оберегать реноме своего кандидата, в том числе от полиции.

А еще, вероятно, он вспомнил, что буквально несколько часов назад сидел взаперти и, по большому счету, до сих пор не понимает, почему вдруг именно сейчас он оказался в собственном кабинете. Воздух свободы, право же, способен опьянить кого угодно.

— Чего мне стоит делать, а чего — не стоит, я решу, когда каждый из вас ответит мне на вопрос: хотите ли вы знать, кто похитил Валерия Аркадьевича и зачем? — холодно заметил Гена.

— Конечно, я хочу знать! — мгновенно налился краской Сокольников. — Еще бы мне не хотеть!

— Однозначно — да! — ни секунды не медля, изрек Шелест.

— Разумеется! — воскликнул Бреусов, но не удержался, чтобы не добавить: — Может, Екатерина пойдет отдыхать?

— Я не устала! — отрезала Катя.

— Хорошо, — кивнул Гена. — Тогда для начала несколько вопросов. Прежде всего вам, Валерий Аркадьевич. И ответы должны быть абсолютно честными. Мы не занимаемся предвыборной борьбой, не работаем на ваших конкурентов, мы работаем на себя, а значит, в данном случае — на вас. Потому что, как вы знаете, нас сначала наняла ваша дочь, а затем ваша штабная команда. Итак. В тот вечер, когда вас похитили, вы виделись с Григорием Акимовичем Козлинским?

— Да, — после некоторой заминки признал Сокольников, — я вышел гулять с собакой, а тут он. Во дворе поджидал.

— Он разговаривал с вами о листовках?

— Откуда вы знаете про листовки? — удивился Сокольников, потом махнул рукой. — А, впрочем, вы, видать, и впрямь много чего знаете. Да, о них разговаривал. Если это, конечно, разговором можно назвать. Шипел, как змей, и пытался меня укусить. Запугать то есть. — Валерий Аркадьевич презрительно скривился.

— Как вы расстались?

— Очень просто. Я его послал подальше, и он пошел.

— Вы видели, куда?

— Я за ним не следил.

— А за вами никто не следил, вы не заметили?

— Тогда не заметил, но теперь точно знаю, что следили. Когда я возвращался с автостоянки, она рядом с домом, на другом конце двора видел машину с выключенными фарами. Но внимания я на нее не обратил. Там площадка, и почти всегда какие-нибудь машины ночуют. А когда Козлинский отправился восвояси, буквально через пару минут я услышал, что меня окликают по имени-отчеству. Подошли двое незнакомых мужчин, молодых, лет тридцати, лиц они не прятали, и сказали, что я должен с ними поехать. Ну, моя реакция понятна. Только какая там к черту могла быть реакция, когда они мне пистолет приставили и велели молчать! А потом, как в дешевом боевике, затолкали в машину, там за рулем третий сидел, завязали глаза и повезли. Довольно долго везли, особо в разные стороны не крутились, потому я решил, что ехали за город. Привезли в какой-то дом, похоже, деревенский, избушка такая из двух комнат с чем-то типа предбанника без окон, там кухню устроили. В комнате, где меня поселили, было одно окно, из него я видел только поле и лес. А во второй комнате, где эти двое парней со мной жили, окно выходило на другую сторону, но оно всегда было железными жалюзи закрыто.

Судя по всему, Шелест с Бреусовым этот рассказ уже слышали — Никита Петрович время от времени кивал как бы в знак подтверждения, а Виталий возлежал в кресле со скучающим видом. Катя же сидела с обмершим лицом, что и понятно — все-таки дочь.

— Кроме этих двоих, — продолжал Сокольников, — я за все время никого больше не видел. Они меня сразу успокаивать начали, дескать, ничего со мной не случится, поживу тут некоторое время, отдохну… Самое время мне было отдыхать! Я, конечно, характер проявил, все им высказал и все пообещал на будущее, но они сделали вид, будто оглохли. Потом попытался подкупить. Но они опять сделали вид, будто слово такое — деньги — никогда не слышали. В общем, типичные сторожевые псы. Хотя… — Сокольников не то чтобы подобрел, но злость несколько поумерил, — парни они нормальные, спокойные, исполнительные. Все, что мне было нужно, тотчас делали. В тех, понятно, пределах, которые им разрешили. Вообще-то таких парней у себя хорошо иметь. Хозяину их я бы башку открутил, а этих на работу взял. Кстати, они меня уверяли, что семью предупредили, дескать, со мной все в порядке.

— Вранье! — выпалила Катя.

— Сам теперь вижу, — буркнул Валерий Аркадьевич.

— Они вам хоть как-то объяснили, зачем вас похитили? — уточнил Гена.

— Ни черта не объяснили! Сказали, что сами не знают.

— Может, и правда не знали, — согласился Шелест. — Простые исполнители. Велели — сделали.

— Сегодня, снова ничего не объясняя, они вывели меня из дома с завязанными глазами, так и везли. А перед тем как в городе из машины вытолкнуть, натянули повязку аж на подбородок. Я, конечно, от нее быстро избавился, но, когда глаза освободил, все равно ни черта не понял. Кругом машин полно — поди угадай, какая.

— Это уже не имеет значения, — сказал Гена. — Мы знаем, где вас, Валерий Аркадьевич, держали. На бывших складах совхоза «Овощевод», там теперь работает производственный участок фирмы «Фортуна».

— «Фортуна»? Это кто такие?! — Сокольников аж со стула привстал.

— А никто. Если не считать начальника этого участка. Судя по всему, только он да те двое парней знали о вашем существовании. Потому что держали вас в домике, который на отшибе, к тому же огражденном. Туда персонал не ходит, а вас на улицу тоже не выпускали. И выпроводили они вас сегодня только потому, что вчера вот она, — Гена кивнул в сторону Варвары, — к ним заявилась. Под видом журналистки, которая вынюхивает, не знает ли кто, что случилось на дороге с машиной Козлинского.

— При чем здесь Козлинский?! — буквально взревел Валерий Аркадьевич.

— А вы ничего не знаете?

— Понятия не имею! И знать про него ничего не хочу!

— Напрасно, — никак не отреагировал на выплеск эмоции Гена. — Козлинский погиб. В автокатастрофе. Причем косвенно в этом повинны вы.

— Я?! — обомлел Сокольников.

— Гнусные выдумки… — прошипел Бреусов.

— Вы отдаете себе отчет? — тут же примкнул к соратникам Шелест.

— Отдаю, — холодно подтвердил Кирпичников. — Именно Козлинский подсказал нам, где вас, Валерий Аркадьевич, искать следует. Вы напрасно думаете, что после того вашего разговора Козлинский кинулся опрометью прочь. Он, вероятно, задержался и потому видел, как вас в машину заталкивали. И номер машины запомнил, потому что ваши похитители, когда поехали, фары включили. И кому принадлежит номер, тоже выяснил. Похоже, машина числилась за «Фортуной», тут ребята бдительность потеряли. И уж не знаю как, но место, где вас держали, Козлинский определил. По крайней мере, он так думал. Но до поры до времени помалкивал, хотя и знал, что вас разыскивают. А между тем за несколько дней до вас пропал журналист Желтухин. Вы наверняка внимания на его отсутствие не обратили.

— Журналисты — это забота Виталия, — отрезал Сокольников.

— Ну конечно, Желтухин, который с вами плотно работал, по вашим масштабам мелочь…

— У нас разделение обязанностей, — внес свою коррективу Бреусов.

— И с вашим разделением вы тоже на поиски журналиста не бросились. Собственное лицо пытались сохранить.

Виталий вознамерился было что-то сказать, но промолчал, лишь губы скривил. Зато опомнился Сокольников.

— Журналист нашелся?

— Целый и невредимый, — быстро проговорил Виталий.

Гена развивать щекотливую для Бреусова тему не собирался, но у Сокольникова такого уговора не было, однако же любопытство возникло — применительно, разумеется, к себе родимому. Он не стал спрашивать, что случилось с Севой, он спросил о другом:

— Какое отношение Желтухин имеет ко мне?

— По большому счету, никакого. Но это мы теперь знаем. А прежде…

— И почему, в конце концов, молчал Козлинский? — недослушал Сокольников.

— Почему — нас не касается. Как вы там свои предвыборные войны ведете, не наше дело. Для нас гораздо важнее, почему вдруг Козлинский решил выйти на ваш след. И этому есть объяснение. Оно как раз и связано с журналистом. Уже после исчезновения Желтухина в «Городскую газету» принесли статью, написанную все тем же Желтухиным. Не буду вам подробности рассказывать, но только мы узнали, что статью принесли из штаба Козлинского, куда, как выяснилось гораздо позже, ее доставил неизвестный человек. У Погребецкого состоялся с Григорием Акимовичем крупный разговор. К сожалению, разговор до конца довести ему не удалось, — Гена сурово покосился в мою сторону, — иначе человек был бы жив, а вы, Валерий Аркадьевич, давно уже дома пироги ели.

— Значит, вы тоже виноваты? — не удержался от реплики Бреусов, но Гена его слова напрочь проигнорировал.

— Козлинский решил, дескать, ему специально статью подкинули, чтобы обвинить в похищении журналиста. А еще он решил, что Желтухина и вас похитили одни и те же люди, и задумал с этим самостоятельно разобраться.

— Тоже мне, Джеймс Бонд. — На лице Шелеста в мгновение отразилось все, что он думал о своем недавнем сопернике.

— Может, Козлинский в вашем понимании никто, ничто и звать его никак, — произнес Гена, — однако он не был трусом и обладал гораздо большей информацией, чем все вы думали. И мы тоже. Прежде чем отправиться в «Овощевод», он позвонил одному человеку, предупредил, что едет за Сокольниковым, и предложил, полагаю, какую-то сделку. К примеру, пообещал, что не станет раздувать скандал в обмен на полную реабилитацию с журналистом. Или что-то для себя конкретное потребовал… В общем, этого я не знаю. Но скорее всего, тот человек послал его куда подальше, однако Козлинский отправился в «Овощевод», где у ворот его встретил предупрежденный охранник, один из тех двух парней, и выпроводил вон. Если бы Козлинский был чуть менее самонадеянным, он не стал бы угрожать, что немедленно отправится к хорошо известному в узких кругах Савелию Ильичу Лузганову и обо всем его проинформирует. Но он об этом совершенно точно сказал.

— Кто такой Лузганов? — перебил Шелест.

— Мы просто не входим в тот узкий круг, который его хорошо знает, — вставил Бреусов.

— Я слышал об этом человеке, — помрачнел Сокольников. — Это очень опасный человек. Ему платят огромные деньги за то, что он все обо всем узнает.

— Совершенно верно, — подтвердил Гена. — Именно к нему отправился Козлинский, договорившись о встрече заранее, своего рода предусмотрительно подстраховался. Охранник же позвонил хозяину и обо всем доложил, получив строгое указание во что бы то ни стало Козлинского остановить. Возможно, хозяин все же решил вступить в переговоры, но это в данном случае не очень важно. Важно другое. Хозяин знал, кто такой Лузганов и где он живет. Охранник же знал короткую дорогу к поселку «Прибрежный» и отправился наперерез. А дальше, по всей видимости, было так. Охранник поставил свою машину на дороге к «Прибрежному», у развилки, на встречной полосе, чтобы Козлинский не попытался проскочить. Поскольку погода была отвратительная, он включил фары дальнего света. Вот на эти фары и напоролся Козлинский, вылетевший из-за поворота на большой скорости, — видать, опасался погони. Козлинский к лихачеству был непривычный, плюс плохая видимость, плюс дождь, плюс наверняка сильно нервничал… Иными словами, неожиданно обнаружив впереди горящие фары, он резко затормозил, его занесло, и машина рухнула в овраг. Никто машину не сталкивал, никто не убивал Козлинского, но это если в буквальном смысле слова. А косвенно виновные есть. И это отнюдь не только охранник.

По идее, Сокольников должен был спросить: кто же? Но он спросил:

— Как вы меня нашли?

— Вычислили. Именно благодаря автокатастрофе и вычислили. Если захотите знать детали, узнаете позже, но в данном случае это просто детали. Итог же наших вычислений — короткая дорога, которую мы нашли и которая привела нас через «Прибрежный» к «Овощеводу». Где вас и держали.

— Это все слова, — хмыкнул Бреусов. — Мне, конечно, что, деньги вам обещал заплатить не я. — Он выразительно посмотрел на Шелеста. — Но доказательства-то где? Даже если мы все поедем к этим складам, я сильно сомневаюсь, что…

Гена не дал ему договорить.

— Сомневаться можете сколько угодно. Мы вчера там были.

— И обнаружили Валерия Аркадьевича? — Шелест, конечно, тоже сомневался.

— Варвара приехала туда под видом журналистки, встретилась с начальником производства Буравченко и заявила, что ее газета проводит собственное расследование гибели Козлинского. Да к тому же сообщила, что у газеты есть предположение о взаимосвязи между гибелью Козлинского и исчезновением Сокольникова. Этот начальник прекрасно знал, как погиб Козлинский, и его сильно напугало упоминание фамилии Сокольникова. Он быстро сообразил, что дело пахнет жареным. А, кстати, догадываетесь, почему мы отправили туда именно Варвару? Да потому, что ее ни с кем не спутаешь. И стоило Буравченко позвонить хозяину и описать ее внешность, как тот сразу понял, кто на самом деле в гости пожаловал.

— Это, значит, они меня от испуга выпустили?! — возмутился Сокольников.

— Совершенно верно.

— Какого черта только сегодня?!

— Если бы это произошло вчера, слишком очевидной была бы связь между визитом Варвары и вашим освобождением. Хотя это уже не имело большого значения, если не считать, что нам самим такая временная пауза была очень кстати. Мы свели концы с концами.

— А откуда этот, как вы его назвали, хозяин знал про вашу Варвару? — задал вполне разумный вопрос Шелест.

— Он знал, как она выглядит и где она работает.

— Это кто-то из наших конкурентов, — угрожающе произнес Сокольников.

— Ошибаетесь. Это ваш ближайший помощник Виталий Сергеевич Бреусов.

Ну и рожи у них стали! Только Катерина сохранила лицо, правда, несколько полоумное.

Папаша побагровел, и у него аж очки на носу вздыбились.

Кандидат в мэры, наоборот, побелел и чуть не уронил подбородок на колени.

А великий политтехнолог вдруг весь в спираль закрутился, глаза у него в одну сторону уползли, а рот в другую.

В общем, еще та картинка получилась! Жаль, не сфотографировали.

Виталий обычно принимает позу дохлой лианы и говорит сквозь губу, а тут забегал по кабинету и завопил дурниной. Причем голос у него сразу стал тонким и визгливым. В этом визге слов разобрать было совершенно невозможно за исключением матерных. Понятно, наше с Катериной присутствие в расчет не принималось.

Не знаю, как долго бы он орал, но тут Шелест со всего маху так шарахнул кулаком по столу, что один из телефонных аппаратов шмякнулся на пол и развалился на части. Никита Петрович отшвырнул ногой в сторону остатки переговорного устройства и прогремел, как гром небесный:

— Вы что такое напридумали?!

— Это клевета! — внес свою гневную лепту Сокольников, хотя уж ему бы следовало молчать в тряпочку.

Не знаю, как Гене с Игорем, а мне вдруг стало смешно. Ну надо же, великие страсти в мужской компании! И я прыснула. Тихонечко так, в кулачок. Но почему-то это штабное трио вдруг замолкло и разом на меня уставилось.

— Веселитесь? — недобрым голосом спросил спасенный нами затворник.

— Веселюсь! — ответила я с вызовом. — Это ведь жутко забавно. Мы рассказываем, кто вас, Валерий Аркадьевич, повязал и в чужой курятник засунул, а вы же нас еще и клюнуть норовите.

— Значит, так. — Гена встал, подошел к столу, за которым восседал Шелест, и положил ему под нос счет. — Не позднее сегодняшнего вечера вы должны нам все оплатить.

И он двинулся к выходу. Мы с Игорем солидарно приняли вертикальное положение.

— Вы куда?! — опешил Никита Петрович. Ну истинно большой начальник. Привык, что без его разрешения шагу никто не ступает. — Мы еще не договорили!

— Это вы называете разговором? — Наш родной начальник обернулся около самой двери и пожал плечами. — Я, например, это называю оскорблением. С ним, — Гена даже не удосужился глянуть в сторону Бреусова, который колом стоял посреди кабинета, — все ясно, к нему у меня претензий нет. Но вы, — Гена ткнул пальцем в Шелеста, — заявили, что мы все напридумали. А он, — палец переместился в сторону Сокольникова, — вообще обвинил нас в клевете. Не знаю, чего вы после этого ждете, а я жду оплаты. И вы заплатите.

— Подождите! — Никита Петрович соизволил, наконец, покинуть руководящее кресло, причем довольно шустро оказался у двери, для надежности взяв Гену за локоть. — Мы деловые люди и должны во всем разобраться по-деловому. А что касается эмоций… Ну, крепко выразились, но вы же понимаете…

— Я еще мягко выразился, — подал голос Бреусов, однако Шелест вперился в него тяжелым взором и скомандовал:

— Сядь на место! Мы все выясним.

Виталий дернулся, но все же плюхнулся в кресло и демонстративно откинул голову на спинку. Дескать, валяйте, выясняйте, нам, орлам, воробьи не страшны.

Мы тоже не стали себя долго упрашивать и расселись по местам.

— Итак, — начал свое выяснение Шелест, — на чем основаны ваши обвинения в адрес Виталия Сергеевича?

«О как, — подумала я, — прямо судебное разбирательство!»

— На нескольких весьма точных предположениях, — в тон ему сообщил Гена. — Начнем с того, что замысел похищения Валерия Аркадьевича появился после того, как бесследно исчез Всеволод Желтухин. Готов поверить, что поначалу Виталия Сергеевича не слишком это исчезновение озаботило. Допускаю, что ему это не понравилось, но он нашел какое-то объяснение. Однако очень быстро Бреусов понял, что Желтухин именно исчез, и даже близкая ему девушка не знает — куда. Это случилось после визита в штаб Варвары с той самой девушкой и еще двумя журналистками. Бреусов их, по сути, выпроводил, заявив, в частности, дескать, Всеволод запил, хотя, работая с ним не первый раз, прекрасно знал: во время выборов у того «сухой закон». Почему Виталий Сергеевич поступил именно так? Сначала мы решили — просто не захотел выносить сор из избы. Однако такое мнение у нас сложилось из элементарного незнания особенностей предвыборной борьбы. Теперь же мы хорошо понимаем: опытный политтехнолог, напротив, должен был раздуть из этой ситуации большой скандал. Похищен журналист из штаба — это на руку политическим противникам, а именно… Ну и так далее. Логично?

— Вполне, — согласился Сокольников.

— Вероятно, — кивнул Шелест.

— Между тем ничего подобного не произошло. Почему? Да потому, что Виталий Сергеевич моментально сообразил: ему подсказали прекрасный вариант, как избавиться от Валерия Аркадьевича. Если вслед за Желтухиным исчезнет Сокольников, то всякий нормальный человек сделает однозначный вывод: это дело рук одних и тех же людей. Кого? Разумеется, политических противников. Кого же еще? Возможно, Бреусов собирался через некоторое время сделать из этого настоящий спектакль, но вмешались мы. Полиции он не сильно опасался, но о нас он сведения собрал быстро, и эти сведения его не слишком вдохновили. Вот поэтому он всячески старался оградить от нас Катерину и наверняка пытался внушить вам, Никита Петрович, мысль, что связываться с нами опасно, это может навредить вашему имиджу и так далее. Было такое?

— Было, — подтвердил Шелест. — Однако именно Виталий нашел в Москве хорошую команду сыщиков.

— И эта хорошая команда обнаружила что-нибудь ценное?

Ответом было молчание.

— А теперь вам вопрос, Валерий Аркадьевич, — переключился Гена на Сокольникова. — В последнее время вас ведь в основном возил шофер?

— Да.

— Но в тот вечер вы сами сели за руль, сославшись на какую-то важную встречу.

— Ну и?.. — насторожился Сокольников.

— Виталий Сергеевич догадался, куда вы поехали.

— На что вы намекаете?

«Ах ты, сокол ясный, — подумала я, — засвербело в энном месте? Ну поволнуйся, поволнуйся. Ты же не предполагаешь, что все твое семейство в курсе твоих мужицких слабостей. Конспиратор хренов».

— Я ни на что не намекаю. — Гена про Вику, конечно, говорить не собирался. На кой ляд ему это. — Я просто уточняю: Бреусов наверняка знал, что рядом с вами не будет свидетелей и что вернетесь вы домой поздно. О поджидающем вас во дворе Козлинском он ведать не ведал и, по всей видимости, вас намеревались перехватить в тот момент, когда вы пойдете от автостоянки к подъезду. Но тут сорвалось, потому как во дворе вас встретила женщина-ветеринар. Вы ушли к себе домой, но похитители ваши, однако, остались ждать, вероятно, они услышали, как вы сказали женщине, что выйдете погулять с собакой.

— Интересные у вас, однако, аргументы, — неожиданно подал голос Бреусов. — Все построено на предположениях, догадках… Вы же юрист, а ведете себя, словно старый сплетник.

— На счет юристов вы все правильно выяснили. А вот мы выяснили, что с Буравченко, который на складах командует, у вас весьма деловые отношения. Хотя и совсем не явные. Два года назад вы занимались рекламной кампанией одного крупного красноярского завода. Буравченко в той кампании тоже принимал участие, но на вторых ролях. Деньги были вложены немалые, при этом весьма внушительные куски, благодаря хитростям со СМИ, достались вам с Буравченко. Теперь настала очередь оказать ответную услугу. И Буравченко ее оказал. Его люди похитили Сокольникова и держали у себя на базе.

— Где доказательства? — окрысился Виталий.

Мне очень хотелось посоветовать ему обратиться за ними к Савелию Ильичу Лузганову, но я, разумеется, промолчала. Гена же и вовсе возмущенный глас Виталия проигнорировал, продолжив:

— Вашу связь с Буравченко установили не только мы. До нас это сделал Григорий Акимович Козлинский. Каким образом — понятия не имею. Но обнаружив, что машина, которая увезла Валерия Аркадьевича, принадлежит «Фортуне», он размотал всю цепочку. На это у него, конечно, ушло определенное время, может, именно поэтому он и не спешил предавать дело огласке. Выяснял, кто конкретно стоит за похищением. Но в день своей гибели он знал это уже совершенно точно. Именно вам, Виталий Сергеевич, он позвонил вечером и сообщил, что знает, где находится Сокольников. Зачем он в одиночку помчался в «Овощевод», остается только гадать. Но насколько я могу судить о Козлинском, он был способен на самые экстремальные поступки.

Правильнее было бы сказать: дурацкие. Но Гена, похоже, как и я, уже не испытывал к этому странному человечку никаких презрительных чувств.

— Козлинский звонил мне в тот вечер? Не смешите! — Виталий изобразил снисходительную улыбочку и даже произнес дважды «ха-ха». — Слыхом его не слыхивал, и это можно запросто проверить. У нас все звонки заносятся в компьютер. Мы вам распечатку дали. Покажите, где там Козлинский?

— В распечатке он не значится. Что верно, то верно. — Гена тоже улыбочку изобразил, но довольно злобную. — После гибели Козлинского вы эту информацию в компьютере стерли. Но одного не учли. Секретарша — не ваша личная, а та, которая с Сокольниковым работала, — технике не очень доверяет. И потому все сведения, параллельно с компьютером, заносила в специальную книгу. В распечатке звонок Козлинского не упоминается. А в книге записано, что он позвонил вам в 21 час 32 минуты. Хотите собственными глазами убедиться?

Гена полез в портфель, чтобы вытащить книгу, но продемонстрировать ее не успел. Шелест вмешался.

— Перестаньте! Вы приведете полно всяких доказательств, нисколько не сомневаюсь. Но есть главный вопрос, на который должен быть ответ. И я хочу его услышать. Зачем Виталию все это было нужно?

— Разумеется, незачем! — вскипел Бреусов, но Шелест его мгновенно охладил:

— Заткнись! — После чего вперился тяжелым взглядом в Гену. — Ну?

Мне так и хотелось ответить банальной фразой: ты нас не запрягал, чтобы понукать. Но я вновь промолчала. Гена же вообще сделал вид, будто этого начальственного выпада не заметил.

— Я вам объясню, — сказал он спокойно. — Все дело в амбициях. В амбициях вас троих. Вы, Никита Петрович, захотели стать мэром. Зачем это понадобилось вам, успешному, богатому бизнесмену, у которого есть все, кроме проблем с властями, — а с ними у вас действительно нет практически никаких проблем, мы это выяснили, — не знаю. Но поскольку вы такой в нашем отечестве и в нашем городе не один, я этому не удивляюсь. Возможно, вам просто стало тесным кресло директора завода. Но меня это в любом случае не касается. Факт остается фактом: вы собрали на предвыборную кампанию большие деньги, сбили, на ваш взгляд, крепкую команду и надеетесь на победу. У вас есть ближайший сподвижник — Валерий Аркадьевич Сокольников, человек, который, будучи вашим заместителем по общим вопросам, считает себя мастером на все руки, потому как занимается на заводе всем понемногу, начиная от кадров и оргработы и кончая внешними связями. В выборах он никогда участия не принимал, но с самого начала был искренне убежден, что выборы — это исключительно интриги, а уж в подобных делах он изрядно поднаторел.

— Я не понял, — встрял Сокольников, — вы мне комплимент говорите или наоборот?

— Я излагаю суть. Всего-навсего. А вы это можете сами оценивать как угодно. Тем более, что вы привыкли выставлять только те оценки, которые вам больше нравятся. С Бреусовым все произошло именно так. Свою карьеру политтехнолога он начал, попав в команду, которая занималась выборами в Госдуму некоего кандидата из Челябинской области. Был он там далеко не на ключевых ролях, однако кандидат в Думу прошел, после чего Виталий Сергеевич с чистым сердцем всем говорил, будто он «кого надо выиграл». Затем он принимал участие в выборах президента, там он и вовсе был сто двадцать пятой спицей в колеснице, однако же вновь оказался в команде победителей. Впрочем, с победителем с самого начала все было ясно. А после были еще различные предвыборные кампании, где он уже держал руль в руках. И вот их итог очень и очень любопытен, если всерьез разобраться.

Сначала были двое выборов на пост губернатора. Первые он проиграть не мог в принципе, поскольку работал на действующего главу области, который не имел серьезной альтернативы, зато имел полную поддержку в Москве. А вторые проиграл вчистую. Следом состоялись выборы мэра в одном северном городе. На этот пост претендовал коммерсант с сомнительной репутацией, но большими деньгами, которые Бреусов не жалел. Коммерсант уступил конкуренту с разницей примерно в пятнадцать процентов. Его проигрыш Виталий Сергеевич попытался обратить в свой выигрыш, заявив, что рискнул взяться за совершенно «непроходного» кандидата и все-таки вытянул его на второе место. Наконец, последние выборы — в городской Совет у наших соседей. Команда Бреусова работала на общественное объединение «Прогресс», весьма богатое объединение, замечу вам, да к тому же его поддерживали местные власти. Из десяти кандидатов провести в депутаты удалось только двоих. Результат — один к пяти, однако Виталий Сергеевич всегда упоминал только двоих победителей, помалкивая о восьмерых побежденных. От соседей Бреусов перекочевал к вам, Валерий Аркадьевич, а вы восприняли только то, что было с плюсом, никак не анализируя «выборную биографию» своего нового компаньона.

— Вы тоже выставляете только те оценки, какие вам больше нравятся, — зло процедил Виталий.

— Моя оценка ваших талантов ничего не значит. Но вы уже считаетесь политтехнологом со стажем, а значит, в определенных кругах фигура на примете. Это круг таких же, как и вы, политтехнологов, причем он не очень широк, и вы все в нем вращаетесь, перемещаясь из одной команды в другую. По большому счету, мнение именно этого круга определяет вашу репутацию и вашу цену. От этого круга зависят серьезные заказы, распределение ролей и, в конечном счете, — большие деньги. Так вот смею уверить всех: ваша репутация висит на волоске.

— Вы ничего не смыслите в наших делах! — Виталий взвился так, словно ему оплеуху отвесили. — Ни-че-го! Мы в одном месте проигрываем, а в другом выигрываем! И это нормально!

— Не морочьте голову! — отрезал Гена. — В отличие от Сокольникова мы про вас многое выяснили.

Правильнее сказать, Игорь с Лузгановым всю подноготную вытрясли. Савелий, вот уж истинный спец, постарался.

— Вы можете что угодно из себя изображать, а только ваши коллеги все ваши проигрыши учитывают. И баланс пока не самый лучший. Вы бы, конечно, предпочли работать на Звягина, у него шансы выше, но вас в его команду не пригласили. А Сокольников пригласил. Теперь Шелест для вас человек принципиальный. От его успеха во многом зависит ваш личный имидж, и вы сильно стараетесь.

— Сильно старается? — непонятно с чего вдруг уточнил Шелест.

— Можете не сомневаться, — подтвердил Гена. — Настолько старается, что вынужден был нейтрализовать Валерия Аркадьевича.

— Это как понимать?! — изумился Сокольников, хотя после всего, что он уже услышал, удивляться ему было совершенно нечему.

— Вы ему мешали. Впрочем, вы мешали не только ему, но и другим людям, которые работали в команде. — Гена, разумеется, не стал ссылаться на Желтухина. — Я уже говорил, что вы считаете себя мастером на все руки. Кроме того, вы считаете, что почти все люди, так или иначе связанные с вами, — это гайки, которые вы можете закручивать по собственному усмотрению. Возможно, на заводе, за спиной Шелеста, люди-гайки — это норма, а ваша роль большого гаечного ключа — это правило. Но предвыборный штаб — это не завод, а предвыборная кампания — не производство машин. За свою жизнь вы успели наплодить множество врагов, большую часть из которых попросту забыли, поскольку имеете привычку очень быстро забывать тех, кто вам в данный момент не нужен. Но наступило время, и забытые вами враги вспомнили о вас сами. Ответьте мне честно, Никита Петрович, — Гена повернулся к Шелесту, — ведь у вас за это время возникало немало трудностей, которые вы никак не могли толком объяснить?

— Ну… было такое… — не стал отрицать Шелест.

— Например, чуть более месяца назад с вами отказался заключать заранее оговоренную крупную сделку один бизнесмен. А еще чуть раньше у вас ничего не срослось с весьма серьезным московским банком.

— Откуда у вас эти сведения?! — прямо-таки обомлел Шелест.

Откуда? От верблюда. Вернее, от всезнающего Лузганова. Он не один день их собирал, но вчера Игорю целым пакетом выдал. Гена, конечно, мог просветить кандидата в мэры, однако, само собой, не стал.

— А знаете, почему вы получили от ворот поворот? — задал он встречный вопрос. — Потому что год назад Валерий Аркадьевич весьма грубо выставил за дверь лучшего друга того бизнесмена. А с банком еще занятнее вышло. Три года назад, когда филиал этого банка в нашем городе хотел арендовать у завода часть пустующего здания, именно Сокольников уговорил вас заломить безумную цену. Причем сам занялся переговорами с представителем филиала, и закончилось это руганью. А теперь вы вышли на головной банк, уже в Москве, Валерий Аркадьевич банкиров разве что медом не обмазал, но они все концы свели и тоже выдвинули вам заоблачные условия. Я могу привести и другие факты, в том числе касающиеся средств массовой информации, что особо задевало Виталия Сергеевича. К примеру, он обо всем договорился с двумя телевизионными каналами, а Валерий Аркадьевич непонятно зачем стал телевизионщиков натравливать друг на друга. В итоге то, что вам надо, вы не получили. Труднообъяснимые вещи происходили и с рядом публикаций для газет и сайтов, которые готовил по заказу Бреусова Желтухин. Некоторые без всяких объяснений Сокольников требовал забрать, а пару вовсе отказался проплатить, хотя они были опубликованы. Иными словами, Валерий Аркадьевич не только получил ответный привет от людей, которых в свое время крепко задел, но и вел себя не как руководитель штаба, то есть единой команды, а как генерал, чьи решения не подлежат обсуждению. И это при том, что на поле предвыборной битвы он вышел впервые. В отличие от Бреусова, который в этой каше поварился и понял: Валерий Аркадьевич — тот самый кашевар, что весь обед испортит.

— Это я испорчу?! — Сокольников налился багровой краской, вскочил со стула, но тут же назад плюхнулся, потому как Шелест гаркнул:

— Сядь на место! — При этом у самого Никиты Петровича физиономия пятнами пошла и челюсть в разные стороны задвигалась. — Это с чего же ты, — вперился он в Виталия, — решил, что самый умный?

Виталий прямо-таки задохнулся от возмущения, раскрыл рот, но Гена ему рот тут же заткнул:

— Он, может, и не самый умный, но зато самый опытный, да к тому же, в отличие от вас двоих, внимательно анализировал рейтинги.

— Большинство рейтингов — липа! — выкрикнул Сокольников.

— Большинство — да. Но есть такие, которым все верят, потому что их делают независимые эксперты. И каждый штаб именно за этими данными гоняется. У вас они были. И мы их тоже получили. Мы собрали все рейтинги, которые публиковались в СМИ, и сопоставили с теми, что дали независимые эксперты. Так вот. Сначала ваш реальный рейтинг, Никита Петрович, был достаточно высок. Потом его начало лихорадить. Примерно за неделю до исчезновения Валерия Аркадьевича он упал на самую низкую для вас отметку. А после исчезновения, когда в свои руки все взял Бреусов, поколебавшись, принялся расти. Вам все понятно?

— Что?! Что здесь должно быть понятно?! — Сокольников сорвался-таки с места, опрокинул стул и ринулся на Виталия.

— Понятно, что вы надутый болван! — Бреусов тоже выпрыгнул из кресла, попытался отскочить в сторону, но Сокольников оказался проворнее. Он в мгновение сгреб ближайшего помощника в охапку и с диким ревом «Ах ты, паскуда!» со всего маху шарахнул того кулаком в челюсть.

Виталий издал вопль и, отлетев метра на два, рухнул на пол.

— Папа! Ты его убьешь! — закричала Катерина, с ужасом глядя на обмякшее тело.

— Выживет! — издал рык Сокольников. — Но хорошая жизнь для него кончилась!

— Это для вас она кончилась, — откликнулся слабым и оттого особо зловещим голосом Бреусов.

Наблюдавший за всем с закаменевшим лицом Шелест поднялся с кресла и сказал, обращаясь к нам:

— Ваш счет будет оплачен сегодня же.

Ко всему, что происходило в последние две недели, мы не имели никакого отношения, будучи, по сути, рядовыми зрителями спектакля, разыгравшегося на глазах у всего города. Впрочем, «весь город» — сказано, пожалуй, слишком сильно, поскольку, исходя из своего прежнего опыта, знаю, что предвыборные баталии интересуют рядовых граждан гораздо меньше, чем думают сами участники этих баталий. Однако так или иначе, но история с исчезновением Севы Желтухина и Валерия Аркадьевича Сокольникова, которая, казалось бы, должна была себя исчерпать в недрах избирательных штабов, вдруг получила широкую огласку, причем все это напоминало яростную канонаду тяжелой артиллерии.

Сначала в СМИ просочилась информация о разладе в команде Никиты Петровича Шелеста, хотя ничего конкретного не сообщалось. Ответом стала информация о причастности команды Валентина Егоровича Саватеева к исчезновению журналиста, и тоже без подробностей.

Следом оба лагеря обменялись короткими автоматными очередями, обвиняя друг друга в распускании грязных слухов, после чего на телевидении выступила никому неведомая дамочка, которая, захлебываясь в эмоциях, потребовала от представителей властей сказать народу правду о похищении и возвращении на свободу известного журналиста и заместителя директора машиностроительного завода. Откуда дамочка взяла, что оба были похищены, та не объяснила, но у нее и не спрашивали.

Представители власти устами вице-мэра Прокопова пообещали во всем разобраться, но уже через день с громогласным заявлением выступил руководитель доселе малоизвестной общественной организации «За честные выборы», который поведал согражданам, что на самом деле случилось с Желтухиным и Сокольниковым. Если опустить ряд незначительных неточностей, борец за честные выборы изложил ситуацию весьма правдиво, и это вызвало у нас немалое удивление. У горожан же это вызвало бурную реакцию, что уже не удивляло, учитывая, сколько дров тут же подбросили в костер СМИ.

Вчера объявили итоги выборов мэра. Победу в первом же туре одержал Звягин.

А сегодня я был приглашен на обед к Савелию.

Вопреки традиции, когда сначала работа, а потом — угощение, ныне процедура была совмещена, и это означало, что дел по сути никаких нет, а есть лишь дружеское их обсуждение.

— Какова игра, а? Вот уж точно, дружок, кто не рискует, тот не пьет шампанское. — Савелий разлил шампанское по бокалам и с удовольствием отправил в рот ложку фруктового салата. — Ты знаешь, я люблю заранее просчитывать игру, но даже я не угадал прикуп. Догадываешься, на кого работали мои московские заказчики, которые хорошо заплатили вам за поиски Сокольникова?

Я неопределенно пожал плечами, хотя кое-какие предположения уже имел.

— На Звягина. Но я это только в последние дни сообразил, когда вся эта буча с разоблачениями поднялась. И Саватеев со своими волками, и Шелест со своими пауками молчком бы молчали, потому как им карты крапленые совсем не с руки было показывать. А москвичи, перед которыми я отчитался и деньги для вас получил, всю информацию имели. Они ее и вытряхнули перед всем миром, в результате чего оказалось, что два главных соперника Звягина дерьмом перемазаны. Следовательно, и выбор прост. Как в том анекдоте: все вокруг в дерьме, а посреди я в белом.

— Да, игра рисковая, — согласился я. — Кто же мог рассчитывать, что эта катавасия с похищениями начнется?

— Ну, похищения — не похищения, а что-нибудь началось бы непременно, — ухмыльнулся Савелий и погладил себя по бороде. — Потому как эти ребята прикуп знали. А знали, потому что сами его и подложили. И знаешь, какой?

— Даже не догадываюсь, — ответил я совершенно искренне.

— Рейтинги независимых экспертов. Те, что всякими ухищрениями каждый добыть пытался, в том числе и я, стреляный воробей, которого на мякине провели. Рейтинги эти были лихо придуманы и тому же Бреусову подброшены. Что от Сокольникова Шелесту больше проблем было, нежели радости, это точно. Однако ситуацию московские ребята сильно заострили, знали, для Бреусова нынешние выборы — считай, главная игра, а потому никак не мог он позволить Сокольникову карты себе путать. И еще знали, что Лямский с Саватеевым на любое шулерство пойдут, лишь бы Шелеста оттеснить: директор директору дорогу не уступит. А ведь на самом-то деле Звягин, Шелест и Саватеев поначалу тремя тузами лежали, причем при бескозырке, так что они все были главными. А в итоге Звягин стал козырным.

— В какой-то мере с нашей помощью, — признал я. — Хотя, если честно, Звягин вполне приличный мэр, так что мне не обидно.

— А мне обидно, — неожиданно признался Савелий. — Не из-за Звягина, против него я ничего не имею. Из-за самого себя обидно. Всегда считал себя умным игроком, а тут меня переиграли.

— Так вы умный преферансист. А здесь играли в дурака. — Я поднял бокал с шампанским и произнес: — За то, чтобы никогда не проигрывать!