Впервые! Первая глава неопубликованного романа "Зайчик"! Узнай, что случилось ДО основной арки сюжета рассказа "Зайчик"! ПОЧЕМУ стали пропадать дети? Что (или КОГО?) скрывает лес?!
Мистическая атмосфера посёлка, притаившегося в середине нигде. Ведьмин дом на окраине и кричащий в окне мальчик. Старый сарай, хранящий жуткие секреты. История потери и… мерзости.
Мини комиксы, красивые иллюстрации от фанатов игры "Зайчик", абсолютно новые истории. Такого вы еще точно не читали!
Для тех, кому нравится манга, комиксы, страшные истории, визуальные новеллы.
V 1.0 by prussol
Внутренние иллюстрации для рассказов «Птенчик», «Тоска» и «Мерзость» и титульный лист для романа «Зайчик» нарисованы
Внутренние иллюстрации для романа «Зайчик» и мини-комиксы нарисованы
© Мордас, Д., 2024
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
– А зачем птички плачут?
– Они не плачут, Сонь. Просто кричат.
Лиза никак не могла сосредоточиться и одолеть наконец страницу из приключений Нэнси Дрю.
– А почему так жалобно? – не отставала сестра.
– Ну не знаю, может, улетать не хотят.
– А зачем тогда улетают?
Лиза отдернула пыльную штору.
– А ты в окно посмотри. Видишь? Сыро, холодно, грязно. А скоро река замерзнет. Что им тут делать? А на юге хорошо, тепло.
Соня подобрала ноги и укуталась в одеяло.
– Мне вот тоже холодно. Хочу на юг. С ними.
Лиза не ответила. Она продолжала читать в надежде, как обычно, увлечься и забыть обо всем.
– А когда мама вернется?
– Вечером.
– А если она без нас улетела, как птицы?
Вчера, во время бегства из дома, мама сказала: «Мы едем в отпуск. На юг, туда, где на деревьях растут апельсины. И все улыбаются».
Мама тоже пыталась улыбаться, но выходило страшно. И руки у нее тряслись.
Вместо далеких теплых стран она привезла их на дачу бабы Зои. В этот прогнивший, покрытый плесенью дом.
– Ну что за глупости! Вечером вернется.
– А Барби с машиной привезет?
– Конечно, Сонь.
Некоторое время девочки молчали, слушая, как на улице кричат птицы и шумит ветер.
– Мне здесь не нравится, – сказала наконец Соня. – Тут плохо и страшно.
«Мне тоже», – подумала Лиза.
Дом пропах сырыми подушками, и все в нем поскрипывало, шуршало. По комнатам гуляли сквозняки, словно кто-то дряхлый, насквозь промерзший бродил, натыкаясь на стены, а то вдруг принимался осторожно копаться в вещах, стараясь не привлекать внимания.
«Только не думай о бабе Зое».
Она ведь здесь умерла, в этом самом доме, укрытая кучей одеял и курток. А тряпки теперь лежат целой кипой: старая одежда, полотенца, шали. Все влажное и трухлявое. Мама хотела освободить кровать, но в тряпье завелись мокрицы, а матрас совсем прогнил. Хорошо хоть на кухне раскладывался диван.
– А можно мне на улицу?
– Нет, мама сказала – нельзя!
– А я пи́сать хочу.
Лиза вздохнула и вывела сестру в кусты. В уличный туалет они ходить не решались. Там было темно, и дорога к нему заросла крапивой.
Во дворе росли яблони, вишни, сливы. Баба Зоя очень любила свой сад, но теперь он стал совсем одиноким, заброшенным и, может быть, даже злым. Летом листва служила мягкой изумрудной завесой, сквозь которую было не разглядеть ни улицы, ни реки, ни соседних домов. Но и сейчас переплетения ветвей скрывали девочек от всего мира. Нужно было добавить совсем немного воображения, чтобы представить, что ничего вокруг нет. Только голые больные деревья и высокая мокрая трава.
Дачей давно не занимались. Здесь и летом-то никого почти не было, а в октябре… наверное, на многие километры вокруг только пустые старые дома и пролетающие над ними птицы.
Время близилось к обеду. Лиза читала, а Соня играла с косматой собакой Филей, единственной игрушкой, которую она ухватила во время вчерашнего бегства.
Несмотря на холод, дышать было трудно. Воздух был густой и затхлый. В прошлый раз, когда Лиза была здесь, баба Зоя все время лежала в кровати и не позволяла открывать окна.
«Закрой окно! – кричала она. – Сквозняк!»
«Она и сейчас здесь, – подумала Лиза. – Люди никуда не деваются – они пропитывают собой все вокруг, как смола. А что, если она теперь – это груда тряпья на кровати, трухлявые доски, пыль?»
Лиза где-то читала, что пыль на сколько-то процентов состоит из частичек человеческой кожи, так что какая-то часть бабы Зои точно все еще здесь.
Окно, которое Лиза отрыла в очередной попытке проветрить дом, опять захлопнулось.
– Закрывай окно! Сквозняк!
Лиза вздрогнула.
На кухне было довольно просторно и светло. Мама просила не открывать шторы, но не сидеть же в полной темноте.
У окна стоял стол, покрытый изрезанной клеенкой, дальше – дверь в предбанник, потом плита с красным газовым баллоном, пожелтевшая раковина. У противоположной стены два шкафа, один с книгами – биографиями каких-то революционеров и романами о рабочих, а во втором громоздилась посуда и стояла непонятно откуда взявшаяся модель подводной лодки.
В спальню же девочки вообще не заходили. В полутьме виднелась только кровать, заваленная горой тряпья, похожая на берлогу какого-нибудь мифического существа.
Бамбуковые занавески, отделяющие спальню от кухни, то и дело колыхались с легким перестуком, словно кто-то тайком подсматривал оттуда за девочками.
Соня тоже обратила на это внимание.
– Пойдем на улицу, – сказала она. – Мне страшно.
Лиза не ответила. Что бы здесь ни было – настоящая опасность притаилась там, на улице. Лиза могла только догадываться, от чего бежала мама. Что-то связанное с опасными людьми. Лиза впервые видела маму по-настоящему испуганной.
– Лиза-а-а-а! – протянула Соня. – Лиза-а-а-а-а! Ну пожалуйста-а-а!
Лиза молчала.
– Ох, – сказала Соня, прислушавшись. – Нас птички зовут. Слышишь?
Вот.
А теперь:
– Они просят нас выйти!
– Совсем и не похоже. Так что угодно можно услышать, например:
– Вот видишь, они и собачку зовут! – Соня прижала к себе игрушку. – Пойдем на улицу. Пожалуйста!
Лиза поймала себя на мысли, что действительно слышит свое имя.
«Замолчите, – подумала она. – Пусть они замолчат».
За окном, на сером лоскутке неба, с пронзительными криками летели утки. Лиза не особо разбиралась в утиных повадках, но считала, что в это время года птицы должны ровным клином лететь на юг, а не носиться как сумасшедшие над опустевшими дачами.
– Ладно, пойдем. Только веди себя тихо.
Соня улыбнулась и закивала.
Мама говорила: «Не раздвигайте шторы, не открывайте двери и окна, сидите тихо, как мышки».
Но мама не всегда права.
Высокая трава перед домом была примята, а на сырой земле виднелись следы. Любому хватило бы одного взгляда, чтобы понять: здесь недавно были люди. Да и приходилось ли маме сидеть в этом пыльном гробу?
Этот дом не хочет, чтобы в нем жили.
Девочки вышли во двор, ежась от сырого ветра, дувшего со стороны реки.
– Ну как? Веселее стало? – спросила Лиза.
Соня надулась и стала пинать куст лопуха.
А ведь они могут быть рядом, те, от кого бежала мама. Может быть, они и сейчас прячутся в зарослях, смотрят и ждут.
Девочки прошлись по саду до конца тропинки, где через дыру в заборе был виден поросший камышом берег речки и черная вода.
Девочки глядели на нее, пока не стало скучно.
– Ладно, пойдем уже, я чай сделаю, – Лиза потянула сестру за руку. – А то простудишься еще.
Соня вывернулась, сунула руки в карманы куртки и пошла впереди. Уже у самого дома, рядом с лавочкой, она вскрикнула, упала в траву и вскочила с чем-то желтым в руках.
Лизе показалось сначала, что это просто ворох листьев, но комок зашевелился!
– Смотри: птенчик!
Это был, кажется, утенок или гусенок – Лиза не была уверена. Плоский клюв, перепонки на розовых лапках. Птенчик втянул голову и истерично бил лапками.
– Смотри, какой хороший! Уте-е-ночек!
Девочка невольно улыбнулась. И вправду милый. Она погладила дрожащий теплый шарик.
– Ты только сильно его не сжимай, а то сломаешь что-нибудь.
– Не буду.
Соня присела на лавочку, пристроила утенка у себя на коленях и гладила, придерживая, чтобы не сбежал.
Птенчик поднял голову к небу и тоскливо закричал. И тут случилось странное.
Птицы разом смолкли – остался только этот одинокий крик.
Лизе стало не по себе: пришло какое-то чувство, нет, даже тень его. Понимание того, что прямо сейчас она становится свидетелем чего-то таинственного. Того, что можно назвать чудом. Вот только захочет ли она увидеть его?
По коже побежали мурашки, и волосы на голове зашевелились. Нет, это, наверное, просто ветер.
Птенец перестал кричать, и разом наваждение прошло. Соня опустила его на землю, и, видимо смирившись со своей судьбой, он начал щипать травинку.
– Смотри! Он кушает!
– Ну ладно, – сказала Лиза.
Казалось, беспокоиться не о чем, но в Лизе росло предчувствие чего-то нехорошего. Что-то приближалось.
Девочка отогнала темные мысли. Все хорошо. Вот только внезапное молчание птиц настораживало.
Чудилось, будто отовсюду на них были устремлены взгляды, словно, сами того не зная, девочки вышли на сцену и теперь им приходится играть.
Лиза не выдержала:
– Пойдем в дом, Сонь.
Но та лишь покачала головой, не отрывая взгляда от птенчика: судя по всему, она ничего необычного не чувствовала.
– Ну ладно, ты поиграй пока, а я чай поставлю.
Лиза с облегчением зашла в дом. Теперь он казался более приветливым. Эти старые стены словно были защитой. Лиза долго искала спички, а когда нашла, с улицы послышался крик.
– Соня!
Лиза выскочила во двор и увидела, что сестра катается по траве, вцепившись во что-то рыжее, косматое.
Без раздумий девочка бросилась к сестре, схватила комок шерсти, оторвала от Сони и отбросила в смородиновый куст.
Раздался страшный вой.
Это был здоровенный рыжий кот. Из его красных глаз сочился гной, а шерсть местами вылезла клоками. Он выглядел бы жалко, если б не распахнутая пасть, огромные желтые зубы, черные десны, нёбо и язык. Словно это скалилась сама черная осенняя земля.
Соня поднялась, рыдая.
– Все нормально? – спросила Лиза, не сводя взгляда с кота. Тот явно готовился к атаке.
– Он чуть птичку не съе-е-ел.
Тут кот с воплем бросился на девочек, и Лиза даже не поняла, как сумела среагировать. Она резко выставила ногу, попав подлетающему монстру в бок. Он взвизгнул и опять отлетел в кусты.
Приземлился на лапы, оскалился, но нападать больше не решался. Только смотрел, и из пасти его капала зеленоватая пена.
«Он бешеный!»
Лиза схватила сестру за рукав, потащила в дом и вздохнула с облегчением, лишь захлопнув входную дверь.
– С тобой все хорошо? Он тебя не покусал?
Соня покачала головой и поставила птенчика на стол.
– Он убил его… уби-и-ил.
– Дай посмотрю.
Птенчик сидел, втянув голову, и весь трясся, а по крылышку его стекали капли крови. Лиза осторожно взяла птенца и осмотрела. Просто царапина, других повреждений на первый взгляд не было.
– Все хорошо, Сонь. Мы его перевяжем, и он выздоровеет.
– Правда?
Лиза достала из сумочки носовой платок и как могла перевязала птенчика. Это больше походило на плащ, но утенок пока не пытался ни вырваться, ни сбросить с себя повязку.
– Вот гадкий кот. Мерзкий, – проговорила Соня.
– Ага, но я ему задала трепку. Он больше не придет. А если посмеет, я ему так всыплю!
Соня улыбнулась, взяла птенчика на руки, села в кресло и стала гладить.
– Кот тебя точно не поцарапал?
– Не-а, у меня куртка толстая…
Тут по крыше что-то застучало. Лизе показалось, будто пошел дождь. Девочка выглянула в окно и обомлела.
Над домом в молчании кружили птицы. Их было много. Наверно, около сотни.
Одни летали кругами. Другие выписывали какие-то узоры. Птицы сливались в огромную, переливающуюся в воздухе фигуру. И все это в полном молчании. Слышалось только, как хлопают крылья.
– Странно… – прошептала Лиза и тут же вскрикнула.
Из кустов вышел человек.
Старик в засаленном пиджаке, весь избитый и исцарапанный. На голове клоками торчали рыжие волосы, словно присыпанные мукой. Он шел, шатаясь, прямо к дому.
Поначалу Лиза не сильно испугалась. Ей почему-то казалось, что это только в городе могут быть опасные люди. А здесь, в деревне, разве что безобидные старики.
Да точно, какой-нибудь местный. Хочет попросить воду или мелочь.
Но на всякий случай Лиза отошла от окна. Может, уйдет.
– Кто там? – спросила Соня.
Лиза поднесла палец к губам.
Сестра посмотрела сначала на нее, потом на окно, и тут глаза ее расширились от ужаса.
Лиза обернулась. Старик стоял, прижавшись к стеклу лбом. И только теперь, глядя в его внимательные гноящиеся глаза, Лиза поняла…
…он сумасшедший.
– Вам чего? – еле выговорила Лиза, удивляясь тому, как спокойно звучит ее голос.
Старик бешено вращал глазами и вдруг дернулся, уставившись куда-то за спину Лизы. Рот его распахнулся.
Девочки закричали.
Рот у него был черный. Черные десны, нёбо, черный влажный язык. И только зубы желтые, крепкие.
– Пусть он уйдет! – завопила Соня. – Пусть он уйдет, пусть он уйдет!
Она забилась в угол, откуда не было видно этого человека.
– Уходите! – крикнула Лиза.
Но «гость» не обратил на нее никакого внимания. Он продолжал вращать глазами, выискивая что-то в комнате.
«А ведь дверь не заперта!» – пронеслось в голове Лизы.
Она боялась пошевелиться. Казалось, сто`ит отвернуться от старика – и он сделает что-нибудь страшное. Но тут пришелец, видимо, тоже вспомнил о двери, отстранился от окна и поплелся к крыльцу.
Девочка опередила его, едва успев повернуть дверной замок. Человек врезался в дверь. Потом послышалось какое-то шебуршание, еще несколько ударов.
– Что вам нужно? – только и смогла выдавить из себя Лиза. Она чувствовала, как рыдания поднимаются из груди. – Уходите! Сейчас мама придет!
Соня расплакалась.
Человек вернулся к окну, прислонился лбом к стеклу и стал постукивать об него головой.
Сколько продержится стекло?
Зачем он стучит? Если бы хотел, мог бы разбить окно с легкостью.
Сколько еще продержится стекло?
Как колокол в храме.
Как праздник.
Как…
Лиза чувствовала, как мысли ее путаются. Каждый новый удар уносил ее все дальше отсюда.
Глаза слипались.
Было странно даже думать об этом в такой момент, но хотелось просто лечь спать. Проснуться дома и понять, что ничего не случилось, они у себя в квартире и скоро вернется мама.
«Это что-то вроде магии», – подумала Лиза.
Но перед глазами плыли розовые облака, теплый закат в далеких спокойных странах.
И эти птицы.
Это просто ветка стучит в окно.
Птицы…
Лиза сама была птицей. Она летела вместе со всеми, клином. Она знала, что земля меняется. Земля – это оборотень, чудовище. Весной она теплая, мягкая, зеленая и голубая. Она дарит, она кормит, она греет. Но все меняется. Земля становится холодной и жадной, она хочет есть, но не насыщается, она морозит, затягивает в черные недра, и вот тогда приходится улетать. До того, как земля умрет сама и убьет всех вокруг. Но земля не отпустит просто так. Все птицы знают это. Земля просит поклонения.
Она кормила, она грела, а вот теперь сама оголодала.
Лиза летела вместе с птицами в полном молчании, но тут одна из летящих впереди обернулась. У нее было человеческое, сморщенное лицо, похожее на лицо бабы Зои.
– Закрой окно! – закричала птица.
Лиза открыла глаза и ужаснулась.
Старик лез в приоткрытое окно. Голова и длинная рука, поросшая толстыми рыжими волосами, уже были в комнате.
– Уходите! – крикнула Лиза, но человек, извиваясь, словно червяк, продолжал протискиваться.
Он дотянулся до стола, раскидал все: попадали кружки, тарелка. Покрутив головой, он, наконец, заметил Соню, забившуюся в угол. Захрипел и вновь распахнул свой кошмарный рот.
Птенец закричал.
Лиза схватила чайник и плеснула на старика горячей водой. Что-то громко хлюпнуло, и на пол полилась вязкая черная грязь.
Старик взвыл и его выдуло в приоткрытое окно, словно едкий черный дым.
Девочки в ужасе смотрели на пол – там чернела маслянистая земля.
Лиза захлопнула окно и только после этого осела в слезах на пол.
За окном творилось что-то жуткое. Птицы хлопали крыльями, выл ветер, и в этих звуках можно было различить голоса. Птицы говорили с кем-то, и кто-то огромный им отвечал.
Сколько времени прошло, Лиза не знала. Старик больше не появлялся; девочки сидели не двигаясь на полу. Соня дремала, а птенец, освободившись от повязки, подошел к Лизе.
Он смотрел на нее маленькими печальными глазками, точно о чем-то просил.
Где-то вдалеке послышался гудок электрички, на которой должна была вернуться мама.
«Что, если не было никакого человека, а я просто уснула? Может быть, этот дом навевает дурные сны?»
Лиза заметила на крыле птенца несколько красных пятен.
Та-а-ак, значит, все же не приснилось. И черная маслянистая земля на полу.
Точно не сон.
Девочка осторожно подошла к окну и выглянула во двор.
Темнело.
Человек стоял там, под яблоней, согнувшись, распахнув черный мерзкий рот.
Он ждал.
Ждал, когда вернется мама, чтобы напасть на нее. Ждал, когда девочки откроют дверь, чтобы помочь маме, и тогда он войдет и возьмет то, что хочет.
Он мог ждать вечно.
Он здесь ХОЗЯИН.
Что-то коснулось Лизиной ноги. Птенец осторожно пощипывал ее. Он смотрел печальными умными глазами.
И Лиза все поняла.
Она опустилась на колени и протянула руку – птенец уселся на ладони.
Девочка открыла окно – человек вышел из тени и стал осторожно приближаться.
Птенец вжал голову в плечики и задрожал, а Лиза через открытое окно протянула его всему этому.
Черной земле, деревьям, холодному небу.
Птенец закричал, и девочка, не выдержав, отпустила его.
Желтый комок полетел вниз, но упасть не успел. С нечеловеческой скоростью старик подскочил к нему, схватил на лету и отправил в рот.
Птицы разом закричали. Еще сильнее захлопали крыльями. Словно весь мир вокруг аплодировал, а человек жевал под эти аплодисменты, и желтые ошметки у него на губах перемешались с красным.
Ветер стих. Птицы собрались в клин, чтобы улететь далеко-далеко. До следующего года.
Человек стоял и смотрел на Лизу, и впервые она поняла, что он ее заметил. И само это внимание было неприятно.
Оно думало о ней, и Лиза физически чувствовала, как ворочаются его мысли, огромные, древние и жуткие.
Девочка закрыла глаза, а когда открыла – никого уже не было.
– Лиза-а-а! А где птенчик? – подала голос Соня.
– Он улетел, Сонь. На юг. Давай чай пить, скоро мама придет.
Они сидели в сгущающихся сумерках в старом деревянном доме, а мамы все не было.
– Глаз ее не видно. Верх лица скрыла огромная черная шляпа, украшенная куриными перьями да сорными цветами. Во дворе при свете дня Оля до смешного походила на ведьму. В этой своей шляпе, в грязном темном платье под горло.
Она и теперь похожа. Только мне уже не смешно.
Долго сижу на холодном полу. О мертвых и не думаю даже. Под крышей сарая висит крюк, на нем грязно-белая кроличья лапка.
– Теперь вспоминай кого-нибудь мертвого.
– Нету у меня никого.
– Вспоминай!
– Да нет у меня никого такого… – повторяю я, а самому становится даже немного стыдно.
– Что? Совсем?
– Собака была… Фрэд. Он уже ста…
– Собака! – Оля громко втягивает воздух, поднимается и начинает ходить туда-сюда. Одно перо со шляпы медленно падает на пол, на чучело, что мы смастерили. – Собака!
– Да что это за игра такая? – говорю я.
Мне холодно без рубашки и неловко быть с Олей наедине, полуголому, в темном сарае. В который уже раз кляну себя за то, что согласился на это.
Моя рубашка лежит на полу. К рукавам ее прилажены перчатки. Ниже – грязные спортивные штаны. Не хватает только головы.
– Я же говорила. Называется «Человечек». Ее бабка моя придумала…
Играть больше не хочется, но я молчу.
Оля копается в ржавых бочках у дальней стены. Достает что-то, хмыкает, бросает обратно. Потом вытягивает длинную светлую ленту.
Подходит ближе, и я вижу, что в руках у нее бинт. Грязный, в темных пятнах. Оля вкладывает его в рубашку так, что кусок торчит из воротника, вроде как позвоночник из обрубленной шеи.
– Это из Желтого дома, – говорит она.
Становится еще холоднее и гаже, будто слизняк ползет по спине.
Желтый дом – это заброшенная больница на въезде в деревню. Ее здесь почти отовсюду видно. Стены желтые, как старые кости, все в трещинах. Внутри все заросло травой и деревьями. Они шевелятся и выглядывают из разбитых окон.
– Ничего себе! – восклицаю я, а у самого во рту пересохло. Больница часто снится мне в кошмарах.
– Бабка там работала. Говорит, это в войну началось. Они сперва просто между собой сплетались, как змеи, а потом стали выбираться из подвала. По коридорам ходить.
– Кто? – не понимаю я.
– Да Человечки же! – она показывает на фигуру у наших ног. – Они и сейчас там бродят, ты разве не знаешь? Бабка говорила, что это все из-за
Она опускается на колени и поправляет шляпу.
Я подхожу к приоткрытой двери, к полоске золотистого света, и думаю: «Сбежать бы отсюда». Вот только некуда. Дома Лиза с этим своим Пашей. Опять шепчутся, обнимаются, смеются. Лизе вообще-то нельзя много смеяться. Да и много двигаться тоже. У нее сердце больное.
– Ну? Чего стоишь?
Я вздрагиваю, начинаю осматриваться: ржавые, все в паутине бочки, белая лапка на крюке, кроличьи клетки у стены. В углу, на газете, гнилые кабачки и маленькая тыква. Чем не голова? Подхожу и вижу, что с одной стороны тыква проломлена и внутри, в ее мякоти, ворочаются толстые желтые черви.
Борясь с тошнотой, иду в другой угол и вижу целый ворох мешков. Беру один, белый. С него что-то сыплется. Чихаю, комкаю его так, чтобы он хоть немного напоминал шар.
– Так пойдет?
Оля тянет мешок из рук, кладет туда, где должна быть голова. Молчит.
– Хорошо, – говорит она наконец. – Теперь садись. Закрой глаза, думай о моем папе.
– Да я ж ничего о нем не знаю…
– Знаешь. Я тебе рассказывала. О том и думай.
Ее отец был трактористом или типа того. Он много работал, а пару лет назад уснул в поле, и трактор проехал ему по голове. Вот все, что мне удается вспомнить. А еще то, что он разводил кроликов в этом сарае. Здесь же забивал их и снимал с них шкуры.
Приоткрываю глаза. Смотрю на белую кроличью лапку на крюке. Слышу, как на улице чирикают птицы, как лает собака. Слышу, как Оля дышит часто-часто.
– В этот раз получится, – шепчет она.
Не нравится мне мешок, что я выбрал для головы. Он немного расправился и выглядит теперь так, словно по нему и в самом деле проехало колесо трактора.
Мы сидим так очень долго – ноги затекли, колени ноют. Снова открываю глаза. Оля, конечно, прячется за этой своей шляпой, да еще в сарае темно, но кое-что мне все же видно. Видно, что она пытается сдержать смех.
Вот как!
Да ведь это розыгрыш. Все знают, что верить ей нельзя. Она же просто хочет меня напугать.
– Бывает так, что они ведут себя… плохо. Могут и напасть. Но это они не специально. Мой папа… он… Ты ж его не боишься?
Начинаю злиться.
Чтобы какая-то дура деревенская надо мной издевалась?!
Оля все понимает. Она поднимается, как бы невзначай, и отряхивает платье.
– Не шевелись, – говорит она. – Это очень важно. Не открывай глаза.
А сама идет к двери.
Пытаюсь встать, схватить ее за руку, но слишком поздно. Она выскальзывает на улицу.
Вмиг становится темно. Я заперт.
Она смеется. Не просто смеется. Хохочет. Да что там: думаю, она катается по земле, молотит ее кулаками, задыхается от смеха.
– Открой!
Я болван. Я идиот.
Хохот делается еще громче.
– Открой. – Повторяю уже спокойнее.
– Не-а! Ты… ты… ты ж еще… с моим папкой… не познакомился.
Она снова срывается на хохот.
– Да отстань ты! – кричу я. Оборачиваюсь, потому что за спиной слышится какой-то звук.
В темноте лишь два светлых пятна. Голова из мешковины и кроличья лапка на потолке.
Снова вспоминаю Олиного отца, историю о том, как он снимал с кроликов шкуры.
Хрясь – и шкура снята. Это Оля мне так рассказала.
А еще говорила, что он все это ненавидел.
Кажется, в воздухе пахнет сырой землей. Травой. Какими-то цветами.
Делается очень холодно.
Смотрю на рубашку, хочу поднять ее и надеть. Отдергиваю руку.
Она шевелится.
Глупость, конечно.
Глупость! Глупость! Глупость!
Бросаюсь к двери.
– Открой!
– Мама на работе, – шепчет Оля. – Паша у твоей любимой сестренки, так что кричи сколько влезет. Тебя только папа мой услышит.
Точно пахнет землей.
Снова шорох. Оборачиваюсь.
Я ведь соврал.
Да, соврал.
Есть у меня человек, который умер.
Дед.
Помню его лицо тогда, в больнице. Как будто кто-то другой, совсем на него не похожий, рос изнутри. Выглядывал. Не злой даже, а просто чужой, тощий и бледный.
Белый.
Как мешок из-под муки.
И он сейчас здесь. Мешок сложился так, что я вижу приоткрытый рот и темные дыры глаз.
Как же холодно.
Изо всех сил бью в дверь. Оля не отвечает. Она и смеяться перестала. И эта тишина страшнее всего. Даже страшнее того, что сейчас у меня за спиной.
– ОЛЯ!!! – я срываю голос.
Что-то заставляет меня развернуться.
Движение. Лицо из мешка немного меняется. Один глаз становится чуть больше, рот растягивается в полуулыбке.
Из груди уже рвется крик, но тут я понимаю, что это всего лишь расправляются складки на скомканной ткани. Пересилив себя, подхожу к вороху одежды и поддеваю ногой голову, стараясь не думать, на что она похожа.
Голова не отлетает. Она твердая, но не тяжелая. Оля набила ее чем-то и как-то сумела прикрепить к рубашке, а рубашку к штанам и перчаткам.
Теперь все это разом дернулось от удара.
Отскакиваю.
Уж слишком это похоже на настоящее движение.
Глаза привыкли к темноте. Бочки, кроличьи клетки, маленький столик, на котором сушится укроп.
И как же сильно воняет чем-то.
Одежда лежит теперь грудой. Голова подобрала остальное тело под себя. От моего удара она, конечно, сместилась, но чтобы так…
Сердце сейчас разорвется. Меня тошнит.
Оно шевелится. Оно точно шевелится. Я вдруг думаю: «Мыши. Это мыши забрались туда. Или… или…»
«Кролики».
Взгляд на миг задерживается на кроличьей лапке, потом возвращается к лицу на полу.
Оно поднимается. Сначала медленно, почти незаметно, потом резко взмывает вверх.
Он встает. В моей рубашке, в спортивных штанах Олиного отца, в старых рабочих перчатках. Руки и ноги висят пустыми тряпками, но в нем есть жизнь. Дрожь бежит по всему его телу, словно что-то внутри клубится, переползает с места на место, хочет вырваться наружу.
Еще пару секунд тупо смотрю на него, пытаюсь придумать объяснение, а потом волна паники сметает все, и я кричу так, как никогда прежде не кричал.
Переваливаясь с бока на бок, на непослушных ногах он идет ко мне.
Кисти в перчатках вяло болтаются, но сами руки тянутся, готовые схватить меня.
Смертельно обнять.
Изо всех сил бросаюсь на дверь, падаю. Снова бросаюсь. И снова, и снова. Встаю, прижимаюсь к шершавому дереву, пытаюсь вжаться в него, протиснуться на улицу сквозь щели. Больше ничего не вижу. Глаза заливают слезы.
Слышу, как шаркают его ноги.
Что-то касается шеи, холодное, отвратительно мягкое. С новой силой вжимаюсь в дверь.
Я умру.
Я уже умер. Не здесь, не на бетонном полу сарая, а где-то далеко в поле, на сырой земле, среди скошенной травы. Под ярким солнцем.
На секунду перед глазами мелькает эта картина, а потом чернота.
Черное колесо трактора. Оно заслоняет весь мир.
Открываю глаза. Я и в самом деле лежу на земле. В траве. Только нет никакого трактора и страшного черного колеса.
От прикосновений я вздрагиваю.
– Убежала! – слышу я голос. – Гадина!
Паша.
– Что с тобой? – это уже Лиза.
Начинаю рыдать. Она обнимает меня, а я плачу и плачу.
– Он ходит, – шепчу я. У меня пропал голос. Будто что-то порвалось в горле. К тому же я разучился дышать, хватаю ртом воздух, глотаю его и никак не могу надышаться.
Меня успокаивают, гладят по голове.
– Эти ее тряпки! – говорит Паша. – Она целый день с ними возится. Кукол делает и всяких там чучел. Двигает их, разговаривает. Бывает, аж жутко становится.
– Он шевелился, – голос мой звучит так, словно я говорю через тонкую трубку или замочную скважину.
Лиза выносит из сарая Человечка. То, что от него осталось.
Головы нет. Моя рубашка, спортивные штаны. Оля и в самом деле сшила их между собой. Вижу тонкие аккуратные стежки. И как это я проглядел? Когда она успела это сделать? Где-то еще должны быть нити, за которые она тянула, забравшись, видимо, на крышу.
Это был просто розыгрыш! Но легче мне не становится.
Потому что та бледная маска, что когда-то я видел на деде, то, что привиделось мне на этом чертовом мешке… Теперь я вижу ее на лице Лизы. Кто-то чужой вместо нее слабо улыбается мне, словно знает что-то грустное и необратимое.
Снова начинаю плакать.
– Ты только бабушке не рассказывай. Паша сам с ней разберется.
Лиза боится, что из-за этой истории у Паши будут проблемы. Может быть, ему запретят приходить к нам. Она накидывает мне на плечи рубашку, от которой оторвала уже штаны и перчатки. Сбрасываю ее. Она холодная и липкая, к тому же воняет чем-то.
Рубашку я больше носить не могу. Несмотря на то что бабушка ее постирала, от одного прикосновения к ней, от одного ее вида, от одного не запаха даже, а предчувствия запаха мне становится не по себе.
Бросил ее в пакет, а пакет спрятал на дно рюкзака. Но все равно чувствую ее, а ночами слышу, как что-то там шевелится и шелестит целлофаном.
Но почему-то думаю о кроликах.
Паша говорит, что Олю наказали, что ее держат дома и что он отнял у нее всех кукол. Он врет. Он боится сестру и никогда бы не решился на такое.
Представляю Олю. У окна. Глаза чернющие. В этой ее шляпе с куриными перьями. Шьет.
Всю следующую неделю идет дождь. Не выхожу из дома, словно бы тоже наказан. Смотрю в окно. Иногда я сплю даже днем, и мне снятся фигуры из полотенец и тряпок в коридорах Желтого дома. У них белые лица, такие, как теперь у Лизы. Они тоскливо ходят из комнаты в комнату или смотрят в окна. Совсем как я.
Потом приезжает отец. Дожди так и не кончились. Вдалеке грохочет. Сверкают молнии. Лиза одна. Паши почему-то нет.
Сижу в комнате. Вещи уже собрал. Вдруг замечаю за окном лицо. Синеватое, вытянутое, края шляпы обвисли, перьев нет – только ярким пятном горит ветка рябины.
– Открой, – шепчет Оля.
Немного колеблюсь, но все же открываю, и дождь врывается в комнату.
– Отдай мне бинт, – говорит она. Потом, немного подождав, добавляет: – Пожалуйста.
И улыбается. Жалко так. Умоляюще.
– Бинт? – спрашиваю.
Злюсь ли я на нее? Наверное, нет.
– Я его в рубашку положила.
– Нет у меня бинта.
Пытаюсь вспомнить, где же он. В рубашке точно не было.
– Я тебе заплачу. Вот, – она кладет на подоконник ворох мокрых купюр. – Тут пятьдесят восемь рублей. Это все, что у меня есть.
Качаю головой.
– Я бы и так отдал. Но он делся куда-то. Может быть, в сарае остался?
Вода течет по ее лицу, и кажется, что она плачет.
– Отдай тогда рубашку.
Где-то в полях прокатился гром.
– Хорошо, – говорю я.
Подхожу к рюкзаку, но открыть не успеваю.
– Это еще что! – слышу голос Лизы. – А ну иди сюда!
Оля исчезла, и только занавеска колышется так, словно хочет броситься на нас. На подоконнике осталась пара монет.
Сестра подбегает, выглядывает:
– Иди сюда, гадина!
В комнату входит отец.
– Что случилось?
– Ничего, – говорю я.
– Ребята балуются. – Лиза отбрасывает с лица намокший локон и смахивает монеты на улицу.
Мы идем пить чай, а я украдкой смотрю в окно, но там ее нет. Деревья плещут болотного цвета листвой. Вдалеке грохочет. Свет мы не включаем, потому что бабушка боится шаровой молнии. В полумраке лица у всех такие, будто нарисованы простым карандашом.
После чая бегаем от дома к машине, от машины к дому – носим под дождем сумки. Я оглядываюсь: иногда мне кажется, что я вижу Олю среди кустов, но всегда выходит, что это просто ветка или тень.
Мне грустно. Сам не знаю отчего.
Лиза сидит на переднем сиденье рядом с папой. Я – на заднем. Гляжу в окно. И только мы отъезжаем от дома, замечаю Олю. Шляпа, темное платье – все размыто, как на картине, к которой подошел слишком близко, а мне очень хочется еще хоть раз посмотреть ей в глаза.
Она несмело машет рукой.
Наверное, нужно было помахать ей в ответ.
Проезжаем мимо Желтого дома. Быть может, из-за мокрых стен, которые из желтых превратились в темно-оранжевые, я думаю о той тыкве в сарае. О червях, что копошились в ней. И, кажется, понимаю что-то о бинтах, об этой больнице и о тех, кто ходит по ее коридорам.
Понимаю, но не могу объяснить словами.
Пока мы были в деревне, родители переехали в зал, а спальню отдали Лизе. Она очень рада – прыгает на кровати, носится по комнате так, что ей даже становится плохо. Она ложится отдохнуть, а родители дают ей лекарство.
Я остаюсь один в нашей старой комнате. На стенах бледные следы от Лизиных плакатов, на книжных полках пусто. В большом коричневом шкафу теперь столько места, что я, наверное, мог бы там жить.
Наша двухъярусная кровать. Я всегда спал наверху. Представлял себя капитаном, а сестру – матросом в трюме, воображал себе разные приключения. Когда ночью становилось страшно, я звал Лизу, свешивал руку. Она брала мою ладонь и держала ее, пока я не засыпал.
Родители смеются. Смеется и Лиза. А я не смеюсь. Разбираю вещи.
Рубашка в пакете на самом дне рюкзака. Вижу бинт, торчащий из нее. Как же так вышло? Его не было – это точно. К тому же бабушка стирала рубашку, разве могла она проглядеть такое?
Касаюсь бинта. Странное чувство, словно бы трогаю что-то живое. А ведь это просто бинт, местами желтый, местами бурый, с потрепанными краями. Прячу его в стол, туда, где лежат старые краски и пластилин. Наверное, стоит выбросить его, но вспоминаю об Оле, о том, какой жалкий был у нее вид.
Может быть, в следующем году, когда мы поедем к бабушке, отдам эту гадость ей.
Рубашка противная на ощупь и, кажется, все еще влажная. От нее идет тонкий, едва различимый запах, ставший уже знакомым. Запах летнего дня в поле, запах пота, запах сарая.
Швыряю ее в шкаф.
Просыпаюсь ночью. Кажется, в комнате кто-то есть. Чуть приподнимаю голову и тайком осматриваюсь.
Никого.
Вот только тени у стола уж больно темные, и вглядываться в них совсем не хочется.
– Лиза, – зову я тихо и опускаю руку, в щель между стеной и кроватью.
Никто не отвечает. Никто не сжимает мою ладонь. Чуть прислоняю щеку к стене, так чтобы увидеть сестру.
Ее нет.
Пустая кровать.
Чудовища, призраки – что бы ни таилось в темноте, разве может оно сравниться с этой пустотой?
Укрываюсь одеялом с головой и лежу так, пока наконец не засыпаю.
Лиза выкрасила волосы синим, громко слушает музыку в комнате, а на двери появилась табличка: «Не входить!»
И череп с костями.
Она мне больше не рада.
Иногда я заглядываю к ней тайком, но она всегда замечает.
– Иди к себе! – говорит она. – Не мешай!
К себе? Раньше почти все в комнате было Лизино, а теперь?
Теперь все там принадлежит
Он пришел через несколько дней после нашего возвращения.
Меня разбудил шум.
Что-то стучало в дверцу шкафа. Я понял, что давно уже слышу этот звук, только не обращаю на него внимания. Кажется, он был частью сна, где я долго и упорно стучал в какую-то дверь, а меня не пускали.
В шкафу что-то упало. Влажный такой шлепок.
Я чуть приподнялся в кровати. Шторы раскрыты, за окном мутный, сочащийся непонятно откуда свет да ребра соседних девятиэтажек.
Шкаф в этом свете казался чем-то зловещим. Не большой деревянный ящик, а дверь.
Проход.
И кто-то хотел выйти оттуда.
Скрипнули петли. Дверь не открылась – просто чуть качнулась. Потом еще раз. И еще.
Так продолжалось очень долго, и был в этом какой-то ритм. А ритм всегда успокаивает.
Кажется, вновь уснул под этот звук.
Наверное, уснул.
Точно уснул, потому что ясно увидел: дверь приоткрылась, и оттуда выполз
У него не было головы. У него не было ног. Он шел, переставляя руки. Синий. Цвета моей рубашки. А вокруг клубилась чернота, куда более темная, чем сумрак моей комнаты. Он прилип к этой черноте и повсюду таскает ее с собой.
Я слышал далекое пение птиц и шелест ветра в траве.
Колесо. Черное колесо трактора катилось, давя и разрывая птиц, траву, цветы, мышей, кроликов.
Меня.
Я отвернулся к стене и зажал уши. Заткнул рот и нос одеялом, чтобы не вдыхать тошнотворный запах того проклятого, навеки застывшего летнего дня, воспоминание о котором передалось мне от Олиного папы.
Такое повторяется почти каждую ночь. Только в последние дни он нашел окно, сумел взобраться на подоконник и смотрит во двор, долго, часами, а я гляжу на него.
Еще после первой ночи я хотел выбросить рубашку, изорвать ее, сжечь. Но ее больше нет в шкафу – она забралась куда-то, забилась в щель или под груды постельного белья. Она таится. Спит.
Осенью Лиза ложится на операцию. Волосы у нее уже не ярко-синие, они потемнели, стали неясного, как будто грязного цвета. Я не смотрю ей в глаза – только на волосы.
Все смеются. Много, очень много смеются. Мама, папа, Лиза.
Скоро у нее будет сердце умершего человека. Может быть, вот что у нее с лицом – это
Я знаю, что ничего плохого не случится. Но не смеюсь. Мимо на тележке везут мотки бинтов. Со скрипом крутятся маленькие черные колеса.
Хочу поскорее домой.
– Пока, – говорит Лиза и обнимает меня, сидя на койке. Она в первый раз в жизни целует меня в щеку.
Я краснею и отворачиваюсь к окну.
Там, на улице, идет мелкий холодный дождь.
На двери ее комнаты все так же написано: «Не входить».
Вернутся ли родители туда или комната вечно будет ждать ее возвращения, дряхлея и покрываясь пылью?
Комнату эту я ненавижу. Она не пустая. Там есть кто-то. Другая сестра. Невидимая, сделанная из темноты, пыли, спертого воздуха. Из запаха лекарств. Ее легко почувствовать. Она бросается на тебя, едва зайдешь, хватает холодными невидимыми руками.
Я так и слышу, как ее пыльные губы кричат: «ИДИ К СЕБЕ!»
Сейчас суббота. Лежу на полу и смотрю в потолок. Дома тишина. Все еще идет дождь. Шторы задернуты, зеркала и телевизор укрыты скатертями. Кто-то сказал, что это для того, чтобы Лиза не заблудилась в отражении, когда будет навещать нас. И я зову ее, тихо-тихо, чтобы мама не услышала. Но она не отвечает.
В последние дни я много думаю об этом.
Если получилось у такой дуры, как Оля, получится и у меня.
Наконец решаюсь.
Открываю ящик стола. Бинт все еще там. Он больше не кажется гадким. Аккуратно раскладываю его на старой Лизиной кровати, потом тихонько, чтобы не скрипнула дверь, пробираюсь в ее комнату. Со стены, с плаката Sex Pistols[1], смотрит английская королева. Глаз у нее нет, но все равно страшно, и кажется, что она следит за мной. На улице зажгли фонари. Осторожно открываю шкаф и достаю оттуда Лизины джинсы и свитер.
«ИДИ К СЕБЕ! НЕ МЕШАЙ!»
Почти бегом возвращаюсь в свою комнату.
Зимняя одежда осталась в моем шкафу. Достаю шапку, вязаные перчатки, только Лизины носки не нахожу, поэтому кладу свои.
Раскладываю вещи на нижней, Лизиной, кровати.
Беру иголку и нитки и кое-как сшиваю все это.
Вкладываю бинт в свитер.
Хлопает дверь. Никто не говорит ни слова, но я знаю: это вернулся папа. Слышу его шаги. Он идет на кухню к маме. Они долго-долго шепчутся.
Что делать? Спрятать одежду или не прекращать начатого?
Только решаю продолжить, как слышу стук в дверь.
– Ложись спать уже.
– Хорошо, пап.
Отец отчего-то решил, что я должен спать. Все время. Это единственное, с чем он обращался ко мне в последние дни.
Он так и не заходит.
Для головы я беру наволочку с Лизиной подушки, засовываю ее под шапку.
«Теперь вспоминай кого-нибудь мертвого».
И я вспоминаю. О том, как мы с Лизой приносили из зала диванные подушки и строили крепость, о том, что она подарила мне на Новый год набор динозавров, а я ей диск Ramones. О том, как мы с ней хоронили собаку и Лиза плакала еще сильнее, чем я.
О том, как, стоило мне увидеть кошмар, достаточно было просто спустить руку с кровати и Лиза обязательно брала ее и держала, пока я не усну.
– Ты не спишь еще? – Голос отца за дверью. Сейчас зайдет и все увидит.
– Уже ложусь.
– Выключай свет.
Они с мамой стали вампирами. Ненавидят свет и громкие звуки.
Скомканное лицо на подушке напоминает белую розу, а еще что-то склизкое, вроде того, что я видел в витрине магазина «Океан».
Укрываю сестру одеялом. Как раз вовремя. В комнату входит отец.
– Ложись уже!
Он совсем старый. Лицо, если присмотреться, желтое, как стены той самой больницы. А в волосах седина.
Он щелкает выключателем. Закрывает дверь.
За окном светит фонарь, льет дождь.
Тот, в шкафу, начинает шевелиться.
Втягиваю воздух. Запах поля, скошенной травы, цветов.
Ненавижу природу.
Я никогда больше не поеду к бабушке.
Забираюсь в свою кровать. Думаю о том, что теперь все станет как прежде. Мама будет смотреть телевизор, отец читать газеты и, громко прихлебывая, пить чай на кухне. И Лиза…
Дверца шкафа скрипит. Из щели выползает Он. Волочится по комнате. Дергается, точно хочет взлететь и никак не может. И я вижу теперь, что он вовсе не безголов. То колесо, что прервало его жизнь, оно стало его частью.
Оно и есть его голова.
Оно не просто черный резиновый круг.
Оно – темнота в комнате и за окном.
Оно – пугающие тени по углам.
Оно – это тихий мамин плач.
Оно – пустая Лизина кровать.
Оно – седина в волосах у папы.
Оно – все, чего я когда-либо боялся. И я знаю, что это его
Они во всех нас.
Я отворачиваюсь к стене.
– Лиза, – шепчу я.
Пахнет лекарствами. Бинтами. Резиной. Старой. Грязной.
Черной.
– Лиза! – зову я громче, чтобы разбудить сестру, и свешиваю руку.
Как же тут воняет! Прокисшей едой, потом и, кажется, мочой. Свет едва освещает сальную скатерть да табуретки, покрытые чем-то вроде смеси грязи и воска.
Носки липнут к полу.
В углу рядом с хлебницей стоит большая картина. Новенькая. Сверкает красной и зеленой краской. Удивительно яркая на этой серо-желтой кухне.
Рядом, среди крошек, огарки тонких церковных свечей.
– Вот отсюда она лезет! – Бабка показывает куда-то за газовую плиту.
Заглядываю туда.
Пускай для этого приходится коснуться решетки, к которой прилипли горелые листья капусты.
Работа у меня такая.
За плитой пыль, крошки да красная перчатка-прихватка в паутине у самого пола.
– И как она сюда помещается? – продолжает старуха. – Мертвые, они, наверное, как кошки. Голова пролезла – пролезет и остальное. А голова у ней маленькая была, что у девочки. Так что, наверное, поместилась бы.
Киваю.
Лиза с серьезным видом чиркает в блокноте.
Молодец. Быстро учится.
– Да вы присаживайтесь! – говорит бабка и выдвигает из-под стола явно залитый чем-то табурет.
– Нет-нет, спасибо, мы постоим! – отвечаем хором.
В жизни бы не сел туда, тем более в единственных приличных брюках.
– Может, чаю? Угостить вас, правда, нечем: все эта гадина сожрала!
– Мы перед выходом поели, – говорит Паша. Протискивается мимо Лизы, как всегда опустив голову, расстегивает рюкзак и роется в инструментах.
Бабка с интересом следит за ним.
Я еще раз оглядываю кухню и только тут замечаю надписи. Хотя нет, заметил я их давно, но лишь сейчас начинаю вчитываться в них.
Написано черным маркером. Вокруг слов – россыпи крестов. Как будто ребенок кладбище рисовал.
Разобрав слова, едва не фыркаю от смеха.
«Убирайся!», «Тварь!», «Гори в аду!».
– Вот оттуда она и лезет, – снова и снова повторяет Евдокия Ивановна. – И вот сюда ползет, тварь!
На дверце холодильника тоже кресты и надписи: «Не лезь!», «Не твое!», «Гадина!».
Паша издает странный булькающий звук.
Ловлю его взгляд. Качаю головой. Он кашляет в кулак и отворачивается.
Лиза – молодец. Она с неподдельным ужасом оглядывает плиту, стены, стол и саму Евдокию Ивановну.
– Значит, ее интересует холодильник? – спрашиваю я.
– Ага. Очень интересует. Еду из него ворует. Борща кастрюлю сожрала. Картоху. Огурцов банку. Яйца. Пельмени. При жизни хлеб ела да воду пила. Все деньги экономила, а щас платить-то не надо, лазь, значит, жри чужое. Коммунизм.
Бабка грозит кулаком в сторону плиты, потом хватает со стола кружку и громко отхлебывает.
– Мы вообще дружили с ней. Сорок лет знакомы были. И общались знаете как? Ее кухня-то как раз там, за стеной, а стенка тонкая. Все слышно. Гремит она, бывало, тарелками – завтрак, значит, готовит. Ну я ей кричу: «Доброе утро, Семеновна!» И она мне в ответ: «Доброе!» Или она первая меня зовет:
«Ду-у-у-ся-я-я! Ду-у-у-ся-я-я!»
Евдокия Ивановна падает на табурет. Долго молчит. Жует губы.
– Очень мне этого не хватало, когда она померла. И вот просыпаюсь однажды. Темно еще. Четыре с хвостиком. Захожу на кухню. Попить, значит. А за стеной возится кто-то. Я и говорю по привычке: «Доброе утро, Семеновна!» Уж не знаю зачем. Самой аж жутко сделалось. Там ведь никого. Стучать перестали. Я уж к себе уйти хотела, как слышу: «Доброе!» Голос страшный такой. Скрипучий. Уже потом я решила, что мне почудилось. Ну а дальше… у вас такое бывает: делаешь что-то, а потом сам и не помнишь?
Киваю. Она только усмехается, сверкнув золотыми зубами.
– Да не бывает. Вы ж молодые. Погляжу на вас, когда до моих годков доживете. В общем, после того раза у меня продукты стали пропадать. И грязь повсюду лезет. Прямо сочится откуда-то. Моешь-моешь, а все липкое, паскудное. Аж руки опускаются. Я-то сперва на себя думала. Ну, съела ночью и забыла, а грязь? Кто ее знает, откуда берется?
Старуха поднимает тюль, смотрит на улицу. Сквозь голые ветки видны соседние панельные пятиэтажки. Угрюмые. Без единого огонька в слепых окнах.
– У меня вот дерево тут растет в палисаднике. По нему малолетки лазят. В квартиры заглядывают, ищут, чего бы стащить. А участковому плевать. Нажрется и спит там у себя в каморке. Думает, не знает никто. Так вот, я в прошлый вторник проснулась. Слышу: кастрюли звенят. Показалось сперва, что за стеной это, у Семеновны, значит. Долго лежала, слушала, потом поняла: это тут. На кухне. Забрались, подонки. Шарятся. Беру спицу. Я тогда шапку заканчивала вязать, потом вам покажу. И на кухню бегом. Сейчас, думаю, вы у меня узнаете, как старую женщину грабить. Захожу. А на полу нечто. По виду ребенок. Худой, маленький. На коленях стоит. И вот прям тут руками из кастрюли капусту черпает. Я тогда даже не испугалась почти, наоборот, такая злость взяла. Замахнулась спицей и кричу: «Ах ты гадина, чужое жрешь?»
Паша всхлипывает. Тихо, не меняясь в лице, пинаю его в голень.
– Ой. – Он отодвигается, налетает на Лизу. Та вскрикивает. Неожиданно громко.
Паша красный, будто обварился. Лиза, наоборот, вся белая. Ссутулилась, руками себя обхватила. Переигрывает.
Старуха долго глядит на нее.
– Да, – говорит она, – страшно все это. У самой руки-то трясутся. В общем, я спицей замахнулась. А она голову поднимает. Лампочка из холодильника светит. Гляжу, а это Семеновна. Рот у нее сделался большой, широкий. Улыбается, а изо рта суп на пол льется. Я спицу выронила и бегом к себе. Дверь заперла и молилась, пока светло не стало. А теперь, едва стемнеет, она уже выглядывает, смотрит, можно ли выходить. То глаз высунется, а то и целая голова. А когда совсем темно – к холодильнику ползет. Я его хотела к себе перетащить, но что, если она за ним придет? Уж лучше здесь.
Вежливо киваю. Пускай выговорится.
– А какие вы меры принимали против этой… сущности?
– Меры? Молилась. Все без толку. Она все равно лезет.
– Ясно, – говорю. – А давно она умерла?
Не успеваю закончить фразу, как замечаю движение у кухонной двери. Поворачиваюсь и, словно в замедленной съемке, вижу, как падает Лиза.
Паша успевает подхватить ее. Он удивительно быстр для своих форм.
– Что случилось? – спрашиваю я.
Лиза что-то пытается сказать. Паша помогает ей сесть на табурет и смущенно отступает в коридор.
Бабка хватает со стола кружку, выплескивает в раковину остатки чая, наливает воды из-под крана.
Лиза делает несколько глотков и кашляет.
– Извините, – произносит она. – Мне что-то почудилось.
Хорошо импровизирует. Даже я поверил.
– Елизавета – сильный экстрасенс, – говорю я. – У нее дар видеть тонкий мир.
Лиза хочет что-то добавить, но тут раздается писк. Кружка выскальзывает у нее из рук и падает на пол, но не разбивается.
Поворачиваемся к источнику шума. Это Паша включил «пищалку».
Выглядит она как измеритель психокинетической энергии из «Охотников за привидениями», но на деле это просто прибор для поиска скрытой проводки, который Паша немного доработал. Теперь он пищит тогда, когда нам нужно, к тому же может издавать несколько весьма зловещих звуков.
– Здесь определенно чувствуется сильная остаточная энергия, – говорит Паша.
– Евдокия Ивановна, вы можете продолжать рассказ, пока наши специалисты занимаются диагностикой.
– Я… ну… все сказала уже. Она ночью приходит. Иногда днем, когда темно. Выглядывает оттуда, – старуха указывает на плиту. – Улыбается. Подмигивает гадко так. Бывает, что и говорит. Но редко. Мо`ю я вот посуду. Чуть глазами вбок делаю – вот так, глядь, а она вылезла. И говорит: «Доброе утро». Я ее матюгами кро`ю. Иногда помогает, и она прячется. Но это днем. Ночью ничего не помогает.
Она указывает на стену, исписанную проклятьями и ругательствами.
– Я вон видите, чего понаписала тут. С тех пор она вроде реже стала лазить. – Бабка тяжело вздыхает: – Уехать бы отсюда, да кому я нужна…
Бормочу что-то ободряющее: ничего, мол, все наладится. Потом вспоминаю о Паше:
– Давайте послушаем Павла.
Одной рукой он продолжает водить «пищалкой» вдоль холодильника. Другой – придерживает футболку, чтобы не сильно задиралась и не обнажала живот.
– Как я уже сказал, здесь много остаточной энергии. Она аккумулировалась в темноте за плитой, пока не набрала критическую массу и не перешла в другое состояние. Чисто технически это даже не ваша соседка – просто отпечатки ее и ваших мыслей…
Опять его понесло. Качаю головой, одними губами шепчу: «Проще».
– Ну… в общем… такие сущности любят темноту и не выносят солнечного света, – продолжает Паша. – Это как плесень. Нужно расчистить пространство, проветрить, просушить на солнце. Но какое уж тут солнце. Поэтому сделаем по-другому. Проведем сеанс фотоэкзорцизма.
– Потом Елизавета поставит дополнительную защиту, – подхватываю я.
Лиза все таращится в стену над плитой. Пальцами теребит кончик одной из двух своих черных косичек.
– Верно, Елизавета Павловна?
Не сразу, но она поворачивается. Отрывает руки от косы и, словно не зная, куда деть, скрещивает их на груди. Она вообще очень красивая, хоть и согласилась сесть на эту мерзкую табуретку.
– Я говорил, что вы защиту поставите, психическую.
– А… да… да, верно, – она снова отворачивается к стене.
Это что еще такое? Ведь так хорошо начиналось.
– Когда закончим, здесь будет чисто, как в новостройке. Никаких сущностей.
– А вы уже такое видели? – спрашивает бабка.
– Разумеется. И не раз. Будьте спокойны, Евдокия Ивановна.
Скорее бы все закончилось. Мне уже тошно от этой сладкой и густой вони.
– А по деньгам сколько будет? Вы учтите: я пенсионерка, сорок лет медсестрой от…
– Не переживайте. О деньгах потом. Давайте закончим сперва.
– Пять тысяч?! – кричит Паша. – Это издевательство. Я там чуть не… мне чуть плохо не стало, а тут такое.
Идем по заснеженной улице. Удивительно темной. В соседних пятиэтажках горят лишь несколько окон, и то свет в них тусклый, будто просачивается через грязные стекла.
– Ты же сам видел! Она вообще непробиваемая! Радуйся еще, что до пяти поднять получилось.
– Надо было сначала о цене договориться, а потом уже остальное.
Долго молчим. Идем. Как-то незаметно оказываемся на освещенной улице. В витринах – новогодние декорации: снежинки, деды-морозы, снегурочки с маленькими красными лицами.
– Сам знаешь, по-разному бывает. Помнишь, как летом с тем повешенным?
Веский аргумент. Мы тогда сразу четыре квартиры обработали. Целый этаж в подъезде сбился во что-то вроде культа вокруг призрака самоубийцы. День за днем они выдумывали истории, чуть ли не до смерти друг друга запугали. По их словам, повешенный мог перемещаться по этажу, как ему вздумается, и свисать с любой из люстр в любой из квартир. А еще душить. Пришлось тогда, конечно, поработать. Даже подключать кое-какую тяжелую артиллерию из Пашиного арсенала, но мы справились. Почти тридцать тысяч за день работы. На двоих. Лизы тогда с нами еще не было.
– Ну да, тогда хорошо вышло, но, блин… Пять тысяч на всех. Да я бы сам свою долю отдал, лишь бы не ходить туда.
«Хорошо тебе говорить, – думаю я и с силой пинаю кусок льда, примерзший к тротуару. – У тебя-то работа есть».
– Ну слушай, – говорю, – полторы тысячи за два часа. Плохо разве?
Паша не отвечает.
– А еще пятьсот рублей лишних остается. Давайте куда-нибудь зайдем. Отметим избавление от Пожирательницы Борща.
Все молчат.
– Лиза, ну ты как? – спрашиваю я.
Она не поднимает головы.
– Лиза-а-а! Все нормально?
– Да… – она трет глаза, будто слезы смахивает. – Я просто никак не могу забыть ту штуковину на стене.
– Какую штуковину?
– Ну эту картину, что ли, над плитой.
– Картину?
– Да нет же. Прямо на стене – Она останавливается. – Вы что, ее не заметили?
Мы с Пашей отрицательно качаем головами.
– Там лицо нарисовано. Грязью, жиром, не знаю чем. Старуха, кажется, да такая жуткая… и рот у нее здоровенный такой… как у мужика из «Роллинг Стоунз», только шире.
– Бабка нарисовала?
Лиза пожимает плечами.
Разговор утихает. Стоим на тротуаре. Украдкой, пока Паша не видит, поглядываю на Лизу. Она все еще бледная и очень красивая.
Мимо проезжают машины. Прохожие с раздражением косятся на нас.
– Так, – говорю. – Давайте все же зайдем кое-куда. Я знаю тут отличное место.
На самом деле не знаю. Просто вижу какую-то пиццерию и веду всех туда.
Сидим ждем, когда принесут заказ. Пиццу Паша заказал за свои деньги. Я не возражаю.
– Ну смешно же! – говорю. – Вся эта история о борще.
Люстра над нами деревянная и сделана в виде колеса от телеги, из которого свисают лампочки. Бо`льшая часть не горит.
– Ничего смешного, – бурчит Паша. – Обманули старую женщину.
Хочу возразить, что раньше, когда дела шли лучше, он этим вопросом не задавался. К тому же мы и вправду помогаем. Статистику не собираю, но уверен: многим от наших сеансов легче стало, а хуже – никому.
– А я и в самом деле защиту поставила, – говорит Лиза.
Опять она за свое.
Вообще она сама нас нашла. В начале осени позвонила по объявлению и напросилась на встречу. Рассказывала, будто она настоящий медиум и может видеть всякое. Соврала. А еще, что пишет роман о привидениях и даже публиковала несколько рассказов. Это правда.
Отчего-то я никак не могу заставить себя их прочесть.
У нас она хотела набраться вдохновения и опыта.
Принесли пиццу.
Все продолжают молчать.
– Да ну вас, – бормочу себе под нос и принимаюсь за еду.
Просыпаюсь. Знаю, что лежу в своей кровати, вот только не помню, как попал сюда.
Зато помню сон.
Мама жива. Сидит рядом и гладит по голове, как в детстве, когда я боялся уснуть. Я пла́чу и прошу ее не уходить.
За окном светло. Утро, день или ранний вечер.
Встать удается не сразу.
Долго разглядываю отпечаток ладони на полу возле кровати. Одеяло перемазано чем-то жирным и липким. Меня едва не тошнит. Отбрасываю его.
Кое-как пробираюсь на кухню.
Полный разгром.
Холодильник открыт. На полу опрокинутая кастрюля со вчерашними макаронами. Они валяются рядом, засохшие, похожие на мелкие морские ракушки.
Хватаюсь за голову. Перед глазами всплывает кадр: вот я где-то под уличным фонарем учу Лизу каким-то экстрасенсорным штукам. А Паша…
– Черт! Деньги!
Оказывается, я все еще в брюках и белой рубашке. Даже галстук на мне, только ослаблен настолько, что им можно подпоясаться.
Проверяю карманы.
Ничего.
Так. Так. Так. Не время паниковать. Где-то тут должно быть пальто.
Оно не лежит, а словно бы стоит у входной двери, похожее на маленького сгорбленного человечка. От секундного испуга головная боль немного отступает.
Поднимаю пальто, обшариваю карманы.
Две смятые сотни. Мелочь. Носовой платок.
Черт.
Ну как же так?
Сползаю вдоль стены и бьюсь головой.
Опять у отца просить? Ведь не даст. Начнет говорить о работе и о том, как маме было бы стыдно за меня.
Хотя вообще-то стоило мной гордиться.
Свое дело я начал еще в десятом классе. Мы с Пашей все детство играли в охотников за привидениями, глотали газеты о паранормальном, каких тогда выходила целая куча.
А когда Пашина родственница на семейном празднике рассказала, что дома у нее завелся призрак, мы напросились в гости. Исследовать.
Пробовали снимать на Пашин фотоаппарат, записывали звуки на диктофоны мобильников. Ничего странного не нашли. Вот только родственница сказала, что после нас в квартире стало тихо и никто ее больше не беспокоит. Даже денег дала. По пятьсот рублей. Целое состояние для нас тогда.
Да мне бы и сейчас они не помешали.
На волне успеха я и подал объявление в газету.
Совершенно дурацкое, даже вспоминать теперь стыдно, но на следующий же день у нас появился клиент.
С неделю мы ходили к старушке, у которой по ночам скрипели половицы да ложки звенели на кухне. В конце концов, наверное из жалости, она нам заплатила. По две тысячи каждому.
И пошло-поехало.
В хорошие времена было по три-четыре вызова в месяц. Сейчас реже. Гораздо. Уж не знаю, что с людьми стало.
Паша устроился системным администратором. Я же весь прошлый месяц раздавал листовки и немного копирайтил для одной биржи. Честно пробовал работать в офисе. Четыре с половиной раза. По специальности-то я маркетолог. Но не мое это. Не мое.
Нужно срочно искать новое место. Желательно, где платят каждый день.
Выбираюсь на балкон, перешагиваю через лежащий у порога пиджак. На рукаве блестит жирное пятно.
Какой бардак!
Ну не мог я такое сделать.
Ведь как еще защититься от всей этой наползающей мерзости, с которой приходится работать? Сколько я встречал опустившихся сумасшедших, вросших в маленькие заплеванные кухни. Как еще оставаться нормальным?
И одеваюсь я хорошо. Тоже своего рода защита. Вот только приличный костюм у меня всего один. А сейчас он измят и воняет по`том.
Это надругательство. Кощунство.
Стою на балконе. Дышу. Ветра нет. Снег отвесно сыплет вниз, укрывая скамейки и редкие машины.
Ежусь в мокрой от пота рубашке.
Звонит телефон.
Долго трезвонит, пока пытаюсь отыскать его под смятым одеялом.
Номер смутно знаком. Может, кто из клиентов?
– Здравствуйте. Агентство «Тайный»… – начинаю я.
Договорить не успеваю.
– Алло! Алло! Это ты у меня вчера был? Алло-о-о? Не молчи!
Ругаюсь про себя. Потом вежливо отвечаю:
– Возможно. Представьтесь, пожалуйста.
– Чего мне представляться? Ты знаешь, кто я такая! А я тебя по голосу узнала! Ты ведь у них старшОґй, правда?
– А что случилось? – голос у меня привычно вежливый. Годы практики.
– Ты говорил, что все хорошо будет?
– Да, но вы понима…
– Что да? Что да? – бабка переходит на крик. – Что тут понимать? Она говорить начала! Всю ночь под дверью скреблась! Сказала, вы меня обманываете! И что скоро зайдет и утащит меня! Что будет меня жрать! Вы чего натворили, негодяи?!
– Стоп! – почти кричу, и это срабатывает. Она замолкает. – Я ведь объяснил вам, что это дело сложное и с первого раза может не сработать…
Говорил вроде? Должен был.
– Эти сущности всегда стараются обманывать, юлить, хитрить. Такая у них природа. Иначе им не выжить. А вы ей поверили? Ну разве так можно, Евдокия… Петровна?
Не помню ее отчества, но она не поправляет. Разговор продолжается еще минут десять, а когда наконец заканчиваем, единственное желание – разбить телефон о стену.
Вместо этого звоню Паше.
– Привет! Фигово мы вчера выступили.
Паша молчит. На фоне слышны голоса и смех. Сидит, наверное, в своей админской каморке, играет в «Варкрафт»…
Скрипнул стул, хлопнула дверь. Смех исчез.
– Что случилось?
– У старухи нашей снова из холодильника воруют, вдобавок ее бабайка о нас гадости рассказывать начала.
– И что говорит?
– Что мы мошенники и что надо нас в полицию сдать.
Паша стонет.
– Вот-вот. Придется ехать.
– У нее там так воняет, я до сих пор не отойду. Может, ну ее? Не хочу туда возвращаться. Мне всю ночь какая-то ерунда снилась.
Такого я от Паши не ожидал.
– Она в самом деле полицию вызовет. Серьезно настроена.
– Вот же ж, – стонет Паша, задумывается. – Я раньше пяти не освобожусь.
– Ну я так и сказал, что мы к шести приедем. Давай у ее подъезда встретимся, только можешь «Хрюшу» захватить? Она ведь работает?
– Когда в последний раз включал – работала. Меня сестра чуть не пришибла тогда.
«Хрюша» – наша тяжелая артиллерия. Основу для нее Паша нашел, когда работал в Доме культуры. Кажется, это был какой-то самодельный музыкальный инструмент вроде терменвокса. Он валялся в кладовке, наполовину разобранный и забытый. Инвентарного номера не было. Паша от скуки починил его, включил и едва не помер, услышав смесь потустороннего воя и хрюканья. Как будто разом стонет десяток свиней-привидений. Иначе и не скажешь.
Паша приделал к устройству большую синюю лампу, которая мерцала под аккомпанемент поросячьего визга.
Поставь ее в темной комнате да правильно подготовь клиента – обделаться можно. Пользовались мы ею редко. Несколько раз из-за нее соседи вызывали полицию, а однажды какой-то мужик в тельняшке расквасил мне нос. Но сейчас лучше сразу зайти с козырей, чтобы больше уж точно не пришлось возвращаться.
– А Лиза будет? – спрашивает Паша.
– Конечно, – вру я.
Очень надеюсь, что и ее удастся уболтать. Она работает в кофейне, и я, честно говоря, не знаю, какой у нее график.
Она сразу берет трубку. Соглашается.
– Я все время об этой квартире думаю. Хотела сама туда вернуться с фотоаппаратом.
Вспоминаю, как она рассказывала что-то о лице на стене. Тем временем Лиза начинает расспрашивать: все ли у меня в порядке, хорошо ли я спал, все ли нормально дома?
Поддеваю ногой заляпанный пиджак.
– Ага, все хорошо, – говорю я.
– Вот и отлично, – голос Лизы становится веселее.
Интересно, что это на нее нашло?
Едва кладу трубку, снова звонит телефон.
– Уже едете?! – кричит бабка.
Ну, начинается.
Она тяжело дышит, а на фоне скрипучий монотонный голос повторят какое-то слово. Хоть бы телик потише сделала.
– Мы ж на вечер договорились. Специалисты все сейчас… на заданиях.
Вдруг понимаю, что старуха плачет.
– Приезжайте. Пожалуйста.
Голос теряется в рыданиях. Звонок прерывается.
Гудки.
Выхожу на балкон.
Телефон опять звонит.
– Она снова тут, – шепчет бабка. Шум, громкое прерывистое дыхание. – Сынок, приезжай. Я заплачу`. Я все-все отдам. Пожалуйста.
Тишина.
Пытаюсь дозваться ее, но ответа нет.
Долго сижу с телефоном. Размышляю, что делать.
Перезваниваю, но трубку не берут.
Черт.
Придется ехать.
Пытаюсь привести костюм в порядок. Пиджак невероятно воняет. А пятно на нем – просто ужас. Похоже на жижу со дна мусорного ведра. Рубашка все еще влажная.
Открываю шкаф и вижу, что все мои вещи грудой валяются внизу.
Это уже не смешно. Такого со мной еще не было.
Нет. Не думай о маме.
Я сам себе мерзок. Головная боль. Липкий пот. Как можно было так сорваться?
Надо срочно работу искать.
Принимаю душ. Немного убираю на кухне. Надеваю измятые, но вроде чистые джинсы и новогодний свитер с оленями – подарок отцовской жены. Все остальное я перемял и перепачкал ночью.
Наверное, хотел переодеться перед сном.
На улице долго дышу свежим воздухом и только сейчас понимаю, как же душно было дома. Надо было не закрывать балкон перед выходом.
Покупаю литр колы и два пакетика дешевых сухариков. Такой вот завтрак, возможно обед, а может и ужин, если у Паши занять не удастся.
Сам виноват.
Денег больше нет. Даже к бабке приходится топать пешком. Тут недалеко, за час дойду. Заодно проветрюсь.
Снег все еще валит. Мимо катят машины, светят фары, тускло горят уличные фонари и витрины магазинов.
Завтракаю по пути.
В какой-то момент замечаю, что машины исчезли. Фонари погасли. И даже окна в домах не горят. Странно, конечно, но вообще еще довольно светло. Чуть больше двух, хотя и пасмурно.
Прохожих тоже немного. Все хмурые и глядят, будто со мной что-то не так.
Невольно оглядываю себя. Нормально вроде все.
Добравшись до старухиного двора, ловлю себя на мысли, что совсем не хочу заходить туда, в мрачный лабиринт бетонных пятиэтажек, но делать-то нечего.
Сразу ее замечаю.
Заметенная снегом фигура в шубе и нелепой фиолетовой шапке с огромным помпоном. Подхожу ближе.
На ногах у нее домашние тапочки. Лицо сине-зеленое. Я на сто процентов уверен, что вижу труп.
– А-а-а! – открывает она рот. С головы и плеч сыплется снег. – Пришел. А она там. По квартире ползает.
Старуха глядит мимо меня. Торчащая из рукава кисть перевязана платком. На нем засохшие темные пятна.
– Что у вас с рукой?
Она не отвечает. Снег продолжает падать ей на шапку и шубу.
Неужели никто ее не видел? Понятно же, человеку плохо.
Осматриваюсь.
Повсюду нетронутый снег. Редкие припаркованные машины едва торчат из сугробов.
Ни в одном окне не горит свет и не видно движения.
Вот теперь мне точно не по себе.
Старуха снова шевелится. Протягивает ключи. Машинально беру их.
– Давайте я вам подняться помогу.
Она качает головой.
– Сходи, посмотри: ушла ли она?
Вот так нельзя. Отбой. Даже не думай.
Заявит, что ты у нее стащил что-то. Просто вызови скорую и уходи.
Стою в нерешительности. Сколько будут ехать доктора? Приедут ли вообще? Она же замерзнет. Нужно завести ее в тепло.
– Сейчас. Я быстро. Туда и обратно.
Лифта в доме нет. Подъезд узкий и темный. Не слышно ни голосов, ни телевизоров; кажется, что дом заброшен. А вонь… она и вчера тут была или только сейчас доползла сюда из бабкиной кухни?
Мой нищенский завтрак просится наружу.
Поднимаюсь на третий этаж.
Две обитые дерматином двери. Нужная мне коричневая, а у умершей соседки черная. Такая, что даже кажется, будто нет там никакой двери – лишь зияющая темнота коридора.
Подходить совсем не хочется.
Стою, слышу свое дыхание, стук сердца и еще кое-что. Тихий скрип половиц. Совсем рядом.
Просто спустись. Вызови врачей и уходи.
Открываю дверь.
Бабка даже не заперла ее.
Погружаюсь в жаркое густое облако вони.
Кашляю. Тут еще хуже, чем вчера. Куда хуже.
Захожу. Скорее, потому, что просто не хочу стоять рядом с той черной соседской квартирой.
Тусклый свет с кухни освещает коридор. В спальне темно.
Слышу медленное вязкое шлепанье босых ступней.
Отступаю к самому порогу, готовый броситься бежать.
– Здравствуйте, – говорю я.
Долго стою так, истерично вцепившись в дверную ручку.
Ничего не происходит.
Набираюсь храбрости и делаю несколько шагов по коридору.
Теперь вижу стол на кухне и опрокинутую кастрюлю на полу.
Прямо как у меня.
Вокруг размазана желтоватая масса, которую пересекают следы. Растопыренные ладони, похожие на отпечатки древних людей в какой-нибудь французской пещере.
Старуха-то спятила. По кухне ползала.
Делаю еще пару шагов.
Никого.
Дверца холодильника раскрыта. Рядом валяется упаковка от сливочного масла. Лампочка не горит.
Стена за плитой совсем темная. Наверное, на нее падают тени от навесных шкафов. Надписей почти не разобрать.
Щелкаю выключателем. Тени на стене отступают неестественно медленно. Странный эффект. Немного фантазии – и можешь сказать, будто и правду там что-то видел.
Заставляю себя улыбнуться.
Нет, надо точно с этой работой завязывать. Воняет невыносимо.
«Подойди поближе. Посмотри за плиту», – шепчет назойливый голосок.
Я не дурак, чтобы его слушать.
Заглядываю в туалет и ванную. Перехожу в спальню. Следы ботинок остаются рядом с жирными отпечатками ладоней. Тяжелые шторы почти не пропускают свет. Нащупываю выключатель.
Загорается тусклая лампочка.
Разложенный диван. Лакированная стенка. Телевизор. Фотографии на стене. Женщина в клетчатом платье, красивая, широко улыбается. Рядом мужчина в очках и узком галстуке. Напоминает кого-то из писателей-битников. Пожелтевшая фотография ребенка с горстью малины. Приклеена на картонку. Подпись красной ручкой: «Ангел мой, Женечка».
Ребенок грустно улыбается мне.
Отвожу глаза.
На полу скомканные одеяла. Они чем-то перемазаны. Очень надеюсь, что это всего лишь еда из той кастрюли.
Это на кухне.
Как будто упала мокрая тряпка.
От звука я едва не подпрыгиваю.
Шлепанье повторяется. Думаю о маленьких липких ладонях.
Прямо-таки вижу мертвую бабку, ползущую ко мне из кухни.
Но ничего не происходит.
Это, наверное, за стеной. В соседней квартире. Или наверху.
Не здесь.
Точно не здесь.
Сердце понемногу успокаивается.
Осторожно выхожу в коридор.
И тут волна паники выбрасывает меня в подъезд.
Уже сбегая по ступенькам, говорю себе: «От чего ты бежишь? Ведь там на кухне ничего не было. Никто не мог сидеть в тени под столом».
Выскакиваю на улицу. Старуха все еще на лавке. И все еще вокруг нее нет других следов.
Даже мои исчезли. Замело.
И окна все так же пусты и мертвы.
– Евдокия Петровна! – зову я.
Она с трудом приподнимает взгляд.
– Я там… дополнительные печати установил. У вас теперь безопасно. Можно вернуться. А потом и мои коллеги подойдут.
Бабка почти неслышно спрашивает:
– Она еще там?
– Нет!
Память заботливо подкидывает картинку: кто-то сгорбился под столом.
Тень. Просто тень, которую ты увидел краем глаза.
– Нечего сидеть на холоде. Заболеете. А мне бежать нужно. Но вечером мы…
– Я с тобой пойду.
Она тяжело поднимается. Снег лавиной сыплется с плеч. Неожиданно быстро хватает меня за рукав.
– Я одна не останусь. Или с тобой уйду, или ты со мной посиди. Я заплачу`. У меня деньги есть. Много.
В перевязанной платком руке появляется целая кипа смятых купюр, большинство из них тысячные и выглядят так, словно их использовали вместо носового платка.
Некоторые падают мне под ноги.
Поднимаю их и пытаюсь вручить обратно. Они липкие, размякшие и, кажется, сейчас начнут расползаться в руках.
– Не нужно денег, – вздыхаю я. – Пойдемте.
Беру ее под локоть и завожу в подъезд. Медленно и очень долго поднимаемся.
– Может, соседи есть, которые с вами посидеть могут?
Она молчит, тяжело дышит и крепко держит мой рукав.
Останавливаемся на пятачке между двумя квартирами.
Стоит чуть расслабиться, прислушаться, дать волю воображению – и услышишь, как шлепают по полу ладони. Как кто-то притаился за одной из дверей.
– Кто там живет? – спрашиваю я и киваю в сторону соседской квартиры.
Она опять не отвечает.
Дверь в ее квартиру приоткрыта.
Я не закрыл, когда убегал.
Захожу в коридор.
На кухне, конечно же, никого. Честно говоря, я надеялся увидеть под столом пакет или что-то подобное, что я мог бы принять за фигуру.
В свете кухонной лампочки поблескивают вытекающие из кастрюли помои.
Хочется просто уйти и никогда не возвращаться.
– Пусто! – говорю я.
Бабка все еще стоит в коридоре.
Вспоминаю о ее руке.
– У вас аптечка есть?
– Я сама.
Она, не снимая шубы, проходит в зал. Скрипит дверца шкафа.
Заглядываю к ней. Она уже на диване с большой жестяной банкой из-под дорогого печенья, из которой торчат склянки и белые пластинки таблеток.
– Что с рукой-то случилось? Порезались?
– Она меня укусила, – говорит старуха. И, к моему удивлению, начинает смеяться.
Тускло сверкают золотые зубы.
Разматывает платок.
Отворачиваюсь, чтобы не видеть рану.
– Давайте скорую вызовем, – говорю я.
– Они ведь спросят: а откуда это взялось? – она машет рукой, но я отвожу глаза. – Что им сказать? Может, ты знаешь? Заберут меня, вот что. А я туда не хочу больше.
Она бросает шубу на пол к перепачканному кровью платку. Забирается под одеяло, достает откуда-то пульт и включает телевизор.
Андрей Малахов слушает, как тетка в сарафане поет частушки. Рядом мужик с огромной балалайкой.
– Посиди со мной немного. Не оставляй сразу. Совсем чуть-чуть. Я отогреюсь, а потом… – Голос неожиданно прерывается храпом, от которого я подпрыгиваю на месте.
– Бабуль! – зову я, но меня не слышат.
Голова запрокинулась, челюсть отвисла. Она как будто вопит.
Я в квартире с сумасшедшей.
Идиотская ситуация, да и сам я идиот. Нужно было просто валить домой.
А если она сейчас проснется и забудет, кто я такой? Бросится на меня? У нее ведь где-то спицы есть, которыми она грабителей собиралась колоть.
Осторожно иду на кухню. Пытаюсь распахнуть окно, но деревянная рама не поддается. Она проклеена желтой окаменевшей бумагой и выглядит так, будто вообще никогда не открывалась.
Получается открыть лишь маленькую форточку. Для этого пришлось трогать стол и становиться на табурет. И теперь я чувствую, как грязь пропитывает носки и въедается в кожу ладоней.
За окном все те же пятиэтажки. Темные, но отчего-то удивительно четкие. Такие, что можно разглядеть каждое слепое окно, каждый чернеющий шов между плитами.
И совсем не верится, что где-то рядом есть фонари, машины, люди.
Снова шаги за стеной. Звяканье посуды.
А если сказать сейчас: «Доброе утро, Семеновна!»
Ответит ли?
Так и стою на кухне. Садиться на табуретку не хочу. Здесь все пропитано мерзостью. Вязким, незаметным, но изо дня в день растущим безумием.
Перечитываю ругательные надписи на стенах. Они уже не кажутся мне смешными.
Закрываю холодильник. Даже после короткого прикосновения к дверце пальцы становятся гадко-липкими. Они прямо-таки зудят. Вытираю о джинсы. Перешагиваю через кастрюлю. Поднимаю упавшую картину.
Лицо на ней измазано толстым слоем масла, кое-где к нему прилипли жженые спички и крошки. Глаз не видно вовсе. Только тонкие, сжатые, будто бы даже злые губы.
Опускаю ее, и она снова шмякается вперед.
Душно.
Из открытой форточки почти не идет воздух, и густая обволакивающая вонь не рассеивается.
Спущусь на улицу. Потом вернусь. Это ведь не бегство. Старуха не заметит.
По стене медленно плывет тень. Моя.
Чья же еще?
Ловлю себя на том, что тихонько повторяю вслух накорябанные на стене ругательства.
Лицо с картины смотрит на меня. Странно широкий рот. Это всего лишь тени плывут перед глазами, но кажется, будто он шевелится. Жует. А я смотрю. Повторяю слова со стены.
Опускаюсь на табурет. Руки впиваются во влажную клейкую скатерть.
Лампочка тускнеет. Как будто кто-то пьет ее свет.
Не похоже ли лицо на картине на мамино, в тот последний день в больнице?
Ее запавшие глаза. Ее улыбка.
«Она бы хотела, чтобы ты помнил ее до болезни, – сказал папа. – А сейчас это уже не она».
Кто же тогда?
Улыбаюсь.
В кармане звонит телефон. Это приводит меня в чувство.
Паша.
– Мы уже подходим, – говорит он. – А ты где?
Не знаю, что ответить. Сбрасываю звонок. Свет еще горит, но совсем слабо, мертво.
На стену не смотрю, чтобы снова не встретиться с тем лицом.
Едва переставляя затекшие ноги, выхожу из кухни.
В зале работает телевизор. Смех и аплодисменты прерывает реклама.
«Картина, – думаю я отстраненно. – Она же упала. А я больше ее не поднимал».
Там не могло быть лица. И не было.
С чавканьем открывается дверца холодильника…
Выскакиваю в коридор, врезаюсь в перила.
Медленно, по-стариковски сползаю вниз.
И вдруг слышу за спиной голос:
Голос неживой. Нечеткий, механический. Так могла бы скрипеть рассохшаяся дверца старого шкафа.
И я почти уверяю себя, что так и есть.
Бегу вниз.
Валит крупный снег. Почти совсем темно.
Сколько я простоял там на кухне?
Телефон такой липкий и гадкий. Подсветка гнусно-желтая. Полупрозрачные резиновые клавиши отвратительно поскрипывают под пальцами. Смотрю на него и даже не могу разобрать, сколько сейчас времени.
Телефон выскальзывает, падает под ноги, и я, вместо того чтобы поднять его, начинаю обтирать снегом перепачканные кухонной дрянью руки. Потом осматриваюсь.
Во всем дворе горят лишь два окна старухиной квартиры. Прямо на глазах меркнет сначала одно, потом другое. Дом умирает.
Телефон начинает светиться в снегу.
Вспоминаю ежедневные звонки домой, когда расспрашивал отца: «Как там мама?» Помню его спокойный голос. Ее смех, крики, ругань на фоне.
«Это уже не она».
– Привет! – говорят Паша и Лиза хором.
Поворачиваюсь к ним.
– Ну как там бабка. Успокоил?
– Успокоил.
Лиза смотрит на меня почти с ужасом. На груди у нее здоровенный чехол от фотоаппарата.
– Что тут со светом? – спрашивает Паша. – Весь район темный. И вчера такая же ерунда была.
Говорю что-то невнятное.
Паша открывает подъездную дверь. Заходим.
На лестнице ни одна лампочка не горит. Соседей нет. Не может быть никого в этом больном, гниющем месте.
Паша светит фонариком мобильника. Лиза удивленно глядит по сторонам. Я сутулюсь, прячусь у них за спинами, но иду.
Поднимаемся на нужный этаж.
Две двери. Обе чуть блестят в свете фонарика.
– Не закрывал, – говорю я. Во рту пересохло. Не узнаю собственный голос.
Паша тянет ручку. Дверь не поддается.
Паша поворачивается ко мне.
Щеки его жирно трясутся. Они лопнут, наверное, если ударить.
Пожимаю плечами.
Он снова дергает ручку. Ничего.
Слышу, как кто-то подходит к двери. Не к нашей.
К соседней, черной.
Лиза жмет кнопку звонка. Сначала робко, потом все более настойчиво.
– Евдокия Ивановна! – зовет она. Голос у нее дрожит.
Кто-то стоит совсем рядом с нами. Ждет. Держится за ручку.
Смотрит в глазок.
Каждый чувствует это.
– Пойдемте отсюда, – говорит кто-то из нас. Возможно, все вместе.
Тру ладони о пальто, о свитер, о джинсы. Не буду потом ничего стирать. Нужно просто выбросить.
Мои шапка и шарф остались там, в закрытой квартире.
Провожу рукой по голове. Волосы мокрые от растаявшего снега. Они кажутся слипшимися и скользко-гадкими.
Перешагиваю через свой телефон. Никто его не заметил в снегу, а я не хочу больше к нему прикасаться.
Так и идем под взглядами сотен безлюдных окон, пока не появляются огни. Фары машин. Фонари.
Прохожие смеются.
Темнота и мерзость остались позади.
Паша с Лизой пытаются что-то выведать у меня. Но говорить не хочется.
У Паши на щеке мерзкий прыщ. Кожа сально блестит, а изо рта воняет.
У Лизы – отвратительные маленькие усики. Черные волоски на губе заставляют вспомнить о насекомых. Об их мерзких шевелящихся ножках. И отчего я раньше считал ее красивой?
Прощаемся.
Вот я уже один на заснеженной улице. Нащупываю в кармане влажные купюры – те деньги, что давала мне бабка возле подъезда. Бросаю их на обочину. Домой возвращаться не хочется, но больше некуда.
Работу я не нашел.
Отец больше не заходил ко мне. Мы встречались на улице возле его конторы. Я видел, как брезгливо он поджимает губы. Видел знакомый испуг в его глазах.
Он дал мне денег и быстро сбежал.
Мы оба знаем, кого я напомнил ему.
Может быть, потом, когда все кончится, он снова скажет, что это был уже не я?
В доме грязь. Стирай, убирайся, мой полы – ничего не изменится. Она сочится из зловонных невидимых дыр, которые множатся в нашем умершем мире.
Несколько раз я возвращался к той квартире. Днем, пока светло. Стоял во дворе и разглядывал окна. Один раз мне даже показалось, будто там мелькнуло лицо. И что оно улыбалось мне такой знакомой улыбкой.
Но гуляю я редко.
В основном лежу.
Слушаю, как с темнотой приходит
Но она не зовет.
Она ничего не приготовит.
Там, в ее новом доме, есть только грязь и вечный ненасытный голод.
Однажды появляются Паша с Лизой. Держатся за руки.
– Давно не виделись. – Лицо Паши еще жирнее, чем раньше, со лба течет пот. Он морщится.
– Правда?
Вчера я видел его во сне. Он застрял в черной, гниющей стене и, словно червь, пытался прогрызть дорогу куда-нибудь, где есть еда, где можно набить бездонное брюхо. Вот что ждет его там.
Мы еще немного болтаем. Они собираются уезжать. Чувствуют, что происходит что-то плохое, но не понимают, что именно.
Мир истончился. Сгнил. Он полон дыр и тонет, как тряпка в грязной луже. Смешно и глупо думать, что сможешь сбежать от этого.
Не помню, сказал ли я это вслух, но они спешно прощаются. Уходят, брезгливо перешагивая через кучи мусора на полу.
Сажусь на липкую табуретку и гляжу в окно на соседние пятиэтажки.
Горящих окон с каждым днем все меньше.
Откуда ни возьмись белое перышко мелькнуло перед глазами и приземлилось на серебристую упаковку от чипсов. Борется за жизнь, но в конце концов умирает.
Когда-нибудь оно выживет. Коснется скатерти или пропитанных жиром штор, отыщет каждую ниточку, каждое щупальце всей этой мерзости, и, может быть, тогда мое окно окажется единственным светом в наступающей тьме.
Волчок был повсюду.
Иногда он не таился: на обложках книг, на памятнике возле почты или на той ужасной картине в школьном коридоре. Но чаще Волчок прятался и был желтым пятном на потолке, узором на ковре или тенью от ветки яблони на полу в детской.
Он даже мог быть просто скрипом на чердаке или холодным ветром в летний день.
А еще Волчок мог быть папой.
Иногда он считал, что нет ничего веселее, кроме как ползать по дому и рычать, гоняясь за Вовой. Он даже надевал старую шубу, которая в остальное время висела в предбаннике, медленно ползал по Вовиной комнате и ревел:
«
И мальчик, лежа в кровати под одеялом, знал, что Волк обязательно найдет его, и мог лишь ждать, когда тот громко и страшно прошепчет:
«
А крепкие руки схватят его и прижмут к пыльной шерсти.
Вова кричал, а Волчок смеялся.
Наутро папа извинялся, обещал, что больше так делать не будет, но со временем забывал об этом, и Волчок возвращался.
Иногда Волчок приходил ночью. Вова просыпался от того, что не может дышать. В темноте кружили хлопья, напоминающие снег или помехи по телевизору. Мальчик не мог шевельнуться, на него наваливалось что-то огромное. Сжимало горло так, что и не вздохнуть. Сердце уже готово было разорваться.
И тогда появлялся он.
Выползал из-под кровати.
Клочья черной шерсти, огромные, бледно-желтые глаза. Он не двигался, и только пасть его постоянно менялась, расплывалась, собиралась вновь, исчезала и появлялась, полная зубов и беззвучного смеха. Потом, так же внезапно, Волчок падал, как тряпка, на пол и исчезал.
Мальчик снова мог дышать. Он кричал и плакал.
Прибегали взрослые, успокаивали его. Вова засыпал у них на руках, но точно знал, что Волчок не ушел, что он везде. И прямо сейчас он смеется: на страницах книг, на памятнике возле почты, на той ужасной картине в школьном коридоре и даже на желтом пятне потолка.
Волчок приходил пару раз в год, сколько Вова себя помнил, и его визиты всегда протекали одинаково. Кроме самого последнего случая.
Через неделю после смерти папы Волчок пришел снова, но в этот раз он не стоял и не молчал. Он ползал по комнате вдоль стен и говорил папиным голосом:
«
Свистел ветер. Слышались другие голоса, похожие на бабушкин и мамин. Они тоже звали его, откуда-то издалека, может быть, с чердака или из-под кровати.
Вова, не в силах пошевелиться, ждал, что папа сейчас поднимется над ним и громко скажет:
«Попался!»
Вова не кричал, когда Волчок ушел. Он никого не звал, тихо лежал в кровати и плакал.
С тех пор Волчок не возвращался.
Но что-то стало твориться со шторами. Вова точно задергивал их перед сном, однако каждое утро они оказывались раскрытыми, и синий морозный сумрак прижимался к стеклу.
Вова подходил к окну, и в этот миг испытывал странное чувство. Ему казалось, будто он помнит, как стоит в темноте, опираясь о подоконник, и, кажется, разговаривает с кем-то на улице.
Воспоминание всплывало на какую-то секунду, но от него по спине и рукам бежали мурашки. Вова с силой прятал его, далеко-далеко, откуда оно не могло бы выбраться. По крайней мере днем, пока в зале работал телевизор, пока можно было читать книги или гулять на улице.
Оно возвращалось позже, перед сном, когда бабушка выключала свет и уходила к себе. Воспоминание поднималось, обрастало мясом и вставало рядом с ним.
Вот подоконник, вот Вова, вот старая яблоня за окном и снег под ней.
Вот она, черная фигура, что стоит на снегу. Она словно бы размазана, и нельзя сказать, где кончается косматая шуба, а где начинается ночь. У фигуры, наверное, очки, иначе отчего Вова видит такие большие круглые глаза, а они еще и светятся в темноте…
Вова долго, может быть, часами, разглядывает ее, а потом начинает слышать голос.
В нем нет ни единого настоящего слова.
Это все шелест веток, это ветер в поле за домом, это тот звук, с которым снежинки опускаются на черную шерсть, это мерцание звезд.
Все вместе складывается в единый смысл:
И Вова прижимался лбом к стеклу, стоял так и слушал, только под утро возвращаясь в кровать.
Это всего лишь сны, говорил себе Вова.
Но понимал, что это не так.
Он знал того, кто приходит.
В последнюю ночь он уже не просто стоял. Он вышел в коридор, подошел к обитой войлоком двери и попытался открыть замок. Но пружины оказались слишком сильны для него, пальцы сорвались с ручки. Механизм громко звякнул.
Из спальни выскочила бабушка.
– Вова? Это ты? – прошептала она.
Мальчик понял, что стоит в одних трусах и майке и пытается выйти на улицу. Подробности сна уходили, прятались. Но в этот раз в памяти осталось больше. Гораздо больше.
– Ты чего тут стоишь? – спросила бабушка. – Куда собрался?
Папа… Папа-а-а!
– Ба, а мама больше не приедет?
Вова покачал головой, хотел что-то сказать, но не смог, потом сел на пол и расплакался. Не от страха, а скорее от чувства, будто потерял что-то очень важное.
– Папа, – прошептал он. – Па-па-а-а!
Бабушка обняла его, и Вова понял, что она тоже плачет. Они долго сидели так, потом ушли в детскую. В кровать запрыгнул Лапки, маленький полосатый кот с белыми «сапожками» на лапах.
– Ничего, ничего, – говорила бабушка. – Ты просто во сне ходил. Все хорошо.
Вова подумал, что она утешает не его, а саму себя.
Бабушка выключила свет и опустилась рядом на кровать. Кот улегся у Вовы на животе и тихонько замурлыкал.
Вова долго лежал без сна и наконец снова спросил:
– Ба, а мама больше не приедет?
Бабушка вздохнула.
– Не говори так. Дела у нее. Бизнес… Я вот завтра на почту схожу и опять ей позвоню. Все-все ей выскажу.
– Не надо, – отозвался Вова и отвернулся, согнав кота.
Он быстро уснул, разглядывая почти неразличимые узоры на ковре. В этот раз обошлось без снов.
Было еще темно, когда он проснулся. Большая стрелка на будильнике приближалась к семи. Вова с облегчением выдохнул. Утро.
Шторы закрыты, значит, все хорошо. Пахло пирожками, на кухне звенела посуда и мяукал Лапки.
Мальчик откинул одеяло, встал с кровати и сразу почувствовал озноб. Локти, колени и спину ломило. Майка была липкой от пота.
Вова кое-как оделся и проковылял на кухню.
– Доброе утро, ба.
Бабушка переворачивала на сковородке пирожки и не обернулась.
– Доброе. Садись покушай, – сказала она. – Только со дна бери. Сверху горячие.
Вова упал на стул и потянулся к миске.
– А как поешь, угля принеси.
Мальчик тихо застонал.
Он хотел сказать, что, кажется, заболел, но понял: тогда гулять его бабушка не отпустит, а у него столько планов на день. Нужно в Хижину сходить, а еще показать Гене свой новый меч. Он распрямил спину и улыбнулся:
– Да! Конечно! Все принесу!
Бабушка покосилась через плечо. Вова понял, что перестарался. Поэтому добавил:
– А можно попозже?
– Уголь кончается. Топить чем? Я последний на пирожки истратила. Ты обедать хочешь, а греться? Все я должна делать?
– Да схожу я, схожу, – сказал Вова, взял верхний, обжигающе горячий пирожок и стал есть его, перекидывая из ладони в ладонь.
После завтрака Вова пошел за углем. С собой, кроме ведер, он взял сокровище.
Настоящий меч.
Недели две назад, еще до Нового года, был сильный буран. У дяди Миши, соседа из дома напротив, упало старое дерево. Причем прямо на хлипкий забор, который разлетелся на мелкие щепки. Бабушка сказала, что дерево это – орех и оно очень прочное.
Сосед долго ничего не предпринимал, и лишь вчера, наконец, вместе с сыном распилил его на дрова, утащил и принялся чинить забор.
Но прежде, ранним утром, Вова подкрался и отломил от ореха замечательную прямую ветку, потом, уже дома, немного подправил ее топором, достал из кладовки папину черную изоленту и обмотал ветку снизу. Вышла отличная ручка. Затем, поразмыслив, он намотал над ручкой еще много-много слоев.
Получился меч, как у дядьки из фильма «Слепая ярость»[2], который Вова смотрел в городе на дне рождения у двоюродного брата.
Меч этот назывался
Им даже рельс можно разрубить.
Мысли о рельсах напомнили ему о вокзале, о том, как они с бабушкой провожали маму в Москву. Мама обнимала его, обещала приезжать часто-часто, а потом и вовсе забрать Вову к себе. Сводить на аттракционы в парк Горького.
С тех пор он ее не видел.
Несколько раз приходили открытки и письма. Мама писала, что у нее все хорошо и она скоро приедет. Иногда бабушка водила Вову на почту. Они звонили оттуда по межгороду, говорили совсем немного, потому что разговор был дорогим. В последний раз, перед Новым годом, мама пообещала, что приедет на праздник.
И что привезет ему «Сегу».
Вова не верил такому счастью. «Сегу» он видел пару раз в городе, во Дворце молодежи, куда их класс возили на спектакль. Там стояло в ряд несколько телевизоров и городские дети играли в «Мортал Комбат».
Тридцать первого декабря Вова сел у окна и стал высматривать маму. Так он и просидел весь день.
Мамы не было.
Только после выступления президента бабушка уговорила внука лечь спать. Вова уснул, в полной уверенности, что, когда проснется, в углу, там, где раньше ставили елку, будет стоять «Сега», а на кухне сидеть мама, пахнущая морозом и духами. Но утром в углу стоял маленький пакет со сладостями, который приготовила бабушка.
«От зайчика и Деда Мороза».
Ни в Деда Мороза, ни в какого-то там
А еще тем утром впервые оказались раскрыты шторы.
Вова несколько раз взмахнул самодельной катаной, сильно, чтобы услышать, как свистит воздух. Мышцы на руках болели, на спине выступил пот, но он махал снова и снова, сильно и быстро, только чтобы не разреветься, как в то новогоднее утро.
Остановился он потому, что ему показалось, будто кто-то зовет его. Он смущенно огляделся. Не хватало еще, чтобы соседи увидели.
Никого.
Через забор виднелась крыша соседского дома и тонкая струйка дыма над трубой.
Все же Вова засунул катану под крыльцо, взял ведра и зашел в дом.
– Бабушка, я принес! – крикнул он, отгоняя Лапки, который хотел выскочить на улицу.
– Молодец, – голос шел из Вовиной комнаты.
Мальчик отнес ведра на кухню, к печке, вымыл руки и заглянул к себе.
Бабушка стояла возле окна и занималась чем-то странным.
Во-первых, она поставила на подоконник большую старую картину, непонятно откуда взявшуюся в бабушкином скромном жилище, причем лицевая сторона картины смотрела на улицу.
Во-вторых, вокруг картины она раскладывала крупные оранжевые гроздья рябины, несколько веток красной и вонючей сушеной калины и еще какую-то сухую траву. Что-то похожее делали в школе, когда устраивали выставку «Дары леса» и каждый класс украшал свое окно в коридоре. Только там не было никаких странных картин.
Вова хотел спросить, что это такое, но бабушка его опередила:
– Ничего на окне не трогай, понял?
Вова кивнул. Когда слышишь такой тон, лучше не спорить.
– Ни травинки, ни веточки! Я серьезно сейчас говорю!
– Да, ба, – сказал Вова.
Он так и остался стоять у двери, пока бабушка зачем-то передвигала веточки. Некоторые убирала в карман передника, а какие-то другие вынимала, долго примеривалась, клала на подоконник, а затем снова убирала.
Закончив наконец с окном, она подошла к Вовиной книжной полке, щурясь на корешки книг, вытащила одну и, брезгливо зажав ее двумя пальцами, понесла на кухню.
Вова, который не сразу сообразил пойти за ней следом, успел увидеть, как она швырнула книгу в печь и закрыла заслонку.
В этот раз Вова даже не пытался ничего спрашивать. Книгу он узнал и не возражал против того, что с ней сделали.
Она называлась «Сказки Батюшки Леса» и была одним из мест, где жил Волчок. На обложке он был нарисован возле ног Батюшки Леса, в лаптях и красной рубахе. Он ждал, когда Вова посмотрит на него, чтобы улыбнуться, подмигнуть, щелкнуть зубами или показать еще что-нибудь эдакое.
Или просто вспомнить, что есть на свете такой Вова и что Волчок давно уже его не навещал.
Вова вернулся к себе и удивился, насколько стало лучше без Волчка. Сделать бы еще что-нибудь с пятном на потолке.
Он лег на кровать, которая громко скрипнула металлической сеткой. Укрылся одеялом и стал листать журнал с наклейками «Мортал Комбат». В саму игру он никогда не играл, но много о ней слышал, в основном от Коли Скурыдина из пятого класса, который даже фильм такой смотрел и очень интересно о нем рассказывал. Каждый раз, правда, по-разному. Еще он говорил, что папа купил ему книгу, по которой сняли фильм и сделали игру, но в школу приносить ее не разрешали.
Вова то и дело поглядывал на дверь.
Только бы бабушка не зашла и не заметила, что его знобит.
Он думал о «Сеге».
Пусть даже она не подключится к старому телевизору, как говорил ему Гена. Пускай. Вова поставит ее на стол, будет ею любоваться, трогать джойстики. А потом мама купит новый телевизор или бабушка накопит с пенсии. И все будут ходить к нему в гости и играть. И однажды, может быть, придет САМАЯКРАСИВАЯДЕВОЧКАНАСВЕТЕ. Вова почувствовал, что лицо у него горит. Представил, как они на двоих играют во что-нибудь. В «Мортал Комбат», например.
Она сражается со злым императором, огромным мужиком, у которого череп вместо головы. Император побеждает. Но вот на помощь приходит Вова в образе Саб-Зиро и спасает ее. Она откладывает джойстик и говорит: «Спасибо».
Вот и все. Дальше Вова придумать не мог. Он просто боялся размышлять об этом. Щеки начинали гореть, а сердце биться так сильно и так больно, что Вове казалось, будто можно даже умереть от этого. Но сцену спасения он раз за разом крутил в голове. Вот уже он сам, не Саб-Зиро, а Вова Матюхин, волшебным мечом пронзает Шао Кана, который готов был добить упавшую Катю.
«Катя», – тихо, одними губами, произнес он. Вслух он никогда не осмеливался бы назвать это имя.
Глаза слипались. Журнал уже несколько раз падал из рук на лицо. Стоило немного расслабиться, как руки начинали дрожать.
Точно ведь заболел.
Вова тихо выругался.
Это ж надо быть таким неудачником. Заболеть на каникулах.
Он даже начал подумывать о том, чтобы сдаться, уснуть, и пусть бабушка узнает, что он болен. Пускай поит его чаем с вареньем. Он будет лежать в кровати и читать. Не так уж и плохо.
Его взгляд случайно упал на часы. Девять. Время пролетело так быстро.
Он ведь обещал Гене, что зайдет за ним как раз после девяти. Нужно сходить в Хижину, посмотреть, как она переносит зиму и не разрушил ли ее тот недавний буран. Разве можно такое пропускать?
Вова заставил себя встать.
– Ба, я гулять! – крикнул он, стараясь не стучать зубами.
– Один? – Бабушка выглянула из кухни, а Лапки, который все-все понимал, прошмыгнул мимо нее и уже ждал у двери.
– Не, я за Геной зайду.
Бабушка громко вздохнула. Вова знал, какого мнения она была о Гене.
– Ладно. Шарф только надень. И варежки не забудь.
Вова скривился. Варежки для малышей. Взрослые могут просто держать руки в карманах. Вслух он этого говорить, конечно, не стал, надел их и показал бабушке руки в варежках.
– Вот.
Она подошла ближе и перекрестила внука.
– Иди, но к обеду чтоб дома был. Давно я тебя по дворам не искала!
– Хорошо, ба.
Мальчик легонько оттолкнул кота и выскочил на улицу. От радости он чуть не забыл достать из-под крыльца свой меч.
За воротами ждала опасность.
Дядя Миша чинил забор. Он прилаживал длинную доску между двумя столбами, а рядом, похожие на связку копий, лежали тонкие штакетины.
Вова спрятал катану за спиной. Что, если сосед увидит? Если узнает палку от своего ореха и отнимет?
Но все обошлось. Дядя Миша был так увлечен своим занятием, что не обратил на Вову никакого внимания.
Стараясь двигаться тихо и быстро, мальчик дошел до поворота. Там он расслабился, сунул варежки в карман и принялся махать катаной, представляя, как рубит нападавших разноцветных ниндзя.
На улице никого не было. Пахло дымом от печных труб. Дул ветер, но звук его казался далеким и словно бы даже понарошку, как шум моря в ракушке. Вова посмотрел на неподвижные деревья и подумал: «А если мне просто слышится и нет на самом деле никакого ветра?» Эту мысль, неожиданно тревожную, он отправил туда же, куда и все подобные вещи, и вернулся к ниндзя.
Они атаковали строем, а Вова рубил их одного за другим на ходу, не останавливаясь. Для большего эффекта он даже побежал, несмотря на то что давалось ему это нелегко.
Вдруг ворота забора, по которому он вел палкой, распахнулись и Вова на кого-то налетел.
Послышался крик.
Перед ним в снегу лежала девочка. Глаза под стеклами очков яростно блестели.
– Ты что делаешь! Идиот! – обрушилась она на Вову, еще не успев подняться. – Придурок мелкий!
Мальчик почувствовал, что влип по-настоящему.
Это была Яна. Яна по прозвищу Клешня. Из шестого, кажется, класса, а может, и из седьмого. А кличку ей дали за то, что одному старшекласснику, который над ней посмеялся, Роме Пятифану, она выкрутила руку и вела его через весь коридор, пока не выбросила на улицу. А все, что он мог, – это, корчась от боли, повторять: «Клешню убери! Клешню убери!»
При этом почему-то все смеялись не над Ромой, а над ней.
Она была секретарем в шахматном клубе, куда отдали Гену. В первый же день Яна оттаскала его за ухо и вышвырнула из кабинета только за то, что он нарисовал в тетрадке крабью клешню. Больше Гена шахматами не занимался. И даже его мама, которая ходила ругаться в Дом культуры, ничего поделать не смогла.
Девочка поднялась, отряхивая нелепую почти что розовую шубу. Она была ненамного выше Вовы, но сейчас, казалось, нависла над ним и росла с каждой секундой.
Его спас тихий голос, от которого перехватило дыхание:
– Ян, все в порядке?
Из той же калитки вышла САМАЯКРАСИВАЯ-ДЕВОЧКАНАСВЕТЕ.
Вова замер, опустив глаза. Он не мог даже смотреть на нее.
У него что-то спрашивали, Клешня громко его отчитывала, но он не слышал, оглушенный этой внезапной встречей.
Мальчик чувствовал, что все краснеет и краснеет. Что лицо его словно бы раздувается от жара и вот-вот лопнет. Что он задохнется. Просто-напросто упадет сейчас на землю и умрет.
И когда терпеть было уже невозможно, он побежал.
Клешня закричала ему вслед. Вова разобрал одно слово: «Псих!»
Жизнь кончена. САМАЯКРАСИВАЯДЕВОЧКАНАСВЕТЕ заметила его, да еще в таком глупом положении. Да еще и с мечом.
– Дурак. Дурак. Дурак, – повторял он громко. – Идиот!
Какое-то время мальчик плутал по дворам, мимо редких прохожих. Раз за разом он прокручивал в голове свой позор, пока не вспомнил, для чего все-таки вышел из дома. И направился к Гене, продолжая тихонько ругать себя.
Гена жил в одном из двухэтажных желтых домов рядом со школой. В каждом таком доме было два подъезда, а в них по четыре квартиры. По две на этаже. На лестничных площадках собирались дети со всего поселка, а иногда – рабочие с карьера, громкие, страшные и все в черной пыли.
Вова решил срезать дорогу, пройдя через соседний двор, и едва не влип.
Он вовремя услышал смех, который ни с чьим и никогда бы не перепутал. Перед глазами всплыло огромное и все в прыщах лицо Семена. Пацана из старших классов, и не простого пацана, а очень опасного.
В прошлом году Семен расквасил Вове нос только за то, что тот завязывал шнурки, не заметил, кто идет по коридору, и не уступил дорогу. Семен просто врезался в него, снес, опрокинул и пошел дальше как ни в чем не бывало. А Вова стукнулся носом о пол. Кровь потом текла еще долго, хорошо хоть Гена дал платок, и ничего не попало на одежду, иначе он еще и дома получил бы нагоняй.
Семен придумал себе прозвище –
Слово было смешное, и Вова с Геной, да еще десятки таких же запуганных ребят, быстро нашли более подходящий вариант:
ССЫКАЧ.
Услышав смех, Вова замер. Через секунду снова засмеялись. Голоса не становились ни ближе, ни дальше. «Они там на качелях сидят или на пеньках, – подумал Вова. – Значит, навстречу мне не выйдут». Он вздохнул с облегчением и вернулся на дорогу.
Чуть не попался.
Лучше сделать крюк и подойти к дому Гены с другой стороны.
Добрался без приключений. У подъезда даже не сидели злые бабки.
Он поднялся на второй этаж и нажал кнопку звонка.
– Кто еще? – спросила Генина мама.
– Эт я, – ответил Вова.
Дверь приоткрылась, и оттуда высунулось тощее лицо с длинным носом.
– Гена наказан. Он никуда не пойдет.
– Мам, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – услышал Вова голос друга.
– Нет, говорю, будешь знать, как чужое трогать.
– Ну я же не специально, мам.
– Тебе сто раз говорили не прикасаться к радио, а ты что? Вот гляди, отец с вахты вернется, он тебе всыплет.
– Мам, ну можно хоть поговорить минутку. Одну только минуточку.
Мама Гены вздохнула и пропала.
Вова ждал, что друг сейчас появится, но никого не было. Мальчик уже сам хотел зайти, когда вдруг из-за двери выглянула морда.
Вова едва не закричал.
Это был волк – красная пасть, большие белые зубы. Волк улыбался Вове, как старому другу.
– Ну как, страшно? – спросил Гена.
– Дебил ты.
Гена снял маску.
– Прикинь, сама из кладовки выпала и прям мне под ноги, я ее с садика, наверное, не видел. Ну скажи, классно? Классно ведь? Классно?
– Ни фига не классно. Классно было бы, если б я тебя сейчас палкой стукнул.
– Ого! – Гена выхватил катану у Вовы из рук и с восхищением крутил ее. – Вот это да.
– Меня бабушка чуть не убила, когда узнала, сколько я изоленты потратил.
– Ну оно того стоило.
– А ты что натворил?
– Да так. – Гена скривился. – На дедушкином радио пометки всякие: Лондон, Варшава и все такое. Ну я его включил и хотел настроить. Послушать, что там в других странах крутят. Да что-то там уперлось и щелкнуло, а теперь вот ручка не крутится.
– Ну даешь, – покачал головой Вова. – Мы же договаривались.
– Гена! Закрывай дверь. Хватит! – судя по голосу, мама Гены была очень сердита.
– Да-да, сейчас. А, пока не забыл. Ты прикинь, в Ведьмин дом кто-то заехал!
Вова сглотнул подступивший к горлу ком.
– Мы вчера из города возвращались и видели, как туда машина поехала. Мама сказала, что это Ведьмин сын вернулся. Эх, сейчас бы и посмотрели на него, когда бы в Хижину пошли. Чертово радио, блин… Ты без меня только не ходи. Ладно?
Хижину они построили в конце лета в лесу за рекой. Ее и строить-то почти не пришлось. Она как будто ждала их, уже наполовину готовая. Там когда-то одно на другое упали несколько деревьев. Из их переплетенных веток получилось что-то вроде пещеры. Друзья натаскали туда доски, куски линолеума и даже старый матрас. В итоге вышло отличное логово.
Его ниоткуда не было видно. Однажды вечером Гена остался в Хижине и разжег костер, а Вова ушел на другой берег реки в поселок и смотрел. Ни огонька, ни дыма он не увидел. Так что это было настоящее тайное логово и никто, кроме них двоих, не знал, где оно находится.
Путь к Хижине лежал мимо Ведьминогодома.
За мостом, на выезде из поселка, начали строить улицу, даже дорогу заасфальтировали, но отчего-то дом там стоял лишь один. Зато какой. Большой, деревянный и немного покосившийся. Всегда тусклый, серый и мрачный. Сколько себя помнил Вова, там жила старуха, которую и звали Ведьмой.
Говорили, что она убила одного своего сына, а второй сбежал от нее в город. С тех пор Ведьма жила одна и только и ждала, как бы поймать какого-нибудь ребенка взамен убитого.
И то, что сама она умерла год или два назад, ее не остановило. Каждый мальчишка в поселке знал, что если посмотреть в сумерках в окно этого дома, то увидишь Ведьму.
А она увидит тебя. Запомнит. А ночью придет и утащит в пустые, затянутые паутиной комнаты.
А еще там иногда можно было увидеть и ее убитого сына, и это было даже хуже. Но никто не говорил почему.
– Чертово радио, – повторил Гена. – Я бы пошел. Заодно посмотрел бы на этого новенького. Спорим, он псих? С такой-то мамашей.
Вова застыл в восхищении.
– Да, было б клево.
– Ма-а-ам… – протянул Гена жалобно. – Можно, я…
– Не можно… Закрой дверь! Хорошего отношения не понимаешь…
За спиной у Гены появилась рука, схватила его за ворот и утащила в квартиру.
Дверь закрылась, а через секунду послышался плач, а еще крики Гениной мамы.
Вова сбежал по ступенькам, пока и ему не досталось.
Да уж, не погулять сегодня…
Вова постоял немного во дворе, пока опять не услышал смех Семеновой компашки, и поспешил выйти на дорогу.
Он шатался по улицам и за это время встретил пару малышей на санках да продавщицу возле магазина «У Инны». Вова поздоровался с ней, но она то ли его не заметила, то ли решила не замечать.
Поднялся ветер, но Вове было жарко; он ослабил мокрый от пота шарф и начал подумывать о том, чтобы вернуться домой.
Последние несколько минут он даже не размахивал палкой, а опирался на нее, как на трость. Он увлекся тем, что разглядывал дырки в снегу, которые она оставляла при каждом касании, а когда поднял голову, понял, что стоит возле школьного забора.
Красные железные ворота были закрыты, перемотаны ржавой цепью и тоскливо поскрипывали на ветру. Пустая школа с темными окнами напоминала Ведьмин дом – такая же одинокая, заброшенная. Опасная.
Вова огляделся. Вокруг никого. Тем не менее у него было неприятное чувство, будто кто-то внимательно его разглядывает. Откуда-то из школьных окон.
Вова смутно догадывался, кто это.
Там, в коридоре первого этажа, на стене среди других зверей был нарисован он. Волчок.
Вова знал, что тот ждет его. Хочет, чтобы мальчик вошел туда, хочет встретить его в пустых и темных коридорах.
И все закончится. Не будет больше страха. Не будет тоски. Не будет…
Ведь это просто где-то далеко воет ветер.
– Матюхин! По учебе соскучился?
Смех привел его в чувство.
Вова понял, что успел забраться на забор и перекинул уже одну ногу. С секунду он так и сидел, пытаясь понять, как здесь оказался. Озноб вернулся, зубы застучали, а дрожащие пальцы едва держались за холодное железо.
Это ведь просто из-за болезни? Это словно ходишь во сне.
У забора стояли две девчонки. Вовины одноклассницы. Их обоих звали Виками. Одна высокая, худая, и фамилия у нее была Швабрина, а вторая Вика почти наполовину ее ниже. Отсюда и прозвища: Швабра и Полшвабры.
Вова хотел что-то ответить им, когда Полшвабры опередила:
– Ты бы домой шел, Матюхин. Мамка твоя приехала.
Дальше Вова помнил только их смех, когда он грохнулся с забора, как бежал, как ему вслед что-то кричала продавщица из магазина «У Инны», как его едва не сбил трактор, который чистил снег, а водитель громко и страшно матерился.
Вова пришел в себя, лишь свернув на свою улицу.
Он окончательно взмок от бега, на глаза из-под шапки стекал пот, а колючий шарф до красноты натер шею. Сердце колотилось, а руки дрожали так, что он едва сумел протереть рукавом лоб.
Возле дома стояла машина. Черные «жигули». В моделях Вова не разбирался, но, скорее всего, шестерка.
Вова медленно подошел к ней и сквозь стекло разглядел, что руль у нее обит мехом, серым и таким до ужаса знакомым. Пахло бензином и горелой пластмассой. С ветрового стекла свисали деревянные четки, а рукоятка переключения скоростей увенчивалась большим кристаллом, внутри которого притаилась красная роза. Вова как завороженный разглядывал ее, когда услышал крики.
Кричала бабушка. Слов было не разобрать, но от одного этого звука внутри все сжалось. А потом в ответ послышался мамин голос.
Дверь распахнулась, и на крыльцо вышел какой-то дядька в серой дубленке с меховым воротником. Черные сальные волосы плотно лежали на голове, как будто он нарисовал их фломастером. Незнакомец заметил Вову и прикрикнул:
– Э… ну ты, дурачок! От машины отошел!
Вова никогда не прыгал так далеко. В один миг он оказался на обочине с другой стороны дороги. Руки крепко сжимали меч.
Мужчина разглядывал Вову черными, глубоко посаженными глазами.
«Что-то происходит, – билась в голове мысль. – Что-то плохое. И этот дядька загораживает проход домой, к бабушке. К маме».
Вова раздумывал о том, сумеет ли он пробежать мимо, когда дверь снова открылась и в этот раз на пороге появилась мама.
– Карга старая! – кричала она. – Замолкни, пока не заткнули!
На плечах у нее лежала блестящая рыжая шуба.
Мама вдруг заметила Вову.
– Вовка-а-а! Ты чего там стоишь, как неродной! Иди-ка сюда!
Вова медленно подошел, то и дело косясь на страшного мужика, который теперь улыбался, сверкая золотыми зубами.
Мама не стала дожидаться, когда Вова подойдет. Сама бросилась к нему и обняла одной рукой.
– Как ты вырос! – выдохнула она. Пахло от нее противно – сладкими духами. – Ох какой у тебя меч! Смотри, – обратилась она к мужику. – Ну и как тебе мой защитник? В обиду не даст!
Дядька рассмеялся.
– Э-э-э, богатырь вообще! С мечом.
Вова хотел поправить, что не богатырь, а ниндзя. Но не стал. Дядька улыбался, но глаза у него были злые и черные, а над глазами густые брови. Они срослись на лбу и даже опускались прямо на нос.
– Это дядя Ильшат, – сказала мама. – Ну же, Вовка, поздоровайся.
– Здравствуйте, – отозвался Вова.
Мужик протянул мальчику руку с несколькими толстыми золотыми кольцами. Похожие кольца Вова видел у старшеклассников. Они назывались печатками и нужны были, чтобы бить больнее. Мальчик почувствовал, с какой силой сжимается вокруг его кисти эта огромная лапа, покрытая жесткими черными волосами. Он готов был уже закричать от боли, когда дядька отпустил его.
А потом подмигнул.
Вова поспешил отвернуться.
– Ну, Вов, чего стоишь? Заходи в дом. Тебя сюрприз ждет! О-бал-де-ешь! А мы пока с дядей Ильшатом тут подождем.
«Сега». Это ведь «Сега».
В коридоре он разулся и заглянул на кухню. Там на табуретке сидела бабушка. Она ссутулилась, спрятала в ладонях лицо и, кажется, плакала.
Только сейчас Вова понял, какая она маленькая, может, даже меньше него. Мальчик захотел подойти к ней и обнять, но отчего-то не решился.
Кот выбежал к нему, потерся о штанину, и Вова взял его на руки. Даже сквозь толстый свитер чувствовалось, как бьется крошечное сердце. Вова прижал Лапки к себе и пошел в зал. Там, наверное, должен был ждать сюрприз.
«Сега».
На столе стояла небольшая синяя коробка. Мальчик осторожно обошел ее. С другой стороны была нарисована улыбающаяся кудрявая женщина. И что-то написано на английском.
Что именно, Вова прочитать не мог, но это точно не надпись «Сега».
Может быть, какая-то новая приставка, еще лучше?
Входная дверь открылась, и сразу повеяло холодом. Лапки выпустил когти и вцепился Вове в руку.
– Вовка-а-а! Ты тут? – послышался голос мамы. Она прошла на кухню. Ее каблуки копытами стучали по доскам пола. – А-а-а, нет: тут у нас наша праведница сидит! Во-о-овка! Вот ты где!
Мама появилась в дверном проеме, все так же в шубе и сапогах, с которых на пол стекал тающий снег.
– Ну как, нашел подарок? – Она скривилась, глядя на Лапки. – А этот гад что тут делает? Кот должен на улице жить. Да и у Ильшата аллергия на эту дрянь.
Вова шагнул назад, когда из-за маминой спины появилась фигура в дубленке. Ботинки мужик тоже снимать не стал.
– Кошак вам весь дом зассал, а вы сидите, нюхаете, – продолжила мама.
– Он в лоток ходит, на песок, а больше нигде не писает, – ответил Вова. Ему хотелось спросить о «Сеге», просто так, на всякий случай. Убедиться, что ее нет и не будет, и больше не мучиться.
– Это ты принюхался уже. Ильшат, как зашел, сразу сказал: «Кошаком воняет». Как вы тут с бабкой-то живете? Совсем опустились.
Вова не нашелся что ответить; он ждал, что сейчас зайдет бабушка и все уладит. Заставит их разуться, заставит их быть не такими громкими, заставит…
– Ну что недоволен? Ждал сюрприз? Вот он! – Мама кивнула на стол. – Открой. Загляни.
Вова подошел и одной рукой (в другой он все так же держал кота) попытался открыть коробку. Он потянул крышку вверх, и она начала рваться.
– Э-э-э! – громко сказал дядька. – Ты че творишь! Осторожней, а!
Мама бросилась к Вове, подхватила коробку и достала оттуда какую-то черную штуку.
– Знаешь, что это? ПО-ЛА-РО-ИД!
Она выжидающе смотрела на Вову, и он улыбнулся, только для того, чтобы ее не расстраивать. Он не знал, что это.
– Ни у кого в этой помойке такого нет.
Мама потянула что-то сверху – штуковина раскрылась и стала похожа на череп или на звериную морду. Снизу вытянутая, чуть приоткрытая пасть. А сверху глаза.
– Встань-ка здесь, возле ковра. Улыбнись!
Мама поднесла «По-ла-ро-ид» к лицу, спряталась за ним, словно надела маску.
Вова узнал эту морду. Это был все тот же старый знакомый. Черный, с разинутой пастью.
Мальчик устало улыбнулся.
Вспышка ослепила его, кот вырвался и в панике бросился прочь из комнаты, но мужик ловко, как обезьяна, схватил его за шиворот. Вова не успел опомниться, как тот уже скрылся в коридоре, хлопнул входной дверью и снова оказался рядом с мамой.
– Кошак на улице жить должен, да? – спросил он у Вовы. Из носа у него торчали толстые, блестящие в свете лампочки волосы.
– Там холодно, – сказал Вова. – Он замерзнет, или собаки его…
– Глупости, – перебила мама. – Он дикий зверь, ему на улице лучше, а ты о нем не думай. Ты посмотри, что получилось!
Она показала Вове бумажный прямоугольник, на котором мальчик узнал себя вместе с Лапки. Изображение проявлялось, как будто медленно выплывало из грязной, темной лужи. Вове вспомнилось, что в каком-то фильме он видел мертвого человека, утопленника, плывущего в мутной воде.
– Классно же? – спросила мама. – В школе завидовать будут. И знаешь во сколько он нам обошелся? Ни-ско-леч-ко! – добавила она громко. – И все потому, что Ильшат нужных людей знает. У них таких штук полно. А еще мы вкуснятины привезли. Колбасы! Настоящей, не той, что у вас здесь продают. – Мама достала откуда-то палку, всю в огромных, похожих на прыщи белых точках.
Вова не любил колбасы, никакой, кроме докторской, и от одного вида вкраплений жира его затошнило.
Слишком много всего происходило. Это ведь просто сон, сказал он себе. Не может этого быть. И это не мама.
«Мне нужно прилечь», – подумал он и пошел к себе в комнату, не слушая маму, которая продолжала говорить без остановки. Перед глазами все плыло, и, косясь на маму, мальчик понимал, что это в самом деле какой-то зверь. В рыжей шубе.
Зверь, стоящий на задних лапах.
Дорогу ему загородил дядька, имени которого Вова уже не помнил. Пахло от него странно – чем-то вроде мокрых гниющих листьев.
Вова нырнул ему под руку и почти вбежал в свою комнату.
– Ты куда? Уважение к матери нужно иметь.
По полу снова застучали каблуки.
Вова сел на край кровати. Мама вошла следом, упала рядом с ним и обняла. Рыжая шуба, которую мама так и не сняла, щекотала Вовину щеку, и он немного отодвинулся, потому что это прикосновение было неприятно.
– Ничего, Ильшат. Жили одни, вот он и распустился, – сказала мама.
Новый мамин знакомый уже стоял рядом и выглядел так, словно готов был пустить в ход огромные волосатые кулаки.
– Вова, ты должен быть вежливым. Хорошо?
Мальчик кивнул, надеясь, что мама оставит его в покое.
– А еще я хочу, чтобы ты называл его папой.
Вова вздрогнул. Ему показалось, что кто-то, наверное дядя Ильшат, ударил его прямо в лицо. Перед глазами вспыхнуло красным.
Вспомнился один из последних вечеров. Папа стоял возле яблони. Вова сидел в траве и катал железный танк без одной гусеницы, потом вдруг, будто не по своей воле, поднял глаза на отца.
Папа оказался просто черным силуэтом на фоне красного закатного неба.
Словно кто-то взял и вырезал его из ослепительно яркой картинки, оставив вместо него пустоту.
Сам не зная почему, Вова тогда расплакался. Как будто знал, что неделю спустя папа умрет. В самом деле сделается этой пустотой. Черной фигурой, которая быстро вбирала в себя воспоминания об отце.
Сейчас Вова не плакал. Он безучастно смотрел на дядю Ильшата, и ему пришла болезненная мысль. А ведь этот страшный человек в самом деле как-то связан с папой. Он был неуловимо похож, как может быть похожа на оригинал злая карикатура. Как будто все воспоминания и о папе-человеке, и о том силуэте, и о Волчке, и обо всем-всем-всем смешались, исказились, испортились и из них появился этот дядька.
– Ну скажи. Па-па. Па-па. Па-па. Скажи, пожалуйста, – говорила мама.
– Папа, – пробормотал Вова, едва шевеля губами.
Мужчина улыбнулся. Снова блеснули золотые зубы.
– Вот молодец, – сказала мама. – Мы с
Не дождавшись ответа, мама встала и прошлась по комнате.
– О-о-о! А это у нас что такое? – Она взяла картину с подоконника. Вова совсем забыл о ней и не сразу понял, откуда она взялась. – Опять эта дикость. Видишь, в каких условиях мало`му жить приходится.
– Поставь на место! – Бабушка незаметно оказалась в детской и теперь стояла, уперев руки в бока.
Она больше не была маленькой. Ее взгляд. Выражение лица. Вова ни за что на свете не захотел бы, чтобы она так на него смотрела. Мама медленно поставила картину и сбила при этом гроздь рябины – та шлепнулась на пол, и ягоды покатились градом.
– Ой, – хихикнула мама.
– Вова, – прошептала бабушка. – Выйди, пожалуйста, погулять.
Мама рассмеялась.
– Да, Вовка, выйди на улицу. Нам с бабулей нужно кое-что обсудить.
Вова побрел в коридор. Он подумал: «А что, если сейчас просто упасть, закрыть глаза и уснуть, прямо на полу у их ног? Притвориться мертвым, а может быть, правда умереть».
Он сунул ноги в ботинки, которые покупали на вырост с бабушкиной пенсии. Они были велики, и их даже расшнуровывать не нужно. Надел куртку. Взял свою катану и вышел.
На улице сыпал снег. Теперь Вова заметил, что сосед почти починил забор – не хватало только двух штакетин с края.
Вова позвал.
– Лапки! Лапки! Где ты, малыш?!
Но кот не появлялся.
Прошло несколько секунд, и начала кричать бабушка. Слов Вова не разобрал, но крик этот заставил его выскочить со двора на дорогу.
Он был возле машины, когда закричала мама.
Машина стояла довольная. Она смеялась. Ее круглые глаза с усмешкой смотрели на Вову, а бампер и решетка радиатора хищно скалились.
«Ты мой, Вова.
Думал, что можно спрятаться? Жить просто так, не обращать на меня внимания. Но я всегда буду с тобой.
Я везде».
К крикам бабушки и мамы примешался новый голос. Он походил на отрывистый лай какого-то зверя, не собаки, но чего-то похожего.
Дядя Ильшат.
Новый папа.
Вова поднял меч, ударил по капоту.
Машина закричала.
Раздался пронзительный вой сигнализации, и Вова тоже заорал, только чтобы ничего не слышать. Он бил раз за разом по капоту, по крылу, по боковому зеркалу. Остановился он, лишь когда палка с треском разломилась, оставив в руках обмотанную изолентой ручку.
Машине тоже досталось. Зеркало отвалилось, а на капоте красовалось несколько вмятин, в которых начала трескаться краска.
И, Вова был в этом уверен, больше она не улыбалась.
В соседских окнах появились лица. Мальчик, все еще сжимая рукоять меча, взглянул на свой дом. Как раз вовремя.
С крыльца на него летел дядя Ильшат. Распахнутая дубленка развевалась, как плащ, рот был разинут, руки тянулись к Вове, чтобы схватить, смять его.
Вова побежал. Но не по дороге: там он был бы легкой мишенью. Вместо этого он кинулся к соседскому дому. Туда, где не хватало двух штакетин.
Промчался мимо самого` дяди Миши, который высунулся из предбанника, за дом.
Там, в углу участка, под навесом лежала куча дров. Вова вскарабкался на нее, перевалился в соседний двор. Пробежал его насквозь, к калитке. Распахнул ее и, оказавшись на другой улице, бросился наутек.
Он ничего вокруг не замечал. Остался только стук сердца, только срывающееся дыхание, только снег, застилающий глаза.
Он остановился, когда понял, что дальше бежать не может. Немного отдышавшись, он осмотрелся. За ним никто не гнался.
Оказывается, он прибежал почти что в центр поселка, на улицу Энгельса, и был в нескольких шагах от дома Гены.
«Зайти к нему», – пришла в голову спасительная мысль.
Но нет. У Гены его будут искать в первую очередь.
Тем не менее Вова свернул во дворы двухэтажных домов, лишь бы не торчать у всех на виду. Он оказался возле площадки, откуда утром слышал смех Ссыкача. Того, к счастью, не было. Да и никого вообще не было.
Темные окна таращились на Вову. Лишь в одном из них горел тусклый свет. Мальчик хотел уже пойти дальше, когда взгляд задержался на двери подъезда. Он знал, что там на втором этаже было две квартиры. Одна уже несколько лет стояла пустой, а во второй жила старуха, которая едва передвигалась с помощью двух палок. Она часто кричала в окно на детей, если те принимались лазить по деревьям. Можно спрятаться там, возле ее двери.
Вова вошел в полумрак. Синяя краска на стенах была изрисована и исписана. Мальчик не хотел вглядываться в эти рисунки. Он боялся, что там, где-нибудь среди выцарапанных ножом оскорблений, среди выведенных чернилами рисунков, он увидит Волчка. Ведь почему бы ему не ждать Вову и здесь?
Мальчик поднялся по лестнице, стараясь не отрывать взгляда от ботинок. Возле пустой квартиры стояли порожние бутылки и ужасно воняло.
«Только бы никто сюда не пришел».
Вова сел на последнюю ступеньку и стал глядеть в окно между пролетами.
На то, как медленно и беззвучно падал снег. На голое дерево, которое едва покачивалось и убаюкивало.
То, что осталось от меча, он положил рядом. Хотелось плакать, но слез не было. Глаза слипались. И когда он их закрывал, ему виделось прошлое лето. Веселая бабушка, папа, который еще не стал черным пугающим силуэтом, мама, которая не пропала в Москве, прислав вместо себя кого-то другого, только похожего на нее.
Он открывал глаза и снова оказывался на холодной бетонной ступеньке в подъезде. Закрывал – и сидел на кухне, мама варила компот, а папа рисовал для него черепашек-ниндзя. Наконец ему больше не захотелось открывать глаза.
Вова проснулся от холода. В бок что-то кололо – он с трудом вытянул из-под себя рукоять меча. Света из окна падало ровно столько, чтобы можно было рассмотреть само окно. Вова с трудом поднялся, держась за перила. Зубы стучали, спину было не разогнуть. Медленно, тяжело переставляя ноги, он спустился по лестнице. Потом долго еще пытался открыть подъездную дверь, на секунду испугавшись даже, что она не поддастся и он останется здесь навсегда.
Наконец он вышел на улицу и ахнул. Снег валил плотной стеной, через которую почти ничего не было видно. Падал он отвесно, но временами порывы ветра заставляли его кружиться и плясать. Потом он снова успокаивался, ложился на землю, застилая ее сугробами.
Оказалось, еще не слишком темно. Мальчик проспал, наверное, всего час-другой, но зимние дни коротки, а этот уже заканчивался.
Вова прошелся по глубокому снегу и быстро устал. Куда идти? Что делать?
Больше всего хотелось просто сесть и громко разрыдаться так, чтобы кто-нибудь из взрослых услышал его, пришел на помощь и все решил за него. Взрослые ведь это умеют. Должны уметь. Но вокруг не было взрослых – только две крупные птицы сидели на перекладине качелей и с интересом глядели на мальчика.
Вова опять подумал о Гене, но тут же отмел эту мысль. Там ведь его мама, а она сразу возьмет Вову за шкирку и потащит домой. В этом сомневаться не приходилось.
Внезапно он вспомнил.
Ведь никто, кроме него и Гены, не знал, где она находится. Идти туда недалеко, там есть стены и крыша. Там даже спички есть. Можно разжечь костер и согреться. В Хижине его никто не найдет. А Гена будет носить еду, если придется долго прятаться.
Вова пошел к мосту. Это был единственный выезд из поселка, со всех сторон окруженного лесом.
Мальчик шел осторожно, медленно пробираясь по снегу. Прежде чем выйти на очередную улицу, он выглядывал из-за забора, проверяя, не ждет ли там его дядя Ильшат. Шел он, казалось, целую вечность, а когда наконец добрался, уже темнело.
Перед мостом зажегся фонарь, в воздухе возник конус света, полный золотых снежинок. За ним еще различалась дорога, но она быстро терялась, прячась за завесой снега и темноты.
«Скоро ее засыплет, и все мы будем здесь заперты».
Вова прошел под фонарем и только на середине моста остановился и отыскал надпись, которую он когда-то выцарапал на перилах. Буквы были большими, такими, чтобы любой, кто въезжает или идет в поселок, мог прочитать.
Надпись гласила:
«СЕМЕН ССЫКАЧ ЛОХ».
Сверху на перилах лежала снеговая шапка. Мальчик немного примял ее и обломком катаны вывел слово «
Сразу за мостом дорога раздваивалась. Широкая часть шла прямо, до города. При хорошей погоде ее было видно до самого горизонта, где она загибалась вверх, прежде чем исчезнуть. Лес этой дороги не касался, оставаясь на обочине.
Зато другая дорога – направо – принадлежала лесу.
Она была узкая, она петляла, как будто те, кто ее прокладывал, не решались срубать деревья и обходили их. Голые ветки пытались заслонить небо. А если идти к дому Ведьмы, то слева тянулся глубокий овраг – яма, полная колючих кустов, мертвых трухлявых деревьев и темноты. Даже летом в солнечный день там было темно и сыро и каждому становилось понятно, что кто-то там прячется, ждет, чтобы какой-нибудь неосторожный ребенок свалился к нему в овраг.
Вова засомневался. Идти туда, в эту непроглядную темень, ему больше не хотелось. Что, если просто отправиться в город? Или вообще вернуться и заночевать у кого-нибудь. А может, все уже закончилось и дядя Ильшат уехал?
Мальчик повернулся к поселку и даже сделал несколько шагов, когда справа от моста, над почти отвесным берегом реки, что-то показалось.
Вова решил сначала, что это маленькое животное, кошка, собака или заяц, но эта штуковина поднималась выше и выше, и Вова понял, что это голова. За ней показались широкие плечи с меховым воротником. Свет от фонаря падал ей на спину, отчего она была полостью черной, без единого просвета.
Кто-то выполз на дорогу.
Фигура долго лежала в снегу. Вова даже подумал, что она и вовсе не поднимется.
Потом вскочила – резко, как будто ветер подхватил ее.
Миг – и она оказалась на ногах.
От ветра, от снега, от темноты, от того, что все плыло перед глазами, Вова не мог понять, кто или что это такое.
Он стоял, завороженный фигурой, но откуда-то из самых глубин памяти поднималось имя. Вова зажмурился и отогнал его, а когда через миг открыл глаза, то понял, что это дядя Ильшат. Широкие плечи, меховой воротник. Лица не видно, но все понятно и без этого.
Фигура пошатнулась, неловко взмахнув руками, а потом вдруг быстро направилась к Вове.
Мальчик побежал.
По сторонам мелькали ветки. Казалось, что это длинные руки пытаются его сцапать.
Лес расступился. Справа от дороги поднялся Ведьмин дом.
«Туда кто-то въехал, – вспомнил Вова. – Там можно попросить помощи».
Мальчик добежал до калитки. Свет в окнах не горел.
Там никого.
Ни сына Ведьмы, ни еще кого-нибудь.
Никто не поможет.
Вова застонал. Он схватился за калитку и потряс ее. Та не поддавалась.
Обернулся.
Цепочка следов терялась в темноте среди деревьев. Преследователя не было.
Вова глубоко дышал: каждый вдох давался с трудом, а выдох превращался в рыдание.
– Вова-а-а! – откуда-то издалека послышался голос бабушки.
Мальчик хотел крикнуть в ответ, но воздуха не хватало, а набрать его побольше не получалось.
Дядя Ильшат не показывался, но мальчик чувствовал, что тот идет за ним, пробирается через глубокий снег.
И спрятаться было нельзя. Куда бы Вова ни пошел, его выдадут следы.
А если обойти Ведьмин дом вокруг? Дядя Ильшат пойдет следом. Можно сделать петлю, вернуться в поселок. Вова будет стучать в каждые ворота, кричать, звать на помощь. И кто-нибудь его спасет.
Вова двинулся вдоль забора, держась за него рукой, чтобы не свалиться от усталости.
Он добрался уже до стороны, которая выходила к полю, и снова услышал крик.
– Вова-а-а! – на этот раз голос вроде мамин.
Он почувствовал, что помнит этот крик, он уже слышал его однажды. И вдруг понял. Тот сон, после смерти папы. И голос. С чердака. Или из-под кровати.
Он обернулся на голос и заорал бы, если б мог.
Дядя Ильшат был совсем рядом, шагах в двадцати. Он медленно полз прямо по Вовиным следам, низко пригнувшись к земле.
– Во-о-ова! – позвала его бабушка.
Это не слова – это просто кровь стучит в висках.
Вова ухватился за забор и попытался перелезть. Повторить то, что уже делал недавно, – пробежать двор насквозь, открыть изнутри калитку и выскочить на дорогу. Он уже готов был подтянуться, когда кое-что увидел. Вернее кое-кого.
Из окна второго этажа на него смотрел мальчик.
Мальчик из сотен жутких рассказов об этом доме. Лицо его было белое, рот распахнут, словно бы в крике, а глаза, вернее круглые стекла очков вместо глаз, сверкали желтым.
Вова захрипел, бросился прочь, спотыкаясь в снегу.
Он задыхался, в груди как будто лопнуло что-то обжигающе горячее. Но Вова продолжал бежать, уже не разбирая дороги, валился в снег, снова поднимался. Лишь бы оказаться подальше от того, кто полз за ним, подальше от дома.
Остановился он, когда пробежал через все поле и уперся в лес. Острые ветки кустов и низких деревьев тянулись к нему, покачивались, словно подманивая его к себе.
Где-то здесь должна быть тропинка, ведущая к Хижине.
Вова заставил себя обернуться, чтобы посмотреть, далеко ли он оторвался от преследователя.
Фигура стояла прямо за спиной.
Снег кружился вокруг, как помехи в телевизоре. Лица все еще не было видно, но казалось, что рот у нее неестественно большой. Просто огромный. Он все время двигался. Открывался. Закрывался. Растягивался в улыбке. Исчезал.
Он что-то говорил. Он что-то беззвучно кричал.
И мальчик знал, что эта пасть на разные лады зовет его.
Мех был не только на воротнике, как показалось раньше. Он покрывал и руки, и грудь, и, может быть, все тело.
Мальчик бросился в кусты. Колючки вцепились в него, разодрали лицо, ладони, ноги и даже пробились сквозь куртку. Вова повис на ветках. У него ни за что не хватило бы сил продраться через них.
В отчаянье он дернулся, куртка затрещала и порвалась, но ему удалось снова развернуться лицом к преследователю. Как раз вовремя. Тот уже тянул длинные, покрытые мехом лапы.
Вова вскинул руки, чтобы защититься. Фигура вдруг отскочила. Мальчик понял, что все еще сжимает в кулаке обломок меча. Волшебной катаны, острее которой в мире нет ничего. Человек (если только это в самом деле был человек) застыл, словно бы в нерешительности, и даже рот у него больше не двигался.
А потом издалека послышалось:
– Во-о-ова! – звала его бабушка.
Не успел ее крик смолкнуть, его подхватила мама – гораздо ближе, может быть, возле моста:
– Во-о-ова!
Несколько секунд стояла тишина, затем мальчик услышал громкий шепот. На этот раз это был не ветер, не шелест деревьев, не даже стук сердца:
Пальцы разжались, меч полетел в снег.
Это был голос папы.
Это он стоял на снегу.
Папа (а это точно был он), тот черный папа из воспоминаний, папа, который надел старую шубу, папа, который вернулся и снова играет в Волчка…
Папа прыгнул.
Вова зажмурился.
На миг он почувствовал запах пыли из бабушкиного предбанника и тошнотворную вонь звериной шерсти.
И голос, так похожий на папин, прошептал:
– Попался!
Британская рок-группа Sex Pistols в 1977 году выпустила сингл под названием «Боже, храни королеву» (God Save the Queen), на обложке которого изображена Елизавета II (1926–2022).
Фильм 1989 года, производство США, рейтинг 18+.