© Андрианова А., текст, 2024

© Бабчинская Ю., текст, 2024

© Кель Ф., текст, 2024

© Понизовская М., текст, 2024

© Сафонова Е., текст, 2024

© Степанова А., текст, 2024

© Хан К., текст, 2024

© Хедвиг Н., текст, 2024

© Черкасова У., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Вода всколыхнулась и сомкнулась у меня над головой холодной теменью. Но тело не чувствовало ни холода, ни тяжести: только приятное покалывание и поглаживание волн, которые бежали по коже легкими прикосновениями.

Это – мое. Моя жизнь. Моя стихия. И я отлично помню тот день, с которого все началось.

Шестью месяцами ранее

Едва я вошел в двери Центрального рынка на Рождественском бульваре, как в лицо мне ударили запахи еды: кофе, китайский фастфуд, что-то жаренное в огромном количестве масла. В животе зашевелился голод, но я приказал себе не обращать на него внимания, хоть рот и наполнялся слюной.

Чертов модный рынок, который и рынком-то назвать нельзя: бесконечные ряды с кафешками и столами для жаждущих хлеба без зрелищ. Стоит сюда прийти, как начинаются навязчивые мечты о еде. Вот в моем советском детстве рынками назывались совсем другие места: бабушки с зеленью, усатые дядьки с соленьями, которые обязательно давали попробовать квашеную капусту на вилке, мясные ряды, а не вот это вот все.

И как назло, здесь довольно часто приходилось ловить мелкую нечисть.

Я стиснул пальцами камень, висящий на шее, прислушиваясь к его вибрациям и меняющейся температуре. Кто-то толкнул меня в плечо, и я понял, что загораживаю проход, но не сдвинулся ни на шаг. Я по работе, и кто кому мешает – большой вопрос. Сами начнут визжать, если кикимора или анчутка вылезут из-под стола. Так что я бы не советовал мешать ловцам.

Камешек нагрелся и послал по пальцам что-то вроде слабого электрического разряда. Ощутимее всего импульсы шли с правой стороны, и я, сняв с плеч сумку курьера, двинулся между крайними рядами столиков.

От точки с китайской лапшой дохнуло жаром и кисловато-острым ароматом специй. Кассир проводил меня скучающим взглядом, и я слегка кивнул в знак приветствия: тут меня многие знали. Да и запомнить высокого мужчину с рыжими волосами, собранными в хвост, и с ярко-салатовой курьерской сумкой было несложно.

Нагревшийся камень повел в сторону. Я свернул к кафешке с японскими десертами и протиснулся между двумя девушками у кассы. Одна из них громко цокнула языком, когда огромная сумка задела ее по локтю.

– Извините, – пришлось буркнуть мне.

Знаю я таких. Запомнит логотип на сумке – стилизованный серый змей-крокодил на фоне белого круга, полезет в интернет, чтобы оставить негативный отзыв на доставку «Дом с крокодилами». А потом потенциальные заказчики, которые понимают, что именно мы перевозим в своих сумках, подумают, что отзыв относится к нашей доставке нечисти.

Камень начал не просто посылать импульсы, а дрожать. Ну, значит, я почти у цели.

Остановившись, я вгляделся в угол.

За трубой отопления что-то шевелилось. Если не всматриваться, то и не поймешь: казалось, что просто рябит воздух, как от костра. Но помимо этого я заметил кое-что еще: куриную ножку, которая парила в пространстве, и мяса на ней с каждой секундой становилось меньше и меньше. Ворует, значит, зараза!

Рывком расстегнув молнию на сумке, я сунул руку в маленькое отделение. Из сумки сразу поплыл резкий хвойный запах и дохнуло влажной прохладой. Да, почти сумка-холодильник, но в разы прогрессивнее. Выхватив баллончик с краской, я направил его в сторону парящей куриной ножки и брызнул.

Белый спрей покрыл нечисть. Проступили очертания тщедушного паренька, послышалось недовольное шипение, переходящее в рык. Обглоданная куриная кость полетела в меня, угодив в подбородок. А наполовину покрытый проявляющей краской поганец, вместо того чтобы послушно прыгнуть мне в сумку, понесся к выходу.

– А ну, куда, гад?!

Твареныш – пока я не мог разобрать, к какому виду нечисти он относится – ломанулся мимо столов, расталкивая пока еще немногочисленных посетителей. Некоторые вскрикивали, не понимая, что именно их толкнуло. Кое-кто уже достал телефоны, чтобы заснять неясную наполовину белую, наполовину невидимую движущуюся штуковину.

– Молодой человек, у вас проблемы?

Путь мне преградил охранник – щуплый, с юношескими прыщами на круглощеком лице. Он растерянно моргал светлыми глазами и, видно, вовсе не привык делать замечания. Откуда их таких на работу понабрали?

– Отвали! – рыкнул я и толкнул охранника. Тот покачнулся, но покраснел до кончиков торчащих ушей и схватился за рацию. О, нет.

Грубо оттолкнув охранника плечом, я побежал к выходу.

Хоть бы этот мелкий воришка не успел скрыться!

Обычно нечисть теряется в шумных городах. А в центре Москвы даже человек может растеряться, оказавшись в толпе или среди потока транспорта. Я кинулся к своему велосипеду, отстегнул замок, поставил ногу на педаль и снова сжал пальцами камень-амулет.

Я резко развернулся, хотел поехать по Маросейке в сторону метро, но вдруг в кармане противно запищало. Вытащив телефон, я быстрым движением пальца открыл приложение для ловцов.

Зеленая аура, обозначающая нечисть на карте, стремительно двигалась вверх по улице. Приложение отлично помогает, если нужно примерно определить местоположение нечисти, но, когда приближаешься к нужному месту, лучше использовать камень. Когда-то мне подарила его мать – еще до того, как я попал в детский дом. И только в училище для одаренных ловцов мне объяснили, что эти камни достаются лишь тем, кто связан с нечистью по крови. Сколько я ни пытался, но так и не удавалось выяснить, что это означает и как понять, кто именно у меня в роду был нечеловеком. А пока я пытался добраться до правды, использовал талисман, чтобы искать другую нечисть, уже по работе. Это словно играть в «холодно-горячо»: подходишь ближе, и камень становится теплее. Отдаляешься – он остывает.

Пришлось разворачиваться и крутить педали в другую сторону.

Наконец я увидел его: неясные очертания в белой краске вильнули на Петроверигский. Я поднажал, прибавил скорость и, обогнав беглеца, развернул велосипед поперек его пути. Набросил тонкую ловчую сетку, серую, с мелкими ячейками, и невидимая нечисть сразу обрела форму, облик и цвет.

Лешачонок зашипел, стал извиваться и вырываться. Я вжал его в стену. Хорошо, что прохожих тут было немного, иначе подросток в сетке вызвал бы кучу вопросов.

– Игорь, ты, что ли?!

Я узнал его не сразу. Щуплый, маленький, с растрепанными черными волосами и узким лицом. Он яростно хмурился, сверкал желтыми глазами и пытался цапнуть меня за руку, пока я держал его за костлявое плечо. Даже огромная толстовка не могла скрыть его худобы.

Поняв, что это я, он перестал дергаться и исподлобья уставился на меня:

– Валера?

– А кто стал бы за тобой гнаться? В сумку полезешь?

Он потер нос и мотнул головой:

– Не. Тесно у тебя там. И дышать нечем.

Я вздохнул и замялся, прежде чем снять с него сетку.

– Не сбежишь? Пошли, угощу тебя крылышками.

Игорь оживился:

– Куриными?

– Ну не своими же.

Он быстро закивал с самым сияющим видом, и я смотал сетку – невесомую, созданную специально для охоты на нечисть. Свернул так, чтобы было легко расправить в следующий раз, и убрал в маленький кармашек сумки.

С Игорем мы познакомились в первый год моей службы ловцом. Он был из числа тех мелких лешачат, которые хозяйничали в московских скверах. Одним из самых шустрых – и самых человечных. Не всякий лешачонок захочет прикидываться пацаном. А Игорь хотел. И имя себе человеческое выбрал, и одевался как обычный подросток: широкие джинсы, толстовка с капюшоном, в которой можно было напихать еще двоих таких Игорьков.

Каждый месяц лешачат перераспределяли в разные скверы, меняли местами, чтобы они не засиживались и наводили порядки у мелкой нечисти. А мы, ловцы, должны были следить, чтобы лешачата не поддавались соблазнам большого города и не совались в места скопления людей. Баланс есть баланс.

Приложение помогало отследить мелкую лесную душонку или лешачонка, покинувших парк. Непослушную нечисть следовало поместить в сумку: мы доставляли ее в центр контроля за жизнедеятельностью и распространением нечеловеческих существ. Дальше на провинившегося лешачонка составлялся административный протокол, хотя мы с другими ловцами давно говорили, что можем сами доставлять их обратно в места службы, а потом просто жаловаться верховным лешим, которым они подчинялись. Но бюрократия пока побеждала.

Тяжело вздохнув, я повел Игоря в кафе быстрого питания, незаметно придерживая его за капюшон, чтобы не дал деру. Наверняка у него хватит мозгов не становиться невидимым на глазах прохожих в центре Москвы и не напарываться на вторую административку за день, иначе хозяин-лесовой точно его взгреет и отстранит от службы на пару месяцев. А для такого мелкого лешачонка это означало позор и прозябание где-то во дворе спального района, на старом обстриженном тополе. Все равно что человеку провести месяц в комнате метр на метр.

– Ты на апрель в Ильинском, что ли? – спросил я, припоминая ближайший сквер к Китай-городу.

Игорь шмыгнул сопливым носом:

– Не-а. В Зарядье. – И выпятил тощую грудь колесом. Я закатил глаза.

– Боже, тебя в такое солидное место поставили, а ты убежал грызть куриные кости. Сидел бы да цену себе набивал. Там, глядишь, и получил бы местечко где-нибудь в Нагатинской пойме.

– Да жрать я захотел! – Игорь вывернул шею, чтобы зыркнуть на меня глазами, желтющими, как фары. – Тут повар у меня знакомый. Я ему сигареты из ларька ворую, а он мне куриные ножки дает. И соус наливает. Кисло-сладкий. А в Зарядье деревья молодые, скучно с ними. Поговорить не о чем. Одни глупости у них на уме.

Мне хотелось еще сильнее закатить глаза. Сам-то! Мелкий, совсем неопытный, только несколько лет как заступил на службу, а выпендривается.

– Ну так как раз тебе по возрасту. Показывай деревьям видео со смешными котятами. Будете вместе смеяться. Березки тебе листьями пошуршат.

– Какой ты, Валера, все-таки остроумный! – огрызнулся Игорь.

Мы перешли улицу и засели в фастфуде. Я, как и обещал, купил куриных крыльев и поставил перед Игорем.

Не все лешачата привыкали к человеческой пище, но многие серьезно на нее «подсаживались». Игорь, очевидно, был одним из них: однажды попробовал жареную курицу и пропал. Леший отчитал его за то, что не справился с любопытством, но теперь уже ничего не поделаешь. Не придумали еще клиник, где лечили бы ушлых лешачат от зависимости от еды.

– Так чего ты испугался-то? – спросил я, глядя, как он ловко разгрызает куриные хрящи острыми зубами и утробно урчит от удовольствия. Игорь на секунду стрельнул по мне испуганными совиными глазами. – Штрафа? Так сам знал, что нарываешься. Тебя недавно на службу взяли, а ты систематически нарушаешь.

Он мотнул лохматой головой и откинул замасленными пальцами черные пряди со лба. Кожа у него, как у всех лешачат, с зеленым оттенком, но не настолько, чтобы привлечь внимание того, кто мельком посмотрит. Заметишь, только если знаешь и будешь специально приглядываться.

– Не. Не штрафа. – Лешачок заискивающе улыбнулся, но из-за острых зубов гримаска получилась жутковатой. – Ты ж не станешь на протокол меня тащить? Зачем тебе мотаться?

– Поступил вызов, значит, нужен протокол. Сам знаешь. И не мути, давай рассказывай. От кого ты так понесся? Пятки твои были невидимыми, но, я уверен, сверкали.

Игорь повел плечами, нахохлился и в несколько укусов разгрыз следующее крыло, захрустев костями.

– Повадились на нас охотиться, сволочи, – признался он. – Нескольких уже убили. Так же врываются, находят как-то и… – Он выставил два пальца, указательный и средний, и поднес к виску, имитируя выстрел.

– Да кому вы нужны? – не поверил я. – Всю жизнь так и сосуществуем. Вы охраняете парки, а мы вас ловим, чтоб вы в новостные каналы не попали.

– А вот понадобились. – Игорь сказал это тихо и с горечью, и я сразу понял, что он все-таки не врет. – Наши говорят, колдуны. Мы им нужны для их темных делишек. Раньше хватало мелочи – домовых, вон, почти всех переловили. Теперь и про нас разузнали. Будто бы нашей энергией кормят что-то большое. Некоторые говорят, будто водяного выращивают. А тот наберется сил и будет потом править московской нечистью. И будто бы нам при его правлении станет лучше жить. Только кому жить-то, если всех ему скормят?

Я задумался. Про домовых, например, все было чистой правдой. Мы тоже подрабатывали их продажей: первыми входили в опустевшие квартиры, ловили домового или кикимору в сумку и перепродавали богатым чудакам, которые хотели поселить «элитную зверушку» в свой свежепостроенный загородный дом или в квартиру в новостройке. Чтоб не ждать, пока сам заведется. Сейчас-то у домов души почти нет, надо долго ждать, пока домовой вырастет. Как плесень в сыром углу. Только весьма милая и полезная плесень. А так – заплати и держи в свое удовольствие, как кошку. Но если сбежит, то тут мы уже гарантию не давали. Наше дело – доставить в целости.

Но иногда до домовых первыми добирались колдуны. Черный рынок нечисти был развит ничуть не хуже, чем наш, почти легальный.

Нечисть для колдунов всегда была ценным ресурсом. Ее использовали как источник энергии для колдовства, ради ингредиентов для зелий и даже для жертвоприношений, когда вызывали более сильных иномирных сущностей. Департамент по контролю за нечистью особо им не препятствовал, и, я уверен, наша начальница сама информировала глав колдовских общин по поводу того, где водилось больше всего нечисти, и какая была особенно бестолкова. На лешачат они раньше не покушались, брали только анчуток, мелких бесов, кикимор и домовых – тех, кто был слишком глуп или неповоротлив, сам попадался в сети и охотно шел на приманку-заклинание. Но лесовые всегда были «элитой» городской нечисти и чтобы вот так нагло охотиться на их детей?..

Звучало неправдоподобно, но не верить Игорьку, и правда испугавшемуся, у меня не было причин. Он, конечно, хитрый и изворотливый малец, но мы с ним дружили.

Да и главного водяного в Москве действительно не было больше ста лет, хотя водная нечисть существовала. Вполне возможно, что происходило что-то, о чем знали только колдуны.

– Ты видел колдуна, который охотился бы на лешачонка? – спросил я и украл одно крылышко из картонного ведерка.

Игорь с деловитым видом покивал:

– Видел. Ходит тут один, в черной кожанке. На внедорожнике ездит.

– И как ты понял, что он именно на вас охотится?

Игорь поскреб кончик носа тонким пальцем и посмотрел на меня, как на дурака:

– Алло, у нас тоже развито сарафанное радио: слухи, шепотки, разговорчики. Кто-то сказал, другой услышал, третий передал. Так все наши и узнали.

– Ладно. – Я вздохнул. – Понятно, агентство «бабушка надвое сказала». Я поспрашиваю у своих, а пока полезай в сумку. Дружба дружбой, но порядок должен быть. Скажу начальнице, что колдуны одурели. Пускай сама разбирается.

Игорь карикатурно застонал:

– Да достал ты со своей сумкой! Тесно там, говорю же!

– Нормально.

Расстегнув молнию, я огляделся по сторонам. Народу в кафе было не очень много, и большинство занимались своими делами. Кто болтал парочками и компаниями, кто-то просто не отрываясь стучал пальцем по экрану телефона. Наверное, мы сможем провернуть трюк с исчезающим лешачонком, не прячась в туалете.

Из сумки привычно запахло хвоей. Сам я, понятно, никогда туда не залезал: для человека это невозможно, но нечисть, юркнув в сумку, попадала в свою привычную среду обитания. Лешачонок оказывался в небольшом лесу. Ну, как сказать – «в лесу». Скорее, по их описаниям это было больше похоже на имитацию, что-то вроде террариума, обустроенного с намеком на лес. Деревья, папоротники, мхи, свежий влажный воздух. Водяной дух попал бы в аквариум с каменистым дном и прохладной чистой водой. Курорт, а этот гад жалуется. В Зарядье ему деревья не такие, видите ли, а в моей сумке – тесно.

– Хватит ныть! Ты мелкий и тощий, не выдумывай, ничего тебе не тесно. Полезай, но только незаметно. Не хватало нам еще потом видеороликов про исчезающего пацана.

Игорь вытер жирные руки о свою одежду, покрутил головой – хорошо, догадался не вертеть на триста шестьдесят градусов, а то он мог бы – и, убедившись, что никто не смотрит, медленно растворился, включив свой «режим невидимости», которым владела любая нечисть. Если бы он исчез резко, то его с большой вероятностью могли бы заметить люди. Все равно что выключившаяся лампочка. А так он угас постепенно, становясь менее видимым, но я все равно понимал, где он: снова стала заметна краска из ловчего баллончика, и тело Игоря будто стало просто дрожащим воздухом. Он шагнул ко мне и юркнул в открытую сумку. Почему-то каждый раз я представлял нечисть как джинна из лампы – вот точно так же джинны просачивались бестелесными облачками в носик лампы в каком-нибудь фильме.

Мои руки обдало холодком, сильнее запахло лесом – теперь уже не только хвоей, но и землей, и сырой корой, и свежими листьями. Значит, лешачонок на месте. Закрыв сумку на «молнию», я забросил ее на спину и вышел на улицу.

В этот день была еще пара вызовов, и все – на разных концах города: кикимора в промзоне у Капотни и взбесившиеся анчутки во дворе жилого дома в Химках. Так что пришлось помотаться.

Домой я вернулся уже по темноте. Апрель намекал, что совсем скоро небо допоздна будет мутноватого сиреневого оттенка, даже если остророгий месяц в гордом одиночестве взойдет над городом. Иногда мне хотелось переехать куда-то за МКАД, где можно было бы видеть звезды по ночам. Но тогда я вспоминал, что по подмосковным лесам бегает еще больше неугомонной нечисти, на которую департамент закрывал глаза.

Впрочем, там за порядок отвечали свои отделения.

Из головы не выходило то, что рассказал Игорь про колдунов. Соврал? Да нет, зачем ему. Он и правда был напуган, даже не сразу узнал меня. «Кормят что-то большое», – звучало до мурашек пугающе.

Уже из дома я проверил наши чаты и каналы с новостями. Коллеги ничего тревожного не писали. Тогда я решил сам прощупать почву.

«Коллеги, как дела, было ли что-то интересное?»

Две галочки. Тут же несколько ловцов принялись печатать.

Лена:

Кирилл:

Нателла:

Остальные бодро подключились к обсуждению застрявшей кикиморы, любительницы мармелада, и посочувствовали Нателле по поводу прокушенного пальца. Я и сам знал, как противно могут цапнуть мелкие гаденыши: зубы у них острые, а укус нечисти для человека очень неприятен. Ощущения, будто что-то постороннее вторгается в живую сущность. Если вовремя не обратиться к лешему за снадобьем из лесной воды, то может развиться во что-то совсем уж мерзкое, вплоть до гангрены. Жалко, что эту мазь нельзя взять с собой, она тут же теряет свойства, если вынести ее за пределы территории, подконтрольной лешему.

Ну, что ж, ответы ребят не походили на то, чтобы колдуны начали охотиться на нечисть в огромных масштабах. Может, это только Игорю так не повезло? Нервный стал, это все из-за несварения от человеческой еды. Говорил же я ему, не увлекайся. Но кто когда меня слушал?..

В дверь осторожно позвонили. Чайник давно уже вскипел, но мне было лень налить кипятка в кружку. Да и раздеться было лень, так и сидел в куртке, только ботинки скинул в прихожей. Даже свет не включал. Кажется, вот я и докатился до пределов своего одиночества…

Но нет, кто-то ведь ко мне пришел. Оставалось надеяться, что это не из полиции, не из налоговой и не фейковая поверка счетчиков.

Я открыл дверь. На меня уставились огромные прозрачно-зеленоватые глаза Марьяши. Опустив взгляд ниже, я обнаружил, что Марьяша держит свежий пирог, еще даже не вынутый из керамической формы.

– Чего тебе? – грубовато кивнул я, скрещивая руки на груди. – Время видела?

– Видела. Я тут пирог испекла, а есть не хочется. Ты говоришь, нельзя увлекаться вашей едой. А ты поешь.

Марьяша была русалкой. Ассимилировавшейся и привыкшей к жизни среди людей. Я помог ей снять квартиру, когда у меня умерла старушка-соседка. Да, черт возьми, помог ей обзавестись поддельным паспортом. И иногда просыпался среди ночи, прислушиваясь, не пришли ли за мной стражи порядка.

Но что не сделаешь, чтобы помочь существу, которое искренне просит помощи? Если б я не знал, кто она, то был бы уверен, что Марьяша – обычная девчонка. Из тех, кому невозможно отказать.

Она была не очень высокой, стройной до фарфоровой хрупкости. На тонких запястьях просвечивали зеленоватые венки – кожа совсем бледная, будь она человеком, можно было бы сказать, что болезненная. Но на носу и щеках у Марьяши россыпью проступали бледные веснушки, будто кто-то взмахнул над ней кистью с рыжеватой краской. Я заметил, что кончики светло-медовых волос она покрасила в черный. Смотрелось необычно.

– Ну проходи, – сдался я и пропустил русалку в квартиру.

Она улыбнулась, и мне самому стало хорошо и тепло. Наверное, странно говорить о тепле, когда речь идет о нечисти, у которой по умолчанию холодная кожа?..

Деловито включив свет, она постелила на стол полотенце и поставила на него горячую форму. По-хозяйски достала из ящика ножик и тарелки и нарезала пирог. Я хмыкнул, потирая щетинистый подбородок.

– Ты уже целый год пытаешься расплатиться за паспорт пирогами.

Марьяша быстро и робко кинула на меня ясный, чуть озорной взгляд и поджала губы, скрывая улыбку.

– Так, может, и не расплатиться хочу. Просто кормлю, потому что ты мне нравишься.

Нельзя верить словам нечисти, этому нас учили с самого начала. Тем словам, которые пытаются одурманить тебя и заручиться твоим доверием. Нечисть, особенно разумная, коварна и никогда не брезговала тем, чтобы корыстно воспользоваться людьми. Тем более русалки. Да кто угодно скажет, что это хитрые девицы, которые воруют разум и сердца мужчин.

А потом убивают их.

Смерти от рук русалки я точно не боялся – все наши знали, что я помог Марьяше. Да и многие ловцы дружили с нечистью. Она бы не стала мне вредить, но нечеловеческую натуру не спрячешь. Так что я думал, что ее подкармливания и дружеские посиделки в гостях – инстинкт охотящейся нечисти. И позволял ей немного игр.

Тогда почему при ее последних словах у меня так скрутило в груди?

– Валер. – Она села, подперев щеку костяшками, и посмотрела на меня прямо и открыто. Глаза – чистые озера и леса с высоты птичьего полета. – Ты не злись, я сказать хочу.

– Говори.

Я ковырнул вилкой пирог. Вкусный, с капустой и яйцом. Только чуть пересолила. Неудивительно. Куда больше меня удивляло, что нечисть не только учится есть нашу еду, но еще и пытается готовить. Удивляло и, признаться, умиляло. Я представил Марьяшу у духовки, в цветастом фартуке. Хмыкнул, глядя на нее в упор. А ведь как ее ни одень, все равно будет нечистью. Так и сквозило что-то потустороннее в ее диковатых, но плавных движениях, в колких взглядах, в том, как она держала себя. Не знаю, что думали простые люди, глядя на нее. Наверняка просто считали немножко странноватой, не от мира сего. Но ведь так и было. Не от мира сего.

– Ко мне тут колдун заходил, – вздохнула она, и на меня повеяло прохладным дыханием с тонким ароматом трав, росы и тумана. – Про тебя спрашивал. Говорил, что хочет с тобой встретиться, что у тебя зеленая кровь и что ты им для чего-то нужен…

Она резко замолчала. А у меня стало холодно в животе, несмотря на пирог.

Откуда он узнал про кровь?..

– А тебе он не угрожал? – спросил я хрипло.

Марьяша мотнула головой:

– Нет-нет. Но понял, кто я. Точнее, знал. Мы с ним уже пересекались.

Я поднял бровь.

– Вот как? Не знал, что нечисть стала дружить с колдунами.

Она поковыряла ногтем клеенку на столе.

– Да не дружить, ты чего. Просто говорили пару раз. Он пытливый, этот колдун. Арсением зовут. Он говорил, что мы должны быть осторожны, потому что колдуны уже знают про тех, кто живет среди людей. Таких, как я.

– И что, он просто решил благородно тебя предупредить?

Марьяша хищно облизнула тонкий палец с острым ноготком и ковырнула кусочек пирога. Пожала худыми плечами. На ней было легкое платье, совсем летнее, в мелкий желто-зеленый цветок, а сверху – какая-то бабушкина кофта неопределенного цвета и с деревянными пуговицами. Но даже эта кофта не могла испортить русалочью красоту.

Я понял, что засмотрелся и начинаю попадать под чары нечисти. Ущипнул себя под столом за бедро и резко мотнул головой. Наверняка в глазах Марьяши я выглядел как полный дурак, но все-таки нечисть оставалась нечистью даже в том случае, когда казалась симпатичной хрупкой девушкой.

– Так не меня ведь, – вздохнула она с притворным сочувствием. – Он тебя искал, говорю. Вот, записку передал.

Марьяша вытянула из кармана уродливой кофты бумажку, сложенную вчетверо. Я недоверчиво развернул и прочитал пару строчек ровных острых букв:

«Выйди в одиннадцать к пруду. Есть разговор. Я знаю, что твой отец – не из людей. Мы с тобой похожи».

Мне это не понравилось. Звучало как какое-то сталкерство. Откуда он узнал? И где я живу, и про то, что как-то связан по крови с нечистью.

Меня, конечно, поражало, что нечисть жаловалась, но все равно оставалась жить в больших городах. Казалось бы, сколько глухих местечек, но нет. Наверняка все-таки решающую роль сыграло пристрастие к шаурме и кофе навынос – как у Игоря и Марьяши. Высшая нечисть – лешие, полевики, а в старые времена, пока еще не ослабли из-за проблем с водоемами, и водяные – запросто прикидывались людьми. Неудивительно, что за годы жизни бок о бок высшая нечисть уж слишком сближалась с некоторыми людьми. В свидетельствах о рождении, конечно, такое необычное происхождение не фиксировалось. Так с чего этот Арсений взял, что мой отец был нечистью? Может, дед или бабка. Или он придумал это? А главное, откуда он вообще про меня узнал и что ему от меня нужно?

– Если ты боишься, я могу сходить с тобой, – радостно сообщила Марьяша. Она просто сияла от энтузиазма, воодушевленная своей гениальной идеей.

Я высокомерно хмыкнул:

– Ты? Хрупкая девчонка будет охранницей для здорового мужика? Смешно.

– Не хрупкая девчонка, а русалка. Вблизи воды. Заманю на дно твоего обидчика.

Она забавно щелкнула мелкими острыми зубками, в зеленых глазах заплясали озорные искорки, и я почему-то подумал о кувшинках на поверхности пруда.

– Ты же только что говорила так, будто он твой хороший знакомый.

– Ты все равно лучше. С ним пару раз виделись, а ты мне паспорт сделал. Так что ты полезнее. А уж водяной наш скоро в силу войдет, станет, как в старину, реками и водами московскими править, вот заживем тогда, сла-адко… За водяного я бы замуж пошла.

Последние фразы про водяного она вдруг прошелестела жутковатым хриплым шепотом. Подуло тиной и свежестью, будто бы с прудов за окном. Я обернулся в сторону форточки, но все было закрыто.

– Что ты сказала?

Марьяша сразу смутилась, заправила волосы за уши и чуть отодвинулась на стуле.

– Ты не забывай, я, хоть на девку похожа, – нечисть околоводная. Нам всем хочется, чтоб водяной восстал и дал нам угодья плясать и парней к себе подманивать. В квартире что? Скука.

Ах, так. Парней она топить хочет? Меня это задело сильнее, чем я мог бы подумать. Еще и о квартире отозвалась снисходительно, будто я ее заставил тут жить. Я проворчал:

– Скучно – найди работу.

Марьяша с недовольным видом откинулась на спинку стула и засопела:

– Теперь понятно. Ты хочешь, чтобы меня поймали колдуны и сдали на опыты.

– Ничего я такого не хочу. А ты на дому работай. Ногти делать научись, например. Тебе понравится.

Я красноречиво указал на ее собственные остренькие коготочки легкого сине-зеленого оттенка. Десятилетиями ранее по таким ногтям безошибочно можно было распознать русалку. А сейчас ее ногти даже не казались чем-то особенным – если, конечно, не знать, что никакое это не наращивание и не покрытие, а все свое.

Пруды у нас тут были совсем рядом, мои окна как раз выходили на Люблинский парк, за которым плескалось черное пространство воды. Оранжевый свет фонарей падал на запоздалых любителей здорового образа жизни: я прошел мимо парней, занимающихся на турниках. Правда, один из них сидел на лавочке и, печально вздыхая, попивал что-то из темной бутылки.

Дойдя до берега пруда, я остановился, глядя на воду. Ну и где мне искать этого колдуна? Он же не удосужился скинуть точные координаты места встречи. Я решил, что если никто ко мне не подойдет, то полчаса поброжу вдоль берега и пойду домой.

– Ловец, один тут бродишь? – окликнул меня незнакомый хриплый голос.

Я резко развернулся всем телом и скрестил руки на груди, глядя на худощавого молодого мужчину в кожаной куртке.

– Теперь уже нет.

Мне показалось, что вода за моей спиной поднялась волной, будто на море. Быстро оглянувшись, я заметил только рябь и расходящиеся по пруду круги.

– Арсений. – Колдун протянул руку.

– Валерий.

Наверняка у него было и другое имя, колдовское, они любили называться как ядовитые растения, грибы или смертоносные существа, но этот решил представиться по-человечески. Занятно.

– Марьяшу откуда знаешь? – спросил я.

Колдун повел плечом и с внимательным прищуром посмотрел на пруд позади меня. Я недоверчиво разглядывал его острое и худое лицо, пытаясь считать эмоции. Получалось плохо. Наверное, он отлично играл в покер.

– Да так, пересеклись однажды. Я сразу в ней воду почуял. В венах вместо крови – студеные ручьи.

Он говорил тихо, приходилось вслушиваться. И из-за этого в его словах будто бы сквозило что-то зловещее, хотя я понимал, что это просто влияет общая обстановка: почти ночь, холод, ползущий от воды.

– А меня для чего искал? – спросил я прямо.

Мне понравилось, что колдун не стал увиливать. Посмотрел в упор – глаза у него были темные, ночью и не разобрать, карие или серые. Он быстро обернулся на тренирующихся парней и сделал еще полшага ко мне навстречу.

– Камень на шее носишь?

Он подцепил металлическую цепочку и вытянул из-под футболки красноватый камешек, похожий на мой. Может быть, обычный кварц или сердолик, но Арсений слегка покрутил его в пальцах, и камень отбросил на его ладонь бледные искристые отблески. Мой делал точно так же.

– Откуда он у тебя? Что ты про них знаешь? – спросил я с жадностью.

Арсений ухмыльнулся и отбросил со лба прядь волос. Его глаза недобро сощурились, но я бы сейчас и за дьяволом в бездну пошел – так долго я искал кого-то, кто смог бы мне объяснить хоть что-то о камне и обо мне самом. До удушья, до скребущей жажды, до рвущегося в груди сердца – хоть пару слов, что могли бы привести меня к себе самому. Мало, как же мало мне было того, что я уже знал. Хотелось несравнимо больше.

– Я знаю, что твой отец – не человек, – тихо проговорил Арсений.

– Откуда?

Он красноречиво поднес камень к глазу и снова спрятал под одеждой.

– Сам такой же. Только ты служишь департаменту по делам контроля, а я состою в колдовской общине. Но меня просили найти тебя и привести сегодня.

Мысли лихорадочно работали, пытаясь зацепиться хоть за что-то рациональное. Предчувствие подсказывало, что подвохов тут может быть гораздо больше, и пусть я даже был сыном нечисти, но человеческое любопытство и человеческие слабости сейчас, очевидно, перевешивали.

– Кто просил? Куда привести? Зачем?

– Поехали. Увидишь.

Я быстро обернулся в сторону своего дома. За деревьями мигали огни окон: какое-то погасло, какое-то зажглось, в других были видны силуэты жильцов, которые занимались привычными делами. В другой такой вечер я бы уже лег и смотрел какой-нибудь документальный ролик перед сном, но сегодняшнюю возможность нельзя было упускать.

Конечно, это была ловушка, причем даже не хитроумная, но теперь мне даже не стыдно, что я в нее попался.

– Ладно. Поехали. Туда и обратно.

– Так, что-то я не понял… – Из окна машины Арсения я видел Пречистенскую набережную. За рекой – золотые купола храма. А чуть правее впереди возвышались разномастные башенки из красного кирпича – штаб ловцов в доме Перцовой. – Мы куда приехали? Зачем?

Арсений даже не посмотрел в мою сторону. Дождался зеленого сигнала и свернул на светофоре. Рядом со штабом на тротуаре стояли люди. Человек десять. Ночью. Просто стояли и смотрели в сторону нашего автомобиля. Мне еще больше стало не по себе.

Молчаливые силуэты собравшихся особенно мрачно смотрелись на фоне будто бы несерьезного, сказочного здания штаба из красного кирпича: хоть ночью и не очень хорошо удалось бы рассмотреть подробности архитектуры, но я и без того помнил и майоликовые панно по фасаду, и драконов под балконом, и трубу в виде совы. Из-за драконов его и прозвали в народе «домом с крокодилами», и ловцы нечисти прикидывались курьерами одноименной службы. Кто-то из прежних директоров придумал такую шутку, которая прижилась. Штаб ловцов всем своим видом кричал, что здесь творятся сверхъестественные дела, и совсем не пытался прятаться – наоборот, красовался в центре города. Тот самый случай, когда лучший способ спрятать что-то – это оставить на виду.

– Либо ты объяснишь мне, что тут происходит, либо я выпрыгиваю из машины! – рявкнул я на ухо Арсению.

– Для того и везу, – спокойно ответил он. – Чтобы объяснить.

Я вновь откинулся на спинку сиденья, выдыхая. Может, и правда зря переполошился, но выглядело это все очень странно.

Кроме людей я ясно заметил и анчуток, и кикимор, и лешачат. Нечисть жалась ближе к стенам, скромная и тихая, но глазища у всех любопытно сверкали. Сбежали со своих мест, выходит? Я нахмурился.

Арсений остановил машину напротив входных дверей, над которыми красовалось панно в виде кокошника с изображением птицы Гамаюн. Из дверей вышла женщина, запахивая на груди пуховый козий платок. Приоткрыв рот от удивления, я окликнул начальницу:

– Любовь Валентиновна, вы чего ночью на работе?

Она крутанулась, ища источник звука, прежде чем поняла, что я сижу в машине. Арсений заглушил мотор и отстегнул ремень безопасности.

– Приехали. Доставлял нечисть, а теперь тебя самого доставили.

Я вышел из салона. В лицо ударил прохладный апрельский ветер с реки, сильно пахло водой, сырой землей и мокрым асфальтом. Сердце на миг замерло. Показалось: вот же оно, это и есть твоя жизнь. Прекрасная, ароматная, острая и сладкая. Хочется быть, дышать, жить – но что-то будто бы переломилось в этот миг. Сам мой мир дал трещину, но в чем именно, я пока не мог понять.

Понял очень скоро.

Любовь Валентиновна, наша строгая директриса департамента, тихо запела, отстраненно раскачиваясь и глядя мне прямо в лицо. Перед глазами у меня замерцало золотистое марево из мельчайших песчинок, голова стала тяжелой, будто меня опоили каким-то сонным зельем или загипнотизировали. Я упал на асфальт, ударившись затылком.

Теперь я знал, что мне не желали зла, – но в большей степени желали добра сами себе.

Сознание померкло.

Очнулся я в каком-то незнакомом помещении.

На службе я привык к офисным кабинетам, оборудованным под нужды департамента по контролю за нечистью. Да, когда-то здесь были причудливые интерьеры, которые унесла революция, но теперь остались в основном лишь безликие комнаты с белыми стенами. Правда, четвертый этаж полностью оборудовали под комфортные для разномастной нечисти условия: там можно было найти и уютные интерьеры для целых семейств домовых с кикиморами, и имитации лесных опушек для самых мелких и хилых лешачат, и комнаты с ваннами и аквариумами, где отлично себя чувствовали мелкие водяные духи.

Но меня приволокли в подвал. Нам, ловцам, всегда говорили, что после потопа тысяча девятьсот восьмого от подвала почти ничего не осталось. А до серьезного разлива Москвы-реки здесь располагалось кабаре и мастерские художников. Потоп погубил и многие картины тоже – когда я был студентом, ходили байки, будто души картин переродились мелкой нечистью и поселились в подвале. Но чаще говорили, что вода так и осталась в нижнем помещении, черная и вечно холодная, и только множество благородных сотрудников департамента не дают страшному злу вырваться в воды Москвы-реки.

Ни то ни другое не оказалось правдой. Вернее, все оказалось правдой лишь отчасти.

Я сидел на стуле. Вокруг столпилось столько нечисти, сколько я, кажется, не переловил за всю жизнь: русалки, лешачата и лешие постарше, анчутки, бесы, духи, кикиморы, домовые, держащие за руки крохотных мохнатых домовят, какие-то неведомые твари, о существовании которых я и не подозревал. Среди рогатых, заросших мхом и корой, иссиня-бледных зубастых лиц с трудом можно было разглядеть нескольких людей. Одним из первых я заметил Арсения. Игорь и Марьяша тоже были тут. А вот с Любовью Валентиновной случилось что-то невероятное: от моей начальницы осталось лишь лицо, а тело у нее стало птичьим, в точности как у существа с панно над входной дверью.

Я хотел закричать, но из горла вырвался только хрип. Хотелось пить, и голову после колдовской песни, усыпившей меня, стягивало тугим железным обручем боли.

Пол у меня под ногами когда-то был паркетом, но теперь от него остались лишь полусгнившие отваливающиеся доски и проглядывающий камень с землей под ними. А дальше, в глубине помещения, плескалась черная вода, будто дикий пруд с пологими берегами. Ветер не задувал в подвал, но вода постоянно шла рябью, будто ее что-то тревожило.

– Что происходит? – выдавил я и сам удивился, насколько приличными словами выразился.

Я посмотрел в невозмутимые глаза своей начальницы, стараясь не думать о том, что она с какой-то стати оказалась птицей. Гамаюн – это верховная нечисть, как леший? Или еще выше в их иерархии? Кажется, все-таки я был плохим учеником.

Мне казалось, что я уже сошел с ума. Или что Марьяша добавила в начинку пирога какие-то особенные ингредиенты, и, проснувшись утром, я пойму, что мне все померещилось.

Но Любовь Валентиновна не ответила, только смотрела на меня с материнской нежностью, какой никогда у нее раньше не наблюдалось. Пробившись через толпу, ко мне подошел Арсений. Подцепил цепочку у меня на шее и вытащил камень поверх футболки.

– Мы с тобой оба – сыновья нечисти, – сказал он. Мне показалось, что он осторожно подбирает слова, чтобы не шокировать меня еще больше. Хотя куда, казалось бы, больше. – Сто с лишним лет дух верховного водяного, ослабший и почти мертвый, томился тут, изредка подселяясь в тела молодых людей, которые поили его своей силой. Водная нечисть всегда была частью этого мира, без нее баланс хрупок и неполноценен. Но верховный водяной слишком долго болел, и настоящего баланса достичь не получалось. Он позвал нас сегодня. – Арсений поднял тяжелый взгляд на благоговейно затихшую нечисть и снова склонился над моим лицом. Его дыхание обдавало свежестью, похожей на запах молодых листьев и росы. – Не бойся, брат. – Он почти ласково тронул мое плечо, но тут же сжал пальцы сильнее, ободряюще. – Ты нам поможешь. Мы долго поили верховного водяного эликсирами из энергии. Его дух окреп и просит тебя стать вместилищем для него. Ты сам станешь верховным водяным и дашь нечисти больше власти над людьми.

– Почему не ты? – прохрипел я.

Головная боль наливалась все сильнее, тело еще было слабым после колдовства моей предательницы-начальницы. Я мог только задавать вопросы, но, как назло, в сонных мыслях вопросы тоже были сонными.

Арсений скривил губы, будто мои слова ударили его по больному.

– Я колдун. Колдуны работают с энергиями. И тратят свою. Тогда как ты – чистый, полный сил, и нечисть тебя знает. Ты рожден от водяного, и тебе на роду начертано стать их царем. Ты все поймешь и будешь благодарен. Прости, брат.

Марьяша вышла вперед и плеснула на меня ведро темной воды. Меня охватило таким холодом, что сбилось дыхание. А русалка взяла меня за руку и потянула. Ничего не понимая, я встал со стула и послушно пошел за ней, к плещущемуся под крышей озеру. Нечисть и люди, собравшиеся на эту странную «церемонию», забормотали и зашептались.

На грудь мне легла русалочья рука с острыми коготками. Ее губы – такие же холодные, как теперь моя щека, – шепнули мне на ухо ласково:

– Я же говорила, что пошла бы замуж за водяного. Будешь мне мужем?

И ее голос – сладкий, нечеловеческий, чарующий – заполнил мои мысли блаженным туманом. Только туман от песен Гамаюн был золотистым и теплым, а русалочий – молочно-серым и искристым, как пузырьки шампанского. Сердце успокоилось, уже не билось как сумасшедшее, и весь этот подвал с нечистью и колдунами в одно мгновение из враждебного стал вполне симпатичным. Какая-то часть моего разума понимала: это русалочье колдовство, так они и утаскивали молодых парней на дно реки, но это было настолько приятно, что хотелось позволить делать с собой что угодно. Пусть чарует и утаскивает, я готов.

Мы дошли до самой кромки воды, и волны лизнули подошвы моих ботинок.

– Теперь ты наш, – сказала Марьяша тихо, заглядывая мне в лицо, и я не мог налюбоваться на ее зеленые глаза. – Прости, что раньше не говорила. Иначе ты бы сбежал, Валер. Мы все давно тебя ждали. Дух водяной все креп и креп и вчера сказал: готов, приводите новое вместилище. Ведите моего сына.

Я сглотнул.

– Моя душа умрет?

Взгляд Марьяши стал печальным.

– Не знаю. Мы больше ста лет ждали. Я бы не хотела, чтоб умирала. Пусть они обе в тебе живут, хорошо?

Не зная, что и ответить, я кивнул. С необъяснимой тоской обернулся на хмурого Арсения и Игоря, у которого в желтых глазах стояли слезы. Любовь Валентиновна переступила птичьими лапками и махнула мне пестрым крылом.

Острые русалочьи коготки пропороли ткань рубашки и плоть под ней. Я прерывисто вдохнул, когда горячая кровь хлынула из разорванной груди. А когти пробирались все дальше, пока что-то белесое и ледяное не ударило меня прямо в рану.

Я перестал дышать. Покачнулся. Упал спиной вперед, в черные воды. И сразу ушел на глубину, будто не было никакого подвала, а только неведомый бездонный омут.

Я все понял. И всех простил. В то же самое мгновение, как перестал быть человеком.

Моя душа слилась с душой водяного. В голову хлынули образы, знания, воспоминания, сердце зашлось от распираемых его чувств. Тот миг был прекрасен – как фейерверк, как любовь, как рождение и смерть одновременно.

«Здравствуй, сынок. Мы станем великими, правда?» – проговорил глубокий голос прямо в голове.

Тьма рассеялась только тогда, когда я вынырнул на поверхность. Ночные огни расцвечивали город оранжевым, золотым и багряным, впереди сверкали алые кремлевские звезды. На небе светил месяц, и дышалось легко, свободно, сладко. Теперь это была моя река. Мои воды. Мой город.

Так я наконец-то обрел себя, отца и свое место в мире.

– Адриан, давай еще раз. На прошлой неделе тебе здесь что-то померещилось, и теперь ты проводишь ночь в Царицынском парке, верно? Я ничего не упускаю? – проворчал Адам рядом.

Присев на колени, я с фонариком осматривал траву и, не отвлекаясь, недовольно прошипел в ответ:

– Так, для общего сведения: мы вместе, – я выделил последнее слово голосом, – проводим ночь в парке. Если ты вдруг не заметил.

За спиной тяжело вздохнули, и я уже знал, что Адам сейчас стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в упор тем самым раздражающим взглядом в духе: «Хватит умничать, Адриан».

– Что ты там ищешь? – спросил он, заглядывая мне через плечо.

– Сам не знаю.

Поднявшись, я отряхнул грязь с колен и тоже скрестил руки, отзеркалив его позу. – Ладно, слушай. Я хотя бы притащил сюда только тебя, потому что ты мой брат-близнец, кому я еще мог довериться? Но зачем ты привел Макса? – Я указал пальцем на парня, стоявшего рядом с нами.

– Адам сказал, что идет смотреть призраков, – непринужденно проговорил Макс, опершись плечом о каменную стену башни. – Попросил помочь.

Адам и Макс состояли в команде по хоккею – тот вид спорта, который мне не нравился с самого детства, особенно после того, как первая пробная тренировка закончилась переломом. И да, в этом постарался Макс. В тот день он сделал резкий вираж на льду, случайно сбив меня на полном ходу. Неудачное падение на правую руку – и привет, месяц в гипсе. Макс после этого через день приходил к нам домой с килограммом апельсинов в качестве извинений. Все это длилось до тех пор, пока гипс не сняли. Адам пытался реабилитировать своего лучшего друга в моих глазах, уверяя, что Максу настолько жаль, что он готов навещать больного хоть каждый день. Но мне казалось, что причина его частых визитов вовсе не чувство вины, а новый «плейстейшн», недавно купленный Адаму.

Я сердито посмотрел сначала на Адама, затем на Макса. Угораздило же моего братца выбрать себе такого лучшего друга! Внешне они были полной противоположностью: у Адама острые черты лица, миндалевидные глаза и густые темные волосы – спасибо нашим татарским корням, – а вот Макс эталонный «Иванушка»: пшеничные волосы, большие голубые глаза и веснушки на носу. Зато характерами и интересами были схожи, просто не разлей вода, лучшие друзья на века, про таких говорят: «брат от другой матери». Они были дружны с самого детства, и я совру, если скажу, что совсем не ревновал Адама и не злился на Макса. Когда мы, будучи мелкими, играли втроем, я вечно не поспевал за ними и из-за этого часто плакал и жаловался родителям. Со временем обиды ушли, но сварливый характер остался, так что я продолжал ревновать брата, пусть до конфликтов дело уже и не доходило.

И вот у нас секретная вылазка, я позвал только брата, а что сделал он? Правильно, взял с собой лучшего друга.

Сдерживая растущее раздражение, я спросил:

– Макс, ты поэтому взял с собой пневматический пистолет? Думаешь, это поможет разобраться с призраком?

– Это я попросил его взять пистолет, – подняв руку, неуверенно произнес Адам; теперь он выглядел как юнец, которого уличили в проступке.

– Зачем?

– У нас должно быть с собой какое-нибудь оружие, а у Макса отец полицейский. Ночь в закрытом парке. Что угодно может произойти! Я сначала думал взять нож, но ты меня отговорил.

– Если бы я знал про пистолет, тоже бы отговорил.

– Поэтому я ничего не сказал.

– Ладно, допустим. Нам может пригодиться оружие, хотя я уверен, что это не так. Но что здесь делает Соня? – Держа в руке фонарик, я выхватил лучом света в темноте силуэт девчонки лет тринадцати.

На ней было черное прямое платье до колен, черные колготки и стоптанные кеды. Соня – маленькая женская копия Макса, такие же большие голубые глаза и веснушки. С нашей последней встречи она постриглась, так что сейчас светлые волосы были до плеч, а вишенкой в ее образе стала большая черная кепка, явно принадлежавшая отцу, и здоровенный темный рюкзак за плечами, тоже, наверное, отцовский. Она сейчас единственная из нас троих выглядела, как та, кто пришел искать призраков ночью в закрытом парке. Мы с Соней были плохо знакомы, хоть она и занималась фигурным катанием, как и я. Виделись лишь несколько раз на катке и в кафетерии, до того как я окончательно бросил спорт.

– Она спалила меня, когда я вскрыл домашний сейф и взял пистолет отца, – оправдывался Макс. – Пришлось брать с собой, иначе сдала бы родителям.

Я закатил глаза.

– Где твой призрак? – спросила Соня, подойдя к нам ближе. Теперь она светила фонариком мне в лицо, как если бы вела настоящий допрос.

– Прекрати! – рявкнул я, прикрыв глаза ладонью.

Соня пожала плечами и выключила фонарик.

– Ну так что?

Я недовольно уставился на брата.

– Что? – спросил Адам. – Я хотел обойтись ножом.

– А взял с собой всех отпрысков Соловьевых.

– «Отпрысков». – Адам поморщился. – Ты точно мой брат?

Я ударил его в плечо, и тот издал недовольное: «Ой», но больше ничего не сказал. Я знал, что мои удары ему ничего не стоят, ведь мы различались не только в росте, но и в весе: Адам был выше меня, да и весил больше. Он вымахал за время активных тренировок по хоккею, в то время как я после прогулки в лесу потянул мышцу на ноге и все прошлое лето просидел дома. Стоило уйти из спорта еще после того случая на хоккейной тренировке, но родители отчаянно пытались найти младшему сыну новое призвание. Как оказалось, единственное, что у меня хорошо получалось, – находить проблемы на пятую точку. Из спорта я ушел два года назад, за что часто получал упреки от родителей.

Соня нетерпеливо поправила сползающую лямку рюкзака.

– Вы закончили? Если да, то рассказывайте.

– Адриан видел призрака, – отрапортовал Адам.

– Я не уверен, что это был призрак, – возразил я.

– А что это было? – Соня хмуро посмотрела на меня.

– Если бы я знал, то рассказал.

– Мне сказали, что будут призраки. Я пришла ради них.

– Тебя мама дома не ждет? – цокнул я. – Поздно уже.

– Она на ночной смене, – ответила Соня противным елейным голосом, которым – я уверен – отбивалась от своих одноклассников.

Слышал, что у нее совсем нет друзей в школе. Впрочем, я недалеко от нее в этом плане ушел. В то время как Адам был популярен в школе на пару с Максом – их тандем (два подтянутых, высоких, спортивных парня, лучшие игроки хоккейной команды, будущие чемпионы страны) приводил в восторг половину девочек, – я оставался местным фриком, аутсайдером или, по мнению некоторых, обузой для Адама. Так что в каком-то плане мы с Соней были близки: нас не любили одноклассники и мы платили им тем же.

– Где ваш папа?

– А ты из органов опеки? – Она скрестила руки на груди, как я совсем недавно. Что и следовало доказать. Меня раздражала эта схожесть. Дружить только из-за этого я с ней не собирался.

– Отец в командировке, – ответил Макс и обратился к младшей сестре: – Сонь, ты обещала не возникать.

– Я не возникаю. Это все Адриан.

– Я? Да я вас сюда даже не звал.

Адам встал между нами.

– Давайте прекратим спорить. Адриан, расскажи, как все было.

Я раздраженно выдохнул.

– На прошлой неделе в субботу мы с классом приехали сюда на экскурсию. Адам с утра уехал на тренировку, так что его не было с нами. Я отбился от всех, подошел к этой башне и тут…

– Что? – затаив дыхание, хором спросили Макс и Соня.

– Было что-то.

– Что-то? – повторила Соня.

– Да, что-то, – съязвил я.

– Адриан, – грозно произнес Адам. – Хватит уже.

Плотно поджав губы, я успокоился и продолжил:

– Я поднялся на эту башню, чтобы осмотреться, а когда оказался на самом верху, почувствовал, что закружилась голова. Я присел и зажмурился, а потом услышал голос. Не знакомый мне голос.

– И что голос говорил? – спросила Соня.

– Он повторял одну фразу.

– Какую?

– «Ты меня слышишь?»

Все многозначительно замолчали.

– Потом меня окликнул учитель. И…

– И?

– И этот призрак, или кто он там был… он позвал меня.

– Как? – спросил Макс.

– Что значит как? По имени, – выпалил я. – «Адриан, Адриан». Но вокруг никого не было, только учитель вдалеке искал меня. А вот этот голос был словно… – Тут я запнулся, подбирая слова. – Словно в моей голове.

Макс и Соня переглянулись.

– Вы не верите, да?

Они промолчали.

– Ты мне тоже не веришь? – с обидой повернулся я к Адаму.

– Не говори ерунды. Если бы я тебе не верил, меня бы тут не было. Полночь, а мы торчим в закрытом парке. Если нас поймают, то…

– Ты медиум? – вдруг спросила Соня.

– Чего?

– Кто такой медиум? – переспросил Макс у сестры.

– Посредник между духами и людьми, – авторитетно заявила Соня. – Они слышат духов. Могут с ними говорить.

– Ты «Битву экстрасенсов» пересмотрела? – проворчал я.

Соня скорчила такую кислую мину, что я подумал, сейчас мы с ней окончательно разругаемся, – она выглядела так, словно я оскорбил ее до глубины души, – но тут Адам проговорил:

– Макс сказал, что ты принесла что-то для призраков.

И Соня тотчас переключилась на новую тему.

– Мы можем вызвать его, – торопливо произнесла она, скидывая рюкзак с плеча.

– Вызвать призрака? – уточнил Макс. – Почему ты говоришь так, как будто шаришь в этом?

Соня хитро улыбнулась брату и продолжила рыться в своем рюкзаке.

– Поэтому я не захожу в ее комнату, – протянул Макс. – Там как будто съемки нового фильма про семейку Адамс. Она мне даже не доверяет таскать ее рюкзак. Вечно это «я сама, я сама».

– Это мой рюкзак и мои вещи. Я могу нести их сама, руки не отвалятся.

– Вот видите.

Соня достала из рюкзака доску с нанесенными на ней буквами и цифрами.

– Держите.

– Что это? – Адам и Макс рассматривали доску.

– Это Уиджа, – ответила Соня. – С помощью нее мы сможем связаться с призраком.

– Мне это все не нравится, – честно признался я. – Выглядит как начало второсортного слэшера. Я в жизни не притронусь к этой штуке.

– Боже, вы можете говорить нормально? – взмолился Макс. – Что такое слэшер?

– Ужастики, в которых убивают подростков, – снизошел до пояснения я. – А мы подростки, пробравшиеся в закрытый на ночь парк в поиске призрака. – Я активно замотал головой. – Нет, спасибо, я пас.

– Это не так страшно, как выглядит. Я уже это делала.

Макс в ужасе посмотрел на сестру.

– Ну я ведь жива, – успокоила она.

– Значит, это не сработало, – задумчиво выдал я.

– Это еще почему?

– Если тебя свои не забрали, значит, не работает твоя доска.

– Свои? – Соня вскочила и ткнула пальцем мне в грудь: – Напомню: это в твою среди нас троих голову пробрался призрак.

Адам перехватил ее запястье и настойчиво опустил, на что она резко отдернула руку.

– Соня, утихни, – спокойно попросил Адам.

– Да не трогаю я твоего брата!

Я победоносно улыбнулся, на что Соня показала мне язык, а Макс устало выдохнул. Я был старше Сони на три года, но это не значит, что мне не нравилась защита старшего брата, пусть он и родился всего на семь минут раньше. Да, я не любил, когда Адам со мной сюсюкался, но в то же время частенько пользовался своим положением любимого и избалованного младшего брата.

– Что в итоге решили? – спросил Макс. – Общение с призраком или по домам? Пожалуйста, скажите, что по домам.

– Давайте попробуем поговорить с этим призраком. Обещаю, это совсем не опасно. Надо всем сесть и положить руки на указатель. Он покажет ответы призрака, если тот с нами заговорит.

Я скептически посмотрел сначала на Соню, потом на доску Уиджа в ее руках.

– Может, у тебя есть какие-нибудь свои идеи? – спросил Адам.

– Я рассчитывал, что приду сюда, и оно само сработает. Услышу его голос, как тогда.

– Ну и что, слышишь его? – с издевкой спросила Соня.

– Ваша болтовня меня сбивает. Тогда я был один и в тишине, поэтому все получилось.

– Давайте все помолчим, – миролюбиво предложил Адам.

Наступила тишина, и все выжидающе уставились на меня.

– Ладно, – буркнул я и направился к ведущей в башню лестнице, которую тут все называли «чертовой» из-за того, что с нее легко упасть. Подсвечивая себе фонариком, я медленно побрел вверх. Остальные последовали за мной.

«Давай, призрак, отзовись», – мысленно повторял я.

Поднимались мы молча, был слышен только шелест листвы на ветру. Май выдался теплым, но по ночам все равно дул прохладный ветер, и потому я немного продрог в одной футболке. Очутившись наверху, подошел к металлическим перилам. Вокруг ничего не было видно. Кромешная темнота. Даже звезд на небе нет, только полная луна над головой. Я выключил фонарик. – ребята тоже погасили свои – и закрыл глаза.

– Ничего, да? – нетерпеливо спросила Соня за спиной.

– Помолчи, – цокнул я и глубоко вдохнул, настраиваясь на общение с потусторонним.

– Я просто спросила.

– Сонь, тише, – прошептал Макс позади.

– Сам ты тише, – парировала Соня.

– Тсс! – шикнул на них Адам.

Я не сразу заметил, как начало тяжелеть в висках. В голове все помутилось: стоять ровно стало труднее. Это заставило лишь крепче схватиться за перила в ожидании, что сейчас точно что-то произойдет. Но время шло, а никто со мной не заговорил. Тошнота стала подкатывать к горлу, заставляя немного наклонить голову вперед, чтобы сдержать позыв.

– Адриан! – вдруг воскликнул Адам, перехватив меня руками за талию. – Аккуратнее!

Я открыл глаза – все немного плыло, – но понял, что не просто наклонился, а почти перелез через металлические перила, готовый вот-вот рухнуть вниз.

– Ты в порядке? – спросил Адам, утянув нас в центр смотровой площадки. Он все еще крепко держал за талию, будто боялся, что я сейчас ринусь в обратно.

– Да.

Брат ослабил хватку, и я, не удержавшись, рухнул на колени, сделав шаг в сторону. Макс попытался меня поднять, а Адам, опустившись на колено, слегка похлопывая по щекам, что-то высматривал на моем лице.

– Адриан, – нервно звал он. – Адриан?

– Я в порядке. – Перед глазами все еще плыло, но после нескольких попыток сморгнуть пелену передо мной все же появилось более четкое и чрезвычайно испуганное лицо брата.

– Ты зачем полез через перила? – спросил Макс над ухом.

– Не знаю, – тихо ответил я. – Ничего не помню.

В голове была какая-то каша. Я не мог ни на чем сконцентрироваться. Пальцы все еще чувствовали металлические перила, ненадежно отделявшие от бездны. Башня-руина была не такой высокой, но с моей удачей я бы точно свернул шею, упав и с такой высоты.

– В тебя как будто кто-то вселился, – прошептала Соня; выглядела она перепуганной. – Ты был сам не свой. Так уверенно перелезал.

– Больше никаких призраков! – рассердился Адам. – Я чуть тебя не потерял. – Его голос прозвучал совсем сипло. – Снова.

– Снова? – спросила Соня.

– Все нормально. Успокойтесь. – Я похлопал брата по плечу. – Все в порядке.

– Что значит «снова»? – не унималась Соня.

– Адриан один раз чуть не утонул, – произнес сквозь зубы Адам. – Его спасли. Он пролежал в коме два дня.

– Не стоит всем подряд об этом рассказывать, – проворчал я, поднимаясь.

Ноги еще подкашивались, так что Макс придерживал меня за плечи, а брат – за руки, помогая удержать равновесие.

– Ты что-нибудь слышал? – спросила Соня.

– Нет. Только голова гудела и немного тошнило.

– Давайте по домам. Нам надо еще отсюда как-нибудь выбраться, – осматриваясь, произнес Макс.

– Придется перелезать через ограду, – ответил Адам. – Ты как? Сможешь?

– Конечно, смогу, – заверил я.

Убедившись, что мне уже лучше, – учитывалось только мнение Адама в этом вопросе, – мы начали медленно спускаться вниз: сначала Макс, освещавший фонариком ступеньки, потом Соня – тоже с фонариком, следом я, и замыкал цепочку Адам, державший меня за руку.

«Ты меня слышишь?»

Я замер.

– Что такое? – спросил Адам, остановившись.

– Я слышу его голос.

Макс и Соня тоже застыли на ступеньках.

«Ты меня слышишь? Адриан? Слышишь?»

– Кто ты? – спросил я. – Что тебе нужно?

Все молчали, шокированно переглядываясь.

– Призрак говорит с тобой? – шепотом спросила Соня.

– Тихо! – шикнул на нее Макс.

«Адриан».

– Он зовет меня, – прошептал я, и мир перед глазами резко погас.

Очнулся только на следующий день. В час пополудни. В своей комнате. Адам был так напуган, что заснул, сидя у кровати и держа меня за руку. Родителям мы ничего не сказали, заранее предупредив, что всю ночь проведем у Макса. Адам уверял, что нам повезло, ведь когда они привезли меня на такси, – им пришлось долго доказывать водителю, что я в порядке, вызывать «Скорую» не нужно, да и полицию тоже, и это никакое не похищение, – занесли мое тело домой, отец уже уехал в офис, а с матерью мы чуть не столкнулись в подъезде, но в последний момент удачно избежали встречи. Она вышла из квартиры и громко гремела ключами, пока закрывала входную дверь и ждала лифт, в то время как вся наша команда, затаив дыхание, тихо стояла – чего нельзя было сказать обо мне; Адам и Макс держали меня на руках – на этаже выше. Удостоверившись, что я не помер, Макс и Соня уехали к себе отсыпаться после бурной ночи.

После этой вылазки Адам запретил мне не то что идти к этой башне, а даже думать о призраке. Но в итоге это никого не остановило, и через пару дней мы снова – к моему разочарованию, все тем же составом – отправились ближе к ночи в парк, вновь прячась от охраны в ожидании закрытия, прошмыгнули к башне-руине и затаились на смотровой площадке, предусмотрительно отключив фонарики. Когда смотрители в последний раз обходили парк, мы все рухнули наземь, чтобы нас не увидели.

В этот раз Соня не принесла свою доску с буквами, и я был ей за это благодарен. Она в целом вела себя сдержаннее, видимо, поняв, что мне нужна тишина, чтобы услышать «нашего» призрака, как теперь называла его Соня.

Адаму не нравились эти ночные прогулки, но он держал себя в руках, избегая ссор. Я и сам не мог объяснить, почему так жаждал оказаться здесь вновь и почему этот призрак так манил. Просто чувствовал, что это нужно сделать, что это важно. Какая-то невидимая сила тянула, словно я не мог себе позволить остаться в стороне. Словно от этого зависела чья-то судьба. Адам скептически относился ко всему этому, но упорно шел со мной. Он понимал, что если не поддержит, то я уйду один, а ему бы этого явно не хотелось.

– Не верю, что снова сюда пришел, – тихо проговорил Макс, лежа рядом в темноте.

– Ты взял с собой пистолет? – спросил шепотом я.

– Да.

– Я взял нож, – добавил Адам, лежа с другой стороны.

– А я перцовый баллончик, – закончила Соня, притаившаяся рядом с Максом.

– Зачем я только спросил, – выдал я.

Когда окончательно стемнело и стихло, Соня, поднявшись на ноги, сказала:

– Я знаю, почему Адриан слышит призрака.

– Давай, – нехотя проговорил я, отряхиваясь от грязи. – Удиви меня.

– Ты чуть не умер. Был в коме. Говорят, что те, кто пережил клиническую смерть, могут слышать потусторонних существ.

– Ты сама-то в это веришь? – спросил у нее Адам.

– Мы прячемся на башне и ищем призрака, который недавно вселился в твоего брата, – перечислила Соня. – Видимо, да, очень даже верю!

– Пожалуйста, все помолчите. Мне надо сконцентрироваться, – тихо попросил я.

– Кажется, призрак уже в него вселился, – прошептала Соня, театрально изображая испуг. – Почему он такой вежливый?

– Сонь, – недовольно протянул Макс.

– Молчу.

Адам подошел ближе и шепнул на ухо:

– Я буду рядом на всякий случай.

Я кивнул ему, глубоко вдохнул и закрыл глаза.

Начало болеть в затылке.

«Призрак, ты здесь?»

Боль усиливалась, но никакого голоса я не слышал.

«Это я, Адриан, и я здесь».

Спустя пару минут незаметно подкралась тошнота; голова раскалывалась, будто по ней били кувалдой, но я так ничего и не услышал.

– Может, хватит? – спросил Адам. – Ты еле стоишь.

– Наверное, да, – не открывая глаз, ответил я.

– Не вышло? – раздался позади голос Сони.

Адам взял меня за руку и прошептал:

– Идем домой.

– Может, в другой раз получится, – продолжила Соня.

– А может, лучше не стоит больше пытаться? – предложил Макс.

Я открыл глаза. Вновь все плыло. Зажмурившись, я сильно потер их.

– Да, – согласился Адам. – Хватит с нас мистики.

Я был так слаб, что молча спускался по чертовой лестнице: Макс страховал впереди, а Адам позади. Соня спускалась первой, освещая нам путь.

Оказавшись внизу, я зажмурился от резкой вспышки боли, прострелившей голову. Колени подогнулись, но я удержался, вцепившись в брата.

– Ты как? – спросил Адам.

– Все немного кружится.

Я открыл глаза и увидел за Соней незнакомого парня. Несмотря на то что ближайший фонарь был в стороне, выражение его лица было видно на удивление четко. Он смотрел на нас с обидой, я бы даже сказал, с разочарованием.

– Ты кто? – чертыхнувшись, спросил я заторможенно. Неужели кто-то, как и мы, решил прогуляться тут ночью. Или…

Соня удивленно указала на себя пальцем. Макс схватил сестру за руку и оттащил в сторону.

– Ты меня видишь? – шокированно спросил незнакомец.

– В смысле? Конечно.

И тут до меня дошло. Его было видно не потому, что где-то рядом был источник света, это свечение исходило от него самого.

Я. ВИДЕЛ. ПРИЗРАКА.

Адам непонимающе посмотрел на меня.

– Адриан? – позвал брат.

– Тут кто-то есть? – спросила Соня, оглядываясь. – Доставать перцовый баллончик?

– Вы его не видите? – не отрывая взгляда от призрака, обратился я к ребятам, но те помотали головой. – Он здесь. – Я указал пальцем вперед: – Стоит перед нами.

Лихорадочно соображая, я спросил у незнакомца:

– Кто ты? Ты ведь призрак, да?

– Я не знаю. Не знаю, кто я и как меня зовут, но меня никто не видит и не слышит, – грустно проговорил он. – Никто, кроме тебя. Так что, наверное, да.

– Это призрак? – Соня подошла совсем близко к тому месту, где стоял парень. – Ты с ним говоришь?

Макс вновь с силой притянул ее к себе, как тряпичную куклу. Соня отпихнула его, но больше не устраивала попытки подойти к призраку ближе.

– Вы правда его не слышите? Он говорит, что не знает, кто он.

– Как его зовут? – спросил Адам.

– Он не знает.

– Какой он? Это старик в лохмотьях или пугающая старуха? – спросила Соня.

Макс положил руку на плечо сестры и сжал.

– Соня, что ты несешь? – тихо проворчал он. – Это невежливо.

– Это призрак, ему уже все равно, – огрызалась Соня. – Ну так какой он?

– Молодой, – нерешительно ответил я. – Нормальный.

– В каком плане нормальный? – не отставала Соня.

– Довольно симпатичный, – заключил я, пожав плечами.

– Только этого не хватало, – пробормотал Адам.

– Ты тоже симпатичный, – ровным голосом произнес призрак, и я смутился, что точно не прошло без внимания Адама.

Сдерживая улыбку, призрак подошел ко мне и протянул руку. Он оказался на полголовы выше, со светлыми волосами и миловидным лицом. У него были карие глаза и шрам на левой брови. Я неловко кашлянул и попытался пожать его ладонь, но рука прошла сквозь, а грудь резко сковало болью. Понятно, никаких прикосновений.

– Что такое? – Адам подскочил ко мне.

– Я хотел пожать ему руку, но не получилось.

– Почему ты видишь меня? – Призрак смотрел расстроенно. – И почему не видят другие?

– Я не знаю.

– Спроси его: давно он здесь? – предложил Макс.

– Я не могу следить за временем, но думаю, что очень давно. – Призрак обратился к Максу, но тот не слышал его. – Прошло много зим.

– Он сказал, что не знает точного времени, но уже давно, – передал я.

– Адриан. – Адам взял мое лицо в ладони. – Ты уверен, что… – Он запнулся.

– Адам, я уверен, что не сошел с ума и вижу призрака.

– Прости. Просто… – начал он, но я перебил:

– Знаю, что в это сложно поверить. – Я указал рукой на призрака. – Но я вижу его так четко, как вижу вас.

Адам кивнул и сжал мои руки.

– Хорошо, я верю тебе. Я на твоей стороне.

– Не очень-то ему верится, – протянул призрак. – Ну это и понятно, я бы тоже не поверил.

Я даже не знал, что на это ему ответить.

– Он точно медиум! – торжествующе воскликнула Соня, и Макс шикнул на нее.

– Кто вы? – спросил призрак, разглядывая нас. – Такие шумные.

– Меня зовут Адриан, – указал я на себя, затем на брата, – это мой близнец, Адам, а это Макс и его сестра Соня.

Призрак подошел впритык, рассматривая мое лицо. Я судорожно сделал шаг назад.

– Я знал кого-то с именем Адриана. – Призрак задумался. – Это имя кажется мне знакомым.

Я промолчал, потому что давно устал выслушивать, что мое имя похоже на женское. Начиная с детского сада, меня вечно дразнили из-за этого девчонкой, а Адаму приходилось разбираться с обидчиками кулаками. А вся проблема в том, что родители ждали «королевскую двойню»: мальчика и девочку. Так что меня действительно должны были звать Адрианой.

Я скорчил кислую мину. Неужели даже сейчас начнут издеваться над моим именем?! Меньше всего этого ждешь от призрака.

– Что такое? – спросил Макс.

Я помотал головой.

– Может, мы должны помочь ему? Не просто так Адриан его видит, – задумалась Соня. Она подошла к тому месту, где призрак раньше стоял, и торжественно произнесла: – Мы хотим тебе помочь.

– Его там уже нет. – Я устало потер шею.

– А где он? – Она завертела головой.

– Сейчас стоит прямо передо мной. И он тебя услышал.

Соня цокнула и вернулась к Максу.

Призрак грустно улыбнулся мне:

– Я столько лет ждал кого-нибудь, кто увидит меня. Тут всегда много людей, и никто из них не реагировал на мои попытки связаться с ними.

В его голосе слышалось безграничное одиночество и отчаяние. Я на миг представил, как если бы каждый день был среди сотни людей, но они меня не замечали. И тут пришло осознание. Одноклассники старались меня не замечать, и это все благодаря Адаму. Не будь его в моей жизни, я бы давно превратился в главный объект школьных издевательств. Призрак желал быть увиденным и услышанным, в то время как я радовался, что стал невидимкой.

– Почему ты находишься в этом парке? – спросил я. Этот вопрос мучил нас всех.

Он обошел меня и медленно побрел к башне, коснулся пальцами ее холодной каменной стены и проговорил:

– Меня здесь что-то держит. Что-то у башни. Оно под землей. Я не могу уйти. Пытался, но не получалось.

– Он говорит, что его здесь что-то держит, – передал я остальным. – И это «что-то» находится под землей.

– Может, это его тело? – насторожившись, спросил Макс.

– Что-то меньше, – подсказал призрак.

– Он говорит, что это меньше, чем тело.

– Прекрасно. Значит, часть тела, – заключил Макс. – Готовьтесь найти отрезанную руку или ногу.

– Круто! – Глаза у Сони засияли, словно мы обещали ей поездку в Диснейленд. – Раскопки!

– Давайте поищем, – предложил Адам и подозвал Макса.

Они принесли толстые палки, и мы начали копать землю в тех местах, где нам указывал призрак. И это оказалось то самое место, которое я рассматривал с фонариком в первый день, пока Адам не начал донимать болтовней. Значит, что-то манило меня не зря.

– Ты вообще ничего о себе не помнишь? – спросил я, вытирая пот со лба.

– Ничего, – покачал головой призрак, наблюдая за нами.

– Если он не помнит своего имени, давайте дадим ему новое? – предложила Соня, протирая лицо влажной салфеткой. Она с энтузиазмом копала наравне со всеми. – Давайте назовем его Каспер.

– Ты это серьезно? – спросил Макс.

– А что? Классный был фильм.

– Я надеюсь, что ты остановишь ее. – Призрак посмотрел на меня. – Я не хочу быть Каспером.

– Радуйся, что только Каспером, а не кем-то похлеще, – улыбнулся я.

Раздался глухой стук.

– Ребята, – мрачно произнес Адам. – Я что-то нашел.

Мы столпились над ним и увидели в земле небольшой складной нож, испачканный чем-то буро-коричневым. Все сразу поняли, что это не ржавчина, а кровь.

Призрак встал рядом и испуганно смотрел вместе с нами, после чего тихо произнес:

– Это оно.

Устроить совещание было решено в ближайшем круглосуточном «Вкусно – и точка». Мы заказали по коле и бургеру, после чего сели в дальнем углу, подальше от остальных посетителей. Призрак пришел с нами, потому что нож, который его удерживал в парке, лежал в рюкзаке Сони, завернутый в несколько газет. Зачем она с собой носила газеты, мы не стали уточнять, как и то, зачем ей латексные перчатки, которые часто можно увидеть у врачей. Соня нас заверила, что мы не должны оставлять своих отпечатков на ноже, если хотим помочь Касперу. На вопрос, откуда она это все знает, ответила загадочным поигрыванием бровей.

– Раньше это место называлось по-другому, – произнес призрак, рассматривая все вокруг.

– Импортозамещение и санкции, – ответил я.

– Что он сказал? – Адам непонимающе уставился на меня.

– Сказал, как похорошела Москва при Собянине.

Все за столом прыснули, кроме призрака. Он в это время с интересом обходил помещение.

– Что будем делать? – спросил Макс, откусив гамбургер. – Мы не можем просто прийти в полицию и заявить, что призрак указал нам, где копать.

– Меня упекут в дурку, – добавил я.

– Нас всех, – поправил Адам.

– Я уже все придумала, – уверенно заявила Соня, отодвинув свой поднос в сторону. – Завтра воскресенье, утром я пойду гулять с Чарли в парк.

– Ты? С утра в парк? Отец обалдеет, – хихикнул Макс. – Это я всегда выгуливаю Чарли.

Чарли – так звали двухлетнего золотистого ретривера семьи Соловьевых. Пес был точной копией Макса, и я в очередной раз убедился в высказывании, что питомцы похожи на своих хозяев. У нас раньше жил черный кот по имени Григорий, который был самым сварливым котом на моей памяти. Адам однажды назвал его моим кошачьим воплощением. Григорий мне нравился тем, что ему не было до нас никакого дела. Он был сам себе на уме. В возрасте восемнадцати лет он умер от старости, и я, сам от себя не ожидая, разревелся, когда понял, что кот больше не будет вылизывать свою черную блестящую шерстку на моей кровати.

– Тогда пойдем вместе, – продолжала Соня. – Отпустим Чарли, пусть бегает, а потом скажем, что он начал копать землю и вырыл нож. А дальше полиция выяснит, чей он и чья на нем кровь.

– А зачем мы тогда притащили нож с собой? – выгнув бровь, спросил Макс.

– Я придумала этот план, пока мы ждали заказ, – проворчала Соня. – Я не могу сразу все продумать.

– Мне неудобно это говорить, но у Сони отличный план, – проговорил я.

– Вот видишь! – заулыбалась Соня, а потом до нее дошло: – Серьезно?! Адриан похвалил мою идею? Я в шоке.

Объяснив призраку наш план, – объяснял только я, остальные просто кивали, не уверенные, где именно находится призрак, – мы поели и вернулись в парк, после чего закопали нож там, где нашли. Постарались сделать это место таким, каким оно было до наших раскопок, чтобы никто ни о чем не догадался.

– Вы думаете, это сработает? – обеспокоенно спросил призрак.

– Попытаться стоит, – ответил я.

Призрак выглядел расстроенным.

– Ты чего?

– Я боюсь, что вы уйдете и не вернетесь. Я снова останусь здесь один.

– Нет, нет, – торопливо заверил я его. – Мы тебя не бросим. Это только до утра. Жди Макса и Соню.

Призрак лишь улыбнулся в ответ.

– Операция «Чарли» объявляется открытой! – произнесла Соня и хлопнула в ладоши. На этой воодушевляющей ноте было решено ехать домой.

Добрались до квартиры уже под утро, позавтракали и решили не ложиться спать, а приступить к операции «Чарли приходит на помощь». Соня меняла названия операций, – наш чат в «Телеграме», – как перчатки. Сначала было «Чарли», потом «Чарли спасает Каспера», «Чарли и компания» и под конец то, что стало итоговым вариантом, – «Чарли приходит на помощь». Я устал наблюдать за сменой названий и велел Соне определиться, пригрозив выйти из чата.

Как и договаривались, Макс, Соня и их пес после пары часов сна поехали гулять в парк. Они добрались до башни-руины, а там Чарли принялся рыться в земле – рыть он на самом деле не хотел, так что Максу пришлось сделать это за него, – и выкопал нож. Макс позвонил отцу и со всем своим актерским мастерством рассказал о находке, а тот приехал на вызов вместе с другими работниками полиции. Это место огородили желто-черной лентой, и специалисты забрали нож, осторожно поместив его в пакет для вещдоков.

Теперь Макс и Соня, сидя в нашем импровизированном офисе – дальний столик на веранде «Вкусно – и точка», – рассказали, что отец увез их в отделение, после чего провел короткий допрос, а узнав все подробности, отпустил. Чарли в качестве награды получил две котлеты, извлеченные из бургеров.

– Даже не верится, что получилось, – произнесла Соня, довольно поедая мороженое с карамелью.

– Я думаю, что праздновать победу можно будет, когда что-нибудь выяснят. – Адам лениво тянул холодную колу через трубочку.

– Надеюсь, Каспер узнает свое настоящее имя и вспомнит, что с ним произошло, – грустно добавила Соня.

Мы все с ней согласились.

Спустя месяц в новостях сообщили, что поймали ранее судимого преступника, который был связан с делом о «царицынском ноже», – экспертно-криминалистическая служба нашла его ДНК на рукояти. Подозреваемого доставили на допрос, где мужчина признался, что убил юношу, но куда спрятал тело, он не помнил. Или попросту не хотел говорить. Мы с Адамом смотрели новости с открытыми ртами. На экране высветилась фотография нашего призрака.

– Так вот как он выглядел в жизни, – произнес Адам. – Сейчас он такой же, как на фотке?

– Почти. Только от него исходит легкое, почти незаметное свечение.

– И правда симпатичный.

Оказалось, что его звали Лука Рицких и он пропал десять лет назад. Родители до сих пор его искали. А маму его звали Адриана.

– Офигеть… Они действительно поймали его убийцу и узнали имя, – выдохнул Адам. – Наш Каспер оказался Лукой.

– И он в этом парке уже десять лет, – помрачнел я.

– Бедная его семья. Столько испорченных жизней, – грустно заключил Адам. – Не представляю, как им жилось.

– Надеюсь, что они смогут быстро похоронить Луку.

После завершения выпуска новостей я добавил:

– Не верится, что у нас что-то получилось.

Адам тепло улыбнулся мне:

– Это все благодаря тебе. Вдруг ты действительно можешь общаться с призраками и другими потусторонними существами?

– Ты говоришь, прямо как Соня, – поморщился я.

– Ты медиум, Гарри, – заунывным голосом протянул Адам, за что получил подушкой по лицу.

Оставались последние школьные дни перед летними каникулами. Мы уже сдали учебники и теперь страдали ерундой на уроках. Соня переименовала чат в «Телеграме» на «Лука – маленький дружелюбный призрак», и теперь мы активно обсуждали все, что могли узнать про нашего знакомого. Его убийца отказывался называть место, где спрятал тело, и мы понимали, что Лука не обретет покой до тех пор, пока его тело по всем правилам не предадут земле. А когда это случится, никто не знал.

– Я слышал, как отец на кухне по телефону обсуждал допрос этого мужика, – проговорил Макс.

Мы стояли на перемене у окна, следя, чтобы нас никто не подслушивал.

– И что он сказал? – беспокойно спросил я.

– Сказал, что этот мужик – серийный убийца, и на его руках кровь и других людей, но он не признается и играет со следствием, путает их.

– Вот отморозок! – выругался Адам.

– Отец разговорит его. Он в этом деле профи.

Макс говорил так уверенно, что я немного успокоился.

– А ты больше не видел и не слышал Луку? – обратилась ко мне Соня.

– Нет. Я думаю, что раз увезли нож, то и Лука теперь там, где он.

– У тебя ведь вчера болела голова, – напомнил Адам.

– Просто погода. Не думаю, что связано с этим.

– Жаль. – Соня задумчиво прикусила губу и призналась: – Адриан, ты молодец. Возможно, ты спас Луку и его семью.

– Но я не спасал Луку, – начал я.

– Нет, ты не понял ее, – проговорил Макс, перебив сестру. – Луку убили десять лет назад. Тебе тогда было всего шесть. Так что у тебя в то время не было никаких шансов ему помочь. Но сейчас ты вытащил его из десятилетнего заточения. Ты услышал его мольбу о помощи.

Мне стало жутко неловко от их слов. Я не чувствовал себя спасателем или героем. Любой другой бы поступил так на моем месте.

Прозвенел звонок, и все, кроме нас, ринулись в классы.

Адам, словно прочитавший мои мысли, добавил:

– Именно ты его услышал, Адриан. Никто другой не смог. Я не знаю, что это, твоя способность, дар или что-то еще, но ты спас семью Рицких.

Я стиснул зубы, чтобы не дать волю чувствам. Адам обнял меня, погладив по голове, Соня обняла с другой стороны, а Макс обхватил нас всех и прижал к себе, даже пытаясь приподнять. Мы так и стояли в пустом холле, обнявшись и слегка посмеиваясь от нелепости ситуации.

Во время последнего урока заболела голова, и я отпросился в медпункт, – Адам провожал меня таким взглядом, будто я сейчас помру, но учитель его не отпустил, успокоив, что я уж сам как-нибудь дойду.

Медпункт как обычно был закрыт. Действительно, зачем медсестре сидеть в школе с кучкой подростков? Что может случиться? Злой и измученный головной болью, я поднимался обратно на свой этаж, и в коридоре голова закружилась с новой силой, а ноги отказывались меня держать.

– Черт.

«Ты меня слышишь», – раздалось в голове.

– Лука?

– Адриан, – прозвучал знакомый голос за моей спиной.

Я обернулся. Лука одиноко стоял в пустом коридоре.

– Это твоя школа? – осматриваясь, спросил он с улыбкой.

– Что ты тут делаешь? Разве ты можешь здесь появляться? – Я осекся, поняв, что прозвучал грубо. – Прости, я имел в виду…

– Я и сам не знаю, почему могу быть здесь. Много лет я был привязан к парку, а теперь попадаю в те места, где есть ты.

– Ты хочешь сказать, что привязан ко мне, как к тому ножу?

– Не знаю.

Лука выглядел лучше с нашей последней встречи. Я бы даже сказал, посвежее, если такое слово вообще применимо для призрака. От него все еще исходило легкое свечение.

Я устало потер шею.

– Ты что-нибудь вспомнил?

– Да. Многое. Я вспомнил человека, который меня убил.

Я сжал руки в кулаки, впившись ногтями в тыльную сторону ладоней.

– Мне очень жаль, – медленно проговорил я.

Лука подошел ближе.

– Мне тоже. Я навсегда останусь шестнадцатилетним. Ни выпускного, ни университета, ни вождения машины, ни свадьбы, ни детей. Мои родители ничего из этого не увидят.

– Лука, – нерешительно позвал я.

И вот что я ему скажу? Как можно поддержать человека, который умер? Какие слова ему помогут? Я ненавидел себя за то, что не знал, что делать.

– Ты… – вдруг произнес Лука. – Я могу попросить тебя об одной услуге?

– Да, – охотно закивал я, – конечно.

– Ты можешь навестить мою семью? Я бы хотел их увидеть. Можно просто молча постоять с ними рядом.

– Конечно! – воскликнул я. – Без проблем.

Лука широко улыбнулся – впервые за время нашего знакомства. Это была самая счастливая улыбка, которую мне доводилось видеть.

– С кем ты разговариваешь?

Я вздрогнул, обернулся и увидел своего одноклассника Дениса. Он был одним из тех, кто мог стать моим потенциальным обидчиком, не будь в классе Адама. Денис меня презирал, но делал это скрытно. Я чувствовал его ненависть на всех уровнях.

Денис с подозрением смотрел на меня. Наверное, он вышел в туалет и застал нас с Лукой в коридоре. Точнее, меня одного, болтающего с самим с собой. Тут сложно осуждать Дениса. Я бы тоже косо смотрел на любого, кто видит то, чего нет.

– Да так.

Денис прошел мимо и гадко бросил:

– Вот ты шизик.

– Не то слово, – просто согласился я и сам удивился, как легко эти слова вылетели из моего рта.

Я всегда был странным и очень переживал из-за того, что не вписывался в класс, точно так же, как не вписался в свое время в команду по хоккею или в школе фигурного катания. Сколько себя помнил, всегда был бельмом на глазу любого коллектива. Но, может, так и надо? Может, это бельмо помогало мне видеть то, что не видят другие?

Лука заинтересованно наблюдал за Денисом, пока тот не скрылся за дверью туалета.

– Я могу скинуть его с лестницы.

– Ты такое умеешь? – шепотом спросил я.

– Один раз получилось. Я спустил с чертовой лестницы мужчину, который пьяным лез к девушкам в парке. Была зима, и ступеньки были скользкие. Он кубарем покатился вниз.

– Знаешь, – задумчиво проговорил я, – давай никому об этом не говорить. Особенно Адаму.

– Хорошо, – улыбнулся Лука. – Честно говоря, я хотел бы обнять тебя, да вот боюсь, что пройду сквозь твое тело и добавлю головной боли.

– Да, больновато это все происходит, – улыбнулся я.

Голова, кстати, незаметно начала проходить.

– Так что просто скажу спасибо, Адриан.

Из туалета вышел Денис.

– Придурок, – бросил он проходя. – Совсем чокнулся.

– Может, все-таки скинуть его? – вновь предложил Лука.

– Я подумаю над твоим предложением, – ответил я, когда одноклассник зашел в кабинет. Завтра вся школа будет обсуждать, что «Адриан сумасшедший». Ну черт с ними. Улыбнувшись, я спросил: – Как насчет навестить твоих родителей сегодня?

Он думал, что будет сложнее. Но права была сестра, говоря: «Ты действительно чувствуешь, когда находишь свое».

Осень здесь – занятное зрелище. Этот эклектичный город к концу сентября становился еще разнороднее, пестрее, рассыпчатее. Как в нем можно было отыскать хоть что-либо? Впрочем, Филипп любил головоломки.

На Покровке – вереница кондитерских, кофеен и ресторанчиков. Они выглядели так по-разному, а угощали почти одним и тем же. Но Филиппу нужно было одно конкретное место – дом двадцать шесть дробь один. Странное расположение, странный облик и название. И кто решил, что забираться через окно в трапезную залу – забавная идея? Кто решил, будто обустраивать щегольскую кофейню при храме – удачная мысль?

Задерживаться здесь Филипп не планировал.

– На обычном? – спросил его мальчишка за прилавком. – Молоке?

«А есть необычное?»

Филипп насмешливо прищурился, но ответил просто:

– Конечно, – и протянул три новенькие сотни.

Мальчишка смял их до хруста и выпорхнул из-за прилавка. Он казался немногим моложе самого Филиппа, был чистым и пропах пережаренными кофейными зернами. Мальчишка… мог бы подойти, конечно. Хоть и был совершенно не тем, что нужно. Однако…

Однако он еще пригодится. Попозже.

Кофе, когда-то десерт богачей, теперь обжигал пальцы через бумажные стенки дешевого стакана «навынос».

Филиппу нужно было убраться подальше от этого места. Пока что. Неплохо бы дойти до метро, но снова спускаться под землю так не хотелось…

Он стоял, будто изваяние, посреди тротуара. Если б не крышка, кофе давно выплеснулся бы на пальто – с такой силой врезались в Филиппа прохожие. Толкали в спину и бока. Скорее всего, он их раздражал.

На город обрушился дождь. Ливень не мог быть неожиданностью, но местным явно не пришелся по нраву. Они принялись натягивать на голову воротники, ускоряли шаг – хотя куда уж больше? – и прямо исчезали с улицы. Но Филипп местным не был. Точнее, был не совсем.

Покровка быстро пустела. Филипп задрал голову, позволяя каплям разбиваться о лоб и скулы. Это было приятное, непривычное чувство. И даже головная боль, вызванная церковными куполами, нависающими над ним, была в тот миг… терпима.

Пальцы разжались над ближайшей урной. Бумажный стакан, доверху наполненный кофе, полетел в корзину. Содержимое выплеснулось на черный мусорный пакет.

Филипп постоял еще немного, позволив себе полюбоваться хмурым небом через слипающиеся от дождя ресницы. И нехотя отправился в путь. Медленным, очень прогулочным шагом, будто одежда не успела вымокнуть насквозь, а капли не текли ручьем за шиворот. Будто он мог позволить себе не соответствовать этому городу, не носиться как умалишенный по его улицам.

О, но ведь он и правда мог.

Ленинская библиотека – неожиданный выбор. Большинство людей уже давно не ходят в такие места.

Но она ходила.

Пару раз в неделю. Сидела в читальном зале вся такая важная, будто составляла план порабощения человечества. Она была, конечно, не местной. Но делала все, чтобы слиться с Москвой, стать ее частью.

«Глупенькая, ведь ты куда лучше».

Ее имя – какая ирония! – ужасно подходило ей и всей ситуации. Вар-вара. Звучное и красивое, хотя Филиппа оно, конечно, забавляло. «Варвары» – так он называл тех, кто жил здесь.

Библиотека ее восхищала. Это было заметно по глазам. Филипп понимал, он тоже любил книги. Да и у мест, подобных этому, есть особое свойство – они заставляют время замирать. Так всегда происходит там, где прошлое встречается с настоящим.

«А еще там чувствуешь себя кем-то другим. Правда, Варвара?»

Сегодня она опоздала. Не то чтобы Филипп волновался. В конце концов, она всегда приходила по четвергам.

Варвара влетела в Дубовый зал с такими сияющими глазами, что даже хмурый полумрак рассеялся на мгновение. Филипп невольно залюбовался.

Ему нравилось смотреть на ее лицо. Изучать. Оно было чудесным. И волосы, волосы тоже были, конечно, ужасно красивыми. Светло-коричневые, гладкие. Ему хотелось потрогать их…

Она опустилась на стул и принялась раскладывать тетрадки на столешнице с видом ученого, принимающегося за проект, что перевернет мир с ног на голову. И хотя еще не слишком стемнело, потянулась к зеленому светильнику. Она всегда его зажигала, даже если в окна било солнце. Просто потому, что, вероятно, любила этот славный атрибут давно минувшей эпохи. Он заставлял ее чувствовать себя… кем-то другим.

Филипп любовался ею. И разве можно было его в том винить? Варвара – «иноземка», «чужачка» – так старалась выглядеть обыкновенной, посредственной. И вместе с тем совсем таковой не была.

Он держался на приличном от нее расстоянии. Занимал стол через проход и на три ряда ближе к высоким дверям. И собирался провести так ближайшие пару часов. Наблюдая, запоминая, анализируя.

Она уткнулась в тетрадь, запустив пальцы в волосы. Взгляд бегал по строчкам, едва заметно шевелились губы. Зрелище по-настоящему завораживающее…

Филипп прятался за книгой, разглядывая Варвару поверх страниц. А она перечитывала прошлые свои записи, время от времени что-то вычеркивая, что-то вписывая. Иногда отрывалась и разминала пальцы, демонстрируя ребро ладони, вымазанное синими чернилами. Она была левшой.

Филипп знал, над чем она работает. Он мог бы даже помочь ей, рассказать больше о Либере́е. Она и не представляла, как близко к ней подобралась… Но вместо того Филипп лишь подглядывал. По вторникам и четвергам. Изучал ее нос, искусственные веснушки и отпечатки туши на щеках.

«Занятно».

Варвара выглянула из-за своей настольной надстройки слишком внезапно. Он не успел ничего предпринять. Даже толком осознать… Она застала его врасплох. Поймала. Уставилась прямо на него – хмуро и с вызовом.

«Не нравится внимание, я могу понять, правда».

Ничего страшного.

Филипп улыбнулся. Это стоило определенных усилий, сперва губы не хотели поддаваться. Но что еще он мог сейчас сделать?

Рано или поздно так должно было случиться. Филипп не был слишком аккуратным. А она была слишком… завораживающей.

Варвара не улыбнулась в ответ. Ее взгляд стал совсем колючим, даже злым.

Ничего страшного.

Филипп отвел глаза. Откинулся на стуле, прячась за синей книжной обложкой. Посидел так еще пару минут. А затем поднялся и вышел из Дубового читального зала, больше на Варвару и не взглянув.

Вряд ли она запомнит его лицо. В этом городе слишком много людей. Даже в этой библиотеке, пусть и не самом нынче популярном месте. А даже если и запомнит… ничего страшного. Она вряд ли еще раз его когда-то увидит.

«Потому что это и не мое лицо вовсе».

Варвару прямо тянуло под землю. Она проводила в метро столько времени… по паре часов каждый день. Это шестьдесят часов в месяц. Тридцать дней в год. И если бы ей получилось прожить лет до восьмидесяти, то шесть с половиной из них она отдала бы тоннелям метрополитена.

Но и этого оказалось для нее недостаточно. Варя любила посещать еще и подземные торговые галереи.

Сегодня она бродила между книжных стеллажей, погруженная глубоко в себя, комично-сосредоточенная. Искала здесь всего лишь какую-то книгу, не Китеж-град или вход в Либерею. А выглядела при этом так…

– Вам помочь? – Девчушка в футболке «Читай-города» ворвалась в Варины мысли, и та испуганно дернулась, часто заморгав. Будто только очнулась от дремы.

– Нет, спасибо, – сказала Варвара.

Его иноземке не нужна была помощь. Зачем? Она была из тех, для кого блуждание по книжному пандемониуму – самая вкусная часть программы. Она никому не позволит вмешиваться в это маленькое приключение. Варвара спустилась в подземелья «Охотного ряда» ради охоты. И незачем было портить себе все веселье.

Русская классика оставила ее равнодушной, зарубежная – тоже. Шкафы с броской табличкой «Психология» пройдены без интереса. Как и история, и философия.

Его Варя была не настолько занудной.

У раздела фантастики она вынула телефон из кармана. Нырнула между стеллажей. Она расхаживала туда-сюда по узкому проходу, то и дело выуживая с полок то одну, то другую книгу. Пробегала глазами по аннотации и украдкой фотографировала обложки.

Филипп следовал за ней по пятам. Это было забавно, это походило на игру.

В Варином телефоне медленно копилась книжная галерея. И становилось все любопытнее, чем именно она руководствовалась, их выбирая. А. и М. Коэн, В. Дашкевич, В. Торин, С. Кинг, М. Авад, С. Тюльбашева.

Филипп наблюдал за ней, бросая взгляды поверх стеллажа. Медленно двигался по соседнему ряду, отставая на пару шагов. Лампы натужно стрекотали над его головой, но он успевал пройти дальше, прежде чем хоть одна замигает.

Он держал в руках стопку книг, методично извлекаемых из низких шкафов. Красная футболка с логотипом магазина обманчиво выдавала в нем сотрудника. Он снимал книги с полок и ставил обратно. Ничего примечательного, обычный работник.

Варя сновала из ряда в ряд, меняла полки и стеллажи. И все фотографировала, фотографировала, фотографировала.

Я. Гийу, Ф. Бакман, Д. Тартт, Л. Бардуго.

Но она пришла не за ними.

С. Симоне, К. Маккалоу, Дж. Макнот.

И не за ними.

Р. Монтес и И. Касой, С. Бьорк, Р. Маккаммон, В. Назарова, К. Лэкберг.

Филипп не терял ее из виду. Сворачивал в ряд, который она покидала. Брал книги, что она возвращала на полки. Мельком оглядывал их обложки, проводил пальцами по невидимым следам Варвариных ладоней, быстро просматривал описания. Сквозь жгучую боль в груди вдыхал воздух, хранящий запах его «иноземки». И все отчетливей видел саму ее сущность. Личность.

«Занятно».

Варвара, очевидно, любила крайности, изголодалась по сильным эмоциям. Хотела страшных сказок, социальных драм, расследований убийств и острых любовных историй. Ее влекли мрак, тоска, тайны преступного разума. И нестабильные отношения, через которые сама вряд ли хоть когда-то бы пожелала пройти.

«Страдаешь адреналиновой зависимостью, милая?»

Свет лампы все же принялся мелко подрагивать, и Филипп спешно свернул в следующий проход.

«Клуб Дюма, или Тень Ришелье», А. Перес-Реверте. Варвара наконец нашла что было нужно. Не разглядывая обложку, не читая аннотацию, она прижала книгу к груди и уверенным шагом направилась к кассе.

Интересно, стоит ли ему прочитать все эти книги? Он определенно попробует, когда они с Варварой узнают друг друга получше. А они, конечно, узнают.

Впервые они с Варей встретились в метро. Монструозное, отвратительно громкое изобретение. Сестра уверяла Филиппа – это самое подходящее место. Для его целей. И оказалась, конечно, права. Как и всегда. Но Филипп не собирался ей о том говорить.

Метро… расползающаяся зараза, едва не погубившая в свое время весь его город. Но москвичам и их землеройкам так и не удалось до того добраться.

Кри́пта залегла куда глубже.

Метро. Огромное количество людей. Целые толпы. Они с такой охотой, таким бесконечным потоком спускались ежедневно под землю, будто на Поверхности их кто-то преследовал. Гнал. Занятно, потому что именно они – москвичи – когда-то изгнали под землю целый народ.

Его народ.

В метро было шумно, прохладно, местами довольно темно. Метро было слишком похоже на Кри́пту.

Он понял, Варя была тем, что нужно, едва она коснулась его. Однажды ее тонкие пальцы дотронулись до его носа. Они были холодными. Но они обжигали.

– Думаешь, поможет? – спросила Варю подружка.

Лиза. Чуть позже Филипп узнал имена всех ее подруг.

– Ну а вдруг, – отозвалась Варя.

«Ну а вдруг», – повторил Филипп про себя, сверху вниз глядя на ее лицо. Запоминая его.

Ее пальцы несколько мгновений водили по его носу. Нежно и мягко. Долго. Хорошо и приятно. Гладили его – давно стершийся до позолоты нос бронзовой собаки. И Варя думала, вероятно, это принесет ей удачу. А Филипп думал, что наконец нашел ее. А еще, что это все презабавно.

Жители Поверхности давно выгнали из домов его предков, прокляли весь его род, отвернулись от истинных знаний и выбрали… другую науку, которая однажды, возможно, их и погубит. И все же…

И все же Варя терла нос бронзовой собаки на «Площади Революции». А подружка ее, Лиза, таскала в сумке карты Таро – Филипп слышал их шепот, – будто и правда могла прочитать их послание.

Занятно.

Волхование было им недоступно. Но вот Филиппу…

Долго находиться в статуе было больно, но стоило хоть сотни часов мучений. Потому что Варя нашла его. Сама. Она трогала его. Гладила его. И он почти умирал… плавился под ее пальцами. Ощущал ее свет. Ее силу. Ее чистоту.

Она была тем, кто нужен. Она была его. С того самого мгновения.

И навсегда.

Вокруг было так шумно, что песню, игравшую на фоне, почти не было слышно. Она вообще не слишком подходила этому месту. Всей его суете, жизни, бьющей через край.

Но Варя слышала слова. Шевелила губами им в такт, очерчивая каждую букву. Она сидела за большим столом у лестницы, окруженная подругами, и голые ветви мертвого дерева нависали над их головами. Подружки ее смеялись, рассказывали что-то друг другу, силясь перекричать какофонию голосов, хохот других посетителей.

А Варя подпевала:

Ноги явно прилипали к полу, когда она шла к барной стойке. А быть может, походка ее была неровной от двух порций Lager Ptica, которые она намеревалась повторить.

Она хотела казаться такой бунтаркой – его иноземка…

Это место, похожее одновременно на готичный сквот и чей-то бредовый сон, было темным и переполненным народом. Черты Вариного лица, искаженные грубыми тенями, казались резкими. И менялись по мере приближения к тускло сияющей доске меню у бармена над головой.

«Тебе явно достаточно, милая».

Лампочки с птичьими клетками вместо абажуров, подвешенные к потолочным балкам, давали слишком мало света. Да и его поглощали нарочито обшарпанные стены, расставленные вдоль них книжные стеллажи. Этот паб не был похож на паб. Он напоминал кладбище забытых вещей, портал в минувшие эпохи. С хаотично расставленными столами, кучей всякого хлама на полках, подоконниках и прямо на полу. Амфоры, музыкальные инструменты, пузатый маленький телевизор, нотные тетради, манекен с оленьим черепом вместо головы, ободранные обои и позолоченные буквы «BOTRÁNY SZEMÉREM DICSÓ», привинченные к старинному книжному стеллажу. Всю это композицию венчало раскинувшееся посреди зала дерево и перевернутая лестница, выдолбленная прямо в мансардном потолке.

Варя переминалась с ноги на ногу, сжимая в руке телефон. Она выглядела совсем потерянной – и не удивительно. В этом месте хотелось потеряться. А еще она казалась совсем захмелевшей. Это было заметно по тому, как девчонка сосредоточенно хмурила брови, беззвучно шепча слова песни, обволакивающей паб.

С обеих сторон ее обступали люди. Кто понаглее – пытались протиснуться к стойке, попутно задевая Варю локтями. Но не оборачиваясь, не извиняясь. Казалось, никто здесь ее просто не замечает. Ни подвыпившие коротко стриженные девицы, ни паренек с исколотым татуировками лицом. Даже бармен, успешно пропустивший мимо ушей ее затонувшую в общем гуле просьбу.

Но ее замечал Филипп.

Он тоже вслушивался в композицию, забавлялся ею, хотя слов совсем не знал. Он сидел на другом конце зала, глядя на Варвару сквозь голые ветви дерева. Лампочка беспорядочно мигала у него над головой, грозясь вот-вот погаснуть. Скоро к ней присоединятся и соседние.

Занятно, что в хаотичной мишуре всевозможной рухляди, галдеже и мельтешащих людей перебои в электричестве никто не замечал.

Варвара растерянно обернулась на подруг, но те тоже будто позабыли о ней. Она стояла у барной стойки совсем потерянная. И глаза ее в полумраке паба блестели, как панцири скарабеев.

«Красивые-красивые глаза».

Добившись от бармена новой порции пива, Варя неторопливо потягивала его, вернувшись к подружкам. Было видно, как усердно она пытается вникнуть в разговор. И насколько тщетно.

Филипп запомнил по именам каждую из них: Лиза, любительница Таро и дешевых благовоний, Рита, умница и отличница, крепко подсевшая на растворимый кофе, и Катя, маленькая кутежница, умеющая набиваться в друзья кому угодно в этой вселенной. Было забавно наблюдать за тем, как Варвара изо дня в день превращается в собирательный образ их всех. Осознанно или нет, копируя привычки и поведение то одной, то другой. И теряя, совсем теряя саму себя.

Но, казалось, его иноземка вообще любила теряться. Растворяться. В книжном магазине, библиотеке, своих подругах, этом пабе. Этом городе.

Филипп снова разглядывал ее лицо. Он мог бы заниматься этим бесконечно. Отслеживать каждую эмоцию, каждую тень. Варварины подружки его мало интересовали. Хотя и их лица были весьма любопытны. Лица вообще всех присутствующих здесь.

Разделавшись с напитками, Варина компания отправилась на улицу. Их веселая ночь подходила к концу, щедро одарив каждую неровной походкой, рассеянным взором и пьяным блеском в глазах.

Филипп незаметно выскользнул за ними из паба. Прислонился к стене, теряясь за высыпавшими покурить пареньками. Ему не нужно было прикладывать усилий, чтобы оставаться для всех невидимкой. Никакой волшбы, никакой маскировки. Крепко подвыпившие, разгоряченные веселыми историями и одурманенные совершенным чувством свободы и собственной молодостью, все стоящие здесь не обратили бы на него внимания, даже если б он содрал с себя кожу прямо посреди улицы.

– Да что с локацией опять? – раздраженно пробормотала Рита.

Они с Катей уткнулись в телефоны, которые подсвечивали их лица сероватым сиянием. Делая похожими на мертвецкие – слишком бледными, слишком гротескными.

– Вы идите, – сказала Рита смущенно застывшим Варваре и Лизе. – Не надо с нами торчать.

– А мы поспим на ближайшей скамейке. – Катя смешливо щурилась, поворачивая телефон экраном к подружке. – Приложение не работает. Совсем.

– Тоже, – кивнула Лиза, быстро проверив свой.

– И сеть вообще, – сообщила Варвара, щелкая кнопкой блокировки.

«Прости, милая. Это из-за меня».

Филипп скривил губы в усмешке, подглядывая за девичьей компанией через плечо парнишки, шатающегося из стороны в сторону перед ним. Филиппа тоже скоро начнет шатать, слишком долго он пробыл в этот раз на Поверхности. Слишком тяжело становилось дышать, а темный двор уже кренился перед глазами.

Но он проводит Варвару. Не может не проводить. Время теперь слишком позднее, а на улицах полно разной дряни всех степеней опьянения.

– Может, все к вам? – с надеждой спросила Катя. – До общаги всего ничего.

Лиза задумчиво пожевала губу. Бросила быстрый взгляд на Варвару.

– Предпочитаю спать дома, – отрезала Рита.

– Вахтерша так просто не пустит, – сообщила Варя с ней почти в унисон.

Филиппу стоило бы отойти на пару шагов, чтобы их телефоны снова могли поймать сеть. Но он не стал, забавляясь тщательно скрываемой паникой, нарастающей среди них. Он считал, что девицам не следует гулять допоздна.

Рита все больше злилась, пытаясь побороть неработающее приложение. Катя оглядывалась на «Дом, в котором», вероятно, прикидывая, до скольких может еще посидеть в пабе. А Лиза и Варя обменивались смущенными взглядами. Они могли бы уйти, до общежития и правда было всего ничего. Но не уходили.

Забавно. Ведь стоило им это сделать, и у подружек получится вызвать такси.

Но, конечно, откуда Варе о том было знать.

Петроверигский переулок был близнецом Девятой линии. Очень недурной копией, а потому отыскать его оказалось совсем несложно. Как и привыкнуть к Поверхности вообще. Все московские улицы, перекрестки и парки повторяли карту своей подземной, изначальной и правильной версии – Кри́пту. Его родную Кри́пту.

Филипп шел по Девятой линии и впервые за долгое время мог дышать полной грудью. А там, почти в километре над ним, на Поверхности, шаг в шаг с Филиппом следовала по Петроверигскому переулку Варвара. Он чувствовал ее, ощущал самой кожей.

Теперь они были неотделимы друг от друга так же, как неделимы были два их города: Кри́пта и Москва.

Москва и Кри́пта.

Варвара была там, наверху. Лавировала между лужами, проходила здания одно за другим, уже к ним слишком привыкнув, уже их не замечая. И, конечно, не зная, что каждая постройка, каждый памятник и фонарный столб уходили корнями глубоко под землю. Для Варвары – для всех на Поверхности – это всегда были просто дома. Просто рестораны, театры, историческое наследие… Только вот их фундамент не был фундаментом. Никогда.

Долго пребывать на Поверхности Филипп не мог – как и все дети подземного города. Атрибуты верхнего мира… его механизмы, технологии, сами идеи с волшбой не уживались. Они отравляли Филиппа, облучали его. А он облучал их в ответ. Заставлял Поверхность сбоить, а ее механизмы – ломаться, просто находясь рядом.

Москва и Кри́пта душили друг друга.

Филипп был вынужден уходить, уползать под землю, когда находиться на Поверхности становилось слишком невыносимо. Потомок тех, кто был отвергнут этим городом, проклят им.

Но он мог ощущать свою «иноземку», «чужачку». Подпитывать ее силами, вдохновением, удачей. А взамен…

Кри́пта и Москва питались друг другом.

Варвара шла по Петроверигскому переулку. И Варвара смеялась. Филипп не мог этого ни слышать, ни видеть, но он знал. Чувствовал. Она была так счастлива… она испытывала небывалое воодушевление, почти эйфорию – сама, конечно, не понимая почему. Но Филипп понимал. Это был его смех – не ее. Не ее счастье – его. Он был здесь, внизу. Шагал в ногу с Варварой, задрав голову к куполу своего подземного города. И одаривал девчонку чистым наслаждением… топил в собственных эмоциях.

«Потому что мы связаны, едины».

Его окружали каменные многоэтажные дома. Огромные здания, казавшиеся почти бесконечными. Все темно-серые, все близнецы друг другу. Они так отличались от той хаотичной пестроты, какой становились, оказываясь на Поверхности.

Гигантские сооружения Кри́пты – в пятьсот, восемьсот метров высотой. В детстве Филипп думал, они не заканчиваются никогда. Так и тянутся в темноту, в вечность. Но они, конечно, заканчивались. Все эти исполинские постройки пробивали купол Кри́пты, таранили полукилометровый пласт земли над ним и прорастали на московских улицах. Венчались жилыми домами, театрами, ресторанами… Маленькие разноцветные грибы – какими славными и безобидными они казались по сравнению с телом собственной грибницы. Огромной, спрятанной глубоко под землей.

Варвара хохотала, и хохот ее звенел и переливался прямо у него в голове. Филипп прикрыл глаза на мгновение, представляя ее разгоряченное весельем лицо. Теплую розовость щек и влагу в уголках глаз. Идеальное, совершенное зрелище.

Он открыл глаза, встречаясь с пустым полумраком Девятой линии, зажатой в тисках молчаливых многоэтажек.

Одинаковые монструозные здания Кри́пты… Филипп вырос среди их мрачных силуэтов. В них работали, жили, учились. Они, в общем-то, служили тем же целям, что и на Поверхности. И еще одной, самой важной. Они удерживали купол подземного города. Они – и длиннющие, толстые колонны с километр высотой, что проклевывались на Поверхность памятниками, статуями, монументами: Юрий Долгорукий, Минин и Пожарский, Петр Первый…

Ни Варвара, ни большинство обитателей верхнего мира об этом, конечно, не знали.

Здесь по фасадам зданий змеились выдолбленные прямо в них лестницы. Никаких перил, только открытые площадки перед дверями. И сотни каменных ступеней, убегающих далеко ввысь – в свод купола. Здесь между высотных построек сновали крылатые повозки. Здесь дома оплетал дикий толстый плющ, по стенам вверх и вниз носились стрекочущие подъемники на чугунных шестернях. Здесь творили зельевары и артефакторы, а дети носили маски – деревянные, картонные, фарфоровые. Здесь была целая жизнь. Тайная община, братство.

Но Варвара и жители Поверхности не имели об этом понятия.

А Кри́пта давала Москве фундамент. Была ее мицелием. И они ширились, разрастались… Вместе. Из года в год – под землей и над ней, – охватывая и пожирая все новые и новые территории.

Варвара прошла Старосадский переулок, а Филипп – Десятую линию. Она свернула на Покровку, а он – на Одиннадцатую.

Все было идентичным. Все было парным, дуальным. Москва и ее доппельгангер. Все было так схоже…

Кроме метро. Кроме подземных парковок и переходов.

Филипп ненавидел метро.

Жители Поверхности, когда-то изгнав неугодных под землю, успели о том позабыть. Но их тянуло к корням, старым наукам, волшбе. Они по-прежнему гадали по звездам, верили в приметы, раскладывали карты Таро и звали давно умерших. Все копали и копали землю, неосознанно, но так предсказуемо искали то, что сами давно отринули. Они лезли, куда не следовало, рушили, сами о том не догадываясь. И земля то и дело дрожала у них под ногами, но они списывали то на движение метрополитена. И плитка на их тротуарах трескалась и крошилась, но им было не дано понять, что тому было настоящей причиной.

А еще людям не дано отыскать Кри́пту. И хоть они перерыли всю землю над куполом подземного города… ниже опуститься им не позволили.

Варя дошла до двадцать шестого дома, и Филипп скрипнул зубами, застывая посреди тротуара. Он перестал ее чувствовать. И знал почему. Ее любимое место, она ходила туда каждый день. Проклятое заведение, пропитавшееся смрадом жареных кофейных зерен. Ему казалось, он может ощущать их призрачный запах. Тот проступал горечью на языке.

– Ой-ой, проиграл, – хихикнул над ухом голос сестры. – Она в «домике».

Он к ней даже не повернулся. Сестра была приставлена за ним наблюдать. Сестра изрядно надоедала.

Филипп, задрав голову, таращился в арочные своды высокого купола Кри́пты. Тот был так далеко… Он мерцал, расписанный рунической вязью – сияющей, синей и зеленой. Руны переползали на здания, разгоняли полумрак, окрашивали все вокруг ужасно холодными болотными и голубыми оттенками. Делали этот тихий подземный город, его улицы, серые дворцы и серые дома какими-то… мертвыми. Филипп раньше этого и не замечал.

– Ненадолго, – ответил он.

А там, на Поверхности, светило солнце.

Варвара носила бесформенные кофты и штаны. Прятала лицо под козырьком кепки. По сто раз проверяла, заперта ли дверь в комнату общежития. Плотно задергивала шторы, когда включала свет. Ходила в одном наушнике. По вечерам оглядывалась через плечо. Зажимала в кулаке ключ.

Варвара ленилась выходить в магазин или готовить. Она крепко подсела на доставку еды. Ее адрес и лицо было легко запомнить любому разносчику пиццы.

«Петроверигский переулок, дом шесть-восемь-десять, строение один».

И каждый мальчишка-доставщик видел дверь, из которой она выходила. Выходила всегда разная. Меняла спортивные штаны на поношенные джинсы. Кофты с капюшоном – на растянутые футболки.

А Филипп менял лица курьеров.

– Спасибо. – Варя в который уже раз приняла пакет, даже не удосужившись взглянуть на него.

И Филипп позволил себе провести пальцем по ее запястью. Привлекая внимание. Играя с ней.

Она отдернула руку, едва не выронив пакет, в глазах отразился испуг. И Филиппа с головой накрыла причудливая смесь чужого стыда, страха и любопытства. Они заклубились глубоко внутри его «иноземки».

Он понимал ее, чувствовал все лучше и лучше.

Конопатое лицо со следами недавно сошедших угрей, которое он сегодня носил, выдавило улыбку. И хотя Варвара не могла видеть того, что было под ним, под ладно приделанными лоскутами чужой кожи, она попятилась к общежитию. Филиппу показалась забавной мысль, что, дернись он в ее сторону, и девчонка скорее всего побежит. Это распаляло его, будило внутри что-то первобытно-животное…

Но он сдержался. В этот раз.

Варвара прижала пакет к груди, будто это могло защитить. Но Филипп не собирался нападать. Это было совсем ни к чему.

Ее глаза, в этот раз без единого следа краски, были широко распахнуты, а губы, не вымазанные мерзкой помадой, едва заметно подрагивали.

Филипп любил это лицо. Филипп ненавидел, когда Варя рисовала на нем другое. Это было лишним.

Варвара спешно вернулась в здание, а Филипп стоял перед ним еще пару минут. Глядел на ее окно – второе слева, на третьем этаже – и думал о том, что даже испуг, ужас на лице его Вари выглядели невозможно красиво.

Филипп не двигался с места, пока не увидел Варвару в окне. Она подошла к стеклу, все так же сжимая пакет в руках. Их взгляды пересеклись на мгновение, прежде чем девчонка одним резким движением задернула штору.

«Глупышка».

Желтое здание ее общежития тонуло в разноцветных листьях – красных, медовых и коричневых – деревья окружали его, тянулись до третьего этажа. На город опускались сумерки, а вокруг совсем не было фонарей.

Филипп швырнул остальные пакеты в раззявленную пасть мусорного контейнера. Он не собирался прикидываться разносчиком дольше, чем было необходимо. Ему пора было возвращаться. Воздух Поверхности снова принялся атаковать легкие, разъедать изнутри.

Старосадский переулок встретил уже привычным недооживлением. Людей было немного, но они были. Здесь располагались кофейня, букинистическая лавка и очередная библиотека. К тому же недалеко раскинулся сквер, особенно симпатичный в это время года. Так что район этот явно не страдал от запустения.

Прохожие сновали туда-сюда, в основном молодые. И проблема крылась даже не в самом переулке, а следующей за ним улице – слишком оживленной, слишком богатой на едальные и питейные заведения. На ярко светящиеся вывески, фонарные столбы, провода. Там было чересчур много атрибутов верхнего мира, и Филипп почти задыхался, добравшись до поворота, но…

Именно туда ему было и нужно. В эпицентр технического прогресса и людских толп.

– Сползает, – шепнул ему кто-то в самое ухо.

Филипп резко повернул голову, и вся улица закачалась перед глазами. Слишком долго. Он был на Поверхности слишком долго.

– Твое лицо, – пояснила темноглазая девчонка, перекидывающая из ладони в ладонь чехол от телефона.

Пустой.

Ее прищур был насмешливым, а тон неодобрительным. Филипп рассеянно оглядел незнакомку с ног до головы, не сразу осознавая, кто перед ним. Но странный, едва уловимый луковый запах, но необъяснимое ощущение кукольной искусственности при одном лишь взгляде на лицо быстро сделало свое дело. Девчонка выглядела совершенно обычной, нормальной. И в то же время казалась какой-то… не такой. Ненастоящей. Неправильной.

– Возвращайся, – бросила она, убирая чехол в карман бежевого пальто.

И пошла прочь.

Филипп провел рукой по лицу, глядя ей вслед. Девчонка легко лавировала между прохожих, пока совсем не затерялась в людском потоке.

«Проклятье».

Ему оставалось продержаться совсем немного. Он быстрым шагом преодолел улицу со всеми ее бьющими по глазам огнями и всевозможными запахами кофе, выпечки и жареного мяса. И только ступив в Подколокольный переулок, ощутил себя лучше.

Он близко.

Арка дома под номером три, перегороженная железными воротами, вела прямиком в подземелья Солянки, так называемую «Систему». Мало кому на Поверхности было вообще известно про этот лабиринт дореволюционных складских помещений. А уж про то, что в них крылся один из разбросанных по Москве входов в Кри́пту, не знал никто лишний.

Филипп прошел прямо через металлические листы дверей, оказываясь в тускло освещенных резервными лампами катакомбах – когда-то соляных складах, затем купеческих подвалах, затем гараже министерства внутренних дел. Теперь подземелья в основном пустовали, хотя какую-то их часть, чуть выше по улице, использовал один из известных московских баров. Но попасть через его «потайной зал» в остальную часть «Системы» было невозможно. На счастье посетителей.

Огромное и пустынное пространство с арочными сводами, низкими потолками и крупными сколами на стенах. Оно ветвилось ходами и полукруглыми альковами. Попав сюда неподготовленным, можно было и не выбраться.

Неестественно безлюдное, переходное место. Оно выглядело совершенно жутким и ненастоящим. Для кого угодно с Поверхности.

Филипп же шел по изъеденному коридорами подземелью вольготно и по-хозяйски. Его шаги эхом отражались от стен. Где-то вдалеке слышался перестук капели, а над головой жужжали, перемигиваясь, лампы. Они светили тем тусклее, чем ближе были к Кри́пте. Пока совсем не гасли у спуска в настоящий подземный город.

Близость Кри́пты и ее защитных заговоров придавала Филиппу сил. Дышать становилось легче с каждым шагом.

Он был дома.

– Возьми. – Сестра протянула ему склянку с настоем из соцветий цикуты.

Запрещенный прием. Мало кто из адептов мог позволить себе такой риск. Не говоря о том, что удовольствие было не из дешевых.

Над головой – высокие своды потолка. На нем отплясывали тени и теплые отсветы факелов и свечей. Филипп с пару мгновений наблюдал за их танцем, прежде чем принять зелье у сестры из рук.

– Тебе стоит быть осторожнее, – сообщила она.

– Не нужно меня учить.

Все шло ладно, как надо. И пусть сестра нервничала настолько, что одарила его настойкой цикуты, он не стал посвящать ее в то, насколько все на самом деле складывалось удачно. Зелье в любом случае не будет лишним. А если и не понадобится сейчас, Филипп сможет найти ему применение позже. Он вышел из кабинета, скорее напоминавшего пустынную залу – без стеллажей или какой иной утвари. Сестра не любила ненужных деталей, довольствуясь лишь столом с башнями из бумаг, книг и папок.

Коридоры университета в это время дня были безлюдны. Вся жизнь протекала в его бесконечных флигелях-общежитиях. Главная академия Кри́пты – какая ирония! – располагалась прямо под Главным университетом Москвы. И была куда… больше.

Филипп шагал к подъемнику, зависшему в конце коридора, и стены отражали громкий стук его каблуков. Скоро он сможет быть здесь не просто гостем, время от времени навещающим сестру. Он станет полноправным членом студенческого братства, общества в целом. Подъемник стрекотал и скрежетал, опуская Филиппа на нижний уровень. Мимо проплывали учебные этажи, тускло освещенные редкими факелами, длинные и пустынные коридоры с крестовыми сводами, темными силуэтами высоких дверей и фальшфрамугами над ними.

Перед парадной залой Филипп дернул на себя рычаг, меняя траекторию подъемника. И вместо того, чтобы продолжить путь вниз, тот рванул вправо, ныряя в межэтажный тоннель.

Выстроенное из каменных блоков здание криптской академии – единственного заведения подземного города, обучающего высоким наукам, – было столь же широким, сколь и высоким. Флигели его разрастались в стороны от основного корпуса и были настолько протяженными, что занимали собою несколько кварталов. На Поверхности это были уже целые жилые районы. А здесь, внизу – все еще академия.

Подъемник замер почти в самом конце тоннеля. А затем, повинуясь новому повороту рычага, рухнул вниз. Пока наконец не оказался на первом этаже.

Филипп покинул бесконечное здание академии в настроении куда лучшем, чем заходил.

На улице оказалось совсем немноголюдно. Пара студентов проводили какие-то опыты в саду каменных статуй во дворе. И вспышки света то и дело окропляли красным и синим мраморные скульптуры. Еще здесь была парочка симпатичных женщин. А между ними сновали, смеясь и покрикивая, их ребятишки, носившие самодельные деревянные маски: кошачью, собачью и какой-то птицы.

Филипп крепче сжал фиал с зельем в кулаке.

Мимо пронесся крылатый посыльный ящик, едва не сбив его с ног, и Филипп с трудом удержался, чтобы не заставить аппарат сойти с курса и разбиться о стены академии.

Крохотная комнатка с неумело поклеенными новыми зелеными обоями и двумя древними кроватями – так выглядело Варварино убежище. Высокое окно напротив двери и стол прямо под ним, один на двоих. Здесь было чисто, насколько вообще возможно в общежитии. Варя с Лизой – соседкой по комнате – старались следить за порядком. К сожалению, маленькое пространство не давало развернуться, поэтому дверца шкафа вечно была приоткрыта под натиском одежды. Стол заставлен аккуратными стопками учебников, тетрадей, сдвинутыми к краю рядами чашек. Подоконник тоже захламлен до отказа: утюг в бумажном пакете, огарки свечей, настольное двустороннее зеркало и еще миллион мелочей.

Места было настолько мало, что гости спиритического сеанса, ради которых Лиза несколько недель обхаживала комендантшу, почти соприкасались коленями, сидя на кроватях друг напротив друга.

Катя, проверив уведомления, бросила на крохотную прикроватную тумбочку телефон, едва не сбив ночник. Экран, ярко вспыхнув на мгновение, погас. И, высветив подрагивающий логотип производителя, совсем выключился.

Но никто, разумеется, того не заметил.

– Ну что? – Рита ихлебнула давно остывший кофе из бумажного стаканчика, не заботясь о том, что время давно к полуночи.

– Погоди! – прикрикнула Лиза, подпаливая зажигалкой палочку благовоний. – Нам нужно настроиться.

Рита фыркнула, делая новый глоток. И Филипп тоже фыркнул, конечно, совершенно беззвучно.

Их потуги казались по-настоящему… жалкими.

– Мы же не собираемся призывать какую-нибудь неведомую демоническую хрень? – уточнила Катя, вновь потянувшись к телефону, но в последний момент передумав. – Не хочу, чтобы за мной что-нибудь увязалось.

– Ты бы определилась, – сварливо заметила Рита, – веришь в эту дичь или нет.

– Да в общем-то не верю, – отозвалась Катя. – Ну хотя знаешь, с другой стороны… в матерного гномика я тоже не верила, хоть в лагере его пару раз призывали. Прошло уже столько лет и… – Она лукаво улыбнулась.

– И? – сухо спросила Рита.

– Все еще матерюсь как не в себя.

Они с Варей рассмеялись. А Рита пробормотала:

– Да, дело определенно в этом…

– Готово! – громко оповестила собравшихся Лиза.

Хихиканье разом утихло, и все три девчонки обернулись к подруге.

Лиза выдернула из розетки раздражающе мигающую настольную лампу и сильнее раздвинула шторы. Варя поежилась, бросая взгляд на окно и часто моргая, пытаясь привыкнуть к полумраку комнаты.

Но его Варваре было совершенно нечего бояться.

Их спаленка освещалась теперь только сиянием ночного неба, отражающим огни большого города, да расставленными по подоконнику и полу свечами, пропитывающими воздух сладкими запахами. Они смешивались с терпким и удушливым дымком благовоний.

Дверь и окно были закрыты, поэтому от обилия ароматов у Филиппа быстро запершило в горле.

– Предлагаю разогреться гаданиями, – сказала Лиза.

– Я первая. – Катя съехала с кровати на пол и удобно устроилась прямо на нем, скрещивая ноги.

Лиза подхватила со стола жестяную банку из-под шведского печенья. Сняла крышку, демонстрируя неровную стопку колоды вместо бумажных гофрированных формочек.

Варя уставилась на руки подруги, методично тасующие карты. Свеча рядом с ней слегка закоптила, но это быстро прекратилось. Пламя усердно окрашивало тенями и оранжевым отсветом Варварино лицо, меняя его практически до неузнаваемости.

– Когда задавать вопрос? – спросила Катя, с любопытством поглядывая на фрактальный орнамент рубашек.

– М-м, сейчас, – Лиза протянула ей колоду, – а потом снимай «шляпку».

Катя потянулась к картам.

– Васильева поставит мне зачет?

– Боже, ты серьезно? – фыркнула Рита.

– Отстань, вопрос жизни и смерти.

Филипп молча наблюдал за неловкими манипуляциями местной колдуньи. Ему было хорошо видно – он выбрал отличное место, подглядывая за происходящим через Катино плечо. Лиза усердно делала вид, будто понимает, что делает. Будто умеет ворожить. Будто карты взаправду говорят с ней. Но карты молчали.

Была бы она так же смела, живя пять-шесть столетий назад? Когда ее предки проклинали и изгоняли настоящих детей Волшбы? Едва ли…

Пока Лиза растолковывала расклад, как ей заблагорассудится, Катя несколько раз тянулась к телефону на тумбочке. Но рука все застывала в воздухе, так и не достигнув цели. Катя все отвлекалась на что-то. Филипп о том позаботился. И это вообще-то было слишком просто.

Люди Поверхности невнимательны и неусидчивы. Москва приучила их к вечному движению, постоянно искажая и дополняя собственный облик, путая в новых витках своего лабиринта, одаривая бесконечными возможностями и отбирая их. Жизнь ее обитателей была так динамична, так скоротечна, что нельзя было винить их в том, что они совершенно не замечали деталей. Они все бежали без передышки, будто крысы в колесе, пытаясь поспеть за собственными амбициями, отвлекаясь на все подряд. И не могли позволить себе остановиться, присмотреться к маленьким пазлам, из которых на самом деле складывался их город, их быт, вся их жизнь.

Когда настала очередь Варвары предстать перед Таро, Рита совсем заскучала. Она крутила в руках горящую свечку, вырезая ногтями бессмысленную гравировку на воске.

Варя выглядела напряженной. Казалось, еще чуть-чуть, и будет можно услышать, как жужжат мысли у нее в голове.

Филиппу бы хотелось их послушать.

– Что мне делать с Филиппом? – медленно проговорила она, пожевывая губу. – Мы сможем когда-нибудь погулять? Он заметит меня или… что мне вообще делать?..

– Эй, – прервала ее Лиза, едва заметно поморщившись. – Один вопрос.

– Ладно, тогда… Мы будем… э-э вместе? Или нет, стой! Я зря трачу время?

– Определенно, – вклинилась Рита, отставляя истерзанную свечу на тумбочку. – Маленькая сталкерша, ты, наверное, пугаешь его до чертиков.

Варвара едва заметно вздрогнула и раздраженно прищурилась, поймав насмешливый взгляд подружки.

А Филиппу захотелось расплющить Рите голову. Никто не смел так разговаривать с его Нареченной.

– Стоп-стоп-стоп. – Глаза Кати комично округлились, когда она заглянула в Варварино лицо. – Ты сталкеришь его?

– А ты не знаешь? – Рита поморщилась, одним глотком допивая уже совсем холодный кофе. – Она постоянно тусит в «Острове», почти каждый день приходит, сидит и смотрит.

– О боже! – выдохнула Катя. Уголки ее губ предательски подрагивали, а в глазах уже зарождался смех. – Ужас. Почему просто не подойдешь?

– Как ты себе это представляешь? – оборонительно зашипела Варвара.

– Просто подходишь и говоришь, чего хочешь. – Катя пожала плечами, негромко хихикая. – Ну знаешь, ртом.

– Это унизительно. – Варя окинула ее прохладным взглядом.

Это и правда было унизительно, как и весь этот допрос, что устроили ее подружки. Филиппу было… почти жаль свою иноземку, он мог ощущать волнами расходящиеся от нее чувства вины и стыда. Они не должны были так поступать с ней.

И он мог бы вмешаться. Но… впрочем, не его вина, что Варвара не умела выбирать друзей.

– А сидеть и пялиться на него каждый день, по-твоему, значит, не…

– Я просто пью кофе!

– У нее даже его номер есть, – вставила Рита. – Не хочу знать, откуда и как.

– Полная жесть! – Вопреки собственным словам, глаза Кати сияли восторгом. – Ну ты и маньячка. Я даже не зна…

– Хватит! – рявкнула Лиза и принялась со злостью тасовать колоду.

На несколько секунд шуршание карт и слабое потрескивание свечных фитилей были единственными звуками в комнате.

– Варя, вопрос, – напомнила она.

Варвара сидела на кровати, скрестив руки на груди. Она явно дулась и едва ли вообще что-то уже хотела спрашивать.

– Если однажды милашка-бариста исчезнет, ну знаешь… – Катя, приподнявшись, зашептала ей в самое ухо. – Я буду думать на тебя, имей в виду.

Варя отшатнулась так резко, что взвизгнули пружины матраса, а подружка рассмеялась, задорно и звонко.

– Ладно, успокойтесь уже, – сказала Рита, в тоне которой, впрочем, тоже сочилось веселье.

Выражение на Варварином лице на миг сделалось совсем потерянным. Но, заметив ободряющий взгляд Лизы, она слабо улыбнулась и перевела глаза на протянутую колоду.

– Я… останусь в Москве? – Голос Варвары был совершенно бесцветным.

Катя и Рита дружно прыснули. Лиза не обратила на них никакого внимания, ожидая, пока Варя сдвинет «шляпку» с карт. Вскоре гадалка повторила тот же ритуал, что и с предыдущей подругой. Варя вытянула три верхние карты, нагнулась, чтобы разложить их на полу.

А Лиза отточенным движением перевернула их.

– Ничего…

Филипп улыбнулся бы. Если бы мог.

– В смысле? – кисло спросила Варя.

– В смысле. – Лиза склонилась к картам так низко, что едва не уткнулась в них носом. – Посмотри, тут…

Варвара близоруко сощурилась. А затем слезла с кровати и опустилась на колени, также нависая над разложенными на стареньком потертом паркете Таро.

– Они… выгорели? – Варя в недоумении посмотрела на подругу. – Ты оставляла на окне?

– Нет. – Лиза подняла одну карту и ближе поднесла к стоящей на полу свече. – Колода новая.

– Странно.

– Наверное, брак. – Лиза все еще вертела карту так и эдак. Но неровное пламя свечи так и не подарило рисунка совершенно пустой лицевой стороне. – Я возьму другие.

– Да ладно, не надо. – Варя остановила ее, вцепившись в руку. – Отсутствие предсказания – тоже своего рода предсказание.

– Да, но…

– Пожалуйста, просто забей.

Они не стали больше гадать. И местная колдунья решила перейти к основному блюду этой ночи. Спиритический сеанс.

Их спиритический круг был даже не похож на круг – слишком мало места. Стесненные кроватями, глупые девчонки образовали прямоугольник. Расставили свечи абы как, не стали чертить рунических цепочек. На что они вообще рассчитывали?

Впрочем… этой ночью с ними был Филипп.

Он ни за что бы не согласился тратить время на подобное цирковое представление, но все дело было в ней… И в ее намерении. Желании Варвары прикоснуться к волшбе, оккультизму. Прикоснуться к его миру, так легко предав свой. Она сочилась чистотой и силой, так щедро даря Филиппу последние крупицы себя.

Варвара хотела увидать чудеса, и он… он с удовольствием ей немного покажет.

– Кого будем звать? – поинтересовалась Лиза, деловито расправляя лист бумаги перед собой.

Они нарисовали на нем окружность, написали буквы по всей ее длине. А в центре расположили картонный треугольник. Эта импровизированная доска Уиджи позабавила Филиппа еще больше.

– Пушкина? – предложила Катя.

– Нет. – Ответ Вари был даже резким. – Ивана Грозного. Мне нужно узнать про Либере́ю.

– Кто о чем, а Варя о курсаче. – Катя фыркнула. – Но давайте его, без разницы. Не Сатану – и ладно.

Свечи слегка коптили, дым рассеивался округлыми узорами в воздухе. В комнате с закрытой дверью и окном сделалось совсем душно. Лиза сменила уже несколько палочек благовоний, пепел скапливался на блюдце. У всех собравшихся явно слезились глаза от обилия запахов и дыма. Но никто не жаловался.

Они положили пальцы на картонный треугольник в центре буквенного круга. Сидели, склонившись над ним так низко, что касались лбами друг друга. Лиза бормотала слова какого-то нелепого, явно выдуманного заклинания. Она направляла остальных, заставляя треугольник скользить по кругу. Заставляя подружек вторить движениям своих пальцев. Вместе двигая бесполезный кусок картона, они хором произносили имя того, кого хотели призвать.

Филипп решил им… чуть подыграть.

– Ну что? – спросила Варя, подняв на Лизу глаза.

– Теперь нужно ждать, – ответила та.

И они так и сидели, оставив пальцы на треугольнике. Склонившись над своим спиритическим кругом. А потом…

Потом свечи разом потухли, выдыхая призрачные нити дыма. И на несколько мгновений комната погрузилась в недоуменное молчание. И темноту.

– Какого черта? – прошептала Катя, распрямляясь.

Ее пальцы соскользнули с картонного треугольника. И будь этот спиритический сеанс настоящим, наказание за разорванный круг не заставило бы себя долго ждать.

– Просто сквозняк, наверное, – неуверенно ответила Варя.

– Сквозняк? Откуда? – Катин голос слегка подрагивал. – Дверь же закрыта.

– И окно, – сообщила Рита, тоже отпуская треугольник.

Лиза изваянием застыла на месте, пялясь на буквенный круг. Пальцы, прижимающие картонку к бумаге, тряслись от напряжения. Их тремор передавался всему листку, отчего тот с едва слышным шелестом елозил по старому паркету.

Она была такой смешной, эта местная колдунья. Едва ли до сегодняшней ночи Лиза действительно верила в то, что творила.

Катя поднялась на ноги, бросая взгляд то на дверь, то на окно. Рита подтянула колени к груди, а Варвара не сводила глаз с Лизы:

– Давайте просто снова заж…

Она не успела договорить.

Визг, сотрясший комнату, заставил всех их повскакивать с мест. Катя визжала, как сумасшедшая. Так громко, что перебудила, вероятно, весь этаж.

– Что?! – Рита в два шага пересекла комнату, заглядывая подруге через плечо.

Катя не ответила, но ее крик оборвался. Не такой уж и протяженный, но его было достаточно, чтобы соседки из другой комнаты недовольно застучали в стену.

– Да что?!

Катя пялилась в двустороннее зеркало, мерцающее на подоконнике. Дымка от потухших свечей рассеялась едва заметным удушливым туманом. Луна, выкатившаяся на небо, рисовала на нем дорожку света.

– Что там? – Рита бросила взгляд на подоконник.

– Я видела лицо. – Катя все еще в ужасе таращилась в зеркало. – Вернее… голову… что-то, но… но на ней не было лица. Будто срезанное…

– Голова без лица? Ты в себе?

Катя не обратила внимания, отворачиваясь наконец от зеркала. Ее взгляд шарил по комнате, пока не наткнулся на тумбочку, где она оставила телефон. Рита хмурилась, пытаясь проследить за взглядом подружки. Но то и дело озиралась на подоконник.

Вероятно, ее беспокоило зеркало. Люди часто боятся зеркал. И зря совершенно, их ежедневно окружали вещи куда опаснее.

– Там. – Катя ткнула пальцем Варваре за спину. – Оно было там.

Варя отшатнулась от Лизиной кровати на пару шагов, пока не уткнулась бедром в письменный стол.

– На тумбочке?

– Где ночник.

Филиппу это казалось забавным – пугать их. Пугать глупых обитателей верхнего мира, заигрывающих с материями и науками, от которых они сами же и отреклись. Не такое уж и большое наказание против проклятья, которое они наслали на его племя. Рита потянулась к лампе на столе. Щелкнула выключателем. Лампа принялась трещать и мигать, будто на последнем издыхании, но ее частые вспышки кое-как смогли разогнать темноту.

– Что это за ночник, кстати? – неловко спросила Варвара, явно пытаясь переменить тему. – Недавно купила?

Лиза осторожно приблизилась к собственной тумбочке.

– Нет… – И потянулась к проводу. – Вообще не помню, чтобы его покупала. Может, он твой?

– Это не моя тумбочка, – запротестовала Варя. – Ты все время заказываешь всякую ерунду. Просто забыла, наверное.

В мигающем свете единственной лампы лицо ее казалось чересчур бледным. Даже болезненным.

Это было не очень красиво.

– Наверное, – неуверенно протянула Лиза и щелкнула выключателем на проводе.

Ночник не зажегся.

Варя шумно сглотнула.

Лиза отодвинула тумбочку, проверяя, подключена ли лампа к сети. Но вилка была плотно погружена в розетку.

«Дело вовсе не в этом», – весело подумал Филипп.

Лиза щелкнула выключателем еще раз. И еще раз ничего не произошло.

– Тоже бракованный? – едко поинтересовалась Рита, впрочем, явно маскируя напряжение за напускной язвительностью.

Лиза не ответила, только еще несколько раз пощелкала выключателем. Но свет так и не зажегся.

– Вам он не кажется каким-то… странным? – вдруг спросила Варвара.

Она нерешительно подошла к подружкиной тумбочке, и Филипп чуть не захлебнулся в водовороте эмоций, захлестнувших ее.

Захлестнувших его.

– Его форма, – сказала Варя. – Она какая-то… с ней что-то не так, нет?

«Какая внимательная-внимательная девочка».

– Да, – отозвалась Рита. – Я не могу понять, но… Как он вообще может ровно стоять?

В комнате ненадолго снова повисла тишина, нарушаемая только дребезжанием мигающей настольной лампы. Ее вспышки заставляли появляться и исчезать жутковатые тени на стенах.

– Лицо было прямо там, – вдруг сказала Катя. – Там, где он стоит сейчас.

– Фу, хватит! – прошептала Варя. – Лиз, можешь убрать его нахрен?

Та кивнула и, не говоря ни слова, выдернула из розетки провод. Нагнулась было, чтобы запихнуть ночник под кровать, но Варя вдруг воскликнула:

– Нет!

– Господи, да не орите! – зашипела Рита.

Филипп ощутил ужас, растекающийся по Вариным жилам. Он впитывал его, как самый сладкий нектар. Филиппа вело от одной мысли, что его иноземка слилась с ним почти полностью. Совершенно.

– Только не под кровать! – взмолилась Варя. – Вынеси его в коридор, ладно?

«Боишься монстров под кроватью, милая?»

Лиза выставила ночник в коридор. Подружки испуганно перешептывались за ее спиной. Только не Варя. Варя молчала, не спуская с ночника взгляда, пока Лиза не вернулась в комнату. Пока дверь за ней не закрылась, отделяя и спасая от пустого и темного коридора.

Варя до последнего испуганно таращилась на ночник.

А Филипп вежливо глядел в ответ. Пусть ей было и не различить его глаз.

Дверь разделила их. Но это совсем ненадолго.

Филипп позволил себе вернуться в прежнюю форму, лишь когда из комнаты донесся первый робкий смех. Они расслабились, выискивая и обсуждая тысячи объяснений тому, что произошло. Люди Поверхности всегда так делали.

Перевоплощаться в неодушевленные предметы было не самым простым разделом волшбы, но Филипп был… по-своему гениален.

Откупорив склянку с настоем цикуты, он сделал глоток. В этом не было большой необходимости, но ему хотелось еще немного побыть на Поверхности. И еще немного поворожить. Волшба здесь отнимала куда больше сил. И даже Варвара, открывшая ему свою душу, не смогла даровать столько энергии.

Пока не смогла.

В ночную Москву он ступал в наилучшем настроении. Натянул на голову капюшон, надел свою маску – фарфоровое кукольное лицо с красными овалами румянца, которую носил с самого своего рождения. Филипп вышел на улицу, полной грудью вдохнул поверхностный воздух. А тот впервые не подарил ему жгучей боли в груди.

Чужие лица не были пригодны для долгого ношения. Они сползали, пузыря и рябя, не желая сливаться, впитываться в кожу. Они так и норовили вернуться к настоящим своим владельцам – как правило, в морги. А еще использовать их часто строго-настрого запрещалось. На Поверхности бы заметили массовые пропажи мертвецов. И Филипп почти исчерпал свой лимит.

Чужие лица в основном нужны были только адептам, готовящимся к Наречению. Взрослые прибегали к этой практике лишь в крайних случаях. Кожа мертвецов неподатливая, грубая. Носить ее долго совсем неудобно. Другое дело – свежее лицо, но… добропорядочные жители подземного города старались не убивать «соседей сверху» без явной причины.

Впрочем, не все обитатели Кри́пты были добропорядочны.

Филипп стоял за прилавком и вдыхал отвратительный запах пережаренных кофейных зерен. А мальчишка-бариста, чье место он занял, валялся в подсобке. Филипп носил его фартук и прикрепил к рубашке картонный бейджик с именем.

Он носил его имя. Уже давно присвоил его, порешив, что так будет лучше. Но оно всегда было его – глупого мальчишки, разливающего кофе, некогда десерт богачей, в дешевые бумажные стаканы. Какая безвкусица. Мальчишки, за которым изо дня в день наблюдала Варвара. Приходила сюда, в это странное заведение с нелепым названием, расположенное близ церквушки. От которой изрядно гудела голова. Мальчишки ненамного младше его самого.

«Оно всегда было его именем».

Но теперь… теперь оно принадлежало Филиппу. Славное и звучное, он уже привык к нему. Он присвоил его.

И вот уже несколько недель Филипп – это он. Безликий и больше не безымянный колдун из подземного города. Поднявшийся на поверхность ради… жатвы. Сбора урожая. Нашедший свой самый лакомый плод. Свое будущее настоящее лицо.

Варвару.

Ее нос, глаза и губы – он не мог дождаться момента, когда сможет узнать, как они будут смотреться на нем. Черты, как обычно и бывает, станут грубее и мужественнее. И тем не менее каждый раз, глядя в зеркало, он будет видеть тени, намеки, напоминания… Будет смотреть на нее. И в то же время – не на нее. На себя.

Они будут одним целым, сольются вместе. В единое совершенство.

Над головой прокатился звон церковных колоколов, и Филипп поморщился от тянущей боли, растекающейся по затылку. Внутреннее убранство кофейни поплыло перед глазами. Отвернувшись от посетителей, он незаметно сделал глоток из флакона с зельем.

– Здравствуйте. – Дрожащий голос, раздавшийся позади, заставил его замереть.

Филипп медленно закупорил флакон, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом. Спина и шея покрылись мурашками. Даже колокольный звон будто сделался… глуше. Филипп дождался наконец свою иноземку.

Он весь подобрался, заставляя чужое лицо выдавить самую нежную улыбку, на какую то было способно.

– Мне большой капучино, – застенчиво улыбнулась она в ответ.

Дом двадцать шесть дробь один по улице Покровка был битком забит народом. Но все посетители сливались перед глазами Филиппа в единое бесформенное пятно. И белый прилавок, и панорамные окна, и городской пейзаж за ними, бушующий кроваво-оранжевыми всполохами листвы.

Потому что он видел только ее.

Себя.

– На обычном? – хрипло проговорил он давно заученную фразу. Ах, сколько раз он представлял этот первый их разговор. – Молоке?

– Миндальное, – тихо ответила она.

«Буду ли я тоже любить его, Варвара?»

Она выглядела совершенно очарованной. Ужасно влюбленной дурочкой. И Филипп в который раз за минувшие дни подумал, как же все это было просто.

Найти ее. Вгрызться в самую душу. Тянуть из нее силы, пока связь не окрепнет настолько, что ее уже не разорвать.

Варвара пойдет с ним куда угодно – за этим лицом мертвого мальчишки-бариста, за его фартуком и именем на бейдже. И Филипп благородно исполнит самое заветное ее желание. Он покажет ей Либерею – давно спрятанную от глаз верхнего мира библиотеку, расположенную прямо под той, где Варя так любила проводить свои исследования.

А потом…

– Варя, правильно? – мягко поинтересовался он, занося маркер над бумажным стаканом. – Часто вижу вас здесь.

– Да, – она даже поперхнулась слюной от неожиданности, – я…

… А потом толстые стебли плюща окутают ее тело. Ее и других, преподнесенных адептами в конце урожайного сезона. Подземный город вытянет остатки их жизненных соков и начнет новый цикл. Кри́пта будет процветать, волшба будет струиться по венам его обитателей. И Москва не потеряет свой фундамент.

А Филипп… Филипп обретет настоящую личину. Ту, что останется с ним до конца его дней.

– Очень люблю кофе, – смущенно сказала она.

Варя так хотела раствориться в этом городе, так хотела стать его частью…

– Я – Филипп, – представился он, хотя это и было совершенно ненужно.

И она станет. Будет покоиться в его корнях. Вечность. Даря ему силы и процветание. Как и многие-многие до нее.

И многие после.

– У меня скоро смена закончится, – нарочито неловко произнес он. – Может… немного погуляем?

Ее глаза широко распахнулись, а щеки медленно принялись наливаться румянцем. Он так шел Варваре. Ее невозможно красивому лицу.

«Моему», – подумал Филипп.

– Д-да? – едва слышно сказала она. – В смысле… не против.

И Филипп улыбнулся, наклоняя голову набок и окидывая ее оценивающим взглядом. В точности как делал мальчишка-бариста, изучая то одну, то другую свою посетительницу.

– Отлично.

Она была рождена для него. Она подходила лучше всех остальных. Она сможет сделать это – подарить ему лицо, личность. Навсегда.

Филипп нагнулся и задвинул подальше под прилавок фарфоровую кукольную маску.

Ему было совсем не жаль с ней расставаться.

Бежим молча, не сбивая дыхания. Мимо летит вечерний город – артерия Садового кольца, сосуды арбатских переулков. Дыхание июньского ветра бьет по лицу; вскоре и туберкулезный выхлоп пропадает, будто и не было его. Всегда удивлялась, как в одном и том же городе уживаются две Москвы: задыхающаяся в дыму и смоге, ослепленная неоном столица нынешняя – и зеленая, купающаяся в тишине маленьких дворов столица прошлого.

Леонид гончей несется по следу; и не скажешь, что под бинтами на пол-лица скрыты свежие раны. Мы с напарником не отстаем, но в очередном дворе Проводник застывает на месте, сплюнув:

– Ушел, тварь!

Оглянувшись на детей на детской площадке, которые открыв рот глядят на забинтованного мужчину, катану на моем поясе и револьвер в Пашкиной опущенной руке, Леонид ведет нас в арочную подворотню.

– Я чувствую чьего-то Хранителя. – Он складывает ладони в молитвенном жесте. – Спросим у него.

Дух проявляется из воздуха перламутровым мерцанием, радужным абрисом человеческих очертаний. Леонид не успевает разомкнуть губы, когда я произношу:

– Здесь был человек. Где он?

За связь с духами всегда отвечает Проводник, не Бойцы. Но это мое дело, и найти бежавшего обязана я. Ради него.

Ради себя самой.

Прозрачная конечность – рука, или крыло, или щупальце, мы всегда предпочитали не думать – безмолвно указывает направление.

Я осознаю, куда именно он бежит, и холод от пальцев, никак не желавших согреваться в погожий летний день, ползет по рукам, по спине, бьет в ноги и в сердце.

– Он что, домой направляется? – тихо произносит Пашка.

– Похоже, – цедит Леонид. В не скрытом повязкой глазу светится зеленый лед. – Быстрее, пока он не прикончил еще кого-нибудь.

Поклонившись в знак благодарности, мы продолжаем погоню; едва касаясь подошвами кроссовок нагретого асфальта, я матерю про себя Управление, духов, Леонида и работу, которая привела меня в этот день, в этот сучий момент.

Думала ли я четыре года назад, что все так обернется.

– … это точно не шутка?

– Я абсолютно серьезен, – сухо подтвердил Леонид Михайлович. Фамилии Веселый соответствовали рыжая шевелюра и пышные усы, но никак не колючий зеленый взгляд. – Василиса, вы – то, что нам нужно. Редкая природная одаренность и психологическая совместимость с должностью. Обучение вам еще предстоит закончить, но работать уже можете.

Я цеплялась за свою чашку, словно капучино мог мне чем-то помочь:

– Нет, мама всегда говорила, что мои носки ворует барабашка, но…

– В это трудно поверить, согласен. Однако я уверен, что вы поверите.

Я посмотрела на прислоненный к стене черный футляр с иайто[2].

Когда в четырнадцать я записывалась на занятия Катори Синто-рю[3] в центре исторического фехтования рядом с домом, мною двигали исключительно любовь к фэнтези, Японии и аниме. Мне нравилась японская культура, мне нравилась красота танца с мечом. Выяснилось, что у меня есть некоторые располагающие к этому занятию данные, так что довольно скоро единственная девочка сравнялась в мастерстве с окружающими ее взрослыми дяденьками.

Кончив школу год назад, я поступила в ИСАА[4], одновременно готовясь к получению первого кю[5], золотой полоски на своем коричневом поясе и перспективы скорого экзамена на первый дан[6]. А сегодня после этого самого экзамена один из администраторов центра, учтивый Леонид, всегда при встрече интересовавшийся моими успехами, неожиданно пригласил меня выпить кофе.

Соглашаясь на это предложение, я и представить не могла, чем оно вызвано.

– И как я знакомым объясню, что такое «боевая спецгруппа Московского Подразделения Управления по Потусторонним Делам»? – хмуро спросила я, поверх плеча Леонида глядя на тополиную аллею за окном. Солнце расцвечивало золотом пух, бьющийся в окно, как мошкара.

– Ваша должность, зарплата и рабочее удостоверение будут вполне официальными, но для всего мира вы будете тренером в элитном спортивном центре. К слову, к должности прилагаются двухнедельные стажировки в Японии дважды в год. Работа легко совместима с учебой и тренировками. Вы не откажетесь от мысли стремиться к менкё кайден [7]? – произнес собеседник с легким нажимом. – Обычно мы рассматриваем кандидатуры лиц, достигших двадцати одного года, но один из наших отрядов недавно полностью уничтожили, так что мы остро нуждаемся в свежей крови. Фигурально выражаясь. А поскольку вы все же совершеннолетняя…

Информация почему-то не слишком меня напугала. Хотя, по-хорошему, должна была.

Позже я поняла, что это служило еще одним испытанием.

– И почему вы присматриваете своих работников здесь? Не проще ли обратиться в… другие организации? Спецназ какой-нибудь…

– Мы предпочитаем взращивать свои отряды спецназа, а не одалживать чужие. К тому же в нашем деле надо верить в то, что видишь. Многие люди в ответ на мое предложение покрутят пальцем у виска.

– Я сама к этому близка…

– В центры исторического фехтования не придет среднестатистический обыватель. Вероятность найти того, кто поверит, здесь возрастает в разы. К тому же призраков обычной винтовкой не возьмешь. Мастера создают наше снаряжение годами, и огнестрельных орудий специфического типа – единицы. Преобладает холодное. Артфехтование или дуэльное фехтование мало применимы к реальному бою, а вот катори или айкидо… Почти в каждом подобном центре есть наш представитель, который присматривает наиболее перспективных и в подходящий момент предлагает им работу. Все просто.

– Проще некуда… – Я мысленно прокрутила пластинку нашего разговора к началу. – Вы сказали, в отряде три бойца и Проводник. Что за Проводник?

– Экстрасенс, который чувствует присутствие духов, а также делает их зримыми и уязвимыми для соратников. – Я невольно улыбнулась. Слово «соратники» я использовала и раньше (в центре так называли членов одной группы), но до сих пор не привыкла к его звучанию. Это слово из другого века и другой реальности; оно не звучит в современной Москве. – Обычно духи для нас невидимы и неосязаемы. Можно сказать, они обитают на обратной стороне нашего мира. Тем не менее они способны влиять на нашу реальность, вызывая сверхъестественные бедствия. Для работников Управления они становятся уязвимы, лишь если их воплотить – за это как раз отвечают Проводники. Как я уже говорил, вы будете заниматься зачисткой вредоносных…

– Ага, это я уже поняла. А где вы ищете Проводников? Насколько я понимаю, жулики из какой-нибудь «Битвы экстрасенсов» вас не интересуют.

– Проводников найти даже проще, чем Бойцов. Достаточно держать связь с нужными людьми в психдиспансерах. К слову, я сам из них, – добавил Леонид, когда я закашлялась, – но отошел от боевых дел. Теперь ищу и натаскиваю молодых. Проводников часто заменять приходится… Так вы согласны, Василиса?

Я молча взвешивала заманчивость предложения, отрицательные стороны и свое недоверие, пока одно из них наконец не перевесило.

– Ладно. – Залпом опорожненная чашка из-под капучино стукнула о столешницу, как печать на незримом договоре, который я заключила следующим словом. – Попробуем.

На Кутузовском нас тормозит толпа прохожих. Мы скользим сквозь нее, рассекая людской поток карпами, плывущими против течения. Подошвы моих кроссовок тянутся прочь от асфальта, будто стремятся взлететь – люди на пути бесят, хочется разгрести их руками, как скопище медуз.

– Тут беспокойных душ много, – бросает Леонид, когда мимо нас проплывает Триумфальная арка.

– Иван Купала, – отвечает Пашка, стараясь перекрыть шум машин на шоссе, гомон толпы – и одновременно не привлечь лишнего внимания, – тревожная ночь для духов.

– Надо будет с ними тоже потом разобраться, пока дел не натворили.

Это «тоже» оседает пудом холодного железа где-то в желудке.

Я готова отдать все, чтобы эта погоня никогда не заканчивалась. Я готова отдать не меньше, чтобы она закончилась поскорее.

– Леонид Михалыч, может, это все-таки ошибка, – выдыхаю я на бегу. Ноги отбивают по асфальту бешеный ритм моего пульса. – Я не верю, что он мог…

– Вы не видели то, что видел я, Василиса, – рубит тот, опровергая мою попытку апелляции. – Тому бедному уборщику вспороли горло, как свинье.

Я и правда не видела. Не хотела видеть, не хотела даже представлять. Факт отказывался укладываться в голове, словно квадратный предмет пытались запихнуть в круглую рамку не по размеру.

Все, что я знала о человеке, было круглым и теплым, как свитое нами гнездо. Известие, что он убийца, – черным квадратом, замаравшим и закрывшим всю нашу жизнь.

Мы молчим до знакомого двора, где взмывают в бумажно-белое небо синие шпили жилого комплекса. Муж шутил, что, покупая квартиру в похожем на замок доме, родители предчувствовали появление в его жизни прекрасной принцессы.

Сейчас эти шутки кажутся чем-то из прошлой жизни.

Я гляжу в затылок Пашки: мой друг, мой рыжий якорь, моя единственная точка опоры в сломавшемся мире. Человек, которого я зову соратником – уже без иронии – пять лет, с первого боевого выхода. На наших глазах уходили многие, но мы друг у друга оставались. Уход был про других, не про нас. Мы самонадеянно думали, что мы вечны, что мы будем друг у друга всегда, что даже если мир сойдет с ума, мы прикроем друг другу спину.

Про того, за кем мы бежим, я думала так же.

Я позволила себе опустить клинок, лишь когда последняя ночница истаяла в воздухе с воплем, режущим барабанные перепонки.

– Где ж главная тварь-то, – прошипел Пашка, ведя пальцем по веснушчатому носу, возвращая очки на переносицу.

– Дальше. – Артемий, прикрыв глаза, прислушивался к воздуху. – Рядом.

– Надеюсь. Надоело брести по колено в дерьме. Предпочел бы в случае чего не краснеть перед патологоанатомом за грязные шмотки.

Ночницы не относились к вредоносным духам первых категорий, но в большом количестве они причиняют немало неприятностей. К тому же, как и все слабые духи, обычно они собирались подле действительно сильных призраков.

Артемий указал куда-то в дальний конец коллектора, и мы подчинились немой команде. Я шла замыкающей: Проводника всегда помещали в центре строя, прикрывая с обеих сторон. Артемий… Почему все-таки не Артем? С другой стороны, чего еще ожидать от супругов с фамилией Богородские…

– Канализация, – театрально прошептал Санек, мыском сапог разгребая вонючую воду между склизких стен. Фонари на наших лбах выхватывали темные потеки, расползавшиеся по каменной кладке, как тентакли. – Конечно, он не мог выбрать место поуютнее. Всегда канализация, или кладбище, или заброшка.

– Отходы человечества. Как и все, с чем мы боремся, – пробормотал Пашка. – Слушайте, а вроде где-то здесь рядом Проводника из Второго отряда загасили?..

– Не его загасили, а он загасился, – ответ Санька прозвучал со свойственной ему неподражаемой смесью грусти и брезгливости. – Идиот.

– А, точно. Как его там… Игорь, что ли?

– Ребята говорят, последний год бухал как не в себя…

– Там. Близко. – Наш Проводник замер, глядя в черноту перед нами, и Бойцы моментально затихли. – Я воплощу его.

Артемий привычно сомкнул ладони, пока я скользнула вперед, встав плечом к плечу с соратниками. В коллекторе повисла тишина, нарушаемая лишь хлюпаньем воды, лижущей наши ноги.

Щелчок – Пашка взвел курок своего заговоренного револьвера.

Тьма ожила стремительной тенью, метнувшейся к Проводнику. Вспышка, выстрел, хлопок – и призрак замер, издав переходящий в ультразвук вой. Полыхнули кроваво-алым щели глаз на жутком подобии человеческого лица с размытыми чертами; растянулись в стороны два крыла – сгустки мрака, обретшие материальность.

Черный. Категория один.

Испугаться я не успела. Санек рубанул Черного по голове, чуть не достав до глаз. Рассеченная плоть твари тут же стянулась – все равно что пытаться разрезать молоко, – и соратник едва успел перекатом уйти от хлесткого удара темного крыла.

– По глазам! – кричал сзади Артемий, пока Пашка щурился, целясь.

Еще один выстрел – еще один вопль: одна красная щель потухла. Черный скользнул вперед, но я уже рубила верхним проносным. Киссаки[8] наискось прошло сквозь светящуюся красным цель. Я успела рухнуть в воду спиной назад, прежде чем тварь замерцала изнутри золотым огнем, миг спустя рванувшим наружу взрывной волной. Жар, казалось, достал меня даже под водой.

Когда я вынырнула, кашляя, стены коллектора пылали.

– Саня! – орал кто-то впереди. – Нет!

Застилавшая глаза мерзость стекла, возвращая мне зрение, и я поняла: я успела нырнуть. А Саня, лежавший в воде лицом вниз, с горевшей на спине одеждой, – нет.

Пашка не сел, а рухнул в воду, переворачивая тело, вытаскивая мертвенно-бледную голову из воды к себе на колени:

– Дыши, дурак, дыши!

Я держала клинок наготове, прикрывая своих от потенциально оставшихся врагов, пока Сане делали искусственное дыхание и пытались запустить вставшее сердце. Держала его, пока мы возвращались наверх с грузом, который еще недавно был нашим соратником. Лишь когда машина Управления увезла и закрытый черный мешок, и Пашку, отказывавшегося от него отходить, я обнаружила себя опустившей руки, дрожащей на скамейке неподалеку от открытого люка.

Я даже не попыталась утереть слезы с грязных щек.

– Ты сейчас куда? – услышала я голос Проводника.

– До-домой…

– Я тебе такси вызову. – Я почти не ощутила, как иайто[9] выскользнул из моих пальцев: лишь услышала шипение Проводника, пока он убирал меч в тканевый чехол. – Идем, Василек. Я недалеко живу. Придешь в себя немного, переоденешься.

Сил противиться не было.

Дорогу я не запомнила: только вдруг выплыл из темноты дом – белый, с синими башенками, походящий на дворец среди сиреневых зарослей. Он единственный врезался в память, пробившись сквозь мутную пелену потери.

Я никогда никого не теряла. Я думала, что всегда смогу их защитить.

Я обязана была их защитить.

– Душ, камин – все к твоим услугам, – бросил Артемий, запирая дверь.

Я смутно помню, как стягивала мокрую грязную одежду, как долго мокла под обжигающей, такой приятно чистой водой. Как натягивала на голое тело мужскую рубашку и джинсы, не сваливавшиеся только благодаря ремню с моих брюк. Потом я оказалась усаженной в кресло, с полным бокалом в руках; я выпила все махом, смачивая пустыню в горле, – оказалось, вино. Проводник молча отобрал бокал, вернул его полным, и я выпила снова.

Спустя какое-то время в кончики пальцев пробралось тепло, в глазах прояснилось. Я наконец разглядела и электрокамин, и мягкое кресло с высокой спинкой, и светлую просторную комнату, словно позаимствованную откуда-то из романов Джейн Остин. Хозяин тоже казался откуда-то оттуда: влажные волосы вьются светлыми кольцами, в глазах – почти сарказм.

– Первый раз? – сочувственно произнес он, заставив меня передернуться.

– Как ты можешь…

– Один напарник – это не вся группа. – Он только плечами пожал. – Вас троих взяли взамен моих погибших Бойцов. На одной вылазке всех разом вырезали. С тех пор предпочитаю думать о соратниках как о расходном материале, хоть и приятном в общении.

«Я тоже?» – чуть не прыгнуло на язык. Но я промолчала, и неозвученный вопрос остался во рту нежданной горечью.

Артемий был старшим в нашем отряде. Жаль, я никогда не задумывалась, с чем это связано.

– Советую научиться тому же. Короткий срок годности работников – обратная сторона нашей работы. В нашем деле любой может умереть, ты прежде всего. Помни об этом. Если, конечно, для тебя Управление не игрушка, где можно загрузиться с последнего сохранения. Для Сани и Паши, судя по их клоунским перепалкам на заданиях, примерно так оно и было. – Проводник пригубил вина: глаза над бокалом ничего не выражали. При светлых волосах глаза у него были карие, с отливом в зелень. – Наш сегодняшний Черный был еще довольно бестолковым. Тот, который перебил моих предыдущих Бойцов, нападал из темных углов, устранял одного и скрывался.

– А ты-то тогда как выжил?

– Сбежал, – бесхитростно ответил Артемий. – Его уже другой отряд добил.

«Черные» были сокращением от «черных душ». Эту категорию призраков делили на три: души черные, серые и белые. Все они были людьми, ушедшими раньше срока, но последние не причиняли вреда и вообще часто эволюционировали в Хранителей – оставались со своими семьями, например, берегли их от мелких неприятностей. Серыми вроде становились самоубийцы; они были не столь благодушны, творили мелкие пакости, но оставалась возможность поладить с ними полюбовно и умиротворить разговором. А вот черные… Одно прикосновение – остановка сердца.

Едва ли не самые опасные твари из тех, с кем нам приходилось сражаться.

Я следила, как Артемий обводит пальцем край бокала. Зацепилась глазами за красные пятна на кончиках пальцев.

– Не обращай внимания, – сказал Проводник, перехватив мой взгляд. – Обычное дело.

– Все еще не могу понять, с чего бы нашему оружию обжигать Проводников.

– Знаю не больше твоего. Многое в работе Управления нужно принимать за должное. Пальцы сходу не отрезает, и на том спасибо.

– В нашей реальности им сложно что-либо отрезать. Его только близость духа в катану преображает. А так это просто иайто. – Я искоса следила за переливами жидкости цвета венозной крови, лизавшей стенки бокала при движении. – Давно хотела спросить, почему Артемий, а не Артем.

– А почему Василиса, а не Катя?

– Родители любят славянщину.

– Вот и мои. Фамилия обязывает. Хотя это не помешало им отбыть на пэ-эм-жэ в Лондон.

– Почему ты тогда здесь?

– С ними уехала сестра. Сын, стоящий на учете в психушке, им там ни к чему, – веселый голос до дрожи не соответствовал взгляду. – Впрочем, я безобидный псих с явной положительной динамикой. Лечение помогло, галлюцинации прекратились. Иногда меня даже навещают.

– И давно ты… на учете?

– Не очень. Видишь ли, я еще в детстве поверил, что я – нормальный. Просто вижу то, чего не видят другие. Многие рассказывают родителям… боятся того, что им открывается. Я сразу знал, что ничем хорошим это не кончится, и прокололся только в двадцать один год, когда на меня напали.

– Кто напал?

– Мавки. Я от них отбился, как мог, но, к несчастью, при свидетелях. Те скрутили психа, который дрался с пустотой, и вызвали санитаров со смирительной рубашкой. Так я и попался. – Артемий потянулся за телефоном. – Ты вроде высохла немного. Давай я такси вызову.

Это все вино виновато, решила я поутру. Но тогда лишь спросила еще одно, что давно не решалась спросить:

– А если я не хочу уезжать?

Артемий странно посмотрел на меня – как на дуру, видимо. Безмолвно поднявшись на ноги, убрел куда-то по направлению в коридор. Я не осмелилась обернуться и посмотреть ему вслед.

И впрямь дура…

Теплые руки коснулись волос, от неожиданности почти заставив вздрогнуть, пропуская пряди между осторожными пальцами. Теплое дыхание обожгло висок, теплые губы коснулись щеки. Это похоже на программу любого кю, подумала я, пока еще могла думать. Прикосновение как укол, поцелуй как рез: в висок, в ухо, в шею, в оголенную ямку ключицы. Кисти рук – тоже уязвимое место. Кончикам пальцев – особое внимание. Не спускаясь даже до среднего уровня, одними верхними стойками опутать противника красными нитями сладкой беспомощности, заставить выгнуться струной…

Прошла вечность, прежде чем его пальцы расстегнули верхнюю пуговицу моей рубашки.

– Не пожалеешь, Василек? – шелком коснулся уха его шепот.

– Утром узнаем, – ответила я грудным, чуть хриплым, совершенно не моим смехом.

Не пожалела.

К лифту идем осторожно, с оглядкой: хотя Леонид чувствует след, устроить здесь засаду легче легкого.

Все тихо. Молчат почтовые ящики, смотрит телевизор консьержка. В подъезде пахнет стряпней из какой-то квартиры. Картинка может показаться мирной, не знай мы – эта безмятежность не сулит ничего хорошего.

Пока едем на одиннадцатый этаж, Пашка взводит курок револьвера, а я вытягиваю клинок из чехла: наверху встреча станет неизбежной, и к ней надо подойти во всеоружии. Особенно когда противник как никто знает твои привычки.

Квартира встречает приоткрытой дверью, безмолвием и ванильным запахом любимого диффузора. Леонид жестом отправляет меня к нему за спину: обычный строй, Боец спереди, Боец сзади, прикрывающий безоружного Проводника. Я подчиняюсь, позволив Пашке первым вступить в темный коридор. Сердце, чувства, мысли – все будто под анестезией, возможно, заранее готовится к тому, что предстоит пережить.

Он же не тронет маму с Санечкой? Но он тронул Леонида, своего наставника, и уборщика, которого он… Нет, кошмар, все это – просто кошмар…

Метры до двери спальни тянутся бесконечно.

Мы влетаем туда с оружием наготове – в полутьму, во все ужасное, что мы готовимся там найти.

– Убери это, – спокойно говорит сидящий в кресле Тёма, пока наш сын радостно лепечет и тянет ручки ко мне и лезвию, блестящему в свете торшера. Окна льют на пол медовый вечерний свет. – Ты же не хочешь напугать Санечку?

– Где мама? – рука с клинком не дрожит, удивляя в первую очередь меня саму.

– Людмила Сергеевна спит. Вколол ей немного своего снотворного. Свидетели никому из нас не нужны.

Узел напряжения в груди ослабевает, но лишь немного.

– Я надеялась, ты не будешь вмешивать в это нашего ребенка, – говорю я. Мой сын тянет пальцы к лезвию моего клинка, пока мой муж прикрывает его тельцем собственную грудь и голову. Абсурд.

– Прости. Это последнее, чего я хотел. Но выхода мне не оставили.

– Зачем? Почему ты убил этого несчастного уборщика?

Я почти молю – о том, чтобы он ответил «я никого не убивал». Но Тёма лишь смотрит на меня, и впервые за весь этот день мне хочется плакать.

Я не могу смотреть в его глаза, в которых – любовь, в которых – счастье, в которых – мое солнце, и оно ярче и теплее июньского за окном. Я опускаю глаза на иайто и вдруг понимаю: что-то не так.

Затем понимаю что.

Киссаки. Киссаки моего меча – острое, как всегда в присутствии врага.

– Тём, у тебя уже месяц «просто кошмары». Каждую ночь, – шептала я в этой самой спальне три дня назад, убирая мокрые светлые пряди с потного лба. – Что происходит?

Он сидел на кровати, сжав голову руками, стеклянными глазами уставившись в окно, за которым билось электрическое сердце ночной Москвы.

– Каждую ночь я убегаю во тьме от кого-то. Я не вижу его, но знаю: если он схватит меня – конец. А потом, когда он вот-вот должен догнать, я просыпаюсь, и просыпаться еще страшнее, чем засыпать. – Он говорит ровно, но я вижу мурашки, ползущие по его рукам гусиной кожей. – Знаешь, Василек… Кажется, что темнота живая. Что сейчас она протянет щупальца и схватит меня. Как во сне.

Я прижималась к мужу, гладя его по спине, чувствуя влажный холод, насквозь пропитавший его футболку. Весь последний месяц я просыпалась от его криков, и ощущение, что на этот раз я не могу ни помочь, ни защитить его, изводило меня едва ли не хуже, чем кошмары – его.

– И снотворное, которое тебе прописали, не помогает?

– Я перестал его колоть. Оно просто продлевает кошмар.

– Это все ненормально. Ты не думал сходить к… другому врачу?

– Я не псих, – плевком раздалось над моим плечом, – если ты об этом.

– Тём, я не говорила…

Но он уже выпутался из моих рук и лег, отвернувшись к стене. Я заискивающе коснулась его плеча; он перехватил мою кисть, поцеловал запястье и, не оборачиваясь, сбросил ее.

Уже молча проверив радионяню, не подающую признаков активности, я потянулась к ночнику.

– Не выключай свет, Василек.

Слова отозвались гусиной кожей уже на моих руках.

Естественно, я подчинилась.

Утром ничто не напоминало о том, как мы теперь проводим ночи. Я накормила завтраком мужа и сына. Оставила первого присматривать за вторым – у Тёмы сегодня не было ни заданий, ни тренировок. Поехала на тренировку, как всегда в последние годы.

А после первым делом заглянула в знакомый кабинет:

– Леонид Михалыч, можно вас на минутку?

Мой куратор и учитель моего мужа как всегда копался в каких-то бумагах на столе в своем скучном, самом обычном кабинете. Без удивления подняв взгляд, он кивнул и, жестом велев следовать за ним, повел меня на лестничную клетку.

– Как маленький Саня? – спросил он, когда мы спустились в зеленый дворик и присели на лавочку у курилки. – Выздоровел?

– Вроде, – кратко ответила я. На работе я предпочитала как можно меньше говорить что о сыне, что о его болячках, обычных для малыша. – Как дела в Управлении?

– Делаются, – так же кратко ответил Леонид с сигаретой во рту, щелкая своей «зиппо». Сделав первую затяжку, все же расщедрился: – Вчера упокоили домового с Патриарших.

– Это хорошо, – выдохнула я искренне. Первое убийство гражданского тот совершил еще в декабре, но о том, что смерть сверхъестественная, Управление догадалось лишь три месяца назад.

До начала работы здесь я тоже думала, что домовые, даже если они существуют, – милые существа. Оказалось, дома свои они защищают крайне агрессивно.

– Так что случилось, Василиса?

Я огляделась, убедившись, что кроме нас ни в курилке, ни во дворе никого нет. Но, заговорив, все равно понизила голос почти до шепота:

– Леонид Михалыч, я должна поговорить об Артемии.

Бывший Проводник выслушал меня, не перебивая. Лишь втягивал и выдыхал дым с таким видом, словно это последняя сигарета осужденного на казнь.

– Не надо его ни к каким врачам, – наконец сказал он. – Сами будем наблюдать.

– Это может быть связано с работой? Вдруг к нему какая нечисть привязалась, мара или кто-то вроде того?

– Будем наблюдать, – повторил куратор. – Никому, кроме меня, ни слова.

– Леонид Михалыч, я хотела бы, чтобы он отдохнул.

– Конечно. В ближайший месяц я вас не вызываю. Только на тренировки, – с готовностью отозвался тот. – Один новенький Проводник как раз готов на замену.

– Это которого взяли вместо Игоря?

– Он самый.

Я смутно вспомнила пару раз встреченного мальчика, кажется, студента, совсем как я когда-то. Затем хмурого Проводника, с которым не раз сталкивалась при совместных операциях двух отрядов, – того, что спился и покончил с собой год назад неподалеку от коллектора, где мы потеряли Саньку-старшего. Так мы его теперь звали, чтобы не путать с сыном: наречь ребенка в честь убитого соратника было моей идеей, но Тёма не противился.

– Леонид Михалыч, а у Игоря случайно… не было таких же проблем, как у Тёмы?

Я сама не знала, что навело меня на эту мысль. И когда Леонид устремил на меня взгляд еще холоднее обычного, вновь ощутила себя дурой.

– Я просто подумала… Он же начал пить незадолго до смерти, и никто не знал, с чего, а вдруг он тоже…

– Люди пьют по разным причинам, Вася. Не знаю, что их к этому побуждает. Не алкоголик, к счастью. – Леонид вдавил окурок в урну, как печать в один из своих вечных документов. – Пора работать. Приглядывайте за Артемием, ладно? Если заметите еще что-то необычное, сразу пишите мне.

Я смотрела вслед своему куратору, пока тот не завернул за угол.

Впервые за все годы нашего знакомства он назвал меня не казенным «Василиса», а человечным «Вася».

Из его уст это звучало тревожнее, чем приговор врача.

– Прости, Василек. Я не хотел впутывать Санечку, но ценой жизни ребенка меня убивать не станут, а это даст мне возможность объясниться. – Тёма качает сына на коленях, словно на его руках нет крови, а в моих – оружия; словно это самый обычный вечер, который мы все еще проводим любящей семьей. – Хоть на это я имею право.

– Тём, никто не собирается тебя убивать! Ты болен. Тебя вылечат. Здесь дух, видишь? Видите? – я почти кричу, потрясая преображенным иайто, как волшебной палочкой. – Леонид, я же говорила, говорила, что Тёму преследуют! Вы можете материализовать эту тварь? Пока она здесь, пока она не ушла!

Леонид молчит. Леонид бездействует – я не понимаю почему.

Ответная улыбка Тёмы кривая, как ятаган:

– Ты, может, и не собираешься, а вот Паше наверняка дали инструкцию стрелять на поражение. Вдова ведь погорюет да простит. А не простит, невелика важность – переведут в другой отряд. Я же прав, Леонид Михалыч?

Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Паша вскидывает револьвер.

На линию выстрела я встаю неосознанно. Движение для меня такое же естественное, как сделать вдох.

Я поворачиваюсь спиной к тому, кого мы преследовали, и направляю катану на соратников – или тех, кто был ими до сего момента.

– Вася, отойди, – голос Леонида сухой, будничный, словно он просит подать ему папку с бумагами.

– Что… Вы же говорили… говорили…

– Они много чего говорили, – снова подает голос Тёма, уже сзади. Я вроде бы подставляю спину убийце, но ощущение его присутствия за плечом вселяет уверенность, не страх. – Проводники, духи, служба на благо людей. Хорошо звучит. Не спорю. Но во всех договорах есть пункты мелким шрифтом. Свои я прочитать не удосужился.

– О чем…

– Черные, Василек. Черные души. И ваше оружие, которое обжигает Проводников. – Муж смеется гортанным, каркающим смехом. – Я думал над всем этим, еще раньше, чем мне начали сниться кошмары. Но сегодня утром все встало на свои места… когда меня попытались убить. Сперва тот злосчастный уборщик, потом – наш дорогой Леонид.

– Я понимаю, тебе трудно поверить. Я сам не поверил, когда увидел. Но все так, – голос Леонида, искаженный динамиком смартфона, звучал еще отстраненнее обычного. – Хорошо, что в ту комнату зашел я. Другой на моем месте мог не отделаться изрезанным лицом.

– Тёма… это не он, – только и смогла повторить я. – Вы что-то не так поняли, он…

– Он вскрыл человеку горло. На моих глазах. Он атаковал меня.

Я сидела на постели, где этим утром мы проснулись вдвоем, с чувством, что под ногами и бедрами – пустота, пропасть, кроличья нора, куда я падаю, пока где-то наверху остается вся моя жизнь.

Мой муж – напал на Леонида? Мой муж – убил человека?..

– Откуда у него нож? Зачем он ему?

– Василиса, вам это сейчас важно? Болезнь Артемия зашла слишком далеко. Признаюсь, мы недооценили. Недосмотрели. Но теперь мы должны найти его и обезвредить.

– Обезвредить в смысле…

– Не ликвидировать. Его вылечат. Но я хочу, чтобы пошли именно вы. С вами будет легче. Павла уже вызвали, – рубленые фразы куратора больше напоминали лай. – У входа в Управление, через полчаса. При оружии.

Я дала отбой и швырнула смартфон в стену: все и всё в этом мире были прокляты, смартфон, принесший дурную весть, – в первую очередь. Продышавшись, подняла аппарат, по экрану которого от удара поползла трещина, и набрала хорошо знакомый номер.

– Привет, мам. Надо с Санечкой посидеть. Мне нужно убегать срочно. Ключи у тебя есть. Тёма… тоже не может.

Вопрос и ответов, звучащих в трубке, я почти не слышала. Услышала только «да», которое мне и требовалась. Попрощавшись, прошла в детскую, к кроватке сына.

Светлые кудряшки над недетски серьезным лицом. Копия отца – уже сейчас.

Поправив одеяло, я вышла из комнаты. Потом из квартиры, не переодеваясь, лишь вскинув на плечо черный тканевый чехол и всунув ноги в кроссовки. В другое время ни за что не оставила бы сына даже на полчаса, требовавшиеся маме, чтобы добраться до нашей квартиры. Сердце было бы не на месте.

Сейчас мне казалось, что у меня просто нет сердца.

Соратники у меня были пунктуальные. Пашка, растерянный не меньше меня, ждал у знакомого офисного здания, внешне ничем не примечательного. Леонид курил с перевязанным бинтами лицом: повязки скрывали один глаз, заставляя подозревать худшее.

– Вы точно в порядке? – глядя на кровь, кое-где проступающую сквозь белизну марлевой ткани, сказала я. Прозвучало глупо, но куратор понял, что я имею в виду.

– В данный момент нужен лучший, и этот лучший – я, – кратко ответил Леонид, прежде чем сложить вместе ладони и закрыть уцелевший глаз.

Проводник Проводника чует издалека. Поэтому Леонид всегда знал, кто перед ним: жулик с Рен-ТВ или кто-то иной.

– Есть, – коротко выдохнул мужчина. Сорвался с места – и мы побежали, почти лишенные возможности задавать вопросы, пустившись в погоню, которая привела меня сюда.

В этот гребаный дом. В этот гребаный момент. В ситуацию, где я направляю катану на своих соратников, а мой муж говорит, что его пытался убить собственный наставник.

– Я переворошил много архивных данных. Мне помог бедный пьянчуга Игорь. Я помнил о его самоубийстве, помнил, где потом мы убили Черного и потеряли Санька. Это и архивы… они многое прояснили, – Тёма продолжает говорить, а я ловлю себя на мысли: мне почти все равно, что он скажет, если он позволит нам всем остаться в живых. – Ни один из активных боевых Проводников не дожил до старости. Либо смерть при исполнении, либо несчастный случай, либо самоубийство. Третьего не дано. А стоит какому-нибудь Проводнику умереть, и вскоре вблизи от того места объявляется Черный. Как когда вскрылся Игорь. А ведь твари довольно редкие, правда? Странное совпадение… только вот это не совпадение.

– Ты к чему ведешь, я не понимаю, – бормочет Пашка, которому явно претит целиться мне в грудь.

– Ты вот не понимаешь, – Тёма невесело улыбается, – а Леонид все понимает. Поэтому и из активных Проводников в свое время ушел. Правда, Леонид Михалыч?

Я кошусь на старого Проводника. В единственном открытом глазу зеленеет обреченность, и я понимаю: Леонид даст соратнику договорить. Что бы тот ни хотел сказать.

– Мы, Проводники… мы особенные, – продолжает Тёма. – Мы видим то, чего не видят другие. Мы можем призывать духов с изнанки реальности, делать их уязвимыми. Но у всего есть обратная сторона, и наши способности сводят нас с ума. Отправляют в могилу прежде срока. Обычный человек обернулся бы белой или серой душой, но Проводники, на которых еще при жизни реагирует ваше оружие… Мы становимся Черными.

«Проводников часто заменять приходится», – звучит в ушах далеким эхом. Голос принадлежит Леониду, голова услужливо подсовывает слайд нужного воспоминания: маленькая кофейня, капучино, пух, летающий за окном.

Прежде чем я снова встречаюсь глазами с куратором, тот отводит взгляд – и это выдает его с головой.

– Это же бред, – произносит Пашка с такой надеждой, словно одна надежда может воплотить слова в жизнь.

– Это? – уточняет Тёма вежливо. – Или то, что твой соратник вдруг убил незнакомого безобидного уборщика, который зачем-то носил с собой нож и владел им дай боже каждому?

– Вы заставляете их работать, зная, что они закончат так?

Я едва узнаю собственный голос, наконец прорезавшийся сквозь немоту.

– Сотня погибших ради тысяч спасенных. Дорогая цена, но ее приходится платить.

Леонид даже не отрицает; наверное, я должна его за это уважать, но могу только ненавидеть. Голос сухой, как бумага, острой гранью режущая палец в кровь.

Пашка опускает руку с револьвером – лицо бледнее белых стен.

– Мы делаем шаг к безумию каждый раз, когда пускаем способности в дело. К безумию и смерти. Выживают только те, кто рано отходит от дел, а таких очень мало… и это те, кто посвящен в обратную сторону медали. Кого-то посвящают. Кто-то ведь должен натаскивать новых Проводников… кто-то вроде нашего дорогого Леонида и еще нескольких избранных, – голос Тёмы спокоен до дрожи. – Черные всегда охотятся на Проводников, не замечала? На них – в первую очередь. Возможно, они что-то помнят. Возможно, хотят кого-то уберечь от своей участи. Но Управление тоже заботится о Проводниках… и убирает их, пока болезнь не зашла слишком далеко. Случайная смерть на задании… несчастный случай… вариантов множество. Но кого-то не удается устранить вовремя, и тогда-то появляются Черные…

Я замечаю, что опустила меч, только когда муж поднимается на ноги. Он качает сына на руках, тот улыбается во весь рот с первыми молочными зубками.

– Я отнесу Санечку в детскую.

Его шаги по мягкому ковру звучат набатом в тишине, хранимой нами тремя все время, пока Тёма не с нами. Я ловлю себя на мысли, что хочу услышать, как хлопает входная дверь, хочу, чтобы он убежал.

Но вместо этого стучит плотно прикрытая дверь детской. И мой муж возвращается.

– И что же мы теперь будем делать, Артемий? – тихо спрашивает тогда Леонид.

– То, что и надо сделать, – устало отвечает тот. – Василек?

Он сказал только это. Но я поняла все несказанное.

– Нет.

Слово рубануло по воздуху вместо клинка.

– Для меня нет иного пути, – говорит муж так, словно мы выбираем, куда поехать в отпуск. – Ты видишь, что показывает тебе твой меч. Других духов в комнате нет – как Проводник тебе говорю. Для меня возможен только один финал. И я не хочу заканчивать… так.

– Ты для этого час назад сражался за свою жизнь? Чтобы теперь просить об этом меня?

– Для этого и сражался. Я не хотел уйти, оставшись в твоей памяти психом. Они явно не представили бы мою смерть казнью из милосердия. – Тёма подается ко мне, словно подставляя грудь под лезвие. – Мне важно было, чтобы ты знала. И мне важно, чтобы это была ты.

– Я не… Ты больше не будешь применять способности, ты можешь просто…

– Мучиться от кошмаров? Бояться темноты? Мечтать о смерти, как в последние дни, потому что в той темноте хотя бы не будешь бояться? Сидеть всю жизнь в палате с мягкими стенами? – он качает головой со слипшимися на лбу кудрями. – Сейчас уже ничего не сделать. Я ведь прав, Леонид Михалыч?

– На этой стадии процесс не остановить, – негромко подтверждает куратор. – Даже препараты не помогут.

– Я уже мертв, Василек, только еще хожу. Я не хочу, чтобы в мире, где живешь ты, стало одним монстром больше. – Тёма кладет руку на мою, опущенную, с цукой[10] катаны в пальцах. Шелковая оплетка впитывает ледяной пот с ладони. – Давай. Путь к сердцу мужчины лежит через желудок – буквально. Наши друзья разберутся с телом и обставят все несчастным случаем, как всегда.

– Я не могу.

– Ты единственная, от кого я это приму. А тебе будет некого винить.

– Я. Не. Буду.

– Василек, – в его глазах покой, как в его голосе, и в них – смерть. – Любой может умереть. Я прежде всего. Помнишь?

Я смотрю в эти глаза и подаюсь вперед. Его губы сухи, как мои веки, когда я наконец отстраняюсь и отступаю на хорошо знакомую дистанцию.

– Я люблю тебя.

Он улыбается и успевает ответить тем же, прежде чем я заношу клинок.

Похороны устраивают через пять дней.

Людей немного: коллеги, однокурсники, парочка друзей. Его родителей и сестры с нами нет. Они передали соболезнования в сообщении.

На прощании гроб был открытый, лицо – изможденное последним месяцем, но умиротворенное настолько, что я его таким почти не помню.

Когда все заканчивается, Пашка уходит первым – он избегает встречаться со мной глазами с того самого дня. Всхлипывающая группка медленно разбредается кто куда по дорожкам, петляющим под соснами между памятниками.

Я подхожу к Леониду, дымящему у дороги для машин, присевшему на столики под навесом. Здесь мы сейчас могли бы пить водку и говорить всякую чушь, но Тёма никогда не хотел поминок.

– Сигарета есть?

Куратор смотрит на меня – в отличие от Пашки, он не стесняется.

– Ты не куришь.

Я каркающе смеюсь – совсем как Тёма в день, когда он в последний раз дышал:

– Хороший день, чтобы начать.

Леонид молча протягивает мне пачку и щелкает зажигалкой.

Первые затяжки идут с трудом, дым рвется наружу с кашлем, но я вдыхаю снова и снова. Даже это ощущение лучше, чем отсутствие вкуса еды на языке и тепла солнца на лице, преследующее меня в прошедшие с тех пор дни.

Я так и не сумела заплакать.

Какое-то время мы просто смотрим на тень от сосен, покачивающуюся на нагретом асфальте.

– Я ухожу, – говорю я потом, и Леонид без удивления кивает:

– Паша тоже подал в отставку.

– Я ухожу из Бойцов. Но хотела бы остаться тренером.

Он поворачивает голову, глядя, как я подношу догорающую сигарету к губам. Я не вижу его лица, но впервые за восемь лет знакомства слышу в словах моего куратора потрясение, когда он спрашивает:

– Ты остаешься в Управлении?..

– Я ухожу из Бойцов, – повторяю я. – У Санечки теперь только мать. Я больше не имею права рисковать.

– И почему?

Хороший вопрос. Почему я не буду ненавидеть. Почему не буду мстить. Почему не восстану против тех, кто пользуется людьми, зная, что у них есть срок годности.

Почему я останусь с теми, кто сломал мою жизнь.

– Тёма погиб, чтобы в этом мире не стало одним монстром больше. – Я выдыхаю горький дым в последний раз. Хотела бы я, чтобы горечь внутри вышла так же легко. – Если я могу сделать что-то, чтобы было меньше монстров, меньше жертв… Он бы этого хотел.

Мир. Жизнь. Взросление. Работа. Любовь. У всего есть обратная сторона. Я их узнала – и в моих силах сделать так, чтобы кто-то узнал чуточку меньше.

Наш с Тёмой ребенок, например. И много других детей, выросших и пока нет.

Леонид наблюдает, как я бросаю окурок в урну и поднимаюсь с обесцвеченной снегом и дождем лавки.

– У меня редко были такие соратники, Вася, – слова мягкие, как тополиный пух, который снова носится в воздухе. – Спасибо.

Я киваю, как один соратник другому, и отворачиваюсь. Зенитное солнце толкает меня в спину; вкус сигареты горчит на губах, пока я ухожу беречь кого-то, кто никогда не познает то же, что познала я.

До встречи, соратник мой, муж мой, любовь моя.

Свидимся однажды, на обратной стороне.

Хуже всего собака. Никогда бы такую не выбрала. Но папа ни с кем не советовался – он вообще не выбирал. Приехал в приют, ткнул наугад: «Я не Бог и не могу решать, кому из них спать на диване, кому в говне». Я тогда разозлилась страшно: а жест вот этот царский, дарование случайности – не божья ли милость, которую он себе присвоил? Наплевательство. У тебя двушка в Цариках, парк Сосенки и пенсия по инвалидности, тебе, может, внуков еще воспитывать… Но с внуками не складывалось, да и возвращаться в Москву я не собиралась – кому вообще нужна эта Москва, когда есть город, который можно обойти пешком, с черепичными крышами, морем и культом уличных котов?.. Москва жгла подошвы. От нее хотелось отвернуться. А тут еще эта собака – я тоже ей не нравлюсь, хорошо, что есть Лиза, которая присматривает за квартирой и за собакой, пока я добираюсь из аэропорта. Не родственница и не соседка. В переписке она обозначила себя «коллега по ЦКЛК». Я погуглила. Это оказался клуб любителей кактусов.

– Она привыкнет, ей время надо, – смущенно говорит Лиза. Можно подумать, это ее собака скулит сейчас за дверью гостиной. – На кухню, на кухню проходи, ага. Похожи-то как, сразу видно – дочка приехала.

Папина кухня выглядит по-прежнему – как оранжерея кактусов, только на полу – две пластиковые собачьи миски, зеленая и красная.

– Корм у нее заканчивается, только на завтра хватит. Надо брать такой же, от дешевого она дрищет. Поздно уже, пойду, если что – звони.

– А она меня… не сожрет?

– Да нет. – Лиза уже обувается. – Она так-то трусливая. Боится тебя, наверное.

Это не успокаивает. Оставшись в одиночестве, я сажусь на пол и смотрю на запертую дверь. Собака умолкла и только изредка приглушенно ворчит. С ней, наверное, гулять надо. Как гулять с собакой, которая тебя ненавидит? Я приоткрываю дверь и тихонько зову в щелочку:

– Э!

Снизу возникает морщинистый нос. Я подставляю ладонь и позволяю носу себя обнюхать. Папа присылал фотку собаки, когда только привез ее домой из приюта, – вместо правого глаза у собаки корявый розовый шрам.

– Я сейчас тебя выпущу, ты только близко ко мне не подходи, ладно?

Кажется, понимает – опустив лобастую голову, обнюхивает чемодан и сворачивается на коврике в прихожей. Поводок висит на крючке рядом. Когда я пристегиваю к ошейнику карабин, собака неохотно поднимается на лапы – не такая уж крупная, всего-то по колено. Оказывается, папа всю жизнь мечтал о собаке, «и вот дело к финишу, аллергики съехали, возьму сразу старую, чтобы не обременять вас в случае чего». «Аллергики» – это он про маму, у которой если и была непереносимость, то только самого папы, но она прилично продержалась, я бы столько не смогла.

К собачьей старости прилагаются плохие зубы, выбитый глаз и проблемы с пищеварением – гастрокорм стоит половину папиной пенсии. Да уж, подруга, вытянула ты счастливый билет… Так и померла бы в приюте, если бы не мой дурак со своей мечтой.

Топчемся в лифте, спускаемся на первый. Собака прижимает уши и скалится – пищит домофон, кто-то входит с улицы. В дверях возникает женщина. Я хватаю собаку за ошейник и тащу к стене, но поздно: она разевает пасть и хрипло, остервенело брешет. Лицу и подмышкам становится горячо. Женщина разворачивается и с воплем выскакивает наружу. Собака лает и тянет к дверям. Едва ее удерживая, я маленькими шажочками двигаюсь к выходу в надежде, что у той тетки хватит ума нас пропустить. Почуяв свободу, собака устремляется вдоль дома, и я за ней.

– Стой, тварина! – визгливо несется из-за спины. – Сколько раз говорили про намордники! Сто-ой!

Я вжимаю голову в плечи, опасаясь, что меня ударят. Тупая псица как назло раскорячивается посреди дороги, чтобы сделать лужу. Тетка с телефоном прыгает вокруг нас и, похоже, снимает.

– Я запомнила тебя!..

Собака снова блажит дворняжьим лаем, женщину уносит к подъезду, «запомнила-а» – затихает. Я выволакиваю собаку за угол и с силой хлещу ее по спине поводком.

– Все, завали пасть! Хватит орать!

Та поджимает хвост и уши, зырит на меня снизу вверх единственным виноватым глазом.

Никто не пострадал. На видео только ссущая собака. Ничего страшного не случилось. Но какой же гребаный стыд… Идти в парк Сосенки на собачью площадку больше не хочется. Хочется одного – чтобы ничего этого не было.

– Ничего бы не было, – шепчу я сквозь злые слезы.

На нас смотрит Лиза. А я даже не подумала, что она живет рядом, хотя да, наверное, поэтому и согласилась побыть пока у папы. Надо бы спросить у нее, как зовут собаку. Признаться, что я не справляюсь. В сумерках над головой Лизы мерцает вывеска магазина «Магнолия». Глядит строго, как чужая. Много ли она видела?..

Светящиеся буквы мелко моргают и гаснут. От названия остается огрызок: «МАГ… ИЯ».

Кажется, я в магазин собиралась. От жары совсем мозг сплавился… Прежде чем шагнуть в кондиционированную прохладу, я придерживаю дверь пожилой даме, которая выходит со своей собакой. Собака некрасивая. Я бы такую никогда не выбрала.

В тринадцать лет я написала рассказ о девочке, которая узнает, что ее папа на самом деле ей не родной. Родители скрывали от нее правду, потому что хотели, чтобы она стала монахиней, в то время как ее настоящий папа был колдуном, который боролся с нечистью. Разумеется, она выбрала стать не монахиней, а ведьмой.

Помню, как рылась в коробке с документами, когда родителей не было дома. Искала любое подтверждение, что меня удочерили, – впрочем, если бы такая бумажка действительно существовала, мама вряд ли стала бы хранить ее в общей коробке. Но мысль о том, что я должна была родиться в другой семье, меня не покидала. Сперва я представляла настоящего папу как Ван Хельсинга. Потом – просто богатым американцем, который ничего обо мне не знает (ведь не могла же ошибаться учительница английского, считавшая, что у меня врожденное знание языка?). И наконец – кем-то поближе, вроде отца Светки Рогожиной, который пил, курил и был веселым. Даже наливал нам по чуть-чуть вишневой настойки, потому что «все равно найдете, шпана, лучше дома под моим присмотром».

Когда я пригласила к себе Светку и еще нескольких девчонок из класса, папа предложил сыграть в лото. Все тут же побросали недопитый чай и переместились в мою комнату, но он приперся и туда со своими дурацкими гербариями – мы должны были смотреть и делать вид, будто нам интересно, хорошо хоть на гаражи за нами не увязался. Там, отхлебнув из бутылки «Blazer», переходящей из рук в руки, я наврала, что он мне не папа, мы даже внешне разные, и Светка поддакнула: точно, ты не можешь быть дочкой такого мудака, это прям видно.

В папиной квартире всего одна фотография – наша совместная, из последней поездки в Сочи. Я снимаю ее, прикрепленную магнитиком, с холодильника, спотыкаюсь о собачьи миски – откуда здесь вообще собачьи миски? Складываю их одну в другую и прячу в кухонный шкаф, все еще глядя на снимок: мы безнадежно похожи. На фото мне восемнадцать, первый курс, папе – сорок пять, и он, вообще говоря, красавчик, мог бы претендовать на роль колдуна в кастинге по моему рассказу. Вот только папа не колдун. У папы вялотекущая шизофрения. Время от времени папа ложился в клинику, а в остальное вел себя как обычно.

«Как обычно» – это разводил кактусы. На сайте ЦКЛК – Царицынского клуба любителей кактусов – папа значится учредителем, председателем и почетным членом с 2005 года. Кактусам в его доме отведено больше места, чем всему остальному. Самый старый порос пылью и подпирает потолок.

Я сворачиваю неизвестно откуда взявшуюся собачью лежанку и мечтаю об уборке. Еще думаю, что если вынести кактусы, которые занимают подоконник, здесь станет светлее. ЦКЛК собирается неподалеку, на улице Веселой, – уверена, они будут рады новым экспонатам, так что хватаю два горшка и оглядываюсь через плечо: на грязном подоконнике сиротливо белеют круги. Ничего, отмою.

Горшки я оставляю на лестнице, ведущей в подвал, к клубу, и сразу возвращаюсь за следующими. Удивительно, но пока я мотаюсь туда-сюда, на бесхозные кактусы никто не зарится. Когда небо начинает темнеть, ими уставлена вся лестница. Думаю, я сделала достаточный вклад в жизнь клуба, чтобы претендовать на звание почетного члена, и уж точно достаточный, чтобы полежать в ванне с бокалом ледяного игристого, так что на обратном пути сворачиваю в «Бристоль» там же, на Веселой. Дергаю ручку раз, два – заперто. Вывеска потрескивает, становится едва уловимо темнее. «Б… ОЛЬ» – читаю я то, что осталось. Без вина, конечно, грустно, но не настолько, если еще получится заказать пиццу.

Когда я захожу в квартиру, то обнаруживаю, что чертовы кактусы, которые я перетаскивала весь вечер, снова на месте.

Это невозможно. Не своими же ногами они сюда вернулись? Я тщательно обхожу комнату, заглядываю под кровать и за шторы – ни следа чужого присутствия. Соседка! Какая-то соседка меня встречала, у нее наверняка остались ключи. Нашла кактусы, решила, что выкинули, ну и приютила… Выяснять уже поздно, так что я стаскиваю пару горшков на пол, чтобы видеть небо, и удаляюсь в ванную, а когда захожу за полотенцем, кактусы стоят на подоконнике.

– Чертовщина, – не выдерживаю я.

Хватаю самый наглый, выставляю его за порог квартиры и смотрю, не моргая: двинется – замечу. Но кактус ведет себя как растение, а вот я чувствую себя идиоткой с джетлагом, поэтому запираю дверь и подыскиваю в телефоне сериальчик, достаточно скучный, чтобы под него уснуть.

Кактус уже там. Как будто никуда не отлучался.

Телефон летит на кровать. Приходится обыскать половину шкафов в прихожей, прежде чем нужный предмет оказывается у меня в руках. Сжимая молоток, я ставлю горшок с кактусом в ванну. От первого же удара горшок раскалывается.

Я всю жизнь тебя стыдилась! (Сухая земля смешивается с остатками воды.) Врала, что у меня нет папы! (Суккулент истекает соком.) А ты был, был и каждый раз обнимал меня после школы: «Юленька, устала? Как прошел твой день?»

Прежде чем включить воду, я превращаю зеленую мякоть в кашу, которая немедленно становится частью сточных вод. Промыв глиняные черепки, собираю их со дна ванны, как осколки костей, и швыряю в мусорное ведро.

– Так будет с каждым, – обещаю я осиротевшим приятелям кактуса на подоконнике и снова берусь за телефон. На экране сообщение от мамы:

«Юля, если ты еще жива, НЕ ПРИКАСАЙСЯ К ЕГО КАКТУСАМ».

– «Юленька, как прошел твой день?» – передразнивала я нарочно мерзким голосом. – Задолбал лезть в мою жизнь. Что я должна ему сказать? Что овца на кассе мне пиво не продала? Или что меня Макс отшил?

Это мы со Светкой Рогожиной сидели на детской площадке перед моим домом: накануне навалило снегу и качели ушли в сугроб, так что мы просто болтались без дела, рассматривая окна – наше уже тогда можно было отличить по кактусам. Несмотря на зиму и темень, Светкино лицо закрывали пластиковые очки от солнца. Домой отчаянно не хотелось.

– Придурок, ненавижу его. Даже мама говорит, что он псих.

– А чего она тогда замуж за него вышла? – резонно спросила Светка и отбросила бычок.

– Она тогда не знала.

– Ясно…

Некоторое время мы молчали.

– Да пошла ты, Юленька, – сказала Светка как выплюнула и сняла очки. Правый глаз у нее был весь синий. – Дура ты. Вот об этом своему папе расскажи.

Даже в скрипе снега под ее ногами слышалось яростное «пошла-ты», «по-шлаты», «шла-шла-шла-ты-ты-ты»…

– Девушка! С вами все в порядке?

Я медленно понимаю, что никакого снега здесь нет, а наоборот – жарко. Окончательно просыпаюсь и оглядываюсь – вокруг парк Сосенки, солнце бьет в лицо сквозь деревья, на собачьей площадке суета, а я лежу на лавке с сумкой под головой и чувствую себя так, будто меня пытали.

– На вот. – Дама, которую я недавно видела у магазина, сует мне в руки крышечку от термоса. В крышечке кофе. – Догадалась у себя не ночевать – хорошо, правильно. А Федора-то за что убила?

Мне сложно. Мне очень сложно.

– Да еще так жестоко – молотком, в ванне… Додумалась же.

– Я… – Мучительно хочется объяснить, оправдаться, но нужные слова не приходят – нужных слов просто не существует. – Я как будто не своей жизнью живу. От меня вывески перегорают.

– Восторг, – говорит она ласково. – Вопрос в том, от чего ты готова отказаться ради своей настоящей жизни. Что предложишь взамен?

У меня ничего нет. Работа от раза к разу, тыщ семьдесят на карте и съемное жилье в Зеленоградске, которое оплачивает мама.

– Что, если я бухать брошу? Насовсем?

– Алкоголизм, да? – щурится она сочувственно.

– Бытовое пьянство. – По ее лицу видно, что предложение так себе, и я перебираю без цели, наугад: – Найду работу по специальности, переведу денег детскому дому, посажу дерево, отдам то, не знаю что…

– А вот это нам подходит. Двигай-ка за мной.

Я совсем не замечаю, как к нам присоединяется одноглазая собака. Откуда-то взявшись, она трусит рядом, как будто всегда тут была. Мимо детской площадки, мимо уличной сцены, мимо киоска с кофе и цветочной палатки, мимо автобусной остановки – прямо в открытую дверь подвала, на ступенях которого я не далее чем вчера художественно выстраивала цветочные горшки. Собаке внутрь можно, а мне – нет, на что указывает вытянутая поперек входа рука моей спутницы.

Только сейчас я замечаю табличку. Казенные буковки утверждают, что здесь располагается Царицынский клуб любителей… колдовства?

– Тимофей! – кричит женщина, просунув голову в дверной проем. – С ней город говорит! Помощь твоя нужна!

Из подвала выглядывает подросток с зелеными волосами. Прячет забитые «рукавами» руки в карманы широченных джинсов и глядит на меня ясно-ясно.

– Если честно, я не хочу тебе помогать. Ты Добродею поводком отхлестала, а Федора расплющила молотком и смыла в канализацию. Я не уверен, что ты заслуживаешь помощи, но ты его дочь, поэтому мои желания не имеют значения.

– Ошибаешься, – криво усмехаюсь я. – Мы с Добродеей не знакомы.

Одноглазая собака гулко подает голос. Ощущение не моей жизни сгущается.

– Почему ты так странно произносишь – «его дочь»?

– Он первый, с кем заговорил город, – поясняет Тимофей охотно, – и великий человек. Он не только расшифровал язык города, но и сделал его доступным для всех нас. И за это его мучали, пытались лечить, заставляли врать, что на самом деле он все выдумал… Елизавета, запрешь?

Мне стоит неимоверных усилий не заржать, но я держусь. Седая Елизавета звучно хлопает дверью подвала, я снова натыкаюсь взглядом на вывеску – нет, все-таки «…кактусов», и мы медленно движемся к моему дому.

– Когда-нибудь я напишу про него книгу, – признается Тимофей так, что сразу понятно – работа уже кипит, но меня больше волнует другое:

– А кактусы? В чем смысл?

– Кактусы – защитники, – улыбается Елизавета, и Тимофей с готовностью, как отличник у доски, подхватывает:

– Он обнаружил это случайно, когда работал в Царицынских оранжереях. – Папа действительно там работал, я тогда еще в садик ходила. Немного дико, что им это известно. – Как раз должны были опубликовать материал о языке города в одном авторитетном издании…

– В «Вестнике аномального», – фыркаю я. Папа строчил для них статейки время от времени, тоже мне тайна.

Тимофей розовеет.

– Ну да. Статья «Город говорит», выпуск за февраль две тысячи четвертого: «Находясь в полной зависимости от существующей знаковой системы, под которой подразумеваются все доступные для видимой трансформации информационные пространства (наружная световая реклама), урбанистическая коммуникация предполагает особый вид взаимодействия, основанный на составлении слов путем видоизменения буквенных сочетаний для воспринимающего субъекта». Его разыскивали с целью принудительного лечения, рассчитывали взять на работе, в оранжерее – и не нашли! А он прямо там стоял, бежать-то некуда. Они мимо него – туда, сюда! А он стоит себе такой, за кактусом, ничего не понимает, зато потом ка-ак понял!..

– Постой, подожди. – Я едва успеваю за нитью его мысли. – С санитарами все более-менее ясно. И перестань говорить он, окей? Иначе мне кажется, что ты о каком-то другом папе. Просто – он. Так что же такого страшного в том, что я избавилась от одного кактуса из тысячи?..

– Дыра в защите.

Тимофей сжимает кулаки, Елизавета встает с ним рядом плечом к плечу. Лохматая Добродея прижимается к земле, шерсть на ее холке топорщится бугром.

На тропинке между нами и моим домом – она. Смотрит прямо на меня, тычет скрюченным пальцем:

– Я тебя запомнила!..

И мы бежим.

– Чего встала? Запрыгивай!

Электросамокаты – бизнес, замешанный на крови, но деваться некуда, Елизавета уже разблокировала соседний, и я неловко пристраиваюсь за спиной Тимофея; набрав скорость, дьявольская колесница лихо заходит в поворот на Тимуровскую. Щурясь от ветра, я воображаю, что теперь-то мы точно оторвались и бросим транспорт в ближайшем дворе. Однако единственного взгляда через плечо достаточно, чтобы понять – она никуда не делась, катит себе следом. Тимофей тоже ее видит – и виляет из стороны в сторону, хотя это ничем нам не помогает.

– Вспоминай!

– О чем?!

– Город что-то дал ему! – Проезжающий мимо автобус скрадывает часть слов. – «Вестник аномального», выпуск за январь две тысячи пятнадцатого: «Благодаря этому универсальному транслятору, безусловно, являющемуся продуктом урбанистической коммуникации, у меня появилась возможность не только воспринимать сообщения города, но и вступать с ним в продуктивный диалог»!

…«Мам, – мялась я, глядя то на остывший суп в тарелке, то на падающие за окном снежинки, – а если я закончу четверть без троек, вы подарите мне смартфон на Новый год?» Мама отправила меня к папе, папа сказал: «Посмотрим», после школы я заходила в «Связной» и рассматривала смартфоны, представляя, как эффектно достану такой из рюкзака – свой HTC со стилусом я давно оставляла дома, чтобы случайно не опозориться. Отчего-то я была абсолютно уверена, когда бежала из школы домой в последний учебный день, – я поставила цель и добилась, даже чертова физика не смогла мне помешать, и теперь случится новогодняя магия, в которую я давно уже не верила, но верила именно в этот раз. На первом этаже нашего дома, возле лифта, кто-то оставил старые вещи – световую гирлянду, мягкую игрушку лошадь – символ уходящего года – и потертые серебристые наушники с микрофоном. Всегда поражалась людям, которые выставляют здесь свой ценный хлам: со временем, правда, хлам исчезал, скорее всего, его выбрасывал дворник. Окрыленная, я блеснула оценками перед родителями и стала ждать праздника, как ждала его, наверное, лет в шесть.

Утром над нашей куцей искусственной елкой светилось бело-розовое «С Новым годом!», а под ней ждала коробка, оклеенная блестящей бумагой. Мама с папой стояли рядом и улыбались, пока я бегала за ножницами, а не найдя их, просто порвала коробку и дрожащими руками достала то, что оказалось внутри.

Это была игрушечная лошадь и потертые серебристые наушники с микрофоном.

– …Не спим! – орет Тимофей и стаскивает меня с самоката.

Дом, возле которого мы оказываемся, старый даже по меркам района и огорожен стремным серым забором.

Дверь в подъезд он открывает своим ключом, внутрь тут же протискивается собака. Магнитный замок схлопывается за мгновение до того, как наша преследовательница показывается за узким оконцем.

– Мои на работе. Пересидим пока у меня.

Квартира Тимофея пахнет недавним ремонтом и в то же время сыростью. В прихожей нас встречает рыжая кошка. Добродея осторожно обнюхивает ее и виляет хвостом.

– У вас умная собака, – говорю я Елизавете.

– Все собаки умные.

Тимофей провожает нас в комнату с оклеенными под кирпич стенами, сдвигает с письменного стола учебники и ноутбук – остается только черная папка-органайзер.

– Изучай, – командует он и скрывается. Судя по звукам, ставит чайник.

Прежде чем открыть папку, я сдвигаю штору и выглядываю наружу – она там. Вот подходят еще двое, точно так же запрокидывают головы и смотрят на окна. И еще один. Люди стягиваются из-за домов молча, будто давно знакомы. Кажется, что все они видят меня. Ждут меня.

Елизавета легонько касается моего плеча:

– Ты архив-то глянь…

Тимофей приземляет на стол три чашки с чайными пакетиками, мельком оценивает обстановку и качает головой.

– Кто они такие?

– Знаешь, каким был тираж «Вестника»? – отвечает он вопросом на вопрос и, раз я не удосужилась этого сделать, открывает папку сам.

Внутри подшивки газет – выцветшие и пожелтевшие, они хрустят под пальцами, когда я начинаю искать выходные данные.

– Три миллиона? Серьезно?..

Заголовок на первой полосе номера за март 2000 года гласит: «В центре Москвы воскрес покойник!»

– Позже все пошло на спад, но да, у его статей появились заинтересованные читатели. Этим воспользовался второй, с кем заговорил город, – Копач, директор рекламного агентства, собственное производство наружной рекламы. У него в офисе прямо на стене огромная неоновая панграмма[11]: «Мюзикл-буфф «Огнедышащий простужается ночью» (в 12 345 сценах и 67 890 эпизодах)».

Сами собой вспоминаются слова папы, случайно подслушанные мною за полуприкрытой дверью: «Копача взяли». Это означало, что один из его приятелей, человек с похоронной фамилией, снова угодил в психиатрическую лечебницу, где, собственно, ранее и познакомился с папой. Вероятно, еще один внештатный журналист газеты «Хроники аномального».

– Город – он ведь все про всех знает, – продолжает Тимофей. – О каждом из нас. В каждый момент времени. Знает, где и что написано, что скрыто. И расскажет, если попросить. Жуть, если задуматься… Но для этого нужен транслятор, а транслятора у них нет. Ты хотя бы примерно понимаешь, что это может быть за вещь? Что он нашел приблизительно в январе пятнадцатого?

– Да.

Я листаю газету и время от времени посматриваю на улицу – там уже нет свободного места, люди уплотнились и продолжают пялиться молча. «Используя доступную систему знакового взаимодействия, – пишет папа, – город не просто сообщает абстрактную информацию, но и воздействует на реальность реципиента с целью вызвать определенные чувства или реакции. Однако задача полной расшифровки оставалась недоступной, пока мною не был найден универсальный транслятор. В связи с этим было бы ошибочно не упомянуть вклад моей дочери…»

Новенькая вывеска «Яндекс. Маркета» подмигивает из-за деревьев лаконичной «Я» в белом круге. В тот момент, как я это замечаю, четыре последние буквы гаснут. ЯМА.

– Приляг на всякий случай, – советует Елизавета, и тут меня накрывает.

Они все здесь сумасшедшие. И старуха, и подросток, и даже собака. Но самое страшное – я стала как они.

– Я все отда-ам!.. – рыдает кто-то голосом, похожим на мой. – Только отстаньте вы все. Я не хочу больше вас видеть. Отдам и уеду. Оставьте меня в покое. Я не такая, как он!..

Мокрые щеки лижет шершавый собачий язык, а слезы все не заканчиваются.

Папу нашли сидящим на лавочке в центре города, на его голове были наушники с микрофоном, вот только он ни к чему их не подключил. В заключении о смерти указали сердечную недостаточность, но врач, проводивший вскрытие, сказал маме, что папа, похоже, просидел там несколько дней.

– Ничего, – шепчет Елизавета и гладит меня по голове, – твой папа был хороший человек. Он на тебя не обижался.

– Нам пора, – вмешивается Тимофей, – родители скоро вернутся.

– Куда пора? – спрашиваю я надтреснутым голосом. Чертовски стыдно, что я перед ними расклеилась. – Снаружи народу как в метро в час пик.

– Не с тем связались, – бормочет он и тащит из соседней комнаты горшок с кактусом, похожим на трезубец. Вооружает им Елизавету, затем вручает мне дубинообразную копию усопшего Федора и наконец первым покидает убежище с цветущей опунцией наперевес.

Я верю. Верю изо всех сил. Так верю, что начинают болеть мышцы. Раньше мне казалось, что вера порождается личным опытом, а сейчас я понимаю: без веры нет никакого опыта, она сама – опыт. Я верю бездоказательно, наивно, потому что это единственное, что мне остается. Или я поверю, что кактус делает меня невидимой для всех этих людей, которые выглядят пугающе обыденно – с сумками, рюкзаками, бутылками воды, девушка доедает бургер, до меня доносится запах этого бургера; только смотрят они не в телефоны, вот что заставляет их выглядеть не-людьми, – да, или я поверю в кактус, как поверил в него папа, когда понял, что ему некуда бежать, или они заберут меня куда-то, где я совсем не хочу оказаться, а может, разорвут на части в поисках того, чего у меня нет.

Мы медленно движемся к выходу из двора, расталкивая локтями людей; кактусы то и дело цепляются за чью-то одежду. Я замечаю каплю пота, стекающую по затылку бритого работяги, и уголок карты «Тройка» в кармане студентки. Ни один взгляд не падает в нашу сторону. Наконец мы оказываемся за забором и ускоряем шаг.

– Анжелика, Мефодий, Клим, – спасибо, – говорит Тимофей, и я эхом повторяю:

– Спасибо.

Принимаю как должное, что мой собственный дом окружен незнакомцами, только теперь им приходится мониторить не третий, а одиннадцатый этаж, вот шеи-то затекли, наверное. Стукаясь кактусами, мы поднимаемся в лифте – входная дверь не заперта, пахнет растворимым кофе. Прямо сейчас кто-то пьет этот кофе, сидя на моей кухне.

Нас выдает собака.

– Ну здравствуй, Добродея. Раз ты здесь, значит, и хозяйка рядом. А я, как ты понимаешь, Копач.

– Проверю – и кати себе обратно в свой Зеленоградск, – обещает Копач, прежде чем втолкнуть меня в машину.

Папины старые наушники болтаются на его шее. Он не похож ни на пациента психиатрии, ни на кладбищенского работника – скорее, на черта: мятый, клочкастый, и машина такая же. Когда мы выходим из дома, толпа расступается перед нами. Тимофей едва заметно сжимает мне руку. Елизавета гладит по волосам, снизу в ладонь утыкается собачий нос. Хлопает дверца, и мы с Копачом остаемся наедине.

– «Было бы ошибочно не упомянуть вклад моей дочери», – цитирует он, поглядывая на меня через зеркало заднего вида. – Так в чем же твой вклад, дочь?

Когда мы проезжаем мимо торгового центра, вывеска «Перекрестка», повторенная дважды – горизонтально и вертикально, – подмигивает мне двумя одинаковыми словами: «КРЕСТ».

…Это была не шутка. Смартфона не предвиделось. Поняв это, я нацепила наушники, сжала в кулаке игрушечную лошадь и расхохоталась. Я смеялась до слез, и мама смеялась вместе со мной, думая, что действительно порадовала меня этим дерьмом с помойки. Папа не смеялся – он смотрел на битую новогоднюю гирлянду, которая то меркла, то разгоралась снова, выдавая немыслимое:

ГН… В!

СОН!

ВЫНОС!

Когда я швырнула подарки под ноги, папа поднял их молча.

Думаю, тогда он и понял.

– Вам исповедоваться забыла, – цежу я и отворачиваюсь, но спрятаться от вездесущего взгляда Копача не удается.

– Он много о тебе рассказывал. Какая ты чуткая и добрая девочка, как тянешься к растениям, животным. Что подружек у тебя полно. Хороший человек был, но, прости, дурак. Вот кто его заставлял эти статьи писать? Да еще такую находку палить? Сидел бы себе, разводил кактусы, миром правил… Нет – открытие. Людям! – тянет он, издеваясь. – А люди его за это в дурку упекли и правильно, между прочим, сделали. Дурака – в дурку, ха! Молчишь? Молчи, вон, ручкой помаши папе.

Слева за окном автомобиля тянется знакомая стена Котляковского кладбища. Мы сворачиваем на Кавказский бульвар, где прямо из промзоны вырастают будущие новостройки, и спустя несколько минут упираемся в шлагбаум. Вокруг заборы, склады и ни одного человека. Копач запирает машину и закуривает. Дальше мы идем пешком. Спустя несколько ангаров приближаемся к воротам – вывеска, о которой говорил Тимофей, смонтирована прямо здесь, на красной кирпичной стене. Яркие буквы освещают пустое пространство перед цехом и несколько мусорных контейнеров у ворот: «Мюзикл-буфф «Огнедышащий простужается ночью» (в 12 345 сценах и 67 890 эпизодах)». Любая фраза составляется запросто. Я попробовала.

Копач торжественно водружает наушники себе на голову и поправляет микрофон.

– Я здесь. Слышишь меня? Скажи, как меня зовут.

Буквы едва заметно жужжат, но свет остается ровным.

– Глупый вопрос, понимаю… Мне и так это прекрасно известно. Сколько человек прямо сейчас находится в метро?

Нет ответа.

– Куда Новиков дел мои деньги?

Молчание.

– Ты меня слышишь?.. Слышишь? Попробуй сама, – суетится Копач. – Может, перепутала?

– Наш дом набит гарнитурами, – огрызаюсь я и, преодолевая отвращение, надеваю транслятор. – Я не знаю, о чем спрашивать. Где сейчас Федор? Его можно вернуть?

Тиши-на.

– Убью.

Обещание звучит настолько просто и буднично, что я со всей отчетливостью понимаю – убьет, что ему еще остается со мной делать, и тут же, у себя на производстве, прикопает. Некоторое время я рассматриваю плюгавый силуэт на фоне светящейся стены, прикидывая, как за себя побороться, и вдруг неоновая панграмма гаснет. Теперь уже мы оба всматриваемся во тьму в ожидании откровения.

Т… РЕ… ТЬЯК…

«Третьяковская»?

– Поздно уже, – потирает лоб Копач, растерянно озираясь по сторонам. – Если у вас есть конкретные предложения, обсудим в рабочее время.

– Конечно, – мгновенно соглашаюсь я, – без проблем.

И пячусь, не поворачиваясь к нему спиной, до тех пор, пока не оказываюсь за воротами. Открываю в навигаторе карту и мчусь мимо черных вышек недостроенных домов к автобусной остановке, с силой жму на зеленую кнопку уже почти отходящего автобуса, чтобы открыть двери, вдох-выдох, и вот уже в лицо бьет ветер с запахом креозота – я сажусь в полупустой вагон до центра.

Выхожу на «Третьяковской» и только тогда понимаю, что папины наушники все еще со мной. Драный поролон почти не приглушает городского шума, провод я сворачиваю и прячу в карман, чтобы не выглядеть сумасшедшей. Шепчу в микрофон:

– Я здесь. Привет!

Вывески приходят в движение – и я ускоряю шаг, чтобы городу хватило букв.

JuленКА

– Папа. Папа?

ПROсТИ, Я не УспеL

– Это ты? Где ты?

Я.ВЕ 3де

– Папа! Тебе сейчас больно? Страшно?..

Мимо проходят люди. Начинается дождь.

– Пап, прости. Я не понимаю, что делать.

BERRIEги coБАку

Я не замечаю ничего, кроме вывесок, которые звучат папиным голосом, я бегу за ним, раздающимся то выше, то ниже, слева и справа, ничего нельзя упустить; внезапный толчок в плечо заставляет меня отпрыгнуть – женщина с коляской попыталась разминуться на перекопанном из-за вечной замены бордюров тротуаре, но ей это не удалось.

Разболтанные, не по размеру, наушники слетают с моей головы и вдребезги разбиваются об асфальт.

– Все-таки уезжаешь, да?

Забавно, что Тимофей спрашивает об этом на парковке возле аэропорта. Елизавета протягивает мне удостоверение в зеленой обложке – внутри мое имя с фотографией и печать, удостоверяющая, что я принята в Царицынский клуб любителей кактусов. На собрания я пообещала подключаться онлайн.

– Ей будет там лучше, – оправдываюсь я. – Море, кошки… Она вроде любит кошек. А транслятор…

– Транслятор забрал город. Значит, так нужно.

«Значит, так нужно» успокаивает.

Будто вспомнив, Тимофей роется в сумке и достает оттуда крошечный кактус, упакованный в полиэтилен. Я прячу его в дорожную сумку, обнимаю Тимофея, затем Елизавету и берусь за ручку переноски, внутри которой сжалась моя трусливая собака. К счастью, перелет нас ждет недолгий.

В зале ожидания я первым делом беру кофе. Сажусь рядом с переноской, посматриваю на табло и вполголоса объясняю собаке, что нам предстоит дальше, а именно – помалкивать. Собака отвечает ворчанием и яростно копает переноску, а когда я не внемлю, начинает лаять.

«Выгонят, – думаю я, обреченно опускаясь на колени, чтобы разглядеть, чего она там роет. – С позором».

Между колесами переноски валяется силиконовый кейс с эйрподсами. Должно быть, кто-то выронил в очереди к гейту. И хотя бедолага с огромной долей вероятности уже взмыл в небеса, я честно обхожу сидящих вокруг людей с вопросом, не их ли это вещь.

Удивительно, но никто не признается. Я вставляю эйподсы в уши, ни к чему не подключая.

– Пап, ты любишь кошек и море?

И буквы на табло складываются в слова.

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Курская». Уважаемые пассажиры! В вагоне метро держитесь за поручни.

Денис очнулся, когда двери закрывались. Плотнее прижав козырек кепки к затылку, он ринулся было к выходу, но опоздал – перед глазами уже набирала скорость платформа нужной ему станции. Потом она исчезла, сменившись тюбингами в темном тоннеле кольцевой линии. Мужской голос монотонно диктовал правила поведения в метрополитене, пока Денис чихвостил себя на все лады.

Зря он поперся в метро – попасть на площадь трех вокзалов можно было и наземным транспортом, а после уже спуститься на нужную станцию и отыскать деда. Делов-то.

Если, конечно, дед все еще просит милостыню в переходе рядом со скрипачами, а не сгинул, как грозился лет двадцать, в подземных реках.

Денис прислонился лбом к стеклу, ткнулся зажимом кепки прямо в надпись «Не прислоняться» и выдохнул все скопившееся в груди раздражение. Мать велела отыскать деда и привезти домой, но ее тревога была Денису совершенно неясна. Дед и раньше пропадал надолго, а потом находился самостоятельно в Бутовском или Битцевском лесопарке. Что сейчас так напугало маму, Денис не понял, но уточнять не стал: она выгнала его из дома до того, как недоумение оформилось на языке в связную речь.

Теперь вот он тащился по Кольцевой прочь от нужной ему станции, одетый, как подросток нулевых – в красную кепку, спортивку с двумя грязными белыми полосами по рукавам и старые поношенные джинсы, подпоясанные широким ремнем. Денис так должен был на тусовку к Алене ехать, за город. Верните мой две тысячи седьмой, и все такое.

А вместо этого Денис Потемкин едет искать старика-попрошайку. Занятие для воскресного утра самое топовое.

Не успел вагон метро затормозить на «Курской», а диктор объявить станцию, как в аккуратном визге торможения засипел знакомый Денису голос. Ну, приехали.

– У Курского причала-а-а лиха беда начало-о-о.

Денис зажмурился. Зря он вообще в метро сунулся.

Кот материализовался рядом с притихшим Денисом, аккурат между ним и тучным мужиком, вставшим у дверей, чтоб выйти на станции. Кота мужик, конечно, не заметил.

Денис тоже попытался сделать вид, что ничего необычного в затормозившем вагоне не происходит, но кот ткнулся сухим носом прямо в подбородок Потемкина, и тот, вместо того чтобы выйти из вагона, когда двери открылись, встал как вкопанный.

– Дениска-а-а, – замяучил кот, – давно-о-о ты к нам не заглядывал.

Пришлось открыть глаза и посмотреть в желтые глаза шерстяного облака. Кот Баюн выглядел почти так же, как и пару лет назад, когда Денис последний раз катался по Кольцевой линии. Серо-черный, грязный, вся шерсть свалялась, усы от старости завиваются, в одном глазу глаукома, и зубов недостает: улыбка у кота выходит противная, с черными провалами вместо клыков.

– Ты в песне все слова перепутал, – ответил Денис шепотом, пока новые пассажиры рассредотачивались по вагону и на него внимания не обращали.

Кота видеть могут только ему подобные и дети ему подобных, а обычным людям он теперь лишь во снах является. Заговори Денис с котом в полный голос, его бы сочли сумасшедшим.

– Зато ты внимание обратил.

Кот помаячил перед лицом паренька и, сжавшись до размеров теннисного мячика, уместился у него на плече. Драный хвост обвил Денискину шею, задев козырек кепки. Та съехала на брови, Денис заворчал и стянул ее с головы.

Стоящая в двух шагах женщина полуобернулась, вопросительно посмотрела на Дениса. Пришлось добывать из походного рюкзака беспроводные наушники, вставлять в уши, делать вид, что он разговаривает по телефону. За грязным стеклом вагона мелькали стены тоннеля, вагон увозил Дениса все дальше от Комсомольской.

– Деда моего давно видел? – без предисловий заговорил Денис. Отражение кота распахнуло желтые глаза так широко, что те заняли половину морды.

– Да вот на днях, кажется.

– «На днях» – это когда? Поточнее можешь?

– Да как я тебе точнее скажу. – Кот почесал маленькой лапой маленькое ухо с дыркой посередине (никак Симаргл погрыз) и жалобно мяукнул.

Мать говорила, Симаргл с котом не особо ладят, хотя чего им делить, Денис не знал. Он вообще много чего не знал: в ранние годы сказки деда ему нравились, но когда тот рассорился с матерью, Денис стал побаиваться упоминать при ней хтонических нянек. Кот Баюн, крылатый пес Симаргл, тетки Алконост и Сирин, да и сам дед-леший остались в далеком детстве, полном чудес.

– Мать что-то испереживалась, – пояснил Денис, склоняя голову ближе к коту. – Говорит, давно вестей никаких нет от деда. Раньше раз в месяц стабильно письма строчил, мол, пропаду-сгину, плакать на болотах будете.

– А теперь не пишет? – мурлыкнул кот, облизывая лапу.

Денис покачал головой:

– Два месяца ни строчки. Может, одумался, совсем на мать разозлился, уж не знаю.

– Он по тебе скучает, – сказал кот невпопад. – Все время про тебя рассказывает, как ты учишься хорошо, да как работу ищешь, да как за девками бегаешь.

– Ему-то почем знать? – проворчал Денис, пряча пунцовые щеки в воротнике спортивной толстовки. – Мы сто лет не видались, откуда инфа у деда?

Кот повернул к Денису морду и ткнулся носом прямо ему в ухо.

– Дурак ты, – просто ответил он. – Дед же у тебя леший, он везде ходит и все ведает.

Когда Денису было лет шесть, мать увезла его из города (тогда Митино еще уверенно считалось пригородом), где он рос вдали от «сказочных друзей деда Кузи». Сама-то мать себя сказочной не считала. Ага, как же. Мавки ведь самые обычные жительницы столицы, ни разу не чудесные.

Так-то, если в родословной Денискиных предков разбираться, выходило, что мать-мавка и дед-леший ни разу не родственники. Но поди теперь разбери этих долгоживущих…

Когда-то давно, как мать рассказывала, дед ее, брошенку, как говорится, приютил, обогрел, накормил и спать уложил. Мать Дениса в младенчестве утонула (или утопил ее кто) в лесной речушке близ Москвы, где ее леший и нашел. Выходил, вырастил себе в подмогу. Так она при нем в благодарность и осталась – в лесах случайных путников в трясину уводила, где их дед совсем путал. Только однажды угодил в болото парень лихой да пригожий, вот мавка и решила его себе оставить, от лешего упрятать. Так, говорит, у нее сын и появился. Дед, когда про то узнал, злился сильно, а потом так же сильно радовался. Нарек внука Денисом, ухаживать за ним стал. В город переехал, чтоб у мальчика друзья среди людей появились, раз он полукровкой получился.

Денис все равно рос рядом с дедовыми приятелями. Таскал кота Баюна за хвост, а потом спал прямо на нем, огромном, убаюканный его песнями. Тетку Сирин обзывал горлодеркой, когда притащил это слово из детского садика – обычного, человеческого. Мать говорила, ему нужно развивать социальные навыки и с себе подобными общаться, раз уж человеческого в нем больше, чем чудесного. Дед ни разу не возразил. Жили они в пятиэтажке на проспекте Мира, мать в бассейне рядом с домом инструктором по плаванию работала. Обычная семья: дед, дочь и внук.

А лет в шесть, едва Денис в школу пошел, что-то случилось. Мать рассвирепела на деда, в какое-то сонное воскресенье собрала вещи и увезла мальчика на окраину Москвы. Сняла там квартиру, на себя и Дениса навешала оберегов всяких, чтоб дед их не нашел. И сыну про семью говорить запретила.

Он, конечно, ее не сразу слушаться стал. Сперва всем в классе сказки рассказывал, что, мол, с Серым Волком знаком, потом говорил, будто на печи по реке плавал. Когда подрос, из дома сбежал и на проспект Мира вернулся, чтоб деда отыскать. Не нашел, заблудился, чуть под дождем не остался спать. Его тогда бабуля Кикимора случайно обнаружила да к деду привела.

Дед людей путал в переходе метро, между красной веткой и Кольцевой. Дениса отогрел, напоил травяным чаем и домой к матери отправил, снова ни слова против не сказав. Взял только с Дениса обещание, что тот ему письма писать станет. Ну, Денис и писал. Года три старался, пока в среднюю школу не пошел. А там завертелось, закрутилось, забылось. Связь с дедушкой-лешим стала его тяготить: в школе Денискину любовь к сказкам не принимали, одноклассники из детских шалостей выросли и Дениса все больше сторонились. Дразнилки разные придумывали: «Денис-дурак, на печи катается, как Емеля», «Где твоя щука, дурачок?», «Куда Серого Волка дел, царевич?»

В итоге письма только дед исправно присылал, а Денис их даже читать боялся, так на душе скребло, что обещание свое не выполняет.

Теперь он ехал по Кольцевой, готовясь проехать целый круг и вернуться на Комсомольскую, лишь бы посильнее оттянуть момент встречи с дедом. Как перед ним за нарушенное слово объясниться, он все еще не придумал. Дед с детства предупреждал, что слова и в Нави, и в Яви большое значение имеют, и будь ты хоть чудище лесное, хоть человек смертный, данное слово надо держать.

– Иначе какой же им вес, обещаниям, если их не соблюдаешь? – говаривал дед. – Да, Дениска?

Маленький Денис послушно кивал, считая деда самым мудрым на свете. Чудаковатым, пожалуй, но мудрым.

А потом Денис вырос и про наговор дедов забыл…

– Кольцевая, Кольцевая, – замяукал Баюн на плече у поникшего Дениса. – Двери влево, двери вправо.

– Ты опять все перепутал! – едва слышно возмутился Денис, выныривая из своих угрюмых мыслей. – Это же Твардовский. «Переправа, переправа, берег левый, берег правый».

Баюн жмурился, слушая Денискины причитания.

– А дальше как? – с интересом потянулся кот, обмахивая хвостом волосы на затылке Дениса. Тот вздохнул и послушно продолжил:

– «Снег шершавый, кромка льда. Кому память, кому слава, кому темная вода».

Кот согласно закивал:

– Не зря тебя дед умницей величает. Хорошо у людей учишься, молодец.

Денис опустил глаза, пряча их от своего отражения в мутном стекле. Он действительно хорошо учился, на интеллект жаловаться не приходилось. Только сверстники в большинстве своем его все равно чудиком считали, и тут уж никакие хорошие оценки не помогали, а похвала учителей еще больше загоняла его в изгои. В мире людей умники становятся царевичами класса далеко не всегда, да и терпение и труд не так уж часто все перетирают. Дураки, впрочем, тоже за смекалку нечасто царевен в жены внезапно получают да полцарства в придачу.

Сколько бы Денис ни старался, приложенные в школе усилия приводили его на городские олимпиады и в кружки особо одаренных, но никак не в шумную компанию ровесников. Только выпустившись из школы, он смог найти себе друзей по скромным интересам: поступил на мехмат, обосновался рядом с сокурсниками, такими же чудаковатыми, как и он сам. В университете Денис обрел уверенность, что ему позволено быть немного странным, немного не таким, как большинство сверстников. Вот бы еще с девчонкой какой познакомиться хорошенькой… Любви в Денисе таилось много – девать ее было некуда.

Мать холодная, на то она и мавка: любви сторонится после отца, который Дениса видеть не захотел и свалил куда-то. Дед Денису говорил, что в болотах его отец сгинул. «И поделом», – говаривал дед, а Денис тогда все за чистую монету принимал и верил. «Поделом», – повторял он. Может, оттого Денис и друзей найти не мог прежде – думал, будто не нужен никому с такой родней. Только дед в нем души не чаял (если у леших вообще есть душа). Но и деда Денис в итоге сам бросил…

– Станция «Октябрьская», переход на Калужско-Рижскую линию, – объявил диктор, и Денис двинулся в глубь вагона, чтобы не мешать пассажирам.

– А что ж ты с дедом-то видеться перестал? – задал вопрос Баюн, и по его мурлыкающему тону стало понятно, что кот не праздного любопытства ради пытает. Денис стиснул зубы и отвечать не стал. Сел на освободившееся место между женщиной с большой клетчатой сумкой и подростком лет пятнадцати в классных кедах. «Найки», эх. Денису такие светят только после трех стипендий, и то если продолжит учиться на одни пятерки. – Или обижаешься на него?

Баюн сполз с плеча на колени Дениса, чуть увеличился в размерах и устроился у него в кольце рук. Смотрел теперь снизу вверх огромными желтыми глазами и даже не моргал. Денису стало не по себе, и он поднял голову – пялиться на окружающих было легче.

– Да не обижаюсь я, – буркнул он спустя несколько мгновений, когда молчание стало давить почти осязаемо. – Времени не было, а еще я маленьким был. Мать не разрешала по метро кататься в одиночестве, а сама к деду не ездила, вот и все.

– А-а-а, – протянул Баюн. – То есть мамку винишь?

– Вовсе нет! – возмутился Денис громче.

Подросток рядом покосился на него с любопытством, но вид угрюмого парня ему быстро наскучил, и он отвернулся – захлопал пузырьком жвачки в другую сторону.

Баюн ждал продолжения, но Денис ехал теперь совсем раздосадованным. На себя, на мать, на деда – да и на Баюна тоже. Вот почему он всякую хтонину видит, а другие нет? Это же не он чокнутый, а люди слепые.

– Эй, – призывно мяукнул кот и дернул хвостом перед носом у зазевавшегося подростка. – Тебе на этой станции выходить, олух!

Тот внимания никакого не обратил: моргнул в полусне и прижался щекой к металлическому поручню.

– Вот пропустит свою станцию, кого потом обвинять будет? – ворчливо отозвался Баюн и вернул внимание Денису.

– Ты и со мной такой трюк сейчас проделал? – уточнил Денис, уже без ответа кота понимая, что прав.

Баюн прежде людей в глубь леса зазывал и там усыплял, а теперь по Кольцевой стал кататься. Ну конечно, где еще коту цепь найти, чтоб по ней кругом ходить, верно?..

– Я с тобой поговорить хотел, – закивал кот. – Давно-о-о внука Кузьмы не видел, соску-у-учился.

– Так и вышел бы со мной на «Комсомольской», чем за нос водить, – фыркнул Денис и уткнулся в воротник спортивки поглубже. В детстве он кошачьи хитрости быстро научился раскусывать, а со временем навыки растерял, вот и попался.

– Да не дуйся ты, Дениска Иванович. – Кот вытянулся, запрыгнул к Денису обратно на плечо и ткнулся мордой в висок, заурчал. – Ну хочешь, я с тобой на «Белорусской» выйду, до перехода доведу?

– Хочу, – тут же согласился Денис и только потом опомнился. – Погоди, почему на «Белорусской»? Мне деда найти надо, нам на «Комсомольскую»!

Кот осклабился, заурчал громче.

– Ничего ты не знаешь… – ответил он загадочно.

– …Джон Сноу, – ляпнул, не подумав, Денис, но кот ничего не понял.

Если он старые вещи неправильно цитирует, что уж про современные сериалы говорить. Да и вряд ли Баюн вообще хоть раз в жизни телевизор смотрел.

Когда мать с Денисом и дедом жили в центре, Баюн частенько к ним в гости заглядывал. Рассказывал, как у «Черкизона» людей подлавливает и в глубь рынка уводит, продает им там дичь какую-то, чтоб прокормиться, эмоции из них вытягивает и обратно, ошалевших, отправляет. Вот это, Баюн говорил, забава была. А не то что в ящике у Дениса – разукрашенные крупноглазые чудовища, страшнее Яги и Кощея вместе взятых. Денис был уверен, что Баюн до сих пор считал Бульбазавра дальним родственником Чуда-Юда.

– Станция «Белорусская», – неожиданно оповестил мужской голос. – Переход на Замоскворецкую линию и выход к Белорусскому вокзалу.

Денис подорвался с места, прихватывая лямку рюкзака, и потянул за собой кота. Тот, жалобно мяукнув, вцепился ему в плечо. Кошачьих когтей Денис не заметил, но ощутил холодок, пробежавший по шее. Баюн небось Кольцевую давно не покидал. Протиснувшись в потоке пассажиров к выходу и вытолкнув себя с котом на платформу, Денис осмотрелся.

– К переходу нам?

Кот кивнул, задев усами щеку.

И почему туда?.. Дед станцию, что ли, сменил… А зачем, если на «Комсомольской» людей легче всего запутать?

Кот совсем притих, и Денис решил его подбодрить. Вот вроде страшный зверь, древний. А как на одном месте засидится, так потом не согнать.

– Помню, – начал Денис, поднимаясь по лестнице в центре зала, – когда я маленький был, ты мне такие сказки интересные сочинял. Я многое потом в детсаде пересказывал, самым желанным другом был.

– Дед говорит, ты больше в сказки не веришь, – буркнул кот откуда-то из-за воротника Дениса – забрался туда, как только Денис начал подниматься.

– Да как же не верю, – заворчал Денис, – если вот он ты, кот Баюн. Дед мой леший, мать – мавка. Тут выбора не остается, верить или нет.

– Это другое, – возразил кот, растянув гласные. – Ты знаешь, что мы существуем. А знание вере не равняется.

– Ой, ну ты чисто священник в церкви!

– Фу! – зашипел кот громко. – Уж так-то не обижай – где я и где церковь!

М-да, главное такое при деде не ляпнуть. Денис тогда сразу же из внука лешего и сына мавки в бездомного превратится – его и мать родная с порога прогонит.

– Прости, – буркнул Денис в воротник спортивки. – Ну, куда теперь?

Он остановился в центре «Белорусской», на зеленой ветке. Людей в это время дня здесь было не так уж много (видно, в воскресенье пригородные поезда ходили нечасто, вот и станция особым вниманием не пользовалась). Кот выполз из-под воротника Дениса и осмотрелся.

– Наверх тебе, – заурчал он. – К вокзалу.

– Дед там, что ли?

– Там, не там, – ворчливо отозвался Баюн и показался перед лицом Дениса маленьким темно-серым облаком. – Мне почем знать, я за ним не слежу, свечку не держу. Сказал, сюда тебя приведу, вот, привел.

Денис нахмурился.

– Ты мне зубы, блин, не заговаривай. Сам сказал, что на «Белорусскую» мне надо, я по твоей указке сюда приперся.

– Ух, какой злобный стал, – захохотал кот и растворился в воздухе прямо перед сердитым Денисом. Эхо его голоса раздалось где-то у перехода на Кольцевую: – Иди туда – не знаю куда! Ищи то – не знаю что!

– Тьфу ты! – буркнул Денис. – Вот уж помощничек выискался… У меня шансов больше, чем у Ваньки-дурака, я хотя бы знаю, кого ищу.

– Точно ли? – донеслось до него мурлыканье Баюна, а затем кот совсем исчез, вернувшись на Кольцо.

Денис поторчал в центре зала, потоптался от одной арки к другой. Надо было не кота слушать, а разум, и ехать на «Комсомольскую». Баюн все дороги ему спутал, и как же надо было попасться на уловку этого старого прохиндея!

Поворчав, Денис все же двинулся к эскалатору на Белорусский вокзал. Ладно, была не была, авось Баюн прав окажется и дед действительно где-то на вокзале людей за нос водит. Все равно и к Аленке опоздал, и весь выходной насмарку.

Поудобнее перехватив рюкзак и натянув кепку на лоб, Денис поехал наверх. Мелькали мимо тусклые фонари эскалатора, ему навстречу по другой полосе ползли уставшие люди с чемоданами. Денис хотел было включить музыку в наушниках, но передумал. Вдруг дед совсем рядом окажется, не до «Короля и Шута» будет.

Денис вроде и от сказочных друзей деда отвык, и к сказкам охладел, и с матерью они дома про прошлое тоже не заговаривали… А песни про лесника и колдуна Денису все равно нравились до сих пор сильнее, чем та же «Пошлая Молли» или Слава Марлоу, которыми заслушивались его сверстники. Впрочем, на мехмате нашлись и любители Горшка. Так Денис себе компанию и завел – примкнул во время дня первокурсника к ребятам, что у костра в лесу голосили «Дайте людям рому».

Денис вспомнил, как тогда, на дне первокурсника, когда их вывезли в Битцу всем составом и оставили с ночевой, присматривался к деревьям в темноте. Вдруг там среди осинок дед прятался? Денис так и не решил, высматривал он его ради того, чтобы поговорить, или из боязни быть обнаруженным. Вроде бы только нормальное общение с ровесниками завязалось, портить его сказочными небылицами не хотелось.

– Прыгнул я в пустой колодец, чудом уцелел… – завел Денис, прогоняя неприятные воспоминания, скребущие грудную клетку.

На выходе Дениса толкнула худая женщина. Посторонившись, он уступил ей дорогу и в свете заглянувшего в здание станции солнца заметил, как странно блестят у нее волосы. Словно только что под дождем побывала, хотя на улице ни капли.

Мавка небось. Мать говорила, в Москве таких же, как она, много. Сколько рек и лесов тут прежде было, люди уже не вспомнят, как и не узнают, что среди них представители рода нечеловеческого живут. Места, что сейчас застроены многоэтажками и торговыми центрами, раньше лесная и речная нечисть домом считала. Куда-то им деваться же надо было, вот и «социализировались», как могли.

Дед поэтому небось в метро спустился. На то он и леший, чтоб людей путаными тропами водить, какая разница, что подземными и в камне выточенными.

Денис упрямо замотал головой, прогнал ненужные мысли и вышел со станции. На Белорусском вокзале ему совсем не нравилось: тут было пыльно, грязно и как-то неуютно. По ощущениям выходило, что деду тут как раз самое раздолье.

– Но мне было все равно, я больше не хотел, – запел Денис тихонько и пошел в сторону вокзала, – видеть, как вокруг меня сходят все с ума…

Свернув на вокзал, он понял, что просчитался: деда, вечно одетого в лохмотья и напоминавшего то ли бомжа, то ли пропойцу, охранники на вокзал не пустили бы. И куда теперь? Баюн сказал, что идти сюда надо, но не уточнил, точно ли тут Денис деда отыщет. Он вообще ему присказку старую бросил вдогонку, этот Баюн!

«Ладно, – упрямо подумал Денис, – пойду туда – не знаю куда. Найду деда – и все».

Что – «все», он и сам пока не понял, но злость хотя бы вытеснила из мыслей тревогу по поводу предстоящей встречи. Ну, не виделись они несколько лет, и что ж? Мало ли чем был Денис занят? Тоже вот социализировался, как мог. Дед прежде не возражал, когда внук домой радостным приходил и рассказывал, что нового в детском саду узнал. Может, и теперь улыбаться будет, когда они встретятся.

Чувствуя себя не героем русской сказки, а Красной Шапочкой, Денис поднялся на мост, потопал вдоль Ленинградского проспекта, а потом свернул мимо церкви к Лесной улице, рассудив, что если леший где-то и будет ошиваться, то на Лесной.

Впрочем, дома на этой улице как раз у лешего бы восторга не вызвали: сплошь все стеклянное, блестящее, в десятки этажей. И люди тут ходили деловые – в костюмах, с кейсами-портфелями, с гарнитурами в ухе. Те самые, которые пьют латте на миндальном, капучино на кокосовом, а от офиса до офиса разъезжают как минимум на такси… Нет, деду бы здесь не понравилось.

Испытывая сомнения в каждом своем шаге, Денис дошел до фудмолла «Депо» и замер на входе. Тут прежде трамвайное депо было, настоящее, дед любил приезжать сюда и смотреть, как ранним утром от краснокирпичного здания в разные стороны разъезжается по рельсам городской транспорт. Он говорил, ему стук колес нравится. Может, потому в метро и спустился – поезда слушать.

От фудмолла дальше по Лесной тянулась старая трамвайная линия – большинство их разобрали, заварили в асфальт, а эта осталась. Вдоль одной рельсы, ближайшей к тротуару, шла красная полоса. Кто-то нес дырявую банку с краской? Или Баюн, подражая сородичу у Булгакова, толкнул кого под трамвай? Фу-ты ну-ты, что за ерунда в мысли лезет…

Денис замотал головой, но по красной линии, как по нитке от клубка, послушно зашагал. Может, приведет его ниточка, куда надо, раз он все же пошел, как было велено, куда глаза глядят?

Мать говорила, что, когда по чудесным тропам ходишь, разум отключать нужно, а слушать – сердце. Интересно, когда она Дениса от деда увозила, то тоже сердце слушала?

– Тяни-и-и, ты все равно меня не вытянешь. – Растягивая на слоги слова из песни, Денис шагал по тротуару, прячась в тени.

Красная ниточка вела вдоль рельсов за угол, куда Денис послушно свернул. Он смотрел под ноги, изредка поднимая голову, чтоб затормозить на светофорах. Ниточка вела и вела по Новолесной, мимо Приютского переулка с низкими двухэтажными домами, окруженными невысокими деревьями.

«Хороший район», – подумал Денис, вспоминая о словах матери. Она снова хотела перебраться поближе к центру и присматривала съемные квартиры где-то у Кольцевой.

– Это при условии, что твой дед одумался, – говорила она, едва Денис спрашивал о причинах такой перемены. Видимо, по деду мать тоже скучала больше, чем хотела это показывать.

Уже дойдя до Бутырского вала и вспомнив ограду, Денис огляделся. Тонкая красная нить привела его в знакомые места: отсюда рукой было подать до зоопарка, куда в детстве его дед водил. Подумав пару мгновений, Денис повернул направо. Когда он был маленьким, походы в зоопарк его радовали, но теперь вид животных, сидящих в клетке, тяготил его так же, как собственное положение среди сверстников.

Словно и сам он был в клетке.

В сторону зоопарка Денис шел, как по наитию – словно его вело туда шестое чувство. Мать говорила, что в сыне нет никаких следов Нави, что он абсолютно обычный человек, разве что всех духов видит. В детстве Дениса это сильно злило, он хотел быть особенным, как родня. Потом его это ужасно раздражало – мать на любую его обиду и рассказ об одноклассниках говорила, что Денис ничем от них не отличается, будто насмехалась.

В итоге он мысленно застрял где-то между Навью и Явью: не совсем человек, не совсем чудо чудесное. Ни так, ни сяк. Разве что парень умный.

К воротам зоопарка Денис подошел, раздраженный на самого себя. Понять причины злости он не успел: увидел, как справа от закрытых створок у стены вверх тянется девчонка. Высокая, одета в клетчатую рубашку и простые синие джинсы. И волосы рыжие-рыжие, как огонь. И… светится?

– У тихого пруда она гулять люби-ила… Ой! – Девчонка заметила замершего Дениса и опустилась на пятки.

Денис хотел ответить что-то умное, но вышло только короткое «Эм».

– Чего встал? – спросила девчонка. – Либо помоги, либо проходи мимо. А, и в полицию не звони.

Денис моргнул, подошел поближе. Не показалось: кожа у девчонки правда светилась. Сверкала, как кожа Эдварда Каллена. Денис слышал, что бывают такие специальные гели, которыми девчонки себя покрывают, чтоб на русалок походить. Но тут было видно, что это не гель, тот не так ярко блестит.

– Помогать будешь? – встрепенулась девчонка. – А, ясно, я тебя и ждала! Так, ты меня подхвати, а я до вон той ветки дотянусь и на стену вскарабкаюсь. Тебе изнутри уже открою.

Прежде чем Денис успел сообразить хоть что-то и ответить, девчонка (на вид его ровесница, между прочим!) подпрыгнула прямо перед ним, так что пришлось вытягивать руки и хватать ее за талию, лишь бы не упала.

– Ты сверкаешь, – заговорил Денис с натугой, удерживая девчонку у стены.

– Ага, – спокойно ответила та, – я ж все-таки Жар-птицы дочка, не знал?

От удивления Денис разжал руки, и дочь Жар-птицы с коротким вскриком свалилась ему под ноги.

– Ну ты совсем дуралей? – запыхтела она, поднимаясь.

– Прости! – оторопело извинился Денис. – Я просто, я…

– Что, Жар-птицу никогда в жизни не видел? Дед Кузьма говорил, ты его внук, так чего ж удивляешься, как первый раз слышишь?

Несмотря на происхождение, которое девчонка указала верно, Денис и вправду никогда не встречался лицом к лицу с Жар-птицей. И о том, что у той могут быть такие хорошенькие дочки, действительно слышал впервые. И о том, что…

– Ты моего деда знаешь? – Вопрос получился ревнивым, Денис поджал губы и продолжил, уже не так радостно, как себя ощущал от встречи с дочкой Жар-птицы: – Я его найти не могу полдня, шатаюсь тут, как неприкаянный. Знаешь, где он?

Девчонка уставилась на него ярко-зелеными глазами, захлопала длинными рыжими ресницами. Красивая какая, сразу понятно, что она больше сказочная девочка, чем обычная, человеческая. Денис невольно смутился и поспешил опустить глаза, уставившись на свои руки.

– Так ты деда искать пришел, а не мне помогать, – заключила в итоге девчонка, и обида, проскользнувшая в ее голосе, заставила Дениса пожалеть о своих вопросах.

Да что за напасть такая, ему же в самом деле надо деда искать, а он тут стоит и мнется перед незнакомой девчушкой!

– Я помочь все равно могу, – проговорил Денис, отчаянно краснея. Девчонка заулыбалась, засветилась вся.

Вот же… Красота-то какая.

– Мне надо через стену перелезть, я хочу Михалыча забрать, – поделилась девчонка.

Денис неуверенно кивнул. Потом подумал еще раз и все же мотнул головой:

– А Михалыч – это…

– Медведь, – пояснила девчонка так просто, будто о погоде говорила. – Он в зоопарк к людям случайно угодил, когда малину с кустов на даче какого-то чиновника собирал. А ему домой надо, по нему два старших брата которую неделю ревут.

– Два брата медведя? – на всякий случай уточнил Денис, уже понимая, в какой угодил переплет. Девчонка закивала. – Ага. То есть это третий из трех медведей. А ты, получается…

– Маша, – наконец-то представилась девчонка. – Маша, дочь Жар-птицы. Трем мишкам хочу помочь. А ты Денис, внук лешего Кузьмы. Дедушка про тебя много рассказывает, так что я тебя уже знаю.

Во дела… Денис осмотрелся и фыркнул, понимая, что мог бы обратить внимание на необычную тишину в переулке перед закрытыми воротами и раньше. Такие фокусы он у деда в детстве видел: они пробирались в зоопарк после закрытия, чтобы покормить тигров и львов, а потом сбегали до того, как придет после дневной смены охрана.

– Эх, Маша и три медведя… – Усмехнувшись, Денис почесал затылок под кепкой. – Пойдем, я тебе тайный проход покажу, про который мне дед рассказал. Поможем твоему Михалычу, так и быть.

Маша заулыбалась – Денис засмотрелся на нее и оступился на тротуаре. Неловко переминаясь с ноги на ногу, они пошли вдоль стены зоопарка. Денис заговорил про деда, Маша вставила пару слов про свою мать, оперную певицу.

Из зеленой кроны липовых деревьев, растущих у зоопарка, за ними наблюдали две пары глаз – два желтых и два серых.

– Говорил же, есть в нем твоя кровь, – заурчал кот Баюн, проявляясь на ветке дерева.

От ствола липы отделилась фигура старика в серо-зеленых лохмотьях. Леший снял со своей макушки гнездо с двумя воробьями и почесал длинные волосы.

– Ну, моя не моя, а ходить куда глаза глядят он умеет, – согласился дед Кузя. – Да и Иришка его хорошим парнем воспитала.

– Умный он, – покивал кот Баюн.

– Сейчас они с Машей Михалычу помогут, – продолжил дед скрипучим голосом, в котором отчетливо слышалась гордость, – а там, глядишь, и подружатся.

Дед оставил гнездо на ветке дерева, а сам пошел вдоль стены зоопарка, отводя от внука и его новой подруги внимание случайных прохожих. Баюн вырос до размеров корги и семенил рядом с ним по тротуару.

– Жар-птица говорила, Машка у нее тоже не от мира сего, где-то между Навью и Явью мечется. Вдвоем с Дениской им сподручнее будет.

Баюн мурлыкнул в согласии.

– Сам-то внуку покажешься на глаза? Он скучает, я видел.

Дед качнул головой:

– Незачем мне. Мое время прошло. Права была Иришка, нечего в Дениске дух лешего взращивать. Не для того она его в этот мир приводила, чтоб он в болотах прозябал. Пусть среди людей растет, а захочет к чудесному вернуться, так ему теперь Машка поможет.

– Любовь, – замурчал кот в согласии, – то же чудо.

Дед улыбнулся.

– Коли в нее верить, – ответил он.

Они с котом посмотрели друг на друга и растворились в наступающем вечере на улицах Москвы.

Окно маршрутки было мутным – кроме брызг дорожной грязи, напоминающих слезы, ничего не разглядишь. Да Оксана особо и не пыталась – мысли были заняты дочкой. В висках маленькими тупыми молоточками бился бесконечно повторяющийся вопрос.

Почему?

Почему все так вышло? Где она допустила ошибку? Что сделала не так?

Пока была беременна, Оксана зачем-то прочла всего Кинга. Никогда не интересовалась, а тут вдруг потянуло на страшилки. Может, в этом дело? Говорят, дети впитывают эмоции матери. Слышат музыку, которую слышит она, различают голоса, что ее окружают. Недаром же некоторые крутят Бетховена на повторе до самых родов.

Или дело в имени? Возможно, не стоило называть дочь в честь прабабки, которую за глаза называли ведьмой? Но баба Виктория за всю жизнь и мухи не обидела. Да и не в ее честь Вику назвали. Просто Виктория – это «победа». Ее, Оксаны, личная победа после замершей беременности и выкидыша. В итоге, когда носила Вику, она боялась лишний раз двинуться, начала избегать лестниц – не дай бог оступится, – отказалась от кофе и черного чая, сама попросилась на сохранение. Когда живот стал выпуклым и круглым, Оксана обхватывала его ладонями и мысленно шептала: «Ты только родись, моя кровиночка. Только дотерпи».

И сама терпела. Терпела роды без анестезии, чтобы случайно не навредить ребенку. Терпела, когда ее зашивали: «Ты ж уже отмучилась, милая. Сейчас ничего не почувствуешь». Терпела, когда в год они с крошечной Викой попали в больницу – заражение крови. «Вы, мамочка, не переживайте. Прокапаем, проколем, что надо, – выкарабкается ваша девочка».

Вика выкарабкалась. Но ее девочкой так и не стала.

Маршрутку подбросило на выбоине, и Оксана поняла – выехали на МКАД. За два года она выучила дорогу наизусть. Сейчас встанут в пробку перед светофором: машины поползут гуськом, притормаживая каждые пару метров. Потом узкий съезд, поворот, минут десять по прямой, и они на месте.

В маршрутке пахло потом и дешевыми цветочными духами. Женщина рядом с Оксаной уткнулась в телефон, в углу худая замученная девушка тихонько напевала под нос, отвернувшись к заляпанному окну.

Маршрутка съехала на грунт и мелко затряслась – видно, водитель решил объехать пробку. Цветы в пластиковой подставке у ног Оксаниной соседки накренились, ткнувшись ей в штанину. Оксана мысленно покачала головой. Зачем тащить с собой, если можно купить на месте? Разве что какие-то особенные… Она незаметно скосила взгляд. Да нет. Обычные маргаритки.

Оксана разгладила бок старой кожаной сумки на коленях, посмотрела на часы, потом на ровно подстриженные ногти без лака.

Когда она впервые почувствовала, что что-то не так? Вика всегда была немного задумчивой: брала паузу, перед тем как ответить, часто поднимала голову к небу и подолгу в него смотрела. Небо было такого же цвета, как ее большие глаза с серыми крапинками у зрачка.

Сначала Оксана переживала, что с дочкой что-то не так. Водила по врачам, к детскому психологу. Но Вика по всем показателям была нормальной – не заторможенной, не глупой. Просто задумчивой, неконтактной: с другими детьми не играла, с чужими взрослыми не разговаривала. Обойдя за год всех специалистов по дошкольному развитию, Оксана решила – и ладно. Значит, такая у нее девочка. Немного мечтательная. Ничего. Вырастет – изменится.

– Остановите у Люблинского кладбища! – хрипло крикнули с заднего сиденья.

Оксана крепче сцепила пальцы на сумке. Как будто кто-то тут едет в «Икею».

На выходе начали толкаться. Пришлось пропустить «цветочницу», «певицу» с заплаканными глазами, потом бабульку с поникшим букетом гвоздик. Оксана вышла в нагретый солнцем, пахнущий влажной землей воздух и глубоко вздохнула. Перед ней раскинулось краснокирпичное, монументальное, как спящий исполин, Люблинское кладбище. Подтянув сумку на плече, Оксана зашагала ко входу. Остановилась напротив цветочной лавки, придирчиво оглядела увядшие лилии в вазонах на раскаленном асфальте.

В голове всплыли слова бабы Вики: «На поминки лучше блинки, с вареньем, с маслицем – им там пилюлю подсластить. И слезы, главное, не лить долго, дочка. Мокро им там от наших слез».

Оксана пошла дальше. В прошлое воскресенье батюшка напомнил, что сегодня Радуница. Поминовение усопших. Оксана и так собиралась поехать, а тут уж сам бог велел.

В церковь она стала ходить давно. Зашла как-то купить святой воды – окропить углы в квартире. Потом решила посоветоваться, не принесла ли Вика чего с кладбищ. Незаметно для себя осталась на службу. На следующий день пришла снова. Пробовала говорить с батюшкой, спрашивала, как так вышло, что дочь пропадает на кладбищах, на форумах этих, книги читает как на подбор с темными обложками, кровью, могилами. Сама даже начала что-то строчить – рассказы небось? – и все тайком, не показывая…

Батюшка спросил, когда это началось, и Оксана поняла, что началось-то давно, как стали Вику одну отпускать гулять. Ваганьковское. Введенское. Даниловское. Троекуровское. Вика прятала в карманы пару шоколадных конфет из вазочки на кухне, набирала бутылку воды, вешала на плечо полупустой рюкзак и ехала «гулять». Сколько Оксана ее ни спрашивала, зачем, что она забыла на этих кладбищах, – молчок. Только раз Вика обратила на мать свои задумчивые голубые глаза и сказала: «Там спокойно».

Точно Кинг. И его «Кладбище домашних животных».

Оксана шагала привычной дорогой: по главной аллее вдоль могил ветеранов Великой Отечественной, потом налево, к аллее 22А. Солнце припекало макушку. Оксана остановилась, козырьком приставив ладонь к глазам. 22 же? Ничего не видно при таком ярком свете…

Однажды ей все же удалось немного разговорить дочку. Вика восторженно выдала: каждое кладбище охраняет Хозяйка – первая женщина, что тут похоронена. Когда заходишь, нужно поздороваться с ней, спросить разрешения. Оксана оглянулась на ворота. Никакой женщины там, конечно, не было – только вереница людей, прижимающих к груди грустные букеты.

«Хозяйке, мама, что-то сладкое всегда подносят – шоколад или вино, лучше красное. Оставить на перекрестке или у случайной могилы, куда тебе самой подойти захочется. Если Хозяйка примет подношение, придет черная кошка или собака. Или птичка сядет на ветку ближайшего дерева и зачирикает. А если никого, тебе, скорее всего, не рады».

Пальцы нащупали в кармане свернутый кулек. Ириска? Наверняка. Недавно была у парикмахера, там на ресепшене давали. Мелькнула мысль оставить конфету на перекрестке, но Оксана отмела ее. Еще не хватало на чужих могилах мусорить.

Она вскинула голову и пошла дальше. Вдоль аллеи, уходящей в глубь кладбища, вырастали знакомые памятники: роскошный мраморный, с искусственными гиацинтами, – в память известному советскому профессору; за ним – пара скромных, с квадратными плитами и вьюнками по периметру. За поворотом ряд прерывался оврагом с покосившимися крестами и болотцем. Глаз уловил быстрое, едва заметное движение – что-то мелькнуло между сгнивших деревянных кольев. Оксана моргнула. Наверное, паутина переливается в солнечных бликах или стрекоза махнула блестящим крылом.

Она пошла быстрее.

– А еще, мама, – верещала Вика, болтая ногами, сидя у них на кухне, – на кладбище есть очень старые могилы, за которыми никто не смотрит. Никто их уже не помнит, и сами они не понимают, что умерли. Просто ушли раньше срока – от несчастного случая, от рук убийцы, или сами на себя руки наложили. Вот и маются после смерти, ищут кого-то, кто позвал бы их, помянул добрым словом.

Оксана тогда остановилась посреди кухни и долго, внимательно смотрела на дочь.

– О чем ты думаешь?! – наконец выпалила она, чувствуя, как в груди поднимается возмущение вкупе со страхом. – Мертвые люди! Ты в своем уме? – Но заметив, как Вика замкнулась, быстро поправилась: – Дочка, ну нельзя же так. Ты так говоришь, будто они твои друзья. Или соседи. Давай лучше о чем-нибудь другом.

Но о другом Вика говорить не хотела.

Оксана дошла до поворота в новый сектор и остановилась, вспоминая, куда дальше. Взгляд скользил по надгробиям, нарочно не останавливаясь на именах: ей казалось, если прочесть их, позвать, люди под землей откликнутся.

Снова что-то мелькнуло на краю бокового зрения, темное и юркое. Оксана зажмурилась, открыла глаза – ничего. Несмотря на праздник, полную маршрутку и выходной день, на аллее она стояла одна. Куда все подевались? Оксана зачем-то снова сжала конфету в кармане и быстро зашагала вперед, к знакомым могилам.

«Мамочка, папочка, здравствуйте!» – прошептала она через несколько минут, выйдя наконец к двум оградкам, вплотную стоящим друг к другу.

Оксана обтирала серую плиту байковой тряпочкой.

– И в кого она такая? – бормотала она еле слышно. – Я ведь тоже книжки читала по молодости. Жюль Верн, Стругацкие… Весь наш книжный шкаф – помните, в старой квартире стоял, – перечитала, пока в школе училась. Правда, сама не сочиняла ничего. Ну так и что ж? А эта как будто сразу великой писательницей сделалась…

Солнце немилосердно припекало. Оксана уже несколько раз пожалела, что не взяла ни косынки, ни хотя бы питьевой воды. На кладбище только техническая, из-под крана – смочить тряпочку, ополоснуть руки. С утра обещали двадцать градусов и ветер, а на кладбище стоял полный штиль: тускло-зеленые кроны деревьев вдалеке едва шевелились. В воздухе застыло серовато-мутное марево, будто реальность пронизывала тонкая паутинка. Было так тихо, что Оксана слышала редкие удары лопаткой – на другом конце ряда дедок в панамке самозабвенно вкапывал в землю желтые нарциссы. Вдруг он поднял голову и посмотрел на Оксану.

– Здравствуйте, – одними губами произнесла Оксана.

Секунд тридцать дедок молча пялился. Потом вернулся к цветам. В голове снова зазвучал голос Вики:

«Не здоровайся и вообще не заговаривай ни с кем на кладбище. Мало ли, кто тебя услышит. И не оглядывайся, когда уходишь, – это для мертвых приглашение пойти следом…»

Оксану передернуло.

Откуда у Вики в принципе этот интерес? Может, ей было одиноко в школе? Наверное, нужно было настоять, отдать ее на секции. В началке Оксана водила дочку на плавание и танцы, но Вике там явно не нравилось – она жалась к стенке и, сложив тонкие ручки за спиной, устремляла взгляд вдаль. Оксана в такие моменты ощущала себя прозрачной: дочка и сквозь нее глядела, как сквозь стекло.

Оксана неожиданно всхлипнула, вдруг отчетливо осознав, что осталась совсем одна: родителей похоронила, муж ушел уже давно, Вике и десяти не было, дочка с ней толком не общается. Она полила на руки водой из бутылки, достала из сумочки носовой платок с вышивкой и осторожно, чтобы не размазать тушь, вытерла слезы.

Когда Оксана носила Вику, думала, будет ей подружка. Маленькая, хорошенькая, с ямочками на щечках и золотыми локонами. В платьице с воланами и с белыми бантиками на блестящих туфлях.

Она поднялась с корточек. Убрала за ухо выбившийся локон. На секунду задумавшись, все-таки вытащила из кармана ириску. Спрятала в самом углу оградки под лист крапивы, закрыла калитку. Вдруг ей под ноги скользнуло что-то черное. От испуга Оксана схватилась за ворот водолазки, но разглядела лучше и выдохнула – всего лишь кошка. Черная, с лоснящейся шерсткой. Распушила задранный хвост, важно стрельнула желтыми глазами и деловито двинулась в противоположную сторону.

«Хозяйка», – пронеслось в голове, но Оксана тут же себя одернула. Какая хозяйка? Откуда? Наверняка тут полно приблудных кошек. Неудивительно, если приходящие вместе с цветами часто несут съестное.

Кошка вопросительно оглянулась на Оксану.

– Ты же просто кошка, – зачем-то сказала та, и звук собственного голоса показался неуместно громким.

Оксана поискала глазами дедка, но он куда-то делся. Пыльные листочки ближайшего деревца тихонько перешептывались в застывшем воздухе. Оксана нерешительно пошла за кошкой.

«Если животные ведут тебя куда-то, то скорее всего – к неупокоенной могиле. Но бояться не нужно. Точнее, бояться уже поздно. Тебя увидели».

Кошка остановилась у невзрачного памятника, втиснутого между двух других – каменных и явно старых. Он стоял через два пролета напротив родительских крестов. Могильная плита была серой, с тонкими полосами-разводами. Воздух здесь ощущался иначе: стал прохладнее и суше. Он будто обнимал Оксану за усталые руки, ложился ей на плечи невесомым одеялом.

Оксана прищурилась, вглядываясь в имя на памятнике. Буквы были чуть выпуклые и почему-то знакомые – большая овальная «О», размашистая «И».

С фотографии у памятника на Оксану смотрело собственное молодое лицо.

«Измайлова Оксана Петровна, 01.06.1972 –20.06.2016».

Положив пальцы на тонкие прутья бело-голубой оградки, напротив памятника застыла светловолосая девушка – худая и невысокая, с хвостиком русых волос. Огромные голубые глаза отрешенно смотрели вдаль.

Рядом с ней стоял мужчина во всем черном – черный брючный костюм и рубашка, черные лакированные туфли, даже запонки и те агатовые. Глаза у него тоже были черные и очень внимательные, как у колдунов в детских сказках.

– Почему она вернулась? – спросила девушка.

– Мертвые возвращаются, если у них остались незавершенные дела. Я же тебе рассказывал.

– Какое у нее дело?

Мужчина в черном отошел на несколько шагов и, присев на одно колено, коснулся земли кончиками длинных пальцев.

– Она переживает за тебя.

Руки девушки сжались на оградке.

– Со мной все хорошо, мам, – тихо произнесла она. Обернулась к спутнику, который поднял на нее непроницаемые глаза:

– Возможно, есть что-то, что ты хотела бы ей сказать.

Опустив взгляд, девушка молчала так долго, что, казалось, просто забыла вопрос. Мужчина достал из внутреннего кармана пиджака флягу и уронил на перекресток несколько алых капель. Запахло пряным вином.

– Я всегда думала, что она меня не видит, – наконец проговорила девушка. – Растит куклу вместо живого человека. Подружку. Я уходила на кладбище, надеясь, что хоть мертвые-то видят меня настоящую… А потом она разбилась.

Девушка замолчала. Мужчина терпеливо ждал, как будто знал: если не торопить, она продолжит.

– Что я хотела бы ей сказать… – глухо повторила девушка. – Что я тоже люблю ее. Я никогда ей этого не говорила.

В этот момент воздух над могилой дрогнул, словно кто-то горестно вздохнул. Сверкнули в солнечных лучах кошачьи глаза, мелькнул пушистый черный хвост, ушло в землю пролитое вино.

Все растаяло. Морок сгинул.

«ГОРИ В АДУ!»

Поднятая рука застыла напротив звонка.

Краска на черной коже входной двери поблекла. Очевидно, ее не раз пытались смыть, но надпись все еще виднелась весьма отчетливо и читалась легко:

«ГОРИ В АДУ!»

Медленно я опустила руку, проводя по буквам.

«Г-О-Р-И»…

Пронзительное ощущение, точно кто-то прожигал мне спину глазами, заставило обернуться.

В уголке глаз мелькнула Белая: сгорбленная, в самом углу, слева от меня. Туда я старательно не смотрела.

Соседская дверь приоткрылась, и наружу выглянула взъерошенная пожилая женщина.

– Туда?

– Что? – переспросила я.

– Вы что, туда? – Она указала подбородком на квартиру, у двери в которую я стояла.

– Да, а что?

– Не надо вам туда.

Все внутри меня кричало о том же. Все человеческое, здравое, живое уговаривало развернуться и бежать.

– Почему?

– Хозяйка этой квартиры… – выглядывая из-за двери, громко прошептала женщина, – она… нехорошая она. Опасная.

– А вы ее не боитесь?

– А меня она не тронет.

– Почему?

Щелкнул замок за спиной.

Женщина тут же хлопнула дверью.

Я сделала шаг в сторону, чтобы меня не задело, обернулась.

– Здравствуйте, – широко улыбнулась тоненькая девушка.

Она была старше меня, но ниже, худее и оттого будто бы намного младше. И смотрела снизу вверх с каким-то детским почти восхищением.

– Мы вас так ждали. Это я, Сонечка. – Она и в переписке саму себя называла ласкательно-уменьшительным, точно и вправду маленького ребенка.

– Извините, я опоздала, – тоже постаралась улыбнуться. Получилось неискренне.

Просто приезжать не хотелось. Все во мне противилось этому. Но все – другое, темное, голодное, клокочущее в темноте – звало. Я проехала по Кольцевой дважды, несколько раз порывалась пересесть на салатовую и уехать обратно к себе на север, но все же сошла на зеленой, где даже активное шумоподавление в наушниках не заглушало грохот старых поездов, и потащилась на самый юг.

– Ничего-ничего, мы никуда не спешим, ждали вас. – Сонечка отошла в сторону, пропуская меня в квартиру.

– Мы? – переспросила я, оставаясь за порогом.

Она смущенно улыбнулась, прикрывая лицо зажатой рукой.

Белая за моей спиной повернула голову, глядя прямо на меня. Я знала это совершенно точно, как если бы это было чем-то естественным.

– Это по привычке, – смутилась Сонечка и протянула руку.

Из зажатого кулака выглядывал ключ.

– Это мой?

Ладонь зачесалась, желая схватить его.

– Конечно, – улыбнулась Сонечка. – Говорю же: мы вас ждали.

Пальцы стали потными, и ключ едва не выскользнул, когда я потянула за тонкую головку в виде пустого круга.

Я спрятала его в карман, стараясь не думать. Мечтая только, чтобы все они замолчали, а пустота наконец заполнилась.

Чтобы Белая в углу под дверью сгинула.

Ключ приятно захолодил бедро даже через ткань спортивных брюк.

– А второй где?

Замков в двери было три.

Сонечка забегала глазами по сторонам, рукой коснулась груди.

– Тут столько людей побывало за последнее время. Врачи, полиция, соседи заходили то и дело. Куда-то ключи все подевались. Да он вам и не нужен. Я же всегда дома. Вы позвоните в домофон – я открою. Почему в этот раз не позвонили? Я случайно дверь открыла, послышалось, что стучат.

– Я не стучала.

И в домофон не звонила. Стояла у подъезда минут тридцать, пытаясь справиться с тошнотой, пока кто-то не вышел из подъезда. Так и оказалась внутри.

Хотелось есть. От голода мутило так сильно, что меня едва не вырвало, когда проходила мимо ларька с выпечкой рядом с выходом из метро – так отвратительно пахло мясо в чебуреках.

Пришлось пробежать мимо и долго-долго дышать через нос, разглядывая решетчатый забор Царицынского парка. А аромат мяса преследовал меня до самого подъезда, расположившегося почти прямо напротив парковых ворот.

Соня беспокойно терла грудь, скрытую под облегающей водолазкой. Сквозь ткань проступали очертания цепочки.

Я облизала пересохшие губы, всматриваясь в темноту коридора, откуда выглядывал громоздкий дубовый комод.

– Так вы зайдете? – Сонечка попятилась, точно мне могло не хватить места. И, точно заманивая меня, из квартиры потянуло запахом свежей выпечки. – Вы же этого хотели.

Живот скрутило от сосущей пустоты.

– Не уверена.

На краю зрения мелькнула Белая.

Голова кружилась.

– Вы голодны?

– Да! – воскликнула я. – Очень.

– У меня готов обед.

Мне так отчаянно хотелось есть. На прошлой неделе я заплатила за счетчики, и на карте почти ничего не осталось. Кофе я не пила уже несколько дней. Ела в гостях у подруги и запасенную мамой заморозку из холодильника. А в ответ от заказчика на вопрос, когда придет оплата за проект, получала только неизменное: «Перевод гонорара займет некоторое время».

– Будете чай? – робко спросила Сонечка. – Кофе?

Кофе.

Ноздрей тут же коснулся запах свежесваренного кофе.

Это что же, я продамся за чашку кофе?

Мне стоило уехать. На проездном еще осталось несколько поездок.

Я должна была уехать.

Ключ у меня. Я выполнила то, что от меня требовалось. Этого же ей достаточно?

Но как же хотелось есть. В конце концов, можно было только пообедать.

И стоило оставаться честной с самой собой: этого недостаточно мне.

В глазах потемнело. Слева – на самом краю зрения – снова появилась Белая. Оно все еще сидело под самой дверью в углу. Смотрело прямо на меня.

– Кофе, пожалуйста.

Я едва не перепрыгнула порог, лишь бы не поддаться искушению, не заглянуть в глаза этой Белой.

И столкнулась с собственным бледным отражением в массивном зеркале в полный рост. Вся в сером и черном, я почти сливалась с полумраком коридора, и только осунувшееся лицо с ввалившимися глазницами взирало устало. Я поспешила опустить глаза. Не нагибаясь, наступив на пятку, сбросила кроссовки, пнула их в угол на входном коврике. Сонечка присела, чтобы аккуратно поставить их на пустую обувницу.

Гардеробный шкаф из темного дерева занимал половину коридора, загораживая проход к единственной открытой двери, откуда лился свет.

Громко тикали большие часы с маятниками. Я удивилась, заметив, что стрелки показывали три. Время еще не достигло полудня.

– Они сломались, – пояснила Сонечка.

И правда: маятник раскачивался, стрелки дергались на месте, но дальше трех часов не сдвигались.

– Вашу одежду. – Сонечка распахнула пустой гардероб, достала вешалку, ожидая меня.

– Да не стоило. – Я бросила рюкзак на пол и поспешно стянула ветровку.

Сонечка аккуратно повесила ее.

– А где все вещи? – спросила я, кивая на пустоту внутри.

– Все подготовили для новой хозяйки. – С лица Сонечки не слезала льстивая улыбка.

Неосвещенные стены были завешены картинами. Я не успела толком их разглядеть, отметила только те, что узнала из перечня имущества, и в голове с щелчками кассового аппарата умножалась сумма.

Я перечитывала этот перечень раз за разом несколько недель подряд, пока голод усиливался, рос, пока он не начал душить меня, а сон вовсе пропал. Я только и видела перед глазами что этот перечень, эти картины, статуэтки, вазы, ювелирные украшения, антикварные книги – все то, чем была завалена бабушкина квартира. И это помимо ячеек в банке. И дачи. И еще нескольких квартир под аренду по всей Москве.

– Я ужасно голодна, – вырвалось у меня.

– Тапочки?

– Не надо, спасибо.

В одних хлопковых носках я прошла на кухню вперед Сонечки, точно знала заранее, куда идти, хотя никогда не заходила в эту квартиру прежде. Мама не разрешала мне даже переступать порог. Она пришла бы в бешенство, узнай, что я приехала, но маму никогда не тяготило то же, что и меня. Ее это обошло.

Она потерянная, замкнутая, придавленная весом прошлого, но ее не зовет голос по ночам. Она спокойно спит. Она не жаждет большего. Ее не схлопывает изнутри от сосущей пустоты.

И из темного мрачного коридора, где Сонечка почему-то не зажгла свет, выглянула пронзительно светлая кухня.

Белая мебель, хрустальная люстра. Ветерок из приоткрытого окна покачивал капельки, свисавшие со светильников, отчего по комнате разливался легкий перезвон, разбиваясь на десятки голосов.

Не зовут с кладбища…

Я остановилась напротив окна, взирая на раскинувшуюся под ним бескрайнюю зелень Царицынского парка. Мне всегда казалось странным, что, владея несколькими квартирами в историческом центре, бабушка выбрала жить в спальном районе почти у самого МКАДа.

– У меня тут всего понемногу, – закудахтала Сонечка.

Ее голос оторвал меня от созерцания парка и заставил обратить внимание на стол. Она уже заставила все тарелками. Еды хватило бы на человек десять.

Мне было все равно, что есть.

Я схватила пирог, лежавший сверху стопки, засунула почти целиком в рот, а глаза уже побежали по рулетикам из ветчины и сыра, баклажанам, стейку, оливкам, салатам – трех видов.

– Ох, Сонечка, спасибо!

Я отодвинула стул, плюхнулась на него и, не задумываясь, не разговаривая, принялась накладывать на тарелку. Пироги с капустой, фаршем, грибами. Салат кальмаровый, овощной, «Цезарь», печенка жареная, мясо по-французски… хотелось попробовать все и остановиться уже никак не получалось.

Пока живот не заболел.

Я остановилась с поднесенным ко рту куском брусничного пирога.

– Очень вкусный, – сказала Сонечка. – Попробуйте.

Но рука опустилась сама собой. Я устало вздохнула. Пузо раздулось такое, что тут же стало стыдно, мерзко от себя. Этой еды могло хватить на несколько человек. И зачем было съедать – нет, сжирать! – это все зараз?

Стыдливо я покосилась на Сонечку. Окажись на ее месте мама, она бы посмотрела с укоризной, осудила за избыточность, за жадность и напомнила, что метаболизм мой уже не тот, и можно быстро набрать вес.

Не думать об этом уже не получалось. Как и о письме от заказчика. И о деньгах на карте. И о…

Сонечка наклонилась, положив локти на стол, а я пригляделась к тому, как натянулась водолазка на груди, четче очерчивая звенья цепочки.

– Понравилось? – спросила Сонечка.

– Очень, – ответила я.

– Вот и замечательно, – расплылась в довольной улыбке Сонечка. – А теперь ложитесь спать.

– Днем?

– Старая хозяйка всегда отдыхала в это время.

Глаза и вправду начали слипаться. Сытое тело сделалось ленивым, неповоротливым.

– Ложитесь отдохнуть. Я подготовила вам спальню хозяйки… старой, я хотела сказать. То есть теперь вы хозяйка.

– Я не уверена, – пробормотала я, – что хочу ею стать.

– Как же так?! – всплеснула руками Сонечка. – Вы же приехали принять наследство. Старая хозяйка так вас ждала. Очень надеялась попрощаться, да вы не успели.

Я успевала.

Сонечка писала мне каждый день несколько недель подряд, я не отвечала, пока рядом была мама. Она выключала уведомления на моем телефоне – Сонечка писала с новых аккаунтов, через адвоката, нотариуса, соседей, черт знает кого еще. Я пыталась заснуть – мама успокаивала меня и сидела рядом, отгоняя кошмары. Я хотела есть. У меня раскалывалась голова, а одна паническая атака сменялась другой – мама уговорила обратиться к психологу.

Когда бабушка умерла, все закончилось. Мама уехала.

И тогда оно вернулось. Одна я уже не смогла сопротивляться зову.

Он скручивал изнутри, пока его не утоляли. А он всегда хотел больше.

И больше…

От вида блюд на столе мне стало не по себе. На этот раз – от отвращения к самой себе. Разве так сложно было остановиться вовремя? Зачем так переедать?

– Ложитесь спать. – Сонечка погладила меня по руке. – Здесь больше не о чем тревожиться. Теперь вы дома. Все будет так, как и должно быть.

Теперь я дома.

Сонно подхватив рюкзак, оставленный у входной двери, я уже было потянулась к кроссовкам, но Сонечка ласково подхватила меня под локоть и провела к двери в спальню бабушки – мою новую спальню.

Внутри было темно. Свет не горит. Окно плотно зашторено.

Я оказалась в покоях какой-то столбовой дворянки: антикварная дорогая кровать, застеленная шелковым постельным бельем, туалетный столик, обитое бархатом кресло, лепнина, картины.

– Как будто в музее, – вырвалось у меня.

– Это антиквариат, – пролепетала Сонечка. – Очень дорогая мебель. Стоит целое состояние.

Ей было место в старой квартире где-нибудь на Малой Бронной или в Хлебном переулке, но уж точно не в спальном районе с видом на Царицынский парк. Это выглядело пошло и нелепо.

Мерзко.

Еда подступила к горлу.

Ранее, за столом, я вытерла руки салфеткой, но пальцы снова показались жирными.

Слева, у самого изголовья кровати, сидела эта. Белая. Я по-прежнему избегала смотреть ей в глаза.

Она уставшая, ослабевшая, но и я голодная, замученная. Неизвестно, кто сильнее.

Медленно, утопая в мягком ковре, я подошла к окну. Тяжелые бархатные портьеры на маленьких окнах панельной многоэтажки – это почти смешно.

Резко дернув, я распахнула штору, и спальню озарил яркий дневной свет.

Возле кровати никого. Конечно.

За окном – бескрайний вид на лес. На съемной квартире я редко раздвигала занавески. Серая панелька напротив чаще вгоняла в уныние, чем радовала глаз. Даже в солнечный день она казалась немыслимо уродливой, пустой, даже неживой, хотя каждый вечер там зажигались окна.

– Какой красивый вид, – оценила я.

– Ох, да. К счастью, заповедник. Не застроят.

– Кто знает. В Москве все застраивают.

– Ну, это вряд ли. Хотя вы правы. Весь город застраивают, да и метро теперь везде. В Бирюлево тоже роют. Всю Москву перерыли. Она уже внутри совсем пустая.

– Пустая, – повторила я усталым эхом.

– Того и гляди провалится.

– Ну, город растет, – приблизившись к стеклу, ответила я. – Ему нужно больше территории.

– Да, но нельзя же… пустой быть. Полой. Надо чем-то заполнить.

Я оглянулась. Улыбка ее показалась мне до отвращения мерзкой.

Бабушка всегда вызывала у меня ужас. Но в ней была… сила. Власть, которая пугала так же, как и отвращала. А что Сонечке от этого?

– Сколько тебе платят?

– Достаточно, – ответила Сонечка.

От одной мысли, что теперь ей буду платить я, становилось странно. У меня на счету – минус ноль рублей. Я выросла в однокомнатной квартире на первом этаже хрущевки. А теперь весь этот музей, где каждая ложка – в перечне антиквариата – мой.

Мой.

Почти.

Сонечка нервно терла грудь.

– А где все же остальные ключи? – снова спросила я. – Во входной двери три замка.

– Ох, это…

Сонечка забегала глазами.

– Все пропали, – повторила она с готовностью. – Столько людей в квартире побывало с тех пор. Я вас звала. Вы не шли.

Не могла, пока рядом оставалась мама. Не так. Находила в себе силы не идти. Одиночество не могло заглушить зов.

Я перевела взгляд на большую пустую кровать.

– Она умерла здесь?

– Да. Три недели мучилась. Никак не могла уйти. Ее не отпускало.

Бабушка ждала меня.

Наевшееся до отвала тело стало ленивым. И я задернула плотно шторы.

Сытость прогнала сосущее ощущение пустоты. Еда заглушила голод, пусть я и знала, этого было недостаточно. Выключила телефон – чтобы не проверять постоянно уведомления, ожидая пополнение счета. Я не ответила на сообщения мамы: она, кажется, что-то заподозрила.

Свет в комнате стал приглушенным. Кровать оказалась слишком удобной. Даже для той, на которой три недели умирала одинокая старуха.

Я упала головой на подушку, уставившись в потолок.

Тихо прикрыли дверь, и стало совсем темно.

Квартира находилась на последнем этаже. Живи бабушка в деревне, односельчане прорубили бы потолок. Может, тогда не пришлось бы мучиться в агонии три недели.

Тело отупело. Оно стало непослушным, довольным, маслянистым. Оно растеклось по матрасу неповоротливой тушей. Бледной, дряблой, слабой. В костях началась ломота, точно они рвались из плоти в разные стороны. То ли к потолку, то ли под пол.

То ли в небо, то ли в землю.

А я лежала.

Немощная. Расплывшаяся. Обрюзгшая.

Слабая. Пустая. Голодная.

Земля подо мной дрожала, клокотала. Пустая.

А меня все звали.

Звали.

И Белая хихикала в углу у изголовья. Она больше ничего не услышит теперь, когда слышать буду я.

И заткнуть их можно, только если заполнить эту пустоту.

Я села на постели так же резко, как легла. Белая тоже была здесь, она выглядывала из-под кровати.

Пальцы оставались липкими от жира, хотя хорошо помню, как вытерла руки. Тело обмякло. В животе была тяжесть. А в горле – ком.

Я не понимала еще, куда бегу.

Стараясь не смотреть по сторонам, слезла с кровати, метнулась в коридор, на ходу, не задерживаясь, схватила ветровку, обулась, распахнула дверь.

– Ой!

Раздался стук, что-то щелкнуло, рассыпалось.

– Извините…

Я бросилась на помощь, протягивая руку упавшей женщине. Это была соседка, что повстречалась ранее. Она, сидя на полу, терла лоб, отчего взъерошенные волосы становились еще растрепаннее.

Она схватила меня за руку. Хватка у нее оказалась бульдожья, а ладонь липкая, потная. Женщина кряхтела и тянула меня вниз, пока поднималась. От нее смердело потом, отчего мне снова стало дурно.

– Извините, – повторила я по привычке, но на лицо уже не смотрела, только на соль, рассыпавшуюся по полу.

– Я… это. – Она оглядела меня с головы до ног, шмыгнула носом и наклонилась, поднимая синюю банку с красной крышкой. – Соль хотела вернуть. Одалживала.

Банка оказалась наполовину пуста. Соль рассыпана по всей лестничной площадке.

Соседка разглядывала меня пристально, не отрывая глаз.

– Ты, значит, теперь тут будешь?

– Да, – ответила я раньше, чем подумала.

Но это ведь было уже давно решено. Когда я осталась пообедать. Или еще раньше – когда сошла на зеленую ветку.

Нет. Когда я заблокировала мамин номер и перестала отвечать на ее сообщения.

Когда оглохла от голода.

– Теперь тут буду жить я.

Она вдруг ощерилась.

– Убиралась бы ты подобру-поздорову.

– Иначе что?

Соседка попятилась, прижимая банку к груди.

– Мне ты ничего не сделаешь, – выставила она перед собой палец. – Слышишь? Мне ты ничего не сделаешь. Я тебя запру.

И она нырнула за дверь своей квартиры, громко хлопнув дверью.

Я оглянулась на прикрытую дверь в бабушкину квартиру. «Гори в аду» читалось по-прежнему очень отчетливо.

Пальцы были жирными. Тело обрюзгшим.

Я ненавидела свое тело. Я ненавидела его слабость. Я ненавидела его. И шум. И зов. Они замолкали только на время. Или когда я так уставала, что не оставалось сил думать, или когда наедалась настолько, чтобы заткнуть эту дыру.

По вечерам я всегда бегала, чтобы от усталости поскорее заснуть.

Из окна подъезда видно было зеленые заросли Царицынского парка.

Раньше, еще до нашего побега от бабушки, она часто водила меня туда. Мы усаживались на курганах среди запутанных тропинок, и бабушка молчала. Мы слушали тишину и пустоту. Тогда я еще не знала: эта пустота – единственное, что по-настоящему ощущает моя бабка.

– В них же ничего не осталось, – говорила она с каким-то восторгом. – Ученые все вырыли, забрали, развезли по музеям. А мы остались. Тут ходим. Мы никуда не делись.

Уже потом, когда мама сбежала на другой край Москвы, а Белые стали приходить ко мне во снах, мама пояснила, кем была наша бабка. Или чем.

Ворота с царственной «Е» скоро остались позади.

Бежать было легко. Бег заглушал голоса, от него голова становилась пустая.

Я нырнула на тропинку из кирпича, заросшую майским густым мягким мхом. В тени сохранялась прохлада и приятная тень. Мышцы работали. Тело наполнялось силой, легкостью. Можно было сосредоточиться на движении. Все мысли уходили.

Я свернула на случайную тропу, побежала среди курганов, засыпанных прошлогодней побуревшей листвой. Места казались совсем чужими, забытыми. Даже не верилось, сколько времени мы с бабушкой проводили здесь раньше.

Тропинка вильнула между курганов, и я остановилась.

Белая сидела напротив. Прямо на кургане, из которого росла сосна.

Она протягивала мне руку, ожидая.

Рот ее скривило в немом крике.

Она три недели горела в агонии, не способная уйти. Она три недели ждала меня и проклинала. Звала.

Наконец дождалась. И впервые смотрела точно мне в глаза.

Ключ обжег бедро ледяным холодом. Я ахнула, достала его из кармана и, желая как можно скорее избавиться, с яростью всучила старухе:

– Забирай. Ты этого хотела?

Она промолчала. Холодные жесткие пальцы забрали ключ из моих рук.

– Где еще два? Ты же этого хочешь? Я должна собрать еще два ключа?

Она промолчала. И без того все было ясно.

– А потом что? Отпустишь меня?

Отпустит ли меня хоть когда-нибудь голод? Отпустил ли он мою бабку хоть на миг ее жизни? Не потому ли она так уговаривала маму привести меня еще ребенком, что желала передать дар? Чтобы вместе со всем состоянием, со всей недвижимостью, антиквариатом, со всем своим дорогим барахлом передать ощущение вечного голода?

Бабка не ответила.

Слева что-то зашуршало. Я дернула головой. За деревьями проехал по широкой дороге автобус с туристами. А когда я посмотрела обратно, бабки уже и след простыл.

Дрожащей рукой я достала телефон, открыла контакт мамы, когда поверх всплыло окошко:

«Вам зачислено…»

Из груди вырвался стон облегчения. И я скорее открыла мессенджер, проверила сообщение от заказчика.

«Все пришло? Не хотите поработать еще? Срочный заказ появился. Оплата увеличена».

Я перевела взгляд на холм, у подножия которого остановилась.

Что будет, если я найду еще два ключа? Сколько курганов придется заполнить, чтобы забрать то, что причиталось мне в наследство?

Пронзительно чисто и нежно запели над головой птицы. Я вскинула голову, вдруг осознав, что прежде их не слышала. В голове стало тихо. Мирно. Покойно.

И голод прошел.

Снова завибрировал телефон.

Номер оказался незнакомым. Мама, очевидно, одолжила у кого-то телефон. Ее контакт по-прежнему оставался в блоке.

«Где ты? Тебя нет дома. Только не ходи к ней».

Бедная моя мама. Всегда такая несчастная. Всегда такая запуганная. А ее даже не мучили голоса и пустота в груди. Она бежала от того, чего даже не могла понять и ощутить.

Я заблокировала неизвестный номер, сделала несколько шагов по тропе мимо курганов и снова перешла на бег.

Во мне было столько силы, что на последний этаж я поднималась пешком. Когда уже достигла лестницы на свой пролет, услышала, как хлопнула дверь. Соседская.

«ГОРИ В АДУ».

Буквы были яркими, свежими. Краска еще не засохла, стекала по двери.

Я застыла на верхней ступени, разглядывая потеки белой краски, медленно повернула голову к противоположной двери.

За ней замерли в ожидании. Не дыша. И я кожей ощутила их сладкий страх.

Решительно я прошла по площадке, громко постучала. Открывать мне, конечно же, не спешили.

– Я знаю, что это сделали вы! – крикнула я. – Открывайте, или я вызову полицию!

Они не понимали. Они все боялись потому, что не понимали. Мы забирали не так уж много. И не были виноваты, что нам всегда мало.

Я прислушалась, но соседка за дверью не проронила ни звука.

– Чтоб вас! – Я грохнула кулаком по двери, развернулась и подошла к своей квартире. И раньше, чем я успела вспомнить, что ключ оставила на кургане, мне открыла Сонечка.

– А вот и вы, – расплылась она в улыбке. – Как вы посвежели.

– Сонечка, – улыбнулась я в ответ, – а можно тебя попросить помыть дверь?

Мое лицо отразилось в зеркале на входе: на щеках румянец, глаза блестят.

На ноутбуке ждали новый заказ и новая оплата. А в квартире пахло едой.

Пахло дымом.

Я резко открыла глаза, повела носом точно зверь, прислушалась к тиканью зациклившихся часов в коридоре.

У изголовья сидела Черная. От нее поднимался дым и разлетались искры. Я хлопнула ладонью по простыне, туша тлеющую ткань.

– Сгинь.

Распахнулись шторы. Никого, кроме меня, в спальне, конечно же, не было.

Экран телефона погас. Аккумулятор сел. В раздражении я выдвинула ящик. Руки ощутимо дрожали. Непослушные пальцы с трудом расплели запутавшийся провод зарядки.

– Сонечка, я на пробежку.

В ответ не раздалось ни звука. Только часы тикали.

Я натянула ветровку, застегнула до самого подбородка, но меня все равно пробирал озноб.

Щелкнул замок.

– Сонечка, закрой за мной. – Ключа у меня по-прежнему не было. – Сонечка!

Но она точно под землю провалилась.

Вернется. Она всегда возвращается. Некоторые за щедрую плату готовы на все.

Стоило ступить на парковую дорожку, и кровь побежала по венам быстрее. Вниз по ступеням, к реке, что текла от кладбища. Грязные темные воды Язвенки огибали Русалий остров.

Бабушка не любила воду. Говорила, она все размывает, все уносит, все опустошает. А ей и без того тяжело было наполниться. Через мост мы никогда не ходили.

Я пробежала мимо острова. Краем глаза на лестнице, что поднималась к курганам, заметила Черную. Она стояла в обнимку с каменной белой статуей.

Ждала своего времени.

И оно поторапливало меня бежать быстрее, двигаться чаще. Потому что позади догоняла пустота.

В домофон мне никто не ответил. Пришлось ждать у двери подъезда. Дверь в квартиру так никто и не закрыл. Краску тоже не смыли.

– Сонечка! – воскликнула я, врываясь в квартиру.

И мне снова никто не ответил. Ее нигде не было.

Я схватила ведро, тряпку и какое-то средство для чистки, вернулась в подъезд.

Заказчик снова не отвечал. Обещал, что на этот раз оплата придет без опозданий. Но – как всегда.

Губка опустилась в пену. Я выжала ее – не слишком старательно – и принялась тереть засохшую краску.

Дверь позади открылась, захлопнулась. Заскрежетали ключи.

Я продолжала тереть.

Коврик под ногой поехал, я замахала руками, пытаясь устоять, вода из ведра с плеском пролилась мне прямо на ноги.

Я грохнула ведро на пол, глядя на растекавшуюся вокруг лужу, и глаза зацепились за грязно-серую полосу вдоль двери в бабушкину квартиру. Слишком ровную, чтобы собраться там стихийно.

Мелкие посеревшие кристаллики пищевой соли. Это явно не та химическая дрянь, что обсыпалась с обуви зимой после каждого выхода на улицу.

Молча, ощущая, как в груди разрасталось раздражение, я оглянулась на соседку.

– Гори в аду! – прошипела женщина и шмыгнула к лестнице.

Вода растекалась по грязному полу. Краска стекала по двери. У меня промокли ноги, пот стекал по спине и лицу, а от запаха химии свербело в носу.

И я неожиданно для самой себя вдруг подскочила, метнулась следом за женщиной.

– Эй, соседка, как там вас…

Она точно вкопанная застыла на лестнице, зыркнула на меня со жгучей ненавистью и вдруг вжала голову на толстой короткой шее в плечи.

Страх. Страх заставил ее оцепенеть. И боялась она меня.

Осознание перевернуло все в груди, раздуло ребра, расправило мне плечи и дернуло уголки губ, заставляя расплыться в улыбке.

В этот миг все переменилось.

Клянусь, я собиралась снова пригрозить ей встречей с участковым, а заодно штрафом. В мыслях моих не было ничего иного. Пока я не ощутила ее страх. Пока не поняла, отчего она так груба, отчего огрызается, хамит и нападает.

Пока не ощутила, что сила на моей стороне. И она сама поставила себя ниже меня.

А я и правда взирала на нее сверху вниз.

По рукам моим стекала холодная вода. В кулаке хлюпала губка, а мышцы уже ныли от работы. И язвительное, холодное, точно змея, чувство свернулось клубком вокруг сердца.

– Гореть, – медленно, с изощренным садистским удовольствием протянула я с почти кошачьей интонацией, – будешь ты.

Из сна меня вырвало рывком, точно что-то схватило за шкирку и посадило на кровати. Кожа покрылась холодным липким потом. В груди все сжалось, словно спелый плод, готовый треснуть.

Тишина. Едва слышный гул холодильника на кухне.

Простыни ледяные. Матрас каменный, такой жесткий, что болят кости. Одеяло столь тяжелое, что ноги придавило, точно бетонной плитой.

Все тело болит. А я не могу пошевелиться.

Ничего не происходит.

Но в дверях стоит она.

Сплетенная из дыма, пепла и угля. Черная. Истлевшая. Она полая внутри, в груди ее – дыра.

И пахнет дымом.

– Ты будешь гореть в аду, – прохрипела она. – Будешь гореть…

Горло саднит, рука тянется к шее. Дышать тяжело. Дым. Гарь. Пепел.

– Ты будешь гореть, – повторила она.

– Гореть, – эхом откликнулась я.

Губы пересохли.

Голова закружилась, и я едва не рухнула обратно на подушку.

И снова ночь. Тихая. Мирная. Обычная.

Я быстро моргаю, сбрасывая ночной морок. Что это было? Сонный паралич? Раньше у меня такого не случалось.

Все ощущается иначе, чем пару секунд назад.

Постель – мягкая, теплая. Белье чистое, сухое. Слышно, как гудят водопроводные трубы. Тикают проклятые сломанные часы.

Наверное, я так бы и заснула, не придав значения ни ночному мороку, ни ледяной тревоге.

Но тут ноздрей коснулся запах дыма.

Щелкнул выключатель бра, вырвав из темноты лепнину на потолке, туалетный столик, шкатулки, керамические панно, картины.

Конечно же, в дверном проеме никого не было. Это только полудрема. Ночной кошмар. Или сонный паралич.

Но вот дым… дым был настоящий.

В квартире было душно. Даже жарко, несмотря на прохладную майскую ночь и открытое окно.

Я отбросила одеяло, опустила босые ноги на липкий пол, морщась от омерзения. Тапочки оказались под кроватью.

Плевать на них.

Мной двигало нечто первобытное. Дикое. Ненасытное. Оно щелкнуло замком на двери, оно рвануло входную дверь. Оно заставило меня босиком ступить на грязную подъездную плитку.

И оно же побудило меня потянуть за ручку двери в соседнюю квартиру, а та… подалась.

И на меня упало облако дыма.

Кожу обожгло. Просторная футболка прилипла к телу.

А я, не задумываясь, перешагнула порог чужой квартиры.

В дыму нельзя было разглядеть ничего, но я упорно двигалась по прямой.

Огня нигде не было видно. Только дым. Видимо, я задержала дыхание, потому что не закашлялась. Прошла по коридору, распахнула дверь в единственную комнату.

Она лежала на тлеющей кровати, от которой поднимался дым, глядя на меня черными провалами уголков глаз и вскинув застывшую руку к потолку.

Обугленные пальцы соседки сжимали ключ. С круглой головкой-кольцом, полой внутри.

Утром на кургане меня ждала Черная. Я на бегу бросила ей ключ, даже не останавливаясь, и, пробежав еще несколько метров, вытащила из кармана ветровки телефон.

«Вам зачислено…»

Домой я бежала, полная сил. Стоило набрать номер квартиры на домофоне, как дверь тут же открылась. Сонечка ждала на кухне с приготовленным завтраком.

– Остался всего один ключ, – довольно воскликнула я, пиная кроссовки в обувницу.

И застыла на пороге в кухню.

Рядом с Соней сидела мама.

– Я так и знала, – вздохнула она. – Ты же обещала мне не приходить сюда.

– Я старалась этого не делать. Но… ты представляешь, как это тяжело?

Сонечка молча встала из-за стола, щелкнула кнопкой чайника, достала чашку из тонкого фарфора, сахарницу, розетку – сотворила такую бесчисленную череду мелких действий, чтобы заполнить неловкость, что стало не по себе.

– Ты же понимаешь, что с тобой будет, если ты это сделаешь?

– Например, я перестану мучиться.

Я осталась стоять на пороге, не желая подходить. Опасаясь подойти. Пока мама оставалась далеко, сопротивляться ее доводам удавалось куда легче.

– Нет. Ты станешь такой же, как мама!

Сонечка вдруг замурлыкала под нос какую-то песенку, и мы обе обернулись в ее сторону.

– То есть богатой? Спокойной? Перестану мотаться с одной съемной хаты на другую? Стану жить спокойно…

– Ты никогда не сможешь жить спокойно, – отрезала мама. – Посмотри, – она окинула взглядом кухню, эту белоснежную кухню, которая стоила больше, чем вся наша съемная однушка. – Тебе никогда не станет достаточно. – Она обвела рукой ряды фарфоровых пастушек и часов, бесконечные фужеры, вазы, картины.

Удивительно, когда Сонечка успевала протирать пыль на всем этом.

Сонечка прислонилась к кухонной стойке, намотала на палец длинную цепочку, конец которой утонул в ее декольте, и я уже не смогла оторвать от него глаз.

– Мама, – произнесла я, – пожалуйста, уходи.

– Я не узнаю тебя, – помотала головой та. – Ты стала совсем как она.

– Не понимаю, почему я не сделала этого раньше. Мне наконец-то стало спокойно. Впервые за всю жизнь мне стало хорошо. Цельно.

– Но цена-то какая?

– Тебе лучше уйти, – повторила я.

Сонечка положила руки маме на плечи.

– Я вас провожу.

Та поджала губы.

– Раз все началось, то помни, что главное продержаться три ночи. Всего три. Сколько прошло?

Молча, не оборачиваясь, я села за стол, оглядела с десяток тарелок. Омлет, сырники, жареные колбаски, круассаны, джем…

– Вода и круг ее остановят, – послышался мамин голос позади. – Слышишь? Они всегда боятся круга, не могут пересечь границу. И воды.

Может, именно поэтому бабушка поселилась за Садовым кольцом?

Я усмехнулась и накинулась на еду: запихнула в рот почти целый кусок пирога, одновременно потянувшись к куриной ножке. Слышно было только, как я жевала. Челюсти перемалывали еду, точно мельница.

Кусок. За ним другой. Третий.

– Ты меня балуешь, Сонечка.

Она уже вернулась, села напротив.

– Лишь бы вы были сыты.

Я застыла с круассаном, поднесенным ко рту.

– А ты?

Сонечка сидела напротив. Ничего не трогала. Ничего не ела.

А мои руки вдруг оказались черными от земли.

Я застыла, разглядывая свои пальцы, заморгала.

– Хватит, – просипела я. – С меня хватит.

– Что такое? Невкусно? – ахнула Сонечка.

Меня вдруг скривило от ее сладостной подхалимской улыбки.

– А ты почему не ешь? – просипела я с натугой. – Невкусно?

– Я не голодна. – Она растянула широкий рот в улыбке. Тонкая бледная кожа казалась натянутой на череп – такой худой она выглядела.

– А меня, значит, на убой кормишь?

– Почему на убой? – полезли на лоб удивленные брови. – Просто… вы же голодны. Старая хозяйка всегда была голодна, пока не заканчивала дело. Вам нужно… насытиться.

– Да не получится у меня никогда насытиться. – Я бросила круассан на тарелку. – Мама же права. Бабка моя хоть когда-нибудь чувствовала себя сытой? – Я вскинула руки, обводя взглядом кухню. – Ты жила с ней все эти годы. Скажи, она хотя бы раз в жизни ощущала себя счастливой?

– У нее было все, что она желала. Вы знаете, как это работает. Берешь у других – себе.

Я хлопнула ладонью по столу, задев тарелку. Та перевернулась через край столешницы, грохнулась на пол, выложенный плиткой, и с дребезгом разлетелась на десятки осколков.

– Боже! – Сонечка всплеснула руками. – Это же девятнадцатый век. Императорский фарфор…

Все во мне застыло в предвкушении.

Давай же. Давай. Пока чувствуешь.

– Плевать, – процедила я, подзуживая. – Это всего лишь тарелка.

Я ждала, что она сорвется с места, начнет собирать свои драгоценные осколки, пытаясь спасти эту бесценную древнюю рухлядь.

Но Сонечка медленно выпрямилась, присела, чинно сложив руки на коленях.

– Вы покушайте. Это вы от голода нервнича-ете.

– От голода?! – В глазах у меня потемнело. – Да что б ты… подавилась своей едой. Только сомневаюсь, что ты хоть что-то жрешь.

Я вскочила с места, нависла над Сонечкой.

– Что тебе от меня надо? Чтобы я забрала бабкино наследство? – уставилась я домработнице прямо в глаза. – А тебе какое дело?

Та вжала голову в плечи.

– Я… мне… ничего не надо. Я же просто готовлю.

– Что?! – закричала я.

– Она… она…

– Говори!

Сонечка вскинула голову, ощерилась, точно крыса.

– Вы мне платите. Я выполняю работу. Это все.

Я сверлила ее взглядом. Сонечка прижала руки к груди.

– Вы покушайте. Вам полегчает. Старой хозяйке всегда становилось лучше. Вот, я приготовила запеканку.

– Да подавись ты своей запеканкой!

На глазах Сонечки выступили слезы. Медленно, едва сдерживая всхлипы, она потянулась к моей вилке, взяла тарелку с запеканкой.

Ошарашенная, я опустилась на стул напротив.

А Сонечка принялась есть. Жадно, поспешно, почти не жуя.

– Сонечка…

Она не ответила. Отставила пустую тарелку, взялась за сырники.

– Сонечка, хватит.

Но она ела, точно впервые в жизни: отбросила вилку, схватила круассаны руками, потянулась к курице, вгрызлась зубами в кость.

Когда она уже лежала на полу – красная, опухшая, вся в слезах, я потянула цепочку. На конце висел крестик. Не ключ. Всего лишь крестик.

А позади меня стояла Пустая.

Я скосила глаза, пытаясь разглядеть ее так, чтобы не встретиться взглядами напрямую.

– Если ты не Сонечка, – прошептала я, – то кто?

За окном уже стемнело. В квартире никого не осталось. И у бабушки не осталось никого, кому она могла передать на хранение ключ.

Я поднялась, перешагнула через неподвижную Сонечку и остановилась у окна, из которого открывался вид на Царицыно.

Бабка рассказывала, так издавна повелось. Женщина из рода передавала дар внучке, та – своей внучке. И так век за веком. Заполняли пустоту. Расширяли род. Остальные держались за счет них.

Это мама все нарушила. Сбежала, оставила семью, попыталась спрятать меня.

Мама.

Солнце почти скрылось за деревьями, и видно было, как по полям пополз туман.

Я опустила голову, чтобы не увидеть Пустую, поспешила к входной двери.

Вниз по ступеням, к двери из подъезда. На ходу сняла блок с маминого номера, набрала. В ответ тишина. Абонент не абонент.

Я вылетела на улицу, закрутила головой, но, конечно же, мама за это время уже успела уйти далеко.

А Пустая стояла напротив, за оградой парка. Ждала.

И я побежала, ныряя в ночной туман.

Калитка оказалась открыта. Никто меня не остановил. В темноте под деревьями встретил только туман.

Только туман.

Подошвы кроссовок застучали по ступеням. Я буквально слетела по лестнице к реке, сбросила на ходу обувь.

Влажная трава заскользила под босыми ногами. Я побежала вперед, поскользнулась и, упав на спину, съехала прямо в затянутую тиной воду.

Ступни увязли в илистом дне. Я замахала руками, отталкиваясь, перевернулась, снова упала, уже на живот.

Брызгала вода.

Вокруг был туман – такой плотный, что я ощущала его кожей.

Голоса пели, аукали, зазывали.

– Вернись…

– Ложись…

Русальего острова не было видно. Я пошла прямо – вслепую, наугад. Он должен быть прямо.

Вода и круг. Вода защищает от нечисти. Круг не впускает за свои границы. Все же так? Раз одни легенды правдивы, то и остальные должны быть тоже. Должны. Пожалуйста, пусть они окажутся правдивы.

Дно вдруг ушло из-под ног, я ухнула куда-то вниз, вода коснулась подбородка.

Я взмахнула руками, потянулась к пустоте впереди, и пальцы вдруг зацепились за огороженный деревянными сваями берег.

Остров!

Я вцепилась ногтями, подтянулась, закинула ноги – все вслепую, все в непроглядной темноте и тумане.

А голоса улюлюкали по-птичьи, подпевая совам. И в темноте, сверкая желтыми глазами, хихикала лисица.

– Ложись…

– Вернись…

Цепляясь за траву и кустарник, я вскарабкалась на покатый берег, рухнула на спину, тяжело дыша. С меня стекала вода. Ночь дрожала от тревоги.

И со всех сторон был лишь дикий, обезлюдевший ночной лес посреди огромного города. Лес первобытный и древний. Пропахший мхом и усеянный костями. Пропитанный дождями, слезами и кровью. Лес, которому не было дела до города.

Он улюлюкал сотней голосов, он рычал хищно и зло: «Вер-рнись…»

Но оттуда – с другого берега – лесу было меня не достать.

Из груди моей вырвался полусмех-полувсхлип. Я судорожно обхватила себя руками поверх промокшей футболки, вдруг резко и неожиданно ощутив холод. И прохрипела враз севшим голосом только одно слово: «Обойдетесь».

А вместе с ним, этим отчаянным словом, будто вытолкнула из горла что-то, мешавшее дышать. И уже в полный голос засмеялась – нет, захохотала – торжествующе и как-то по-собачьи лающе:

– Обойдетесь! Слышите?!

Берег за границей тумана и реки вдруг затих, точно и вправду прислушиваясь ко мне, и я присела, выпрямляя локти. Почему они замолчали? Неужели ушли, осознав, что им меня не достать?

– Обойдетесь, – тише повторила я, прищурившись. – Здесь вам до меня не добраться…

И за спиной моей вспыхнул свет. И туман почернел, обращаясь в дым. А вокруг, по всему берегу вокруг Русальего острова, вспыхнули костры.

Они стояли словно стражи – каждая у своего.

Неподвижные, нагие.

Безмолвные.

Больше не звали. Больше не умоляли, не грозили, не кричали и не пели…

Потому что своего они добились.

Я обернулась. Медленно, уже зная, кого увижу.

Посреди острова, под самой аркой, возле горящего огня лежала моя мама.

– Но как… это же круг…

– И он не выпускает, – шепнула в правое ухо Белая.

– Нечистую силу, – кивнула я, лихорадочно ища в памяти нужные слова. Увы, меня никогда не водили в церковь, никогда не учили молитвам.

– И тебя не выпустит, – добавила в левое ухо Черная.

Все оружие, что было у простых людей, у меня отняли с самого рождения.

Позади меня стояли двое: Белая и Черная. Они схватили меня за руки, вложили в ладонь нож и потащили к костру. Силой поставили на колени и направили мою руку с занесенным ножом вперед.

Мама лежала, не шелохнувшись, распахнув широко глаза.

И я закричала – прежде чем ощутила боль… прежде чем приняла решение… прежде чем моей кожи коснулось пламя… и сунула руки прямо в огонь костра.

Туман расплывался плешивыми облачками густого белого морока, и сквозь него прорезалась лазурь утреннего неба.

Пахло скошенной травой. И тиной. И чем-то резким, животным.

Вокруг копошились утки.

– Эй, девушка! – вдруг раздался возмущенный голос с другого берега. – Вы что там делаете?

Растерянно открыв рот, я оглянулась, заметив мужчину в оранжевой жилетке. Одной рукой он опирался о грабли, второй махал мне, привлекая внимание.

– Немедленно убирайтесь с острова! Это объект культуры! Там запрещено находиться.

Медленно я подняла руку.

Целая. Не обожженная.

Разжала кулак.

В нем ничего не было.

Я поднялась, пытаясь вспомнить, почему я босая.

– Стойте!

– Что? – замерев у самой кромки воды, произнесла я так тихо, что вряд ли он мог услышать.

– Купаться здесь тоже запрещено.

Губы мои дернулись в неуверенном смешке:

– Так как же мне уйти с острова?

– Э-э-э… я охрану позову!

– Не надо охрану. – Голос мой, неровный и слабый, дрогнул, когда я вступила в ледяную воду. Утки метнулись в сторону, недовольно ворча.

– Я так… – прижимая руки к груди, пробормотала я. – Я быстро… я уйду…

Мужчина поспешил к тому месту на берегу, где я вышла из воды. Он сердито дергал верхней губой, явно не зная, стоит ли еще раз отчитать меня, позвать охрану или отпустить с богом.

– Зачем вы вообще туда полезли?

– Русалок искала.

– Нашли? – Он все же протянул руку, помогая мне выбраться на берег.

– К счастью, нет. – Прикосновение его было теплым, очень живым, настоящим, а пальцы мои вдруг оказались гибкими, послушными, совсем целыми, и я сжала его ладонь обеими руками, прижала к груди, улыбаясь: – Спасибо!

Он выпучил глаза, верно, посчитав меня городской сумасшедшей.

– Ладно, – буркнул он, отнимая руку. – Но больше… – он взмахнул граблями, – ни-ни.

– Обещаю, – улыбнулась я. – Больше не буду.

Мы неловко застыли на берегу. С меня снова стекала вода, но ноги крепко стояли на земле, и уточки крякали очень деловито, громко, а в стороне пронзительно жужжала газонокосилка, не позволяя даже усомниться, что все по-настоящему.

– Больше не надо, – сердито кивнул мужчина и, переминаясь с ноги на ногу, махнул рукой с граблями в сторону: – Ваши?

В стороне валялись мои сброшенные кроссовки с носками.

– Мои.

– Больше не теряйте.

Прикусив губу, я натянула влажные от росы носки на такие же мокрые ноги. В кроссовках тут же захлюпало, но ждать, пока обсохну, не хотелось. Мне не терпелось вернуться домой.

– Больше не буду, – повторила я и отправилась вверх по лестнице и по каменному мосту. По тропинке к курганам.

Там никого не было. Только в стороне прогуливалась пожилая пара, держась за руки.

Я долго стояла, прислушивалась, но ничего, кроме пения птиц, не расслышала.

Курганы молчали. Они были пусты.

Ключ в моей ладони был обгоревшим, покрытым золой. Я несильно размахнулась и просто швырнула его в траву.

На перекрестке у парка задержалась. Телефон мамы не отвечал.

В кармане моей ветровки лежал проездной на метро. На нем еще оставалось несколько поездок.

Я решила потратить одну из них, чтобы вернуться домой.

Здесь и далее цитируется песня «Зло» группы «Электрофорез»

Тренировочный меч, его часто изготавливают по образцу реальных катан работы лучших японских мастеров (яп.).

Одна из древнейших существующих на настоящий момент школ традиционных японских боевых искусств и древнейшая из комплексных систем боевых искусств Японии (яп.).

Институт Стран Азии и Африки, факультет МГУ, где изучаются восточные языки.

Высшая ученическая степень в катори (яп.).

Низшая мастерская степень в катори (яп.).

Сертификат, свидетельствующей о полной передаче всех знаний и секретов школы его обладателю (яп.).

Острие клинка, а также ближайшая прилегающая к ней область с характерно изогнутым лезвием (яп.).

Японский тренировочный меч для иайдо. Иайдо – искусство внезапной атаки или контратаки с использованием катаны (яп.).

Рукоять (яп.).

Панграмма (разнобуквица) – короткий, завершенный по смыслу текст, в котором содержатся все буквы алфавита. Используется в том числе для демонстрации шрифтов. – Примеч. автора.