Дневник Лесси. На Омегу и обратно.

Сколько необыкновенных случаев обнаружения людей, полностью потерявших память? По обрывочным данным из Интернета я специально веду эту статистику. США, Европа, Россия, Япония, Южная Америка — свыше 20 человек каждый год.

Этих людей лечат. Им внушают, что у них было прошлое. Что необычные навыки, например, способность говорить на древних языках, имеют научное объяснение.

А сколько тех, кто приходит незаметно? Подселяется в наше сознание и живет там наблюдателем — тихо и неназойливо. Всю жизнь или до какого-нибудь нерядового случая, когда чужое внезапно проявляется.

Есть хорошое объяснение — шизофрения.

Но есть и другое — Омега.

Выходцы оттуда, тени живущих, прибывают на Землю и ищут возможности сосуществования с людьми.

Сюда возвращаются те, кого я хорошо знаю, те, с кем мне пришлось долгое время быть рядом, те, кто отыскал Омегу.

Сколько стоит песок?

Ляпа превратила двухкомнатный хрущик в неплохую студию, и теперь с ужасом ждет, когда московское правительство пришлет черную метку о сносе дома, придёт БТИ или другая напасть, составленная из заглавных букв.

Пространство квартиры произрастает словно из сказок тысячи одной ночи. Плодятся диковинки из дальних и очень дальних путешествий, валяются экзотические сувениры стран, надежно отдаленных от Центрально — Европейской равнины. Здесь водятся чудесные безделушки. Любые, кроме мужа.

Миниатюрные невесомые шкафчики полностью закрывают стену Ляпиной квартиры.

Обычно стеклянные дверцы-витражи скромно прикрыты тюлевыми занавесками. Сегодня алтарь дальним странствиям торжественно обнажен.

Содержимое туманится как от слез. Отвожу взгляд, моргаю, вновь натыкаюсь на изумленные зенки Ляпы. Хозяйка ободряюще кивает — «дивись!».

И я продолжаю смотреть.

Впервые вижу Коллекцию целиком. Сколько себя помню, она регулярно умножалась, полнела, стремительно хорошела.

— Всего лишь песок, — пытаюсь спорить я, понимая — дудки: ряды одинаковых пузырьков за стеклом не «всего лишь». Взгляд как намагниченный снова притягивается к содержимому алтарей. Коричневый, желтый, белый, красный, черный, зеленый, фиолетовый, розовый и пурпурный…

Песок с гавайских пляжей Кайхалулу, Пуналуу, Папаколеа, калифорнийского Пфайффера[1], австралийский «жаркий снег»[2], гремучие смеси с острова Ланцароте и фьорда Тарнэген[3].

Глаза щурятся, разбирая надписи на одинаковых склянках. Их по заказу выдувает древний осетин Вано, давно не покидающий подвал на Тимирязевской. Уверен — на бутылочках есть названия, о которых я никогда не слышал, а я неплохо разбираюсь в географии и порнографии.

Это не просто песок! Здесь десятки рук, собиравших, наслаждавшихся течением времени сквозь пальцы. Несколько экспедиций, вернувшихся не в полном составе. Здесь, внутри шкафчиков, такие истории, которых не изобрести.

Ляпа понимает, что я понимаю, улыбается и молчит в ответ. Продолжаю:

— Золотко, ты рехнулось. То, что ты предлагаешь, стоит уйму звонких монет. Авиабилеты, визы, гостиница, командировочные.

— Наплевать. Я посредник. Те, с кем я работаю, посредники тоже. Возможно, в этой цепочке еще десяток мелких рыбок. Все они платят деньги.

— Почему? — я знаю, на любой вопрос Ляпа отвечает правдой. Или молчит.

Девушка молчит. Молчит снова. Когда тишина между нами закручивается непроходимой воронкой, Ляпа признается:

— Я договорилась о продаже Коллекции.

На наших лицах вежливые улыбки, но воздуха не хватает ни мне, ни ей. Коллекция песка — самое дорогое из того, что у нее есть. Дороже мужа, появись он здесь.

У меня не хватает решительности уточнить — почему и зачем золотко скидывает свой бесценный музей.

Любому исследователю Ляпиной сущности я бы растолковал ее содержимое:

30 % Ляпы — это мысли и чувства, связанные с Коллекцией,

25 % — планы новых путешествий,

15 % — переживания об отсутствии мужа и детей,

10 % — бытового хлама, к которому я отношу заботу о хлебе насущном,

20 % — зловещая тайна, недоступная даже старому другу.

Каково это — взять и отрезать треть себя?

Я же процентов на пятьдесят состою из Ляпы.

— Сколько здесь, беспредельщица? — только и решаюсь поинтересоваться я.

— 9132 экземпляра, — голос Ляпы становится наигранно спокойным и бесцветным. Я боюсь представить, какая картина предстала бы передо мной, если сковырнуть маску с ее лица.

Перевожу взгляд. Крупные песчинки соседствуют с мукой, блестящие антрацитовые с матовыми, туманные с колючими хризолитовыми. Серый безжизненный песок на одной полке с песком — хамелеоном, играющим оттенками средиземноморских закатов. Речной, океанический, морской, озерный.

— Если в день окучивать один пляж, получается почти 30 лет непрерывной игры в песочницу, — произвел я нехитрые вычисления.

— Коллекцию собирали 284 года.

Повисает пауза.

О, святые бродяги! Клянусь светлыми очами Афанасия Никитина[4], изворотливостью Магеллана, неистощимой жестокостью де Гамы и Кортеса, мурашки побежали по моему встрепенувшемуся сердцу. Кажется, по изразцовым стеклам шкафов мелькают тени каравелл. Или это июльское солнце захлебывается в Ляпиной цитадели странствий?

— Ты согласен? — Ляпа театрально щурится — на мгновение оживает маленькая розовая бабочка, вытатуированная у левого глаза.

Пожимаю плечами.

Моя боевая подруга наклоняет голову, словно желая боднуть огромной крылатой заколкой, которая очень ненадежно пришпилена к русой макушке:

— Покрышкин (в целом мире только Ляпа зовет меня по фамилии)! Что тебя останавливает? Ты когда-нибудь отказывался от халявного путешествия?

— Почему не сорвешься сама? — вопросом на вопрос отвечаю я — Ляпа тоже никогда не отказалась бы от подобного приключения.

— Не могу, — а эти слова не из ее репертуара. Провалиться мне на месте, если я не доверяю Ляпе. Мало кому удается проверить на прочность жену, друга, учителя. Моменты истины выпадают нам реже, чем один раз на одну среднестатистическую судьбу. Что бы ни говорили коллеги — туристы, разведчики и прочие адреналиновые вампиры, число роковых событий в их жизни вряд ли больше, чем у Штирлица за полчаса экранного времени.

Мне с Ляпой посчастливилось — прошло пять лет, прежде чем я перестал брать в кавычки это утверждение.

В довершение всех бед, преследовавших наше восхождение на Памир, мы профукали еду, антибиотики и часть снаряжения. Каждый в нашей группе был так или иначе болен либо поломан. Рация сдохла. В какое бы направление мы ни вгрызались, начинался оползень. Или лавина. Погодные условия складывались так, что после 11-ти утра нельзя приподнять голову — снежная метель властвовала, слепила и оглушала.

Мы с Ляпой тащили друг друга по очереди. У нее были сломаны два ребра, у меня — правая рука. В отчаянных попытках спасти друг друга мы рвали перчатки, мясо на ладонях, насквозь прокусывали мясо на губах.

Ляпа до сих пор считает — это я ее спас. Я уверен — мы вышли только благодаря ей. Я верил Ляпе больше, чем самому себе.

— Значит, Лемур, — соглашаюсь я. — Там что лемуры водятся? Стерегут песок?

— Не знаю, почему его так назвали, — «вот так — так… пусть будут двести раз воспеты исследователи физиономий, Теофраст и Лафатер![5] Ляпа врет!», — догадываюсь я, хотя на моей собеседнице не покраснели ни лицо, ни ослепительно белое платье в маленький пестрый цветочек. Лишь легкая рябь прошла по поверхности Ляпы словно от прикосновения к идеально ровной поверхности высокогорного озера.

«Девушка, отчего Вы во всем белом? — Сдаюсь».

— Аборигены не смогут прислать тебе чемоданчик родной земли?

— Надурят, — собравшись с силами, Ляпа вновь становится непроницаемой. — К тому же Заказчик просил лично убедиться в идентичности.

Я тискаю конверт с задатком:

— Ничего подписывать не надо?

— Ты же не просил меня что-то подписывать, когда сгружал с Конгура?[6]

Ну, вот опять! Славься Махатма, щедрый на благодарность! Славься все его несчастное семейство!

Я выкладываю на стол загранпаспорт, ожидая — Ляпа мутирует, наконец, в приветливую домохозяйку, мою бессменную подругу, предложит чая, и мне удастся подробнее расспросить о предстоящем.

— Билеты и документы тебе передадут в аэропорту, — Ляпа вежливо направляет меня в прихожую. Тело под легким платьем дышит с волнением, несоразмерным ситуации (чего — то я точно не знаю!). Пестрые цветочки вот — вот взлетят как мотыльки.

Невольно фиксирую знакомые бугорки и впадины юркой извилистости Ляпы (в один из самых лихих дней на Памире я умудрился втиснуть девушку к себе под майку). Судя по холодному взгляду, мне не удалось отогреть ее до конца — той беспросветной метели все-таки удалось вклиниться между нами.

Пусть медитирует со своим дремучим песком. Я не стал распалять любопытство. Сколько может стоить коллекция? Точно больше тридцати тысяч евро, потому что примерно в такую сумму обойдутся мои накладные расходы.

«Бабки — жабки — шмабки. Где же натырить деньги, чтобы спасти Коллекцию, Ляпу и себя любимого? Именно в такой неразрывной последовательности».

Вы можете указать белые пятна на карте планеты?

— Три тысячи плешивых чертей и один нераскаявшийся ваххабит! Ляпа, там нет никакого Лемура, — я перебираю выданные в задаток евро, смотрю на экран монитора, на котором Гугл упорно показывал мне океан, океан и ничего кроме океана. — Ты часом не перепутала с Мадагаскаром?

— Есть. Нет, — уверенно отвечает Ляпа. Трубка трещит, словно Ляпа пребывает на расстоянии нескольких парсеков, а не двух остановок метро.

— Ляпа, ты обезумела! Если больна не ты, чокнулись твои посредники! (я не осмелился подозревать, что спятил Гугл) Я перерыл все исходники. В библиотеку ходил. В библиотеку! Это учреждение, где мудрость все еще пребывает в бумаге. Нет острова Лемур в заданных координатах! Толкиен и Желязны тебе в дышло!

— Есть. И в библиотеке Лемур хер найдешь. Он появляется примерно раз в 5 лет.

— Чтоооо? — ору я. — Пусть будут непорочны оставшиеся тайны мироздания! Сама понимаешь, что говоришь?!

— Покрышкин! Ты едешь или нет? Перелет, аренда катера у местных негритосов, трехчасовая прогулка по океану, отдых на пляже. И премия в 5 тысяч евро. Ушам не верю — мой друг Покрышкин никогда бы не отказался! Даже если бы 20 тысяч евро не лежали бы сейчас перед ним!

«Ляпа прозывалась Ляпой оттого, что могла ляпнуть самое невообразимое. От нее можно ожидать непривычного коленца. Ляпа человек нестандартной сборки. Но ТАКОЕ!!!».

— Ляпа, я не отказываюсь, — пытаюсь успокоиться я. — Но — как — я — соберу — песок — с — этого — Богом — забытого — Лемура — если — Лемура — не — существует? Природа — матушка — засранка, пока не расщедрилась!

— Слушай, Покрышкин, я устала. Умоляю, вали в этот рай для толстосумов. Бамбук покури, искупайся. Между делом съезди на двадцатую с хвостиком параллель, порыскай насчет песочка. И возвращайся. Пожалуйста, возвращайся!

С ужасом понимаю — Ляпа пьяна. И по известным мне причинам неизвестно в какой стадии.

— Твои спонсоры часом не элитные турагентства? — осторожно интересуюсь я. — По прилету не раскулачат меня на стоимость отдыха? Если песочком им головы не попудрю.

Ляпа долго ржет как лошадь, вместо Эпсомского Дерби[7] выигравшая ралли Париж — Дакар. Мне живо представляется, как из глаз у нее текут две ровные струйки слез:

— Попудри, — она задыхается от хохота. — Попудри чертей. Это бы им здорово помогло.

Она внезапно умолкает и говорит совершенно серьезно:

— Не дрейфь, Покрышкин. Поезжай. Все самое страшное с тобой уже произошло, — я ожидаю, что она бросит трубку, но, переждав километровую паузу, Ляпа добавляет. — И на всякий случай, прости меня.

Только потом отключается. Я еще долго смотрю на океан, мирно бушующий за экраном монитора. Я в шоке. Не от того, что через шесть часов буду в Домодедово, через десять — в аэропорту Орли (Париж), через двадцать пять — в аэропорту Ролан Гаррос (о. Реюньон). И все это для того, чтобы собрать грамм триста песка с пляжа несуществующего острова.

Я в шоке от более немыслимых обстоятельств — моя старая знакомая Ляпа ни разу не произносила ругательств, страшнее, чем дятел и лунатик. Пребывая в радужном настроении, моя боевая подруга Ляпа улыбалась и лишь в крайне уморительных случаях разряжалась чуть слышным, деликатным смешком. Но не ржала как лошадь!

Моя несостоявшаяся возлюбленная Ляпа ни разу не выпила ничего крепче кефира. Даже когда спасатели, прибывшие на взрытый нашими телами склон, трясли перед ней флягой, а ее глаза застилала бесконечная усталость, она оттолкнула руку со спиртом и опустила голову в снег. Она вытащила на себе парня тяжелее ее в полтора раза. По дороге, такой же бесконечной как ее усталость.

Наивность располагает к приключениям?

Заранее отрепетированную фразу «плевать на дублоны! летим вместе!» произнести не удалось. Ну что ж, я утаивал и более сокровенное — «Ляпа, я тысячу лет тебя люблю! Не знаю, что с этим делать! Как бесследно переварить эту заразу?».

Моя неслучившаяся искренность все еще пересыхала в горле, когда я вылетал из Домодедово. Если в ближайшем будущем не смогу преодолеть немоту, пусть признания утратят пыл, остынут, расколются на буквы и навсегда осыплются песком. Я добавлю их в Коллекцию или развею по ветру.

— Пока. До встречи, — я сухо попрощался с Ляпой и по просьбе экипажа выключил телефон. Моя тревога с большей вероятностью нарушит работу авиаприборов, чем сигналы сотовой связи.

Самолет удалялся от Ляпы со скоростью 780 км/ч. Так сообщил мне капитан аэробуса Лампочкин — весьма и весьма неосторожная фамилия для человека, от которого зависит безопасность полета.

Конечно, мне не следовало искать свое счастье в тысячах миль от места его прописки, но уж таково свойство человека — искать всевозможные смыслы жизни там, где их нет.

Впереди у меня восемнадцать часов мыслей о счастье, Реюньоне, Лемуре, таинственных покупателях песка и, конечно, о Ляпе — самой загадочной компоненте будущей бессонницы.

Даже если размолоть меня на кусочки как неоправдавший надежд гайдаровский горячий камень, уверен — каждый из них продолжит по — своему любить Ляпу, будет добиваться ее расположения, не прекратит страдать — сомневаться — надеяться.

Мы с ней две точки точнее два множества, которые непременно перемешаются, станут едины. Но у этой нематематической задачи не существует простого решения — слишком много неизвестных.

По логике развития избитых любовных комбинаций после Памира мы имели неплохие шансы вернуться как минимум Ромео и Джульеттой. Мы не стали даже Эсмеральдой и Квазимодо. Это я не к тому, что выгляжу как крокодил — просто моя завидная осанка и отчаянная влюбленность в беспросветную блондинку категорически не напоминают трагических героев не столь далекого прошлого.

— Мы ведь обязательно будем вместе? Обречены? — полушутя спросил я, когда мы бродили по паркам первопрестольной. Это был период моих первых осторожных ухаживаний — месяц спустя после того, как заросли наши кости, ровно в тот день, когда нам захотелось новых приключений.

— Нет, — так же полушутя ответила Ляпа. — Мы с тобой герои, Покрышкин. Герои должны безоглядно мчаться в сторону заката.

— Ну и что? Помчимся рядом. Лошадки синхронно машут хвостами и покачивают задницами. Потертые седла опять заскрипят. Впереди будет вставать огромное солнце. Во весь горизонт. Как в «Неуловимых мстителях» Кеосаяна[8] старшего.

— Увы, Покрышкин, за линию горизонта герои отправляются поодиночке, — в тот раз она осторожно высвободила ладошку из моей руки. Пошла рядом, совершенно и очень болезненно не касаясь меня.

Я никогда не мог собрать все свои мысли о Ляпе в кучу. Из них не получилось бы связного повествования. Может от того, что Ляпа по своей природе неуловима? Иногда я думаю, эта миниатюрная ореада[9] с кукольными глазами и татуировкой на виске — как раз то чудо, которое я ищу всю жизнь.

У вас есть Тайны?

Она носила огромные заколки, но походила скорее не на Мальвину, а на безумную девочку с пропеллером на голове. Иногда казалось — ее отделяет несколько взмахов кисти от превращения в белокурую анимешку или девочку — эмо.

Она напоминала матрешку с секретом, в которой, раскрыв изрядное количество полостей, не обнаруживаешь цельного ядра. Кругом скорлупки — ничего настоящего.

Она бывала вызывающе откровенной, дерзкой, даже порочной. Речь с поволокой, томные жесты — маленькая Ляпа охотно надевала на себя стиль женщины — вамп. При этом оставалась обжигающе холодна, как жидкий азот. Все это не добавляло мне шансов.

В нашу первую встречу я ловко раскусил ее — она не интересовалась ни женщинами, ни мужчинами. Плохо скрываемое равнодушие не было ее тайной. Секрет Ляпы все время ускользал от меня — поэтому я продолжал надеяться.

Нынешнее приключение давало мне очередную возможность. Получив деньги, я помогу спасти Коллекцию. Чем не ключик к сердцу, когда вокруг почти все вопросы разрешаются толщиной кошелька?

В эпоху перемен даже у состоятельных людей свободная наличность ушла словно вода в песок. Я четко не отсек момент, когда все стали должны всем. Долги простых смертных оказались возмутительными, долги богатых — катастрофическими, долги зажиточных стран — неисчислимыми. В этой ситуации каждый скрупулезно решает, чем он жертвует, чтобы остаться на плаву.

Остаться на плаву да еще с трофеем в виде любви всей жизни — когда всё трещит по швам, задача соизмеримая с подвигами бойцов прошлого. Я готов был биться до последнего, лишь бы Ляпа не лишилась Коллекции.

Она тонула — значит, ее требовалось спасать. Простая логика. Всех этих мыслей мне вполне хватило до Парижа.

Вы путешествуете, не выходя из-за компьютера?

Полагаю — вы бывали в Орли. Мне не приходилось. Я бы с удовольствием рассказал о нем, но боюсь — заскучаете. В нашем глобализумном мире перелет в дыру любой степени отдаленности от пенатов кажется теперь отвратительно прозаическим.

Наивно пытаться удивить перечислением широт и стран, над которыми я пролетел в течение суток. Или рассказами о сотне неоригинальных мелочей, случившихся в полете. В Инете воз таких историй. Набейте в поисковике «фото бортпроводниц», «стюардессы», «чем занимаются пилоты в полете».

Скучный аэропорт Ролан Гаррос (о. Реюньон) встретил меня равнодушно и тут же накрыл курортным колпаком плотного влажного воздуха, в котором хотелось передвигаться неторопливо и одергивать любые суетливые мысли.

Здание аэропорта выглядело как менее ухоженный брат — близнец европейских воздушных гаваней, от Римини до Ларнаки. Как специалист по промышленной безопасности уверенно заявляю — оно нуждалось в диагностировании и реконструкции.

С гордостью добавляю — на Реюньоне не отыщется экспертов моего уровня, но я не стал предлагать свои услуги администрации… закинул на плечо 80-ти литровый рюкзак и окунулся в липкую тропическую жару с непоколебимым намерением прибыть в тесный зал вылетов не позднее, чем через трое суток.

Я был гораздо более наивным, чем Владислав Жигимонтович[10], двадцать четыре года кряду считавший себя Великим князем московским.

Что может быть лучше умиротворения, тишины и одиночества?

Русский турист последних посткризисных созывов, в отличии прежнего, вымирающего от комплексов, уверен в своих силах и возможностях. Оказавшись в незнакомом, иноземном городе, он чувствует, что открывает terra incognito не только себе, но и всему цивилизованному миру.

При этом он всегда озабочен как бы вместе с собой поместить на осваиваемую территорию и сотню российских брэндов, которые непременно нужно тиражировать и внедрять в массы. Иначе аборигены продолжат влачить свое существование, не познав отблесков прекрасного — Достоевский, Михалков, Бондарчук и Бондарчук, Путин, Ксения Раппопорт, энергорубль и Сочи—2014.

Со своим неплохим английским я смог договориться с поголовно франкоговорящими. Последовавшая комбинация добавила множество курортных впечатлений: такси, аккуратный портовый городок Сен — Дени, забегаловка «Луи-Лу», в которой я устроился из экономии денсредств — конечно, я не собирался возвращать накладные расходы.

Два часа я провалялся в душной комнатенке, способной взлететь в небо, если прибавить оборотов ленивому вентилятору надо мной. Но увеличить его скорость не удавалось — кнопки на пульте управления были выломаны с корнем. кто-то уже пытался воспарить?

Когда солнце уверенно покатилось к горизонту, я отправился в порт Сан-Желе ле Вайнс. Получилось примерно тридцать неторопливых минут шагом. Еще полчаса понадобилось на объяснения с аборигенами:

— Любой, любой! Any! Vedette![11]

Абрамович! «Пелорус» (жест рыбака, демонстрирующего полутораметровую щуку)

Просто покажи, как на нем гонять.

Вот балда!

Пожалуйста, мой паспорт, водительское удостоверение.

На машину, дятел. На катер нет у меня прав.

Я тебе залог оставлю.

Pledge! Garant![12] 5000 евро, five thousand euro, ok?

Ok. Еще бы не окей.

Хочу выйти в море без сопровождения… один uno, you see?

С пожилым негром, раздобревшим от европейских дотаций, мы выехали тренироваться в акваторию.

Катер оказался резвым, но элементарным в управлении. Лонг (так я стал обращаться к хозяину посудины, не вполне поняв его самоидентификацию) тыкал пальцами, неадекватно жестикулировал, неожиданно вскрикивал, давал множество противоречивых команд. При этом, не переставая улыбаться. По всему следовало — ему нравится все происходящее в этом мире. Мне тоже бы нравилось, если бы не…

Я сделал пару неплохих виражей и смог аккуратно припарковать катер к деревянным стапелям. Еще пять минут мы тыкали друг другу в часы, намечая завтрашнюю встречу.

Время я рассчитал с запасом. Три часа туда, час поисков, три обратно. У меня и мысли не было, чтобы накинуть час, полтора на прогулку по несуществующему острову, сбор песка и удивленное покачивание головой.

Мы пожали друг другу руки. Не желая расставаться со мной, негр несколько минут шел рядом и увлеченно чесал языком, возможно, пересказывая мне все сплетни Реюньона. Я лишь пожимал плечами.

В «Луи-Лу» меня неплохо покормили сладкой свининой и плоскими как блины фруктами. До постели я еле дополз.

Вентилятор в моей комнате крутился намного живее, чем днем. На верхний этаж отовсюду заползали ароматы цветов, живительная прохлада. За окном возбужденно трещала тропическая ночь. Я не ответил на ее призывы и накинул на голову тоненький плед.

Мне удалось освоиться с гнетущей мыслью, что я за тысячу миль от дома и, если сейчас в мою темную конуру заползет, ну например, лепрекон, и сожрет меня, мало кто из родных — близких примется разыскивать здесь Ивана Владимировича Покрышкина.

Перелетом через пятьдесят широт я выключил себя из московской суеты. Она связывала меня не только со словом «жизнь», но и являлась единственной корневой системой для моего произрастания на голубой планете.

Теперь я объединен с тысячью привычных мне мелочей единственным словом «Ляпа», наличностью в евро и мобильником под рукой. Но и эта связь стала ненадежной. Почему?

Хм. Я шепчу кромешной тропической темноте, не привыкшей к звукам русской речи: «Потому что я слышал пьяный истерический смех Ляпы и видел темную синеву океана как раз в том месте, на котором, по мнению Ляпы, я должен найти остров».

Мне бы нравилось все происходящее под луной, если бы не ляпины метаморфозы.

И, тем не менее, когда на телефоне пропищал будильник, первым делом я сунул в рюкзак склянку для песка — одну из тех, что выдувает дремучий осетин Вано с Тимирязевской.

Вы когда-нибудь были совсем одни?

Лонг бросил мне ключи и равнодушно удалился. Я специально наблюдал, не обернется ли — проверить, насколько неуклюже я выхожу из акватории. Дудки — пенсу по барабану. Сегодня его ждет сотня интересных занятий, к которым отнес бы и поплевывание в экологически чистый тропический воздух.

В течение часа я не расставался с навигатором — минуты, секунды координат ползли лениво, несмотря на предельную скорость, которую я выжимал из юркой посудины.

из-за отсутствия морских навыков я поминутно сбивался с курса и как пьяный петлял по сверкающему океану.

— Феличита! Па-па-па-па-бааааа-ба, па-па-па-па-бааааа! Феличита, — во всю глотку орал я. Заданная точка неумолимо приближалась. Это нисколько не беспокоило — я не сомневался в исходе операции: выйду в нужные координаты, покружу и домой в вечнодремлющий Сен-Дени.

Я все реже прикладывал ладонь к навигатору, чтобы рассмотреть цифры на бликующем экране. Когда в гордом одиночестве наблюдаешь вокруг себя волны, начинается казаться — ничего кроме них нет. Океан грандиозен и вполне может обойтись без нас. К такому неутешительному выводу я пришел на исходе третьего часа плавания.

Минут через 20 я изменил мнение. Новая аксиома звучала так: если после изматывающего морского путешествия ты видишь сушу (даже ту, которой по расчетам и быть не могло) тебе кажется — из всего, что вокруг, только суша закономерна. Только суша начало отсчета. Пока не достиг ее — ты как фантом, все еще не начатая рассказчиком история.

— Лемур, — выдохнул я и что есть силы нажал на педаль газа. Координаты я проверил только тогда, когда незыблемость суши утвердил вид лижущих ее волн и шум вздыхающей на ней растительности.

— Лемур, — восхищенно повторил я. — Ну, Ляпа! Ну, номер! Твою маму и всех ее песчаных родственников.

Я не переставал увлеченно сквернословить, пока приближался к острову, кидал якорь, щурился в наплывающую зелень пальм, скидывал майку и плавки.

Я чувствовал себя абсолютно свободным Колумбом в абсолютном робинзонкрузовском одиночестве.

Сама мысль, что здесь может оказаться кто-то кроме меня, подумай я ее в тот момент, показалась бы дичью.

Я прыгнул в изумрудную воду. Волны раскачивали меня, нашептывая свою бесконечную историю. Я не стал плыть. Побрел к берегу, как невыносимо уставший путник, наконец-то достигший цели своего путешествия длинною в жизнь. До ровной линии прибоя оставалось метров тридцать.

— Лемур, — восхищенно подытожил я, когда вода плескалась ниже колен.

Пусть именами Тарантино, Эйзенштейна и Фелинни назовут чипсы и тампоны, если окружающее выглядело бледнее, чем реинкарнация Голубой лагуны.

Моя натура, уже потертая разнокалиберными земными красотами, вновь оказалась способной на самое искреннее, самое безоговорочное изумление увиденным. Идеальная рекламная картинка. Баунти. Рай среди волн.

Сверкающий белый песок («коралловый, высшей категории»), лазоревая вода, ослепительно зеленые пальмы. Склонившись, приветствуют меня. Разная степень покорности.

Вышагивая на берег аки Афродита, я впервые подумал:

— Наверняка, это не Лемур, а l’amour. Ляпа ошиблась только в этом.

И еще я подумал — сравнение моей персоны с богиней красоты и любви весьма приблизительно. Сходству очень мешают чуть напрягшийся детородный орган и склянка для песка в правой руке.

А если Гугл, Яндекс и kremlin.org что-то недоговаривают?

Лемур представлял собой песчаную косу. Мягкий песок у острия заворачивал ее в сторону экватора. В утолщении — там, где коса должна крепиться к древку, поднималась небольшая зеленая возвышенность, которую со всех сторон окружал пляж: лилипутские барханчики песка на причесанных ветром лилипутских дюнах.

Свобода, сказка, одиночество — длинною в пятьсот метров, шириною не менее тридцати.

Индийский океан, поблескивающий сквозь заросли пальм, казался более таинственным, чем океан вблизи. Словно остров, перехитривший Гугл, всплывший из морских глубин — линза, делающая знакомые предметы сверхъестественными.

Именно здесь на обжигающем песке на меня нахлынуло гнетущее ощущение эфемерности происходящего. Чуда. Словно я попал в эпицентр вымысла и никогда не выберусь обратно в мир чистогана. Видимо, одиночество даже длинною всего в несколько часов нарушает связь с реальностью?

Чтобы не задаваться пошлыми вопросами о плотности бытия, я двинул обследовать узенькую полосу земли. Через пятнадцать шагов я увидел бунгало. Оно пряталось среди пальм на лилипутской возвышенности в самой широкой части лилипутского острова.

Я сорвал лист пальмы и, приложив его к чреслам, бодренько засеменил к холму.

Каков обычный сценарий вашей мастурбации?

— Эге-гей. Есть кто живой? — я основательно охрип, повторяя призывы. Сначала снаружи, потом внутри несмотря на то, что во втором случае невозможность утвердительного ответа стала вполне очевидна.

Ремонт в «хижине» делали лучшие в Москве молдаване либо некто столь же искусный. Студия на пятьдесят квадратных метров сверкала не только оттого, что имела окна от пола до потолка. Здесь все носило печать чистоты, ухоженности и функциональности.

Низенькая, но широкая кушетка, стол, маленький овальный коврик с пестрой абракадаброй, небольшая технокухня, на которой имелось ВСЁ, от посудомоечной машинки до минихлепопекарни… даже горячая пресная вода в кране!

Я не стал задумываться о феномене пресной воды посреди Индийского океана, и устало вытянулся на кушетке. Ворс приятно защекотал спину.

Бездумно бегая глазами по окружающему меня чуду, я тревожно сжимал член, словно он единственный связывал меня с обратным маршрутом — броситься к катеру, вытравить якорь, забрать залог у Лонга, обменять в аэропорту билеты — и завтра я буду в Москве, откуда произрастает моя реальность, зачахшая на этом острове, обитаемом неизвестно кем и почему.

«Елки — иголки — пресная вода!».

Ах да, песок.

Сковывающую движения склянку я поставил на пол, отбросил пальмовый лист и от души отвлекся, вложив в нехитрое дело все недовольство и непонимание происходящего.

Из-за не покидавшей меня тревоги облегчения не наступало. Я извертелся, прижимаясь к ворсу чувствительными эпицентрами кожи, приподнимаясь над кушеткой на корточках, складываясь в калач, не переставая. Я словно добывал из себя невозможное в подобных условиях успокоение.

Если все мои прошлые опыты рукоблудия и умеренного гетеросексуального разврата сравнить с прыжком на месте, то взрыв, настигший меня на таинственном острове посреди Индийского океана, был подобен прыжку с парашютом.

Я еще долго лежал на кушетке, хватая ртом воздух как кит, давно и безнадежно выброшенный на берег.

Потом я увидел дверь. Наружу. Другую, не ту, в которую я вошел. Совершенно нерациональную даже для молдаван. Она была врезана в стену, за которой не могло быть комнаты. Там находилось пространство Лемура. Казалось, дверь и раньше всплывала на периферии зрения, но теперь она заняла весь обзор, стала единственным существенным предметом в моем сегодняшнем приключении.

Удивительно быстро я превратился в пульсирующую мысль — не приближаться, не открывать.

Почему? Снаружи прячется хозяин бунгало? Всё это время он ускользал от моего взгляда, ловко перемещаясь вокруг дома?

Эти вопросы вызвали в расслабившемся теле немотивированный, вгрызающийся внутрь ужас. Мысль пульсировала все болезненнее и лихорадочнее — вдруг хозяин войдет? Ну и что? Что он может мне сделать?

Может!

Я бросился к катеру.

Слетел с возвышенности, проскакал над барханами, на берегу дрожащей рукой зачерпнул песка (склянка взмокла от вспотевших ладоней) и, шатаясь, побрел по мелководью.

Кожу после купания щипало. Хорошо предусмотрительный Лонг закинул в катер две пятилитровые канистры с водой. Я смыл соль и от души напился. С груди словно свалился груз, весом в сто сизифовых каменюг.

Лемур не иллюзия. Я вырвался из его трясины. Из двери никто не вышел. Песок в склянке реален. Задание выполнено!

Вы можете рассчитать плотность своих обманов на десять тысяч произносимых слов?

Путь назад коротал расчетами. Лишь бы не сушить голову тупиковыми размышлениями о природе возникновения островов на пустом месте.

В своих фантазиях я уже потратил много больше, чем причитающиеся мне десять тысяч евро — нет ничего приятнее подобных расчетов.

Дорога пролетела незаметно. На завтра у меня сложился великолепный план — поездка к ближайшему вулкану, похожие на блины фрукты, мулатки, готовые помочь мне забраться на новые эротические высоты.

Лонг ждал у причала. Вот тогда должен был прозвенеть первый тревожный звоночек.

Негр забыл дома свою праздничную улыбку и выглядел как Михаил Боярский без шляпы и шарфа «Зенит».

Трусцой подбежал к месту швартовки и первым делом выхватил из катера мой рюкзак.

Я плохой физиономист, но в какой-то момент мне показалось — Лонг не хочет помогать мне выйти из покачивающейся посудины. Он готов с разворота впечатать мне в лоб подошву своих сандалий, схватить поклажу и броситься наутек.

Я требовательно протянул руку — Лонг нехотя вернул вещи и засеменил рядом со мной.

Он кудахтал что-то на своем лягушачьем. Видимо успокаивая. Увещевать меня не было необходимости — я не испугался его предупредительности и странной тяге к моей собственности. Ничего ценного в рюкзаке не было, даже паспорт и билеты я оставил в «Луи-Лу». Ах да, там болталась склянка с песком — потенциальные десять кило евро.

Когда деньги утратят свое демоническое значение?

На следующее утро я не поехал смотреть на вулкан. Я отоспался, плотно позавтракал и решил обрадовать новостью Ляпу.

Когда, не отправив, я удалил восторженное смс, когда громко выругался и вслух спросил вентилятор над головой: «в чем дело, брат…часом не тропический мак цветет в округе?», когда ноги понесли меня в порт… причина беспокойства еще не оформилась во мне.

Молоточки застучали в голове, когда понял — я ошибся!

Не могло случившееся быть правдой, несмотря на то, что я посекундно помню весь вчерашний день, каждый поворот в нем!

«Как же песок?»

Лонг, казалось, ждал моего прихода. Он сидел в беседке, в пятидесяти метрах от причала и играл сам с собой в шахматы. Жестом пригласил присоединиться. Тем же жестом я попросил его дать катер.

По лицу чернокожего пенсионера проплывали легко узнаваемые эмоции — после моей просьбы лицо семафорило о глубокой и безнадежной печали.

Лонг бросил мне ключи. Я отслюнявил четыреста евро. На карточке оставалось 4200. Я не подозревал, что через две недели потрачу всю наличность и за бесценок продам авиабилеты домой, в мир, скроенный по хорошо изученным мною лекалам.

Дневник девочки Лесси. На Омегу и обратно.

Судьба человека делится на «до» и «после». Промежуточные события не всегда легко опознать, не всегда их масштаб соответствует ожиданиям. Их трудно выделить из череды сходных.

Вступив на территорию «после», мы часто пребываем в уверенности, что остаемся в райских кущах «до». Или наоборот — захлебываясь в кошмарных водоворотах «до», считаем, что наступило «после».

Люди, не испытавшие судьбоносного поворота, вынюхивают, стараются наткнуться, набрести на него. Их метания напоминают движения в гремящем качающемся вагоне, который тащат за собой, а иногда и раздирают в разные стороны невидимые локомотивы.

Их шатает, бросает в стороны помимо воли — все это потому, что не случилось чего — то способного составить судьбу. Либо они не заметили этого.

Я как огромный слепой паук перебираю лапками любую встречу, ситуацию, возможность, вызов, чтобы найти, увидеть, почувствовать перемены. Я как змея могу смотреть в одну точку пространства в надежде, что оно распустится, откроет себя, превратится в нечто новое, готовое стать отправной точкой для моих поисков.

Мои будни и сны, мои отточенные и лихорадочные движения по жизни переполнены постоянной жаждой необыкновенного события, которое должно изменить всё. Я отчаянно боюсь, что это событие уже позади.

Чем закончилась ваша «одиссея»?

Человек — неисправимая угроза рациональному. Он лишь делает вид, что ему удобно проживать в исследованном, непотопляемом мире — координаты известны, обозримо поступательное движение жизни; законы физики и экономики гарантируют объяснение всему; психологические практики, управление кармой и прочие продлевающие жизнь методики приятно щекочут сознание, создавая иллюзию управления собственной судьбой.

Но иногда так не хочется! Иногда такая тоска — и на зов слетаются фантазии. Самая щедрая из них о том, как можно измениться, если…

Если кошелек на дороге, бриллианты, древняя монета, рукопись.

Если попрет удача, если шарик на зеро, если биржевые индексы отзовутся на призывы.

Если устроить революцию.

Если подружиться с теми, кто прячется на невидимой стороне жизни — от демиургов до вампиров.

Если заметят, если оценят, если помогут вознестись.

Быстро бегать, точно кидать мяч, лыжи, кайты, мотоциклы.

Приятно погрузиться в это будущее «если», и логика начнет иссыхать, освобождая простор другой реальности, в которой человек становится не просто удачливым, но Избранным!

Если бы совершенный слух.

Если бы силу и ловкость.

Знать все языки. Иметь неотразимую внешность. Чуть меньше жира. Чуть больше волос. Другой нос. Чистую кожу. Стройные ноги.

Если уметь гипнотизировать, читать чужие мысли, становиться невидимым, научиться летать… Рациональное уступает, но почти всегда немилосердно возвращается. В этом круговороте мечты и реальности своя логика, которая помогает смириться со строгими интерьерами реальности.

Периоды обращения фантазий разные, индивидуально заточены — иногда коротки, иногда необозримы.

Мой круговорот остановился на жирной отметке «ирреальное» в день разговора о пополнении Коллекции. Наверное, застынет там на всю оставшуюся жизнь.

Тогда, как и тысячу раз до этого, мне хотелось оправдать свою жизнь, придти к Ляпе не безоружным, а со щитом, в отблесках свалившейся на меня удачи, славы или ее отражениях на купюрах разного достоинства и недостатка. Неиссыхающая, неиссякающая жажда добиться большего, чем имеешь, стремление доказать друзьям, показать врагам (особенно врагам, особенно друзьям!) великие достижения.

А потом невеселое похмелье — физическая боль от раздражающего напряжения бесполезных мышц, бесполезного интеллекта, бесполезной фантазии. Как от постоянной сексуальной неудовлетворенности. Нимфомания, болезненное усиление влечения к чуду.

Где мой поезд, куда я должен успеть вскочить и получить от жизни всЁ?

Я закрываю глаза, надеясь открыть и увидеть другой мир — мир, в котором я состоялся. Увы, нет, я все еще здесь — в гавани острова Реюньон. В кармане у меня последние 600 евро. Поэтому моя схватка с судьбой не закончена.

Если Вы читаете эти строки, значит, Вы тоже не заметили, как вместе со мной сошли с проторенной дороги. Возможно, у Вас еще есть шанс вернуться.

Где находятся главные повороты вашей судьбы?

Сколько бы я ни рассказывал о себе, вам не сложить картины из фрагментов меня, утрамбованных в неуклюжие слова. На бумаге я неуловим — утекаю сквозь пальцы. Я как песок.

Жизнеописания великих людей лет с десяти лет стали моим хобби. Открывшись потертым томиком «ЖЗЛ» (В.И.Ленин), соседствующим в скудной родительской библиотеке с «Жизнью двенадцати Цезарей» Транквилла[13], к 20-ти годам моя коллекция насчитывала три сотни очень достойных экземпляров.

Пастернак и Окуджава Быкова, Кортес, многотомники Моруа, Цвейга, Алексей Толстой Варламова… В новейшее время, когда не счесть биографий всех и вся, мне пришлось стать крайне избирательным, чтобы не завалить книгами закуток, который я за бесценок обживал в Матвеевском.

Бескорыстной хозяйкой числилась сумасшедшая старуха. Она обитала в соседней комнате и по совместительству приходилась мне дальней родственницей.

В нашем разношерстном клане ее считали хранительницей семейных легенд и реликвий — бежжубых историй да десятка пожелтевших бумаг в нижнем отделении шкафа. Это сокровище (сейчас я имею в виду шкаф) притулилось в коридоре и покачивалось даже от легкой поступи безымянной бабусиной кошки. Наследовать это невесомое богатство (бумаги) предстояло мне.

Жилплощадь предназначалась более близким родственникам, поэтому я был заинтересован в библейском долголетии старухи, потому как после ее ухода я не мог оставаться в квартире. Миссия моя исчерпывалась заботой о пенсионерке, постижением семейных легенд, получением реликвий из шкафа, участием в похоронах, скорейшим освобождением бесценных квадратных метров столицы.

Я ревностно лелеял здоровье родственницы, готовил ей диетическую пищу, слушал ее бормотанье, убирал квартиру, не предполагая — рядом со мной все время есть выход на иной уровень бытия.

Как выглядит человек, который ищет чуда?

Конечно, жизнеописание показалось бы интереснее, если бы я подробно рассказал, каким безоглядным развратом занимался в юности, или обострил ее шокирующими деталями — прозябание в таджикской коммуне, проституция, работа в WWF или «Единой России», безостановочные инъекции винта и мескалина, близкие знакомства с Малаховым — Медведевым, Ходорковским — Кастанедой, Пелевиным или Умберто ЭКО, поедание экскрементов, изощренное умерщвление животных, служение дьяволу, чередующееся с тяжелыми офисными буднями, добровольное рабство, торговля оружием и артефактами, распространением вирусов птичьего и свиного гриппа, съемками для kavkaz.org и redtube, организацией зомбо — лагерей на Селигере, преподавание трансерфинга реальности, оргии со Свияшем, Лазаревым и Норбековым… Извините, увлекся. Спешу обрадовать — при детальном анализе каждый убедится, что является средоточием подобных историй, их перекрестком или отправной точкой.

Родители не угадали во мне безнадежного гуманитария. Потерпев фиаско с собственным инженерным образованием, они должны были лечь костьми, чтобы не допустить даже отдаленного повторения своей безрадостной карьеры. Впрочем, к чему слова. Мои родители чудесные люди.

Уверен, они не хотели, чтобы венцом моей трудовой деятельности стал производственно — технический отдел одной из 27 ТЭЦ «Мосэнерго» или сходная административная должность в несравненной российской энергетике.

После окончания энергетического института я осознал безрадостные перспективы и нашел в себе силы выпрыгнуть из дилижанса судьбы. Меня прибило на должность штатного журналиста в «Политический журнал», который все время своего существования дышал на ладан. Задыхается и поныне.

Почти год я представлял эту должность как начало чего — то грандиозного. Склонный к визуализации любых процессов, я видел себя (свою судьбу!) стрелой, устремившейся к яблочку, больше похожему на красное утреннее солнце над водой.

Я еще увижу это солнце. С ужасом обнаружу под ним пересыхающий океан. Но об этом позже.

Где точки приложения ваших сил?

Устройство мира представлялось мне либо бесконечно сложным, либо откровенно, безбашенно легким, способным уместиться в трех аккордах любой песни Guns&Roses[20].

Скрупулезное изучение биографий дало злые плоды. Я осознал рецепты превращения отдельных судеб в судьбы этого мира, нашел закономерности, заретушированные в сумбурных движениях персон из ЖЗЛ.

Я строил алгоритмы, схемы, просчитывал повороты. Когда я оценивал траектории ветра перемен, готового приподнять меня над безликой толпой, инженер по образованию и гуманитарий по духу преспокойно уживались во мне. Я хотел применить математические закономерности к духовной жажде полета.

Моя библиотека пошла не в жилу моей биографии.

То, что я вместе с тремястами великими и не очень мира сего прошел все повороты, исследовал бездны, насладился триумфами, сыграло со мной скверную шутку.

Каждый день я видел себя стоящим перед минным полем судьбы. Его следовало переходить — в ближайшие сутки, через неделю, месяц, всю последующую жизнь. Пикантности непростой задаче добавлял факт маркировки каждой мины извивающимся (издевающимся!) на ветру флажком. Я знал большинство ловушек. из-за этого задача становилась предсказуема и неспортивна. Я представлял, что ждет меня «в итоге» и ограничивался самым беспомощным — топтанием на месте.

Любой шаг стал бы напоминанием свершенного до меня. Возьмусь ли я за ружье, создам ли собственную партию, стану ли многоженцем… Возможная импровизация лишь подчеркивала незыблемость основной темы. Мой крест — во всей красе видеть значение и перспективу того, что делаю, и пытаться избирать путь, наименее бессмысленный либо назло наиболее опасный и безнадежный.

Многие сверстники так и канули в зыбучих песках судьбы. Они не увидели возможности стать уникальными, поэтому остались никем.

К двадцати пяти жизнь плавно пошла к завершению. Я обнаружил первую прядь седых волос (столица, экология). В двадцать шесть у меня обнаружили несколько заболеваний сорокалетних. Я назвал комплекс недугов синдромом Байрона. Тот в 36–ть стал необратимо семидесятилетним.

Если следовать учению о карме, мой «накопитель переживаний» должен быть уже многократно переполнен.

Я так и не увидел злосчастную точку приложения собственных сил.

Я понял — это конец.

Вы можете составить иерархию ваших ошибок?

Образ стрелы сменился образом самоходки, потом танка, упрямо несущегося по болоту, но неумолимо заезжающего в топь.

Брызги из-под гусениц, упрямый вой двигателя — это я в свои 27 лет. К тому моменту я сменил десяток должностей в журналистике, написал десяток сценариев, не без помощи творческих «свершений» охмурил несколько девушек и нашел свою единственную.

Однажды мне показалось — я могу виртуозно рассказывать о судьбах — пустышках, выпадающих на долю ничего не подозревающих оптимистов. Однако, и на этой стезе меня ожидал крах — в расстановке планируемых слов не рождалось интересных приключенческих историй. Тысяча ловких обезьян могли легко отстучать по клавиатуре такие сюжеты.

Отец, вглядываясь в корешки книг, запоем поглощаемых мною, авторитетно заявлял — «все эти Дюма, Гюго пишутся на Лубянке». Я часто представлял подвал, ряды аккуратно одетых людей с серыми лицами, стрекочущих на пишущих машинках.

Чуть старше точно таким подвалом я представлял небесную канцелярию.

Осознав, что самой гениальной книгой стала бы книга с идеально и неидеально чистыми листами я было успокоился, пока не увидел точно такую книгу на прилавке в Олимпийском.

Из гуманитарных специальностей я перекочевал на сложное техническое поприще — промышленная безопасность. Образ танка не менялся. Скорее приобрел пугающую достоверность. Танк кружился по кругу, невыносимо для слуха гремел двигатель. Выхлопы перегоревшего мазута, смешанные со зловонием болота, стали невозможны для обоняния.

Жалкое зрелище.

Заляпанный грязью, кружащийся по кругу боевой механизм, в арсенале которого осталось невостребованным достаточное количество боекомплектов, чтобы разнести в пух и прах почти любой укреп район противника.

Однако противника нет. Тишина, гнилые остовы худеньких березок.

И башня танка со скрипом поворачивается в надежде обнаружить цель.

Что такое судьба — пустышка?

Прежде чем возвратиться на Реюньон — еще несколько слов обо мне.

Я на полголовы выше своих родителей. Я точно знаю, что от меня веет надежностью. Я не пытаюсь избавиться от личины беспечного шутника, давно прилипшей и ставшей моим вторым «я». Даже пребывая в иссушающей меланхолии, я отпускаю колкости и иронизирую.

Большинство цепляются на моем лице за губы. По мнению друга Толи они занимают полголовы. Брови занимают оставшуюся половину.

— Тебя это нисколько не портит, — добавлял он. — Ты весь — одни улыбающиеся, пухлые губы.

Заверяю — на моем лице помимо губ и бровей наличествовали глаза серого цвета, вкрученные глубоко — глубоко в поверхность черепа и некрупный нос — до безобразия правильный, способный состязаться с равнобедренным прямоугольным треугольником.

Я люблю походы. Поход — это целая система поиска себя там, где тебя нет и никогда не было, самоодурманивание за счет переброски и трудоустройства в условия не очень простые для городского организма. Все эти сложности придуманы, чтобы не допустить лишней рефлексии.

Искать себя за пределами себя гораздо проще, чем внутри. Внутри, как правило, ничего не разглядеть. Сколько ни извлекай себя, ни выпаривай — ничего не вытянешь. Тишина и пустота.

С Ляпой я ходил три раза: Памир, Шпицберген, Эльбрус. Вполне достаточно, чтобы узнать человека вдоль и поперек, породниться с ним навеки. Только не Ляпу.

Я нежно укладываю биографии на пол своей комнатенки. У меня особый подход к складированию книг — я устраиваю из них поленницу: две книги вдоль, две поперек. На верхушке всегда самые лучшие книги в моей коллекции.

Такая конструкция являет собой прекрасный пылесборник. Ее сложно куда-то перетащить, поместить под стекло. Легко поджечь и разрушить — это ли не демонстрация хрупкости судеб, легкой воспламенимости, пожароопасности всего земного.

Чем выше поленница, тем аккуратней с ней обращение.

Вы смирились с тем, что ТАК и должно быть?

Я не Агасфер, не мытарь. Я человек, ищущий чуда, его жадный ловец и воздыхатель. В Москве полно персонажей, абсолютно похожих на меня. Болезненные прививки прагматики, которыми подкалывает столица, заставляет их отказываться от второго слова, ампутировать сказочные надежды. Священное место чуда резервируется для других слов. Деньги, любовь, власть.

Все, кто не поддался действию прививок, сохраняют болезненное влечение к чуду. Вне его ожидания их судьба становится невозможной.

Если бы мне сказали, что мне уготована роль спасти мир, я бы не удивился — вполне приемлемое развитие событий, учитывая мои стартовые чаяния.

Ляпа поручила задание тому, кто более всего подходил для него. На Лемуре я потерял свой слабый иммунитет к чуду, позволив болезни доконать меня. Я понял — весь боевой пыл гусеничной твари (моей судьбы!) нацелен не на уничтожение, не на борьбу, а на поиск невероятного. Того, что я не вычитал в биографиях. И я пошел по минному полю.

Если наложить друг на друга траектории движения людей по Москве, то в месте наибольшей концентрации перемещений находится взлетная полоса в ад.

— Прямиком в ад, сечешь? — как говорил мой друг Толик.

Иногда я надеялся найти эту дорогу. Иногда хотелось, чтобы в кромешной тьме комнаты, где я в одиночестве коротаю ночь, на мое плечо опустилась бы лапа неведомого чудовища. Тогда все встало бы на свои места — я оказался бы лицом к лицу с ужасом, достойным впустую прожитой жизни.

Я все еще рассчитывал, что сам не ведая, своею судьбою пишу шифрограмму, не подозревая пока смысла зашифрованного. Я лишь немного ошибался — эту шифрограмму написали за меня. Я получил ее за месяц до того, как найти ту самую взлетную полосу.

Прямиком в ад, сечешь!

На людей, спланировавших мою судьбу, да и на весь мир в целом я не в обиде, потому как до сих пор не знаю, какую цену мне пришлось заплатить за его спасение.

Ненависть бывает созидательной?

Еще в нежном возрасте Ляпа идеально отрепетировала изумленный взгляд. Она часто надевала его и с удовольствием носила, надежно маскируя искушенное сознание.

К 27-ми мир представлялся Ляпе собранием заблуждений, при этом хорошо изученных — крапленая колода плоских картинок, удел которых неуклюже самовоспроизводиться и повторять друг друга. Она не сомневалась — не составляет труда управлять игрой, что разворачивается на шести континентах и водах, так ненадежно отделяющих их друг друга.

Рычаги, способные перевернуть этот мир, повсюду. Даже колбочки с песком могут быть кнопками запуска необратимых изменений во Вселенной. Однако бестолково жонглировать своей коллекцией, наугад нажимая клавиши, Ляпа бы не стала — прежде чем брать управление, надо понять, как должны выглядеть результаты.

Она не сомневалась — вручи здравомыслящему человеку волшебную палочку и патент на всевластие, пораскинув мозгами, он сломает палочку, патент разорвет. Плюнет, разотрет… Даже если он предварительно наколдует себе голливудскую внешность и солидный счет в швейцарском банке, это не отменяет факта абсолютного человеческого бессилия перед всесилием.

Поэтому Ляпа воспринимала как угрозу сквозняки из других пространств, пронизывающие осточертевший интерьер зримого мира. Они несли с собой обещания, на которые она могла купиться потому, что ее судьба грозила окончательно не состояться.

Ляпа была ущербна. Никто не знал об этом. Объяснять кому — то озноб своей души, сумбур мыслей она считала неуважительным, прежде всего, по отношению к другому человеку, потом уже к своему неуютному телу, измученной душе и невесомому сумбуру сознания. Если откинуть все характеристики и диагнозы, которые она себе поставила, недуг ее выглядел вполне обычно — она не любила, ненавидела себя.

Ляпа росла и укреплялась в своей ненависти. На помощь психологов девушка не надеялась. Она могла горло перегрызть за произнесение иностранного слова, куда уж там предложению иностранной практики психологического лечения.

Ляпа брезговала своим телом (и дело не в том, что оно привлекательное женское… к мужским телам у нее тоже хватало претензий), не любила сумятицы мыслей в голове, их неустойчивость и стремительность, неловко скрывающую пустоту. Ненавидела щемящую тяжесть в груди, которую не хотела признавать за духовную жизнь.

Ляпа понимала, что не может взвалить собственную неустроенность на чужие плечи. При этом она была не в силах победить — от того и обрекла себя оставаться одной.

Она панически боялась испытывать настоящей собой чьи-то чувства, поэтому скрывалась за улыбкой и бестолковым изумлением, которые вынуждали других людей не придавать Ляпе значения.

И конечно, больше всего на свете она переживала, как бы некто прозорливый и опытный не заглянул в ее неустроенные глубины — не узнал, какими сомнениями и переживаниями она переполнена.

Одиночество пугало. Чтобы смять его, Ляпа согласилась участвовать в эксперименте, организованном щедрыми покупателями ее песка. Дело не деньгах, и даже не в Покрышкине, которого она старалась полюбить с момента их первой встречи. Дело — в ней самой.

Она любила песок. Она его ненавидела и боялась больше, чем вместе взятых СПИДа, цунами и вступления Украины в НАТО.

Эксперимент представлялся ей возможностью доблестно сжечь все мосты в тошнотворное прошлое с ненавистным телом. Не вынашивать изощренных планов ухода, а неожиданно для всех и самого себя — встать в полный рост, осознать мысль — молнию «мне больше нечего делить с этой жизнью» и ударить в прежде закрытую дверь.

Еще можно небрежно отщелкнуть за спину зажженную спичку и не оборачиваться посмотреть, как вспыхнут и догорят дотла высохшие, пропитанные слезами страницы прожитых дней.

Девушка в отличие от Ивана Владимировича на чудо не надеялась. Она была уверена — себя и все, что вокруг вертится, можно изменить исключительно собственными силами. Похвальная уверенность, не так ли?

Дневник девочки Лесси. На Омегу и обратно.

Экспериментировать можно исключительно в знакомом месте, в своей квартире, на работе. Чтобы ненароком случайно не сунуться излишне далеко, потому что, сделав несколько лишних шагов, можно уже не выйти!

Самое главное — фиксировать изменения, изучить пространство, где ты находишься, и найти признаки перехода — метки, которые естественным образом не могли оказаться здесь.

Старинную вилку. Пионерский значок в углу рядом с батареей. Этикетку мороженного с надписью «made in Chile». То, чего здесь никогда не было и не могло быть.

Увлекшись, можно обнаружить перед собой отнюдь не лишний гвоздик, а лишнюю дверь, поворот, нишу. Каково?! Идешь по своему родному коридору и вдруг в стене, которая должна вести в соседнюю квартиру — арка, а за ней темнота. Вот тогда караул! Бежать, спасаться! Арка и беспросветная тьма за ней — это не вилка.

В двух шагах от перехода, все спокойно — тряпки да кактусы, мелкая старинная рухлядь и фантики. Но за дверью, за темнотой арки — не только неодушевленные предметы. Там боль и жуть. Там призраки и все твои страхи, свершившиеся в один миг, в одном месте. Это наваливается на тебя и утаскивает за собой в другой мир. Стоит поддаться, и обратный шаг невозможен.

Кто вас понимает?

Я не нашел Лемур. Ни в тот день, ни в последующие. На третьи сутки я разбил навигатор и с наслаждением топтал осколки. Через пять часов я купил новый, через неделю — стал трижды обгоревшим городским сумасшедшим, ежедневно перемещающимся по неизменной траектории: Луи-Лу— порт — море — порт — Луи-Лу.

Я каждый раз убеждал себя, что до сегодняшнего дня мотался по океану неверными тропками, неправильно смотрел на навигатор, и вообще, эта штука барахлит не на шутку — не те координаты, не та погода, не то настроение.

Метроном сознания в такт моим шагам к пристани ежедневно чеканил здравыми рассуждениями о том, как бессмысленны все мои поиски. Вечером, когда я обессиленный возвращался в Луи-Лу, разум увещевал прекратить безумие. Я отмахивался от него как от безобидных насекомых Реюньона.

Если он продолжит занудливо жужжать в голове, я легко соглашался с доводами, но снова и снова шел к Лонгу, платил 400 евро и плыл к координатам, по которым однажды обнаружил чудесный остров.

Я сдал обратный билет, разобравшись — в любой удобный момент могу вылететь более дешевым рейсом. В Париже попрошу Ляпу подкинуть наличные.

В конце концов, я летел за тридевять земель, надо проехаться по Реюньону, посмотреть на вулканы. Такими наивными оправданиями собственного безумия я давно не мог обмануть самого себя.

«В конце концов, почему Лонг не вырвет меня из навязчивого бреда. Значит, значит — Лонг меня понимает».

На что потратить последние сто долларов?

После того, как были потрачены деньги на обратный билет, я решил продать свою Nokia. Конечно же, Лонгу, кому еще? За две недели он стал мне как родной — вместо денежного залога он давно принимал мой истрепанный паспорт. Его сочувственный взгляд регулярно покалывал мне спину.

Теперь дорогу в порт ноги мои помнили много лучше, чем траектории переходов в московском метро.

«И вообще, граждане, есть ли в природе Москва? Или она была сном? Также как Лемур? Хе — хе. Ну что ж, по крайней мере, самоиронию я сохранил».

По пути я купил местную симку, позвонил маме, предупредил, что задержусь в походе минимум на неделю. Ничего — мама привыкла к моим многодневным вылазкам.

«Как долго я проторчу здесь на самом деле? Всю жизнь?».

Чтобы еще на секунду связать себя с Большой Землей, казавшейся навеки утраченной, я положил на счет три евро и автоматически набрал незабвенную последовательность цифр:

— Я нашел Лемур. И снова потерял, — Ляпа не удивилась, что я все еще на самом западном из Маскаренских островов.

— А песок?

— И песок.

— Ты вернешься?

— Попробую, — я отключился — рефлекторный позыв организма, испугавшегося, что кто-то кинется сюда лечить его от ежедневной потребности прочесывать квадрат на 20-ой широте.

В который раз залихорадило. Ляпа — Ляпочка — эхо отболевших по несколько по нескольку кругов любви, тоски, безнадежности.

Я поехал на Реюньон, чтобы вновь пустить по кругу наш неловкий роман, который несколько раз не привел меня в качестве мужа в одинокую Ляпину студию. Но в эти скачки вмешалось мое неизлеченное желание чуда.

Вырученной за телефон суммы мне хватило, чтобы еще раз побывать в заданных координатах канувшего в морские пучины острова.

Вы вспомнили самое удивительное событие в вашей жизни?

Вечером я ушел из Луи-Лу — мне было нечем заплатить за ночлег.

Я сидел у прибоя, прямо у ног наливающегося пурпуром неба и размышлял о механизмах чуда.

Когда у ребенка отнимают игрушку, когда заставляют делать то, что он не хочет, у него насильно и безжалостно развивают иммунитет. Всю оставшуюся жизнь этот иммунитет помогает бороться с верой в чудеса.

Это не безболезненное сражение, но не выбивает из строя выросших прагматиков потому, что они с раннего возраста научились мириться с горечью утрат и разочарований.

Чудеса невозможны там, где случились Вторая мировая, Хиросима и Беслан. Чудеса невозможны, потому что мир исследован и разбит на квадраты[14].

Если к 30–ти годам, когда душа закалена, вдруг происходят невероятные события — организму вновь приходится преодолевать давно пошатнувшуюся веру. Ее возвращение разрушает иммунитет, и бороться за привычную взрослую жизнь становится тысячекратно сложнее. Как с ветрянкой во взрослом возрасте.

«Надо начинать сначала противостояние иллюзиям, — подвел итог я. — Покой нам только снился».

Вам нравится европейский стиль общения?

Утром я пришел к Лонгу. Он по привычке ждал меня в беседке. Сложно представить себе более мирную картину — излучающий спокойствие толстый негр играет сам с собой в шахматы в простой пушкинской беседке.

Идеальная пенсионная комбинация — ленивые волны покачивают кораблики в маленькой акватории, беспорядочно растущие магнолии, тишина, редко нарушаемая треском драндулетов, натужно разрывающих тугой воздух сонного города.

Удивительно как этот замкнутый мирок устоял — словно за его приделами нет биржевых котировок, корячащихся в пляске Святого Витта, нет гигантских толп людей, собирающихся и рассыпающихся, курсирующих самыми немыслимыми маршрутами. Есть только я, Лонг, Океан, песок и немного реквизита.

«Ты еще не знаешь, что такое недостаток реквизита», — неожиданно подумал я, взмахнув рукой в приветствии.

В этот раз мы-таки доиграли партию — Лонг победил.

— Теперь свези меня к какому-нибудь местному вулкану. Брось в огненное жерло. Я неудачник.

Я блефовал — мне не хотелось в жерло. Тошно удаляться от Лемура еще дальше. Слезы текли по моему лицу. Лонг, коверкая русские слова, ответил:

— На Реюньоне не так много действующих вулканов[15], Иван Владимирович. В их поиске Вы можете сломать свою и без того надломанную шею.

Как известно, отчество не указывают даже в загранпаспортах.

Есть ли будущее у Прибалтийских республик?

Говорил Лонг как эстонец из анекдотов (эстонский негр, каково?):

— НааазЫвАйте Лоооонг, если привЫыкли. Вот мои бумаги.

Он выложил паспорт и небольшой ламинированный листочек. Я даже не попытался изучить документы:

— Шок от того, что кто-то в этом благословенном месте неплохо освоил русский, весомее, чем от наименования Вашей должности, — я постучал по карточке (я не понимал французских слов на ней). — Полагаю — Сатана третьей степени, не меньше? Что Вам от меня нужно?

— Хорошо, Вы не спрашиваете, не я ли упрятал Лемур.

— Еще спрошу, — пообещал я. — Великолепно, что мы так быстро нашли общую тему для беседы.

— Я представляю кембриджскую исследовательскую группу, — с исповедальной искренностью начал Лонг. — Мы исследуем феномены вроде того, что уже не первый год демонстрирует Ламур.

— Ну и названьице вы придумали исследовательской группе. Все равно, что мирный атом. Я читал об этих конторах. «Врачи без границ». «Голос». Ленгли. Моссад. Не парьте мой выдохшийся разум. Я немного знаю добродушных уфологов, диггеров и геолухов по ту и эту сторону Ла-Манша. Даже в складчину они не собрали бы средств, чтобы пасти меня здесь.

— Иван Владимирович, Вам нужна медицинская помощь, — парировал Лонг.

— Это само собой разумеется. Бетонирую намек. Что Вам от меня нужно?

— ПОговорИИИть.

Я одобрительно хмыкнул. Лонг нравился мне все больше и больше:

— Откуда Вы знаете русский? Водили эстонский сухогруз?

— Все очень просто — работал во французском консульстве в Москве.

— Поэтому я совершенно случайно наткнулся на Вас на Реюньоне? Сила притяжения русскоговорящих, не находите? Вы случайно меня встретили?

— Нет.

— Добре. Ламур существует?

— На этот вопрос ответить сложнее.

Подобного разворота я не ожидал. Подозревать, что Лонг умеет так неделикатно шутить, было бы невежливо по отношению к эстонскому происхождению негра.

— Сколько вам обещано за песок? — перехватил инициативу Лонг.

— Ну вот, а вы говорили бескорыстные исследователи. Бойцы науки. Консулы. Барыги! Вряд ли вам удастся перекупить.

— Надо понимать, что вы хотите узнать цену, а потом отказаться?

— Конечно, хочу узнать. Но еще больше хочу понять, зачем вам песок. И еще интересуюсь, как пристально вы уже пропесочили меня насчет песочка?

Я подмигнул Лонгу. Тот набычился:

— Мы искали среди ваших вещей. Мои коллеги решили — с Вами непросто будет договориться.

Мне импонировало, что этот утомленный, но благодушный франкоафриканец не пытается ничего скрывать, говорит начистоту и явно отлично знает русский. Я был в величайшем восторге от своей интуиции — первый и последний раз прибыв с Лемура, я подчинился писклявому нервическому голосу, советующему схоронить песочек.

Я закопал склянку в скверике. Ночью! Через окно вылез из «Луи-Лу», прошелестел по крыше, прошмыгнул в сад, где прядали верхушками десяток пальм. Я даже прошептал над замаскированным бугорком земли «Крэкс, пэкс, фэкс». Тогда мне казалось это веселым приключением. В тот вечер я под завязкой заправился местным пуншем и чувствовал себя эдаким Томом Сойером с неплохой перспективой обогащения.

— Лонг, любезнейший, расскажите все, что вы знаете, а потом поторгуемся.

— К чему, Иван Владимирович, лезть в эти дела. Вы сейчас должны молиться, чтобы мы полечили Вас уколами. На коленях должны умолять забрать этот песок.

— И все-таки.

— Воля ваша. Слухайте, — ответил Лонг. Я обрадовался тому, что на Реюньон не нужно отправлять гуманитарных караванов. Очевидно — русский язык учат здесь, продираясь сквозь дебри классических русских текстов, покрывшихся на родине мохом забвения.

Какая самая непредсказуемая нация на Земле?

— Почему русские обожают теории заговоров?

— Многие нации неравнодушны, — не согласился Покрышкин.

— Но только русские умеют верить в них столь отчаянно, — мы расположились на огромной веранде и пили прекрасный ванильный кофе. Хоромам сотрудника кембриджской группы позавидовал бы латифундист средней руки с Рублевки и даже руки махровой — у них могло не оказаться океана в нескольких метрах от столовой. Да и пальмы на Рублевке исключительно в кадках.

Чтобы я почувствовал связь с большой землей, Лонг включил ОРТ.

— Только русские?

— Русские и американцы, — уточнил негр. — Вам давно пора создавать союзное государство.

Создавать союзное государство с американцами мне не хотелось, поэтому я вернулся к нашей прозаической беседе, точнее напряженной игре вопрос — ответ:

— А Вы, мон ами, представляете «цивилизованное» европейское сообщество?

— Так точно, — согласился Лонг. — И совершенно не хочу, чтобы результаты разработок нашей группы попали в Штаты или на Старую площадь. Страшно подумать о прикладном использовании этих исследований. Вы готовы подписать контракт?

— Я готов участвовать в эксперименте, только если привлекут российских ученых, — вновь попытался заупрямиться я.

— Исключено, — обрубил Лонг.

Я накрыл десятисантиметровой подписью свободный белый островок под текстом договора. Еще более весомой закорючкой я засвидетельствовал Документ о Неразглашении:

— Меня, наверное, упекут в какой-нибудь изолятор?

— Сейчас Вы сами должны мечтать об изоляции, — загадочно пояснил Лонг. — Что Вас пугает? Можете в любой момент выписаться оттуда. Единственное неудобство — пока Вы в проекте, Вы фактически выключены из общественной жизни.

Лонг пощелкал каналами. Гигантская панель откликнулась центуриями различной степени тревожности и безнадеги.

«Молилась ли ты на ночь, о, Европа? Молились или нет, United States?

— Завтра будете в Ганновере в одной из наших лабораторий. Осталась одна формальность — ПЕСОК.

Лонг красноречиво выделил заглавными последнее слово.

«Или так: молились ли вы на ночь, европейцы? Молились или нет, Барак и Гейтс?».

— Я не смогу даже часть вывезти в Москву? — повторил вопрос я, все еще надеясь выполнить просьбу Ляпы.

— Не сможете. Я же объяснял — Кремль из этого дела мировой пожар раздует.

— Я не отдам песок.

Лицо Лонга вытянулось.

Потом он долго ругался по телефону. Наверное, уговаривал, наверное, обещал — все-таки теперь я его алмаз неограненный, авантюрист, готовый участвовать в безумном эксперименте.

Ставка на меня сделана. Лонг убедился — я двинусь туда, куда редко ступали подкованные теоремами ноги исследователей, где есть острова, которые не видит Гугл, где есть неосвоенные пространства, предусмотрительно обещанные мне добродушным негром. Белые пятна на челе человечества — отличная приманка для ищущих чуда. Приманка, крючок и, как правило, горячая сковородка с маслом.

Я не сомневался, что не только найду способ передать песок Ляпе, но и позаимствую для русских ученых все разработки европейских коллег, нервно ожидающих в моем лице еще одного камикадзе.

— Если я передумаю? — когда мы перешли на крепкие напитки, я задал Лонгу вопрос, включенный в первую десятку вечных русских вопросов. Десятку эту замыкает не менее коварная задачка, которая звучит примерно так — «за сколько ты готов сделать это?».

— Вы не передумаете, Иван Владимирович, — Лонг чокнулся со мной; уровень Матусалема в наших рюмках поднимался с каждым новым тостом.

Я отмечал третий «самый необыкновенный» день в моей жизни. Первый случился, когда я встретил Ляпу. Я все еще резервировал за ним право быть счастливым.

Второй — день обнаружения Лемура. И, наконец, нынешнее торжество связано с тем, что меня зацепили за яйца, в который раз воскресив во мне надежду доказать возможность чуда.

Подозреваю — Лонг пил за то, что завербовал меня (зацепил за яйца, ага).

— Почему Лемур появляется из пучин? — язык мой заплетался; ром и тропические сумерки — наилучшее сочетания для того, чтобы попробовать изыскать счастье в самом себе. Может быть, на самом дне души еще остались его весомые осколки?

— Вам предстоит в этом разобраться. Вместе с нами.

На следующий день, как и планировалось я приземлился в Ганновере.

На какой оплачиваемый эксперимент согласились бы Вы?

Доктор Гоша, несмотря на способность размышлять о кварках и квазарах, оказался сногсшибательно свойским парнем. Я с ним быстро сошелся и с пристрастием допрашивал:

— Там уже кто-то был?

— Ктотобыл, ктотобыл, ктотобыл, — эхом отвечает Гоша. На мгновение он превращается в ржущую русскую образину в ювелирном обрамлении бороды цвета темной потускневшей меди. Доктор обожает недомолвки.

— Кто?

— Закрытая информация, — с очаровательной улыбкой, окантовка бороды становится равносторонним треугольником. Доктор Гоша выглядит как ученый, двигается как ученый и даже жмурится как гений — с особым бесовским огоньком в глазах, который так и не удалось передать голливудским актерам. Гениален, безумен, открыт и одновременно непроницаем — великолепный собеседник, идеальный друг.

— Он вернулся?

— Закрытая информация, ПИФ, — Гоша подмигивает всей фигурой — приседает и одновременно моргает; весело шевелятся лапки морщин у глаз. — У тебя не будет ни карт, ни координат, ни паролей — явок. Когда ты вступишь туда, найти тебя мы и никто другой не сможет. Все, что расположено ТАМ, за гранью добра, зла и линий горизонта. Не знаю, как у тебя, ПИФ, у меня, когда я произношу слово «Омега», очко совершает неконтролируемый жим — жим, — доктор покачивает бедрами, словно удерживая на талии Хула-Хуп; нижняя (перламутровая!) пуговица его идеально белого халата (от Армани?) со звоном падает на светлый (ясень арктик?) паркет. — Жимжимжимжим.

Мои инициалы — Покрышкин Иван Владимирович (ПИВ) Гоша переиначил на поросячий лад — ПИФ.

Вечера мы просиживаем между первым и вторым этажом чей — то пижонской виллы на окраине Ганновера. Делать все равно нечего. Днем Гоша готовится к эксперименту (лазит по порносайтам), я — исследую свое временное пристанище (дрыхну попеременно, то на первом, то на втором этаже среди мебели в викторианской стиле, под огромными портретами хмурых дядек в горностаях).

Я сразу распознал в Гоше породу тех вымерших фанатов науки, которые готовы костьми лечь за свои теории лишь бы они не имели прикладного значения, поэтому очень надеялся, что эксперимент, который мы готовили, будет безнадежно провален. Я как минимум выживу. Максимум — получу воз капиталов, способных помочь мне устроиться в этой непростой действительности.

— Пока сычи не приедут, так и будем киснуть, — «сычами» Гоша называет своих коллег — ученых — руководителей — спонсоров, которые должны пожаловать перед началом эксперимента.

— Почему не едут? — равнодушно интересуюсь я (на самом деле, очень боюсь дня Х, когда начнутся опыты). Пока же мне капают неплохие суточные, меня до отвала кормят, родственники в Москве предупреждены, в собеседниках у меня русский гений, которого немыслимые повороты судьбы закинули в секретную иностранную контору… словом ничего не предвещает бури).

— В этот раз должно быть трое волонтеров…

— Подопытных.

— Угу. Морских свинок, ПИФ. Но один внезапно отказался. Не помогли ни деньги, ни уговоры. Ищут тебе напарника. Или напарницу, — Гоша вскарабкивается на широкий подоконник и с нетерпением ждет моих расспросов.

— Почему ты обзываешь пространство перед входом на Омегу «зоной G»? — не заставляю себя ждать.

— Я придумал название! Копирайт, — шепчет Гоша умопомрачительно заговорщическим голосом. — В честь эрогенной зоны, которую никто не видел. Точки Граффенберга[16]. Все о ней знают и (Гоша зашевелил пальцами, словно играя на невидимом фортепиано) оп-ля иногда думают, что отыскали (пасть раскрывается в заразительном хохоте). К тому же междометием «Гэ» бескомпромиссный русский пацан, даже с высшим медицинским, ничего хорошего не обозначит, — Гоша звонко щелкнул пальцами. — Сычам понравилось. Они эту «Гэ» по-разному расшифровывают. То generation, то GOD.

— Теперь, коллега, пару слов про «зону Ch». Не для протокола, — возвращаю его на нужную стезю, в надежде вытянуть сегодня чуть больше. — Тоже ты придумал?

— Яволь. У сычей с воображением туго. А мне Че Гевара до сих пор нравится. Он бы, не моргнув, отправился бы в зону «Че», зоны Жэ, Хэ, Цэ, куда угодно. И навел бы порядок в нашей беспорядочной Вселенной. Назло Пентагону и совету директоров ФРС. Сычи расшифровали как Crazy Humanity. Юмора меньше миллилитра.

Я знаю — официально и без юмора эти зоны называются «Альфа» и «Омега». Именно так. Без дураков. Жуткие названия.

— У вас есть видеозаписи волонтеров? Как они рассказывают про дверь?

Мой мучитель картинно задумывается, разглядывая из окна трехметровый забор, окружающий виллу. Во флигельке у ворот зажигают свет наши круглосуточно доблестные охранники («карабинеры», как их называет Гоша).

— Есть одна. Остальное — аудио и стенограммы. Я же рассказывал — это не всегда дверь. Обычно просто видишь то, чего на этом месте никогда не было. Поворот в нишу, арку зашторенную, створки лифта, люк, лестницу в темноту.

Я вновь вспоминаю дверь на Ламуре. С меня льется холодный пот. Делаю вид, что с интересом рассматриваю вековые дубы за окном. Я уже досконально изучил каждую веточку. С ужасом признаюсь себе — рано или поздно отыщется третий волонтер, и мы начнем эксперимент.

— Момент раздвоения личности происходит на границе между Альфой и Омегой, когда волонтер дрожит от страха, — утробным голосом пугает меня Гоша. — Волонтер возвращается, мы обрабатываем его, чтобы понять — перешел ли ушлепок из зоны «Гэ» в «Че».

Я начинаю ржать. Ушлепком Гоша величает информационный двойник — «слепок» (Гоша любит шепелявить как «Кирпич» из «Места встречи») личности, который ушел (ушлепал!) за порог нашего мира (!!!).

За два дня пребывания в Ганновере я познакомился с несколькими версиями о параллельном мире, в который меня угораздило шагнуть на Ламуре. Гипотез доктора Гоши хватило бы на многотомник, пожелай «кембриджская» группа издавать их.

Видимо Гошу посадили на оклад из-за неиссякаемого фонтана идей, бьющего из него днем и ночью. Не иначе порносайты настраивают на серьезный исследовательский пыл.

Самая последовательная версия гласила — люди легко попадают в «зону G». Дня не проходит, чтобы там не потоптался среднестатистический землянин.

— Мы ежедневно пробегаем мимо, задевая, вклиниваясь. Лишняя книга на полке, третий носок на батарее — верные сигналы о том, что ты сошел с намеченной траектории жизни. Оступился. Заглянул туда, где идет настоящая борьба за жизнь на Земле.

Какой самый забавный закон физики?

— Изменение энтропии пропорционально массе тела. Впитываешь? Гравитация — не есть фундаментальное поле, а лишь «энтропийный эффект»! Это поле что-то вроде флогистона — «материального мифа»[17]… Таким образом, все Сущее и «частные поля» не являются проявлением некоего единого собирательного поля. Наша реальность — проекция глубинного уровня мироздания[18], а мы паразитируем на ней в виде струн, — уши мои вяли, когда Гоша объяснял мне теорию Омеги, активно жонглируя меняющимся набором терминов, ловко козыряя ими в нужный момент. Гравитоны, орбифолды, изменение центров масс.

— Человечество треть жизни проводит в пограничных состояниях — сон, бред, религиозный экстаз. Неужели кто-то считает, что все это проходит бесследно? Образование «зоны Альфа и Омега» связано с нестабильной фазой целого ряда частиц. Омега существует за счет ежегодного появления в зоне Альфа до 100 миллионов человек. Лишь немногие обыватели понимают, что ступили «не туда». Немногие из немногих относительно ловко передвигаются в «зоне Альфа».

— Когда волонтер входит в зону, его видно из внешнего мира. Но если он пойдет дальше, — на сей раз пауза была не театральной — у Гоши действительно пересохло горло. Он подошел к холодильнику, установленному не на кухне или столовой, а на площадке у верхнего лестничного пролета. Я остался на подоконнике и терпеливо не болтал ногами. Нынешнюю говорливость Гоши можно спугнуть любым неосторожным движением. Доктор вернулся с бутылкой «Krombacher» а.

— Обученные волонтеры кембриджской группы стабильно доходят до прохода между зонами. Здесь и происходит раздвоение — у человека появляется точный информационный двойник («ушлепок» по терминологии Гоши). Он и проваливается в неисследованную часть Вселенной. Потом мы под гипнозом вытаскиваем, отделился или нет ушлепок. Сам волонтер часто не помнит момента приближения к переходу и нестройное состояние ужаса, которое обычно случается во время разделения души и тела.

Такими байками веселит меня Гоша короткими сентябрьскими вечерами.

— И все-таки, как вы узнаете, что кто-то прошел, а кто-то испугался и не выдавил из себя ушлепка? Вернулся целым и непоколебимым.

Улыбка Гоши гаснет. Он смотрит на меня исподлобья. Я игриво довел его до черты — за ней откровения Гоши обычно заканчиваются.

— Бледные ушлепки возвращаются и мучат тебя по ночам? Щекочут пятки холодными когтистыми пальцами? — с бьющимся сердцем иронизирую я, смотрю доктору в глаза. И сегодня он идет дальше:

— Мы зафиксировали три случая возвращения, — вновь надолго замолкает. День за окном расплывается под напором сумерек. — Однажды в Альпах разбился фуникулер. Выжил только один — чех Вацлав. Этот парень не помнил ни строчки из жизни Вацлава, зато до мелочей знал все о нашем волонтере Нурие. В том числе обрывки воспоминаний об Омеге.

Чтобы я не успел опомниться и задать вопрос, Гоша дополнил:

— Второй наш подопытный объявился в теле двенадцатилетней девочки Лэсси, которая до его появления отставала в развитии. Это было уже при мне. Пять лет назад. Жуткое дело — малолетняя пигалица рассказывает о взрослой катастрофе, которая с ней произошла. Получил, что хотел, а? Легче? — Гоша спрыгивает с подоконника. День умирает.

Гоша стремительно несется на первый этаж. Сегодня больше ничего не добьюсь. Все равно кричу в пролет:

— Почему же вы не сбросили в зону сотню десантников? Статистически вышло бы больше возвращений.

Когда я уже не надеюсь на ответ, снизу глухо раздается:

— Мы неоднократно увеличивали количество волонтеров. Может быть, где-то по шарику слоняются наши безумные, возвратившиеся ушлепки. Но пока есть точные данные только о трех случаях.

Гоша не включает свет внизу. Я знаю — он по — прежнему стоит там. Не иду к нему. Жду. Наконец, получаю ответ на незаданный вопрос:

— Три случая за пятнадцать лет экспериментов.

Я представляю, как он замер у лестницы, сжав кулаки от злости. Он уже не такой сногсшибательно свойский парень. Он такой же злой, каким недавно был я, шастая по океану в поисках Ламура. Взбешенный от непонимания.

Мне очень холодно от того, что теперь я знаю, сколько лет не самые глупые люди бесплодно пытаются понять происходящее в неоткрытой части Вселенной, расположенной у нас под носом. На расстоянии протянутой руки.

На что вы готовы ради самого близкого человека?

Раз в два дня на виллу приходит пожилая фройляйн. Она готовит еду, убирается, бормочет под нос скороговорки, навевающие ностальгию по советским фильмам о Второй мировой. С нестабильной периодичностью появляются рядовые сотрудники кембриджской группы. Мне кажется, приходят они исключительно для того, чтобы стырить какую — нибудь мелочь или приколоть отчеты к разноцветным папкам.

Радостно накатывают надежды — вдруг эти «Рога и копыта» обанкротятся, эксперимент не состоится, и я со своими денежками (точнее деньжищами), еженедельно перечисляемыми на мой счет в Райффазенбаке, вернусь в Матвеевское.

Доктор Гоша четвертый день пьет. Вчера он мрачнел в алгебраической прогрессии, сегодня — в геометрической. В кабинете, на экране его монитора теперь мерцают не голые красотки, а формулы. Наука истощает его лучезарность. Ювелирная окантовка бороды превратилась в плохую плотницкую поделку. Мутные глаза утратили бритвенную остроту.

На мое «здрасьте» он ответил сивушным выдохом и отвернулся.

Я уверен — его настроение связано с тем, что напарник мне найден. Пытаюсь улыбаться — он хмуриться в ответ и рубит с плеча:

— Нам придется с тобой помучиться, мон амии. Увы, еще раз увы и контрольная кривляка — увы в голову.

— Отчего, мой маршал? — мне совсем не весело.

— Потому, что ты заглянул в дверь на Лемуре. Точняк, парниша, не упрямься. Мы анализы твои досконально изучили. С точки зрения голой науки ты крайне интересный экземпляр. Для нас. Можешь начинать гордиться.

Я молчу. Доктор Гоша тоже. Он нежно поглаживает мышку компьютера. Почти бесшумное движение пальца по ребристой поверхности колесика выводит меня из себя:

— Я же рассказывал. Нет. Я убежал.

— Многие так рассказывали, а потом, — Гоша царапает ногтем колесико мышку. Я хочу вынырнуть из этих всплесков безмолвия, хлопнуть дверью, раствориться на улицах Ганновера. Надеюсь — сейчас сюда пригромыхает какой-нибудь рыжий аспирант и растопит тишину кабинета.

— Того, чей ушлепок ушлепал на Омегу, сложно загнать даже в зону Альфа. Это не каламбур. Это афоризм для внутреннего пользования.

Гоша снова молчит:

— Если вдруг ты дойдешь до границы.

Меня доконали эти паузы. Я ору:

— Встать, сесть, отжаться! Тебя вштыривает меня мучить? Рожай, наконец, свои откровения!

— Один волонтер на моей памяти отгрыз себе палец. Другой — оторвал мочку уха. Обделываются все без исключения. Так мы и делаем статистику о количестве повторно отправленных в Зазеркалье.

— Сволочи! — ору я.

— Слушай, не надо, а, — парирует Гоша. — Ты за бабло согласился участвовать в эксперименте. Ты свой песок заныкал. Ты во всем ищешь выгоду. Тебя никто здесь не держит. Вали, а? Пока не поздно. Я прикрою.

Я не стал объяснить, что поводок, который держит меня здесь, в три раза длиннее, чем обозначил Гоша. Не «эксперимент — деньги», а «эксперимент — деньги — песок — Ляпа — любовь».

Не буду же я рассказывать, что деньги нужны на покупку морского, речного, вулканического песка, утрамбованного в 9132 склянки.

Не буду и о том, что не позволю кому-нибудь отобрать Коллекцию. Даже если придется продавать почку.

«Нет. С почкой я определенно погорячился».

— Надеюсь, ты не отдала коллекцию? — единственное, о чем я спросил Ляпу, позвонив из Ганновера две недели назад.

— Нет. Я дождусь тебя, — ответила Ляпа.

Больше я не звонил ей. Мне было достаточно того, что она меня ждет.

Чем можно нарушить хрупкое равновесие?

Чтобы вернуть Гошу к теме разговора, в очередной раз прерываю его отвлеченные алкогольные умствования:

— Почему ты ни разу не ходил в эти зоны? Переживаешь за своего ушлепка?

Вот тогда Гоша достает из ящика стола изящную бутылку Otard и отхлебывает прямо из горлышка, длинною в половину его руки:

— Хрупкое равновесие мироздания опасаюсь нарушить.

Он крутит в руке маленькую шоколадную печеньку. Пальцы измазаны тающим шоколадом.

— Пойдем со мной, — от души предлагаю я. — Тебе же уйму денег отвалят. Больше чем любому добровольцу.

— Стремаюсь я, мой храбрый ПИФ, — сознается Гоша. — С таким умищем в эдакое пекло. Но я обязательно пройду туда, когда на Земле завоняет жаренным и спасти её можно будет лишь с Омеги.

В тот день, уже зная, что завтра на вилле соберутся сычи и начнется эксперимент, он рассказал еще одну гипотезу, от которой мне не стало спокойнее за свое будущее:

— ПИФ, мне непонятно, почему ученые уверены, что мир более — менее исследован и исчерпывается материальными расстояниями от минус до плюс бесконечности. Что вокруг нас происходит необратимое движение материи, образующее время. Что Вселенная материальна, расширяется, огромна — за горизонтом событий есть еще события. Мы не отрицаем возможность существования гиперпространства, но не допускаем, что есть кусок, клочок, выхлоп, территория, плацдарм, возможно нематериального характера — вне этой Вселенной, хоть и органически с ней связанный. Просто ВНЕ.

Гоша замолкает. Наверное, ему так же как и мне тяжело питаться этим «вне Вселенной», несмотря на то, что, в отличие от меня, ему явно не в первый раз приходиться переваривать эту мысль.

— Зона Омега — этот кусочек. Там не существует законов материального мира. Туда с нашим секундомером и линейкой не сунешься.

— Мы и раньше о таких знали. Загробный мир, Белово́дье, Шамбала, явлением Пятого Будды, — пытаюсь шутить я.

Доктор Гоша отмахивается:

— Все равно их располагали в нашей Вселенной. Параллельные миры и эзотерические стратосферы. Любые тонкие и толстые материи. Иногда даже Бога. Все это мы помещали в необозримую бесконечность, образовавшуюся вокруг нас. Признавая — она грандиозна. Она невозможна для познания человеческим разумом. Но вышла из частицы, имеющей бесконечную плотность, бесконечную температура, бесконечно малый размер. И мы можем в ней быть точкой отсчета.

В этот момент я понимаю — я добился своего — доктор Гоша готов рассказать почти все, что знает. И он рассказывает:

— Я же вижу — ты выпытаешь по капельку то, что тебе ТАМ не поможет. Да — мы подвергали гипнозу всех волонтеров. Да — мы собирали по крупице информацию. Делали выводы, анализировали. Но это лишние сведения. Тебя они только запутают. Пространство за дверью все время меняется. Один увидит футбольное поле, другой окажется в Брянских лесах. Что еще? На Реюньоне наш пост, потому как на Ламур периодически отправляют своих гонцов по крайней мере пять группировок из восьми, которым что-то известно о зоне Омега. Есть несколько мест на Земле, откуда войти в нее проще, чем из этой комнаты. Непостоянные Поля. Упомянутые Шамбала и Бермудский треугольник, кстати, из их числа. Такие же как Ламур. Особые формы материи, существующие вокруг одушевленных тел, верующих, надеющихся на чудо, — лицо Гоши кривится на слове «чудо» словно это не слово, а самый горький, самый кислый лимон, который пришлось прожевать целиком. — То появляются, то пропадают и пока не поддаются измерению. Только искать их не надо. Шамбала всегда рядом. Доступна каждому, — Гоша машет рукой. Перед нами обыкновенный офис. Десяток столов, шкафы с папками и приборами, надежный кожаный диван в углу. — Этот офис, как и все прочее, тоже на периферии Вселенной. Свисает с самого краешка. Усек? Шаг и ты в дамках. Передай это всем тем, кто все еще верит в безграничность пространства. Просто поверь — любая точка нашего мира органически — негеометрически связана с таинственным полигоном, где это пространство заканчивается.

Шоколадное печенье отправляется в рот, обрамленный медной бородой. На горлышке длинношеей бутылки Otard’а четко видны темные отпечатки пальцев.

Вам известны причины аварии на Саяно-Шушенской ГЭС?

Я не рискую прервать его. Он вновь прикладывается к бутылке:

— И вот тебе последний нож в спину. Чижики из «кембриджской» группы, полсотни наемных дятлов и я, в том числе, постоянно прочесываем информленты. Непредсказанные стихии, кризисы, наводнения, оползни. Чудесные исцеления, необъяснимые смерти. Двадцать лет собираем сведения. Конечно, связать все эти события, всю эту пропасть фактов можно даже с настроением деда Семена из Петушков. Но помимо настроения деда Семена эти события хорошо коррелируют с нашими экспериментами.

— Как? — все еще не хочу понимать я.

— Так, — глоток из бутылки. — Изменения в зоне Омега связаны с явлениями, процессами в известной нам части Вселенной. Турбуленция возникает, когда мы отправляем очередную группу. Вулканы, сейсмологическая активность, Эпидемии гриппа, шатание биржевых индексов, лихорадка инфляций. Я с горя даже на акциях стал играть.

Гоша понижает голос до шепота, скрипящего, неприятного:

— Более того. Я уверен — пройдясь по зоне, судя по нашим данным это не более 10–ти квадратных километров, передвинув там предметы, поручкавшись с местными жителями, есть там и такие, покачавшись на ветке местного дерева — можно зажигать и тушить звезды, убивать и рождать гениев, устраивать наводнения и землетрясения.

В этот момент доктор Гоша начинает смеяться. Мне становится страшно оттого, что теперь на вилле вместе со мной не милый общительный дядька, а форменный псих. Он долго не успокаивается, а когда затихает, становится только хуже. Он буравит меня замершими в орбитах глазами:

— ПИФ, ты понимаешь, о чем я говорю?

Я мотаю головой. Я не хочу понимать.

— Трижды мать, — ругается он. — Зона Омега — капитанская рубка Всевышнего. Господа Бога нашего! Сто раз аминь. Большая рубка. Оно и понятно — было бы странно управлять Вселенной из тесной конуры. Сложные, пока не поддающиеся настройке и управлению приборы! Закономерности, о которые можно головы сломать всей Академии наук. Сложносочиненное образование. Не то, что Земля. Как и положено по статусу! Рабочий кабинет Отца нашего. Аминь до икоты.

Я заворожено смотрю на бутылку Otard — прикладываясь к ней, Гоша интонирует свои откровения.

— Возможно те, кто освоился на Омеге, могут спокойно путешествовать по времени или во Вселенной. Или используют Омегу как пересадку на туманность Тарантула или в тела бестолковых пуэрториканских девчонок. Возможно, они желают переродиться в гусеницу. И перерождаются. Впитываешь проблему? Соображаешь, куда тебе предстоит направиться? — шепчет Гоша.

Я трясу головой. Это не согласие, не отрицание. Озноб.

— Увы и ах — мы не имеем ключа. Алгоритма управления этой зоной. Мы хотим найти его. Пока, кто-нибудь не опередил нас.

Я ошарашено хлопаю глазами. Хриплю:

— Чего вы боитесь?

— Что некто войдет в эту рубку и устроит конец света. Или научиться управлять Вселенной так, как нравится ему, а не мне, кембриджской группе, либерально — силовым чекистам, пацанам Обамы, госдепу США или другим сожителям на Земле.

Потом доктор Гоша, поперхнувшись коньяком, кашляет словами:

— Или вернется настоящий хозяин! ПИФ! Мы все еще надеемся, что кто-нибудь из волонтеров вернется и расскажет, как управлять Вселенной. Пока не вернулся Тот, кто ювелирно умеет это делать.

Бутылка стучит об его зубы, а я убегаю из кабинета, чтобы не слышать безумного смеха, готового обрушиться на меня после очередного глотка Otard’а.

Может ли остановиться процесс сотворения жизни?

Через полчаса доктор Гоша вперся ко мне — на бровях, с очередной бутылкой в руках. («Удивительное здоровье у этого последователя Гиппократа!»). Прежние искорки покинули его осоловелые глаза.

Раньше я считал удачей, если выпытывал у него лишнее слово. Только не сегодня — недавняя беседа отбила во мне желание слушать гения антинаучных мыслей.

Гоша бесцеремонно развалился на кресле рядом с кушеткой, на которой я все еще пытался читать классика.

— Иногда я почти уверен — то, что Бог создал в первые шесть дней творения, — Гоша почему — то показал на обои за моей спиной — колоритный рисунок на них изображал осенний лес во всем его пестром великолепии. — Это репетиция, малая толика того, что последовало за первыми экспериментами. Талантливого Творца сложно остановить. Поэтому в последующие тысячи лет Он создавал что-нибудь свеженькое — новенькое. Каждый Божий день. Под грифом «секретно». Об этих новинках нам еще предстоит узнать (Гоша потряс полупустой бутылкой). Когда мы будем готовы, на суд человечества будут предложены такие шедевры, перед которыми поблекнет разнообразие флоры и фауны нынешней Вселенной.

Он откинулся на спинку кресла и сделал глоток из бутылки. Проскользнула неожиданная мысль — я еще много раз буду наблюдать бухающего эскулапа.

— И что? — я отложил Пелевина, приготовившись сосредоточено не слушать своего наставника.

— Омега — одна из таких новинок. Она не может быть банальной и понятной нам. Как и все из Его рук. Там куча смыслов. Зачем она тебе, ПИФ? — Гоша опустил глаза.

— В смысле?

— Ну, ты сталкер что ли? Чего ты хочешь вынести оттуда? Деньги, известность, тайны материи? Счастье для всех и никто не уйдет обиженным?

— Не понимаю, к чему ты это, — я пытаюсь сообразить, с какой целью он ввалился ко мне. Чего хочет добиться? Или ему просто одиноко со своими формулами и шлюхами? я интереснее? как человек или подопытная морская свинка?

— Возможно, я смогу предложить больше, — Гоша вновь потряс бутылкой — я почувствовал нестерпимое желание сделать глоток Otard’а.

— Сомневаюсь, амиго, — иногда я боюсь признаться себе, что мне нужны не только деньги. Мне нравится сам эксперимент, не говоря уже о его финансовых последствиях. — Лучше скажи, зачем ты в проекте?

— Не хочу наблюдать жизнь через запотевшее стекло. Вот тебе мое признание, ПИФ. Я люблю Омегу. Незамутненно. Души не чаю. Наверное, это первый после Бога и Майкла Джексона клинический случай немотивированного обожания. Мне даже женщины с идеальными формами и идеальной душой менее симпатичны. Представляешь — неизвестная, потусторонняя хрень, которую я никогда не видел — не слышал — не чувствовал, интереснее баб?

Я не спросил — не из-за этой ли потусторонней хрени доктор Гоша изучает новинки порноиндустрии. Кому как ни мне понимать тягу к чудесам и неизвестному? Я и о порно, и об Омеге.

— Надеюсь, именно на Омеге, помимо всего прочего, настраивается идеальное сообщество людей. Я вообще хочу разглядеть в ней все и вся. К этому подводит мое знание об этом явлении. Факты, неумолимая вещь, нашептывают мне — все происходящее на Земле это энергетический выхлоп, неконтролируемая реакция, по большому счету неинтересная высшим силам. Все самое интересное, системообразующее происходит на Омеге.

— Самым непонятным в нашем мире является то, что он все-таки понятен?

— К чему ты это?

— Это не я. Это Эйнштейн. Ловко ты перевел стрелки за все происходящее на Земле.

— Ты все еще веришь, что за какофонию в разных частях нашей голубой несут ответственность мировое правительство, ФРС и их подаваны с Уолл-Стрит, ястребы Обамы и неизвестные держатели ГКО? Наивный! Омега — вот всему ответ.

— Не очаровывай меня своими сказками, Угэдэй-хан. Женщины все равно симпатичнее. К тому же я уверен — рано или поздно выяснится, что Омега не так хороша, как тебе кажется. Там монстры размером с Ямайку. Там армия клонированных Гитлеров и Аттил откусывает яйца всем прибывшим. Разонравится?

Доктор Гоша покачал головой:

— Моими яйцами подавится и Гитлер, и Годзилла, и Збигнев Бжезинский.

— Да вы джедай, батенька.

— Последний, увы. За момент до того, как стать Дарт Вейдером, — он кивнул своим мыслям и, покачиваясь, направился на выход. — Нет ничего страшнее встречи с самим собой, исполненным самыми черными мыслями. И нет мне спасения.

— Посоветуйся с Богом. Объяснись.

— Нет у нас, православных, такой католической традиции — беседовать с Творцом, — Гоша еле допетлял до урны и прежде чем опустить в нее бутылку пристально всмотрелся в содержимое. — Земля — царство злого, ПИФ. Но видимо попытки построить что-то более совершенное продолжаются, — я видел — Гоша готов рухнуть на пол и заснуть. — Разгадай главный вопрос в твоей жизни. Ответ на него ты знаешь. Сейчас связь с Омегой как никогда хороша. Что ее обеспечивает?

— Песок?

Как нас обманывает зеркало?

— Не надо мне этого взгляда под вывеской «всего лишь». Прежде чем судить пренебрежительно о песке, внимательно взгляни на него. Миллиарды кубометров скал, осыпавшихся во прах. Биллионы ракушек растертых временем на крохотные кусочки. Земля дряхлеет, горы оседают, моря отступают. Да. Да! Песок. Территория пустынь растет, — Гоша уже третий раз дернул ручку, но так и не смог открыть дверь из комнаты. Я смотрел на его нелепые попытки и терпеливо ждал, когда он отключится. — Песок идеальный проводник. Словом связь с Омегой крепнет не по дням, а по часам. Скоро любой наркоман или лама сможет без особых усилий попасть туда.

— Трансерфинг реальности? — я решил сжалиться и проводить его.

— Никакого трансерфинга. Никакого умножения материй. Никаких параллельных реальностей и загробных миров. Просто у нас на лбу вспухла некая отдушина этого мира. Пока мы не видим этого. И, надеюсь, не увидим, пока весь мир не осыплется песком. ЛСД, кстати, тоже помогает, — пробормотал он.

— Может, мне закопаться в этот проводник — и прямиком на Омегу. Дети на море тоже стараются усесться в песчаный чартер?

— Хи-хи, ПИФ. Блять, как в сейфе живешь. Набери мне код выхода из темницы, — я выпустил Гошу из комнаты. Он не скатился с лестницы только потому, что двумя руками удержался за перила. Я ухватил его за плечи. — Для перехода на Омегу требуется движение. Мысли, тела, души (Гоша конвульсивно задергался у меня в руках, видимо изображая необходимые движения — удержать его было непросто). Подходит и ритуальное повторение одних и тех же действий. Тысяча ударов о пол. В бубен. И наоборот — чтобы вернуться с Омеги — необходима полнейшая неподвижность. Сознание не должно издавать ни одного сигнала. Душа должна высохнуть, вымерзнуть, замаскироваться внутри. Тело окостенеть. Не знаю, как у них там (Гоша ткнул в потолок) это получается. Но они возвращаются!

Когда я довел Гошу до его комнаты, он начал заговариваться. Я положил его на кровать и с ужасом вслушивался:

— Только трое вернулись с Омеги. Записали свои воспоминания.

Что-то в этом уменьшительном «только трое» заставило меня спросить.

— Кто третий?

Как ни странно Гоша ответил:

— Этого я тебе не скажу, дружище. Видите, я предельно честен с Вами, господа присяжные заседатели. Мы не хотим ничего скрывать, но все-таки скрываем. Лозунг всех демократов ойкумены… Человек, отвернувшись, всегда забывает, что ушел так немыслимо далеко от цели. Мы все еще не имеем ключа, понимания. Алгоритма! Мы хотим управлять нашей Вселенной. Шаркнешь здесь ногой — там рухнет Эйфелева башня. Следующая остановка — Магелланово облако. Мы нуждаемся во всесилии как в Кока-коле.

Я не удержался и уселся рядом с его кроватью. Гоша не остановился, пока я не ушел. Он нашептывал — нашептывал — нашептывал мне обрывки из гигантского вороха мыслей, который накопил в кембриджской группе:

— …перспектива накинуть узду на нее поинтересней, чем срубить контейнер с разукрашенной макулатурой … Омега — круче водяных знаков … чтобы она из себя не представляла… даже если она выглядит как ячменное зерно, она посильнее, чем любое материальное, социальное явление… сильнее, чем вера, чем, мать ее, экономика, чем сила тяготения…

Когда я уходил, он продолжал шептать. Глаза его были открыты.

«Профессор, когда вы спите, куда укладываете бороду?».

Дневник девочки Лесси. На Омегу и обратно.

Сначала то, что от тебя осталось, попадает в абсолютное безвременье. Место, для которого совершенно не подходило ни одно из арсенала человеческих слов.

Пространство? Время? Точка? Поверхность? Кубометр неизвестной среды, в которой ты стоишь? Паришь? Готовишься захлебнуться?

Сначала вокруг ничего нет. Здесь бессмысленны любые законы физики. И кажется, что здесь ты царишь вечно, постепенно утрачивая себя.

Новое пространство надеваешь на себя как тот самый голый король невидимое платье. Просто для того, чтобы создать условия, в которых комфортнее думать, двигаться, чувствовать.

Это первый опыт творения, когда ты идешь над бездной и непринужденной силой мысли придумываешь не только некую твердь под собой, но и собственные вес и формы.

Потом, если ты уцелеешь, уцепишься за какую — нибудь главную для тебя и поэтому спасительную мысль, Омега примет тебя. Ты просто свалишься на поверхность этого уникального явления.

Омега полностью вне наших систем координат. Она не вокруг нас, не внутри и возможно никак с нами не связана. Она надкосмична. Она не часть космоса, не олицетворение его стихий. Она не имеет ничего общего с нашим мирозданием, кроме того, что является и его создателем и одновременно следствием одухотворенной жизни в нем. Архитектором и одновременно архитектурой. Омега — сложная инженерная конструкция, с помощью которой управляется наша Вселенная.

Вы хотели бы узнать причины ВСЕХ изменений на Земле?

Девушка добросовестно изучила матчасть, правила перехода — от сумрака и параллельных миров, Кастанеды, О’Лири и Зеланда до последних разработок «кембриджской группы». Быть может, поэтому она отыскала Омегу совершенно неэкзотическим способом.

Ляпу выбрасывали не как новичка, а как профи, давно имеющего дело с песком — из Большого Яблока, откуда выход на Омегу всегда был непрост.

Темнилы из Нью-Йоркского филиала кембриджской группы занудно объяснили то, что она и без них неплохо знала. Технологии перехода, рекомендуемые стимуляторы (10–ти страничный перечень медицинских препаратов).

Девушка решительно отказалась. Навела свой изумленный взгляд на куратора — альбиноса и пробормотала по-русски «давно знаю, что хожу по краю, и поэтому смело упорхну за черту».

Американец, не поняв ни слова, оскалился, однако, взгляд Ляпы видимо убедил во многом. Он развел руками — «действуй».

— Смс пришла? — на прощание спросил он.

Ляпа кивнула — словно перечисление денег на счет могло что-то значить.

Десятиметровый отрезок на 6—ой авеню Манхэттена Ляпа истоптала не менее сотни раз, прежде чем обнаружила темный провал лестницы, начинающейся прямо у тротуара. Наверняка, она вела в подвальное помещение пятиэтажного монолита, вдоль которого Ляпа слонялась.

Сбежав по ступенькам, она вступила во тьму. Это был коридор без стен и потолка — с протяжным эхом, утробным гулом шагов и живыми сквозняками.

Тишина здесь безжизненна. Бесполезно вслушиваться — она как зыбучий песок впитывает вошедшего. Также как песок она надежно скрывает ответы.

И песок, и тишина всегда хотят сожрать человека, когда он остается с ними один на один.

Когда звук шагов по цементному полу перестал отражаться от стен, перестал звучать в ее голове, девушка поняла, что идет по воздуху и разверзшаяся перед ней тишина быстро съест то, что осталось от Ляпы в этом новом мире.

Почему создатели геральдических символов так неравнодушны к слонам?

К ужину следующего дня кризис жанра благополучно миновал. Доктор Гоша появился в столовой веселый, подтянутый, трезвый. Борода подстрижена и причесана. Он с удовольствием поглощает морковные котлеты, с не меньшим удовольствием рассказывает план действий:

— Ради чистоты эксперимента, вас запустят с разных континентов. Европа, Америка, Австралия.

— Почему не из России? Родины слонов и ослов?

— Ах, оставьте, — взмах вилкой, укоризненно грозит ею (зубчики легко покалывают воздух). — Вы сможете узнать друг друга. Мы дадим нужную информацию — от кучерявости волос на лобке до цвета маминой ночной рубашки. Само собой, фотки, видеозаписи. Впрочем, не исключаю, что на Омеге вы появитесь в своем собственном обличии. Не в виде желе, абрикоса или термита. Шучу — шучу, — он вновь поднимет вилку, дирижирует. — И — и — и, не вздумай убегать, ПИФ. Кокнут.

— Чушь, — пытаюсь надеяться я. Побег — мой основной план на ближайший вечер. Я в деталях знаю, как перебраться через забор, как пройти к ближайшему банкомату, как организовать себе документы. Две недели не прошли зря — я просчитал варианты отхода.

— Спорим? Давай на живца — ты перебираешься через забор и идешь гулять, я пускаю за тобой наших карабинеров. Они по 10 кило евро получают. Пусть поработают. Зафиксируем, на какой минуте тебя попытаются щелкнуть по голове и затолкнуть в фургон с замазанными номерами. Конкуренты охотятся за тобой с момента твоих приключений на Реюньоне.

Доктору Гоше я верил («кому как не ему?») — почему — то мне казалось, он вытянет меня из любой подлянки, защитит от сычей, неизвестных охотников за моей головой, Интерпола.

— Наши службы безопасности наблюдают намного пристальнее, чем тебе кажется. Они виртуозы своего дела.

— Терпеть не могу виртуозов, мастеров своего дела, правил, распорядков и мировую финансовую систему.

— Я тоже. Но как выяснилось — мы оба испытываем нежность к банковским транзакциям в наш адрес.

После сладкого я задаю и совершенно не интересующий меня вопрос:

— Теперь ты можешь открыть, кто финансирует все эту вакханалию?

— Никогда и не скрывал. Сычи постарались. До Билла Гейтса не добрались, но какого — то из Хенкелей охмурили. В России, наверное, тоже группа работает, — завистливо сетует Гоша, вставая из-за стола. — Но засекречена лучше нашей. Иначе к ним бы нанялся. Там поди Прохоров с Потаниным башляют.

— Официальные организации знают о вас? НАТО? Европарламент?

— Не смеши, ПИФ. Это не самые сильные и осведомленные организации на белом свете.

— Неужели никаких утечек? Странно, что информация об Омеге не просочилась.

— Просочилась, просочилась. «Солярис» Лема, «Проект Россия» — лучшего в России коллектива футурологов.

Еще позже он деликатно стучится ко мне в комнату, в руках у него две папки. Менее увесистую бросает на мою королевскую кровать, плавающую в томном свете огромного бра:

— Читай. Это размышления «о зоне Омега» двенадцатилетней девочки с очень некрасивым диагнозом.

Сомневаясь, крутит в руках вторую папку:

— Не знаю, понравится ли тебе это, — аккуратно кладет, словно переживая, что она рассыплется. Так же бережно я открываю. Как в диснеевском мультфильме в глаза бьет яркий солнечный свет. Со всех цифр, букв и изображений на меня смотрит Ляпа — Александра Сергеевна Синицына. Мой лучший друг в этой, и, надеюсь, следующих жизнях.

Какое ваше чувство наиневесомейшее?

Она не боялась. Точнее так — она попыталась бы испугаться, если бы точно определила для себя, что такое страх.

Девушка великолепно помнила — она, урожденная Синицына, в здравом уме и трезвой памяти, шагнула туда, куда раньше не заманили бы никакими коврижками. Не в силах определиться с географией смыкающейся вокруг темноты Ляпа вернулась к себе любимой. Она словно рассматривала себя в разбитом зеркале — всю от первого визга при рождении до последствий кишечных расстройств, мучивших ее на исходе этого лета.

Кусочки зеркала неодинаковы, неравноценны, частью неприятны для изучения. Вместе она никогда бы не собрала их, не объединила бы в женщину, цельную, не обезображенную трещинами. Шрамы и шероховатости, которые покрывают поверхность и внутренности Александры Синицыной, неискоренимы. Ничто не заставит их исчезнуть.

Ляпа наблюдала все осколки одновременно. Прожитая жизнь предстала в обнаженном, вывернутом взгляду виде. Хватило секунды, чтобы понять — с таким же успехом она может посмотреть на разбитые зеркала любого из ныне здравствующих землян. Если постараться — то и на зеркала прежде живших.

Никаких усилий для созерцания не требуется — просто перевести взгляд… что-то сохранившееся от прежнего чувства самосохранения предупредило — «сейчас я (я?) не осилю такого зрелища».

Разум?

Ляпа угадала в себе что-то похожее на эту утраченную было эмоцию (?), сброшенную ступень собственной эволюции (?). Она обрадовалась признакам работы сознания в окружающем ее абсолютном нигде. Разум воспринял сигнал и закружился ворохом образов.

То снегопад, то вихрь, то лавина. Ляпа не выбирала, но ясно поняла — сейчас она (или то, что от нее осталось) примеряет на себя некую видимость пространства, в котором сможет выглядеть, передвигаться, думать, существовать. Без этих привычных действий, без сознательного выбора, где она и что она, Александра Сергеевна, по совместительству москвичка и человеческое существо, очень скоро закончится.

Свет пришел откуда-то издалека, а стены коридора превратились в вереницу бесконечных стеллажей («Какие пыльные!») с какими — то амбулаторными картами («историями болезни? жизни и смерти?»).

Ляпа остановилась, потрогала тело руками. Тело оказалось упругим и горячим. В подвал девушка забиралась в платье — сейчас на ней появились любимые джинсы. Девушка достала первую попавшуюся книжечку в простом бумажном переплете — на ослепительно белых страницах кляксой чернела одна фраза «Ляяяпааа — дурра».

«Архивы Лубянки? Только чекисты смогли бы так лаконично уловить мою суть. Я в своем подсознании? В чужом?».

Она шла между стеллажей. Они не кончались, они могли бесконечно переть в бесконечность.

«Все это похоже на подсознание Вселенной. Таким, как его описывает Стивен Кинг у аутистов. Но у Кинга полудуркам угрожает какой-нибудь монстр, а здесь возможно сдуешь пыль со стеллажа этого стола — и на Кармадонское ущелье обрушится снежная лавина. Или исчезнет Магелланово облако. Откуда я это знаю? Самосохранение Вселенной? А это предположение откуда?».

Отдаленный, тоненький, казалось даже не здесь отзвучавший всхлип мысли о неуютности складывающегося вокруг пространства, и ряды послушно закончились стеной, в которую проросла дверь.

«Чего ты хотела, болезная? В традиционной научно — фантастической литературе дверь — это универсальный телепортационный канал».

Ляпа открыла этот увесистый телепорт. Вниз вела изящная винтовая лестница

«Мои мысли обретают изящность? Изящное изящество».

Спускаясь по ступенькам, девушка предположила — если получилось бы вновь инсталлировать в себя чувство страха, то сейчас бы она обезумела от ужаса. Ее тело будет весить ровно столько, сколько она сама захочет.

Спасительные свойства выстилающейся под ногами дороги целиком зависят от накопленного багажа образов, которые выстреливают вовне и налаживают путь через бездну.

Если случиться осечка, если в обойму попадет образ, совершенно не подходящий для поддержания твердой поступи («да — да, хрупкие палочки для мороженного вместо ступенек»), Ляпа обрушится вниз.

Она будет падать бесконечно долго, пока в ней не истлеет воспоминание о ней самой.

«СИНДРОМ МЕРКУРИЯ[19]», — вспомнила Ляпа.

Девушка вышла в углу просторного тренажерного зала с маленьким бассейном посередине — вода в нем удивительно синяя и непрозрачная.

В зале Ляпа кружила не менее часа, пока не догадалась нырнуть в бассейн. Дна не оказалось. Это был вызов. Ляпа всплывала и ныряла до головокружения. Когда бездонность перестала вызывать сомнения, девушка решила плыть вниз, пока не потеряет сознание.

В этот момент она ненавидела этот таинственный водоем, темный коридор для гонок на Хаммерах, дом на 6–ой авеню, 6–ую авеню в целом, Нью-Йорк, куратора — альбиноса, Землю… Больше всего она не выносила себя во всем этом. Единственным, кого ей не удалось возненавидеть, все еще оставался Покрышкин.

Поэтому она плыла вниз даже тогда, когда ей стало казаться, что уши и легкие вот — вот взорвутся.

Потом вода устремилась в одном с ней направлении, словно кто-то сжалился над Ляпой, и где-то глубоко — глубоко в недостижимых недрах бассейна, открыл сливное отверстие.

Сценарий самого лучшего признания в любви уже написан?

На некоторых фотографиях я заморожен вместе с ней. Лишь на трех в обнимку. Есть в деле и та самая, где мы изображаем страстный поцелуй. К тому времени ее мимолетная страсть уже угасла. Моя же полыхала с новой одуряющей силой.

Папку собирали любители фотоматериалов — не пренебрегли и пляжными фото. До знакомства с Ляпой у меня было несколько правил насчет женщин. Я считал — идеальная грудь женщины чуть больше ковшика накрывающей ее мужской ладони. Грамотный сосок обязательно вспухает между пальцами, хорошо настроенное влагалище — обожжет.

С появлением Ляпы у меня образовалось новое правило — женщина должна помещаться у мужчины за пазухой. Ее можно навешивать вокруг себя, притягивать ремнем. Идеальными делают ноги не стройность и длина, а умение заплетаться на талии мужчины.

— Ты же говорил Америка, Австралия? — не в силах оторваться я перелистываю и перелистываю, с трудом удерживаясь, чтобы не забыться чтением. Как в омут головой в ее жизнь. — Ляпа — закоренелая москвичка.

— Сегодня утром Александра Сергеевна приземлилась в Нью-Йорке, — он хочет что-то добавить, но я не хочу помогать вопросом. Моя заинтересованность происходящим тонет под плинтусом.

Друг и ничего меньше?

Мы платили за дружбу самой высокой ценой — мораторием на любовь.

Можете считать меня дятлом перегруженным, но в тот момент возможная встреча с Ляпой представлялась неплохим шансом, чтобы раз и навсегда открыться ей. Вы спросите меня, почему я не сделал красивое признание ранее — не отправил письма, не выписал краской под окном «люблю. Ваня». Почему я тянул долгие пять лет? Заставлял любовь созреть?

Я отвечу — многие романтические герои терпели и дольше. Я объясню — герой я не романтический. Я посетую — не было возможности. Мы всегда были слишком друзьями.

— Будет и третий. Сычи решили — тебе и Синицыной лучше не знать о нем. Эдакое ноу — хау нашего великого эксперимента, — доктор Гоша натужно хихикает. Я не реагирую. Передо мной фотография Ляпы на Эльбрусе с каким — то бородатым хмырем. Она нежно обвивает этот волосатый сорняк.

— Синицына знает обо мне? — я все меньше понимал, с какой целью меня забрасывают на Омегу.

— Потому и согласилась, — доктор Гоша мягок и обходителен. Осторожно прикрывает дверь спальни. Сегодня я — его чуть тронувшийся в уме пациент, которого необходимо сохранить в дееспособности, чтобы завтра принести в жертву науке.

Пусть — сейчас я более всего нуждаюсь в тишине и спокойствие. Я застрою их фантазиями о том, как за порогом этого мира у нас случится еще один шанс быть вместе с Ляпой.

Все очень просто — она идет на Омегу ради меня. Я — ради нее. Предотвратить это вряд ли возможно. Поэтому побег отменяется — нужно идти, искать Ляпу и вытаскивать оттуда наши давно подружившиеся задницы.

Завтра я войду в треклятую дверь в зоне G. Чего бы это ни стоило. Я смогу найти мадемуазель Синицыну. Даже если на Омеге орудуют грузинские коммандос.

Каким же я был идиотом, что информацию о детстве и отрочестве Александры Сергеевны просмотрел бегло. Это могло спасти от роковых ошибок, которые были впереди.

— Откуда такая проницательность? — вслух удивляюсь я, уловив за хвост еще одну мысль — уверенность — «Ляпа приземлилась в NY в стельку пьяной».

Потому что тоже думала обо мне?

Могут ли сильные чувства, любовь… ненависть, повредить здоровью?

Труба, из которой Ляпа вывалилась на траву Омеги, выглядела как самая маленькая водная горка в самом скромном черноморском отеле.

Девушка обошла ее вокруг, приподнялась на цыпочки, заглянуло в тесное жерло. Сюда она должна была нырнуть, чтобы выпорхнуть с другой стороны. Учитывая скорость, с которой ее тело вместе с несколькими тоннами воды выплеснулись наружу, заныривали они явно не здесь.

Ляпа похлопала по мокрым джинсам, нащупала в кармане зажигалку и скисшую пачку Кента. Пить, курить и любить Покрышкина Ляпа начала одновременно, очень надеясь — эти суррогаты помогут избавиться от незамутненной, чистой как слеза ребенка ненависти к самой себе.

«Все чудесатей и чудесатей», — подумала девушка, вспомнив загадочный путь в это место, огромный тоннель, винтовую лестницу, бездонный бассейн.

Стоило повернуться спиной и стало понятно — горки позади уже нет.

Она не исчезла, она просто оказалась за спиной, куда и оборачиваться не хотелось. Ляпа поняла — то, что остается позади, нежизнеспособно. Тлен. Это нельзя реанимировать, вновь включить в свою действительность. Нью-Йорк, кембриджская группа, внезапно появившийся на улицы вход подвал — это даже не прошлое, это тень на нем, укорачивающаяся в прорве света настоящего.

Девушка стояла на песке у прибоя сочно зеленой травы. Теплым ветром, который ее покачивал, невозможно надышаться. Хотелось подставлять ему лицо, грудь, спину, в прошлой жизни порядком остывшие без должного внимания.

Вдалеке обнаруживал себя живописный перелесок, за которым ощущалось новое поле с такой же травой по колено. Над кронами деревьев поднимались крыши. Тихий уютный край.

— Перестаньте, — оборвал наблюдения строгий голос. — Не старайтесь успокаиваться пейзанскими мыслями.

Рядом на песке стоял лысый мордатый дядька в коричневой рубахе и джинсах того же цвета. Как всякий лысый плотный мордатый дядька он походил на Федора Бондарчука.

— Умоляю Вас, — он часто дышал — видимо пришлось бежать сюда. — Главное сейчас нерешительность. Чем более неопределенными представляются Вам в эту секунду собственные действия, тем проще нам будет договориться.

Лысый расщедрился на неопределенный жест — словно муху ухватил в воздухе над собой. Вокруг них тут же захлопали снежно — белые матерчатые стены. Плащовка волновалась на все том же теплом ветру, который первым встретил Ляпу.

Девушка огляделась — они стояли в палатке. Такие обычно изображают в кинематографе — совещание полководцев; генералы, блистая эполетами, толпятся вокруг карты, рубят воздух короткими фразами, генерируют решительные жесты.

— Меня Вильгельм звали, — представился мордатый. — Если Вам это все еще интересно. Вы?

— Александра Сергеевна.

— Очень мило, — вдруг его благодушное прежде лицо скривилось, словно он почувствовал невыносимую зубную боль.

Если в этот момент Ляпа догадалась бы, что сейчас Вильгельм пытается «прочитать» ее, что вся ее внутренняя неустроенность грозит открыться, что окружающие смогут разгадать содержимое, спрятанное под маской ее изумленно хлопающих глаз, девушка вернулась бы к луже вокруг горки и попробовала бы захлебнуться в ней. Узнай она о коварных свойствах Омеги, высочайшая степень ужаса, охватившая бы Ляпу, вмиг разрушила бы несколько островных государств на Земле.

— И ветер Вы, кажется, усовершенствовали. Пока вроде без последствий — глаза Вильгельма на мгновение остекленели, точно он на мгновение выпрыгнул из своей головы.

Говорил Вильгельм не на великом и могучем. Сербский? Удивительно, но Ляпа могла перевести это стрекотание, хотя в школе учила французский.

— Где я? — спросила она. После минутной паузы тот созрел:

— Сразу и не объяснишь, — выдал он сомнительный плод размышлений.

— Я никуда не тороплюсь, — парировала девушка. — А вы?

— В общем — то, тоже, — чуть быстрее среагировал мордатый, но в дальнейшие объяснения пускаться не поторопился.

— Курить есть? — поинтересовалась Ляпа.

— Курить?

— Курить, — чтобы он понял о чем речь, она протянула ему раскисшую пачку Кента.

Вильгельм помотал головой и, продолжая морщиться, произнес:

— Думаю, Вы очень быстро отвыкните от пагубной привычки.

Сознание Ляпы словно распалось на два независимых органа восприятия: один слышал непонятные слова, другой спокойно впитывал их смысл. Речь могла быть озвучена ровно так, как требовалось для наилучшего ее усвоения — например, дублирована самой Ляпой. Или ее источником — Вильгельмом. Получался не закадровый перевод, а иначе интонированный вариант исходной речи на русском.

Девушка могла предпочесть любой вариант, могла вырубить один из органов восприятия. В первые секунды разговора она так и сделала — и тогда сербский вариант зазвучал в отдалении, как монотонный шелест утренних звезд[20] или жужжание, на которое она быстро перестала обращать внимание.

Стереоэффект восприятия речи ничуть не удивил Ляпу. У нее на лице сохранялась изумленная маска — но внутри всегда глухо и ровно. Если бы Омегу взялись проиллюстрировать человеческим лицом, лучшего варианта, чем Ляпа не найти — термоядерная реакция снаружи, кукольное, гранитное спокойствие внутри.

— Не буду томить недомолвками. Чем быстрее проведу курс молодого бойца, тем меньше бед Вы принесете. Понимаете, куда попали?

Ляпа помотала головой.

— Ну и славненько! — ничего славненького в лице Вильгельма не угадывалось. Скорее наоборот, он был испуган и метал настороженные взгляды. — В последнее время искушенных пруд — пруди. Сами учить осмеливаются.

Вильгельм заговорил быстро, но складно — чувствовалась отработанность, отрепетированность формулировок:

— Во — первых, отныне Ваши мысли должны быть направлены на собственное укрощение. Постарайтесь не рефлексировать и не фантазировать. Не думать! — они по — прежнему стояли под сводами хлопающей на ветру плащовки. Ляпа чувствовала себя ординарцем, которому обреченный на поражение маршал отдает последние приказания перед боем. — Степень Вашего смирения зависит от Вашей готовности и способности к нему. Принудительно отключить голову нельзя, поэтому старайтесь увлечь ее менее опасными практиками. Я, например, созерцаю. Без всяких мыслей наблюдаю, так сказать, за муравейником снаружи. Предупреждаю — это единственное и безопасное здесь занятие. Тысячу раз отмерь, прежде чем придумать себе другое.

Вильгельм снова поймал невидимую муху. Палатка исчезла, перелесок впереди потускнел, утратил живописность. Словно пылью покрылся.

Пространство, выпрыгнувшее перед ними, легко умещалось в три слова — аккуратность, симметричность, самодостаточность. Минимум энергетики в усталом шевелении безвкусного воздуха, скудной щербатой панораме зарослей и низеньких домиков в отдалении. Пейзаж не тревожил, не призывал. Не хотелось двигаться ему навстречу.

Со всего этого взгляд соскальзывал. Подстриженная трава, низкорослые деревья, ровные прямые тропиночки, вырезанные топором кусты вдоль них. Несмотря на сочный зеленый цвет, все безжизненно. Сверху этот спокойный ландшафт накрывает серое зимнее небо, по которому сложно опознать, в каком из его квадратов прячется солнце. И прячется ли?

В отдалении, почти в шахматном порядке, стоят одинаковые одноэтажные домики. Ни баварской крутизны крыш, ни плотницких изысков — одинаковый белый кирпич, покатая черепичная крыша цвета темный хаки. Словно непрезентабельный турецкий отель коттеджного типа поместили в Сан — Суси, предварительно выкорчевав особо пышные и зажившиеся деревья и размолов в песок дворцы.

«Догвиль. Николь Кидман. Где трафарет собаки, вырезанный на траве?».

Вильгельм угадал мысли:

— Раньше здесь был аскетический минимализм. Потом анархия. Снова аскетизм, чуть приукрашенный активными архитектурными поисками. Этими циклами исчерпывается процесс развития этой территории. Мне кажется, мы создали некий уют, — слово «уют» Вильгельм произнес дважды, взгляд его стал мерцающим словно дрожащие руки. «Он меня боится?» — Прежде чем его совершенствовать, тысячу раз подумайте. Впрочем, все равно от всей общины выражаю Вам признательность за Вашу сдержанность. На моей памяти случались казусы. Недавно не успел встретить прибывшего, а он уже и дублер какой-то автотрассы и вертолетную площадку к ней начал выстраивать. Наводнение в Кашмире из-за этого и произошло. Или вот месяц назад нагрянул бравый молодец. Сразу начал играть в демиурга. Ему несколько дней пришлось объяснять тонкости нашего бытия. Потом землетрясение на Гаити устроил.

Вильгельм продолжал в том же духе, пока Ляпа его не перебила:

— Все, что вы говорите, никак не объясняет, где я и почему здесь оказалась?

— А также, кто Вы, как отсюда выбраться и что Вам теперь делать. Добро пожаловать на Омегу, — поприветствовал Хранитель Ляпу, протянув ей дрожащую руку и опустив мерцающий взгляд.

Как изменить неприятного человека?

Я надеялся — они изложат суть поделикатнее, но сычи бросались словами, словно бумагу рвали. По сравнению с обрушившейся на меня европейской циничностью, доктор Гоша являл образец русского бескорыстия и свободомыслия. Мысленно посетовав о том, что он не подготовил меня к такому шквалу прагматизму, я постепенно втянулся в беседу:

— После окончания эксперимента двадцать тысяч евро будут переведены во Внешторгбанк, — неплохой, но безжизненный русский Генриха Берта звучал для меня как карканье.

Мы сидели за круглым столом в переговорной. Эти спекулянты от науки хоть и поморщились, но разрешили курить.

— Вы ничем не рискуете, — Генрих перевел мне многосложную тираду своего коллеги Вальтера О’Хели.

— И Ваша оболочка, и Ваша память останутся неизменными. Мы с Вами немного поработаем, чтобы Вы попытались вспомнить Ваши передвижения в зоне. Потом Вы вернетесь в Москву. Мы гарантируем — никаких дополнительных проблем со здоровьем.

— А тот, кто ушел? Тот, который пройдет через дверь? Что будет с ним?

— Единственное неудобство, если он уйдет, то уже не будет Вами. Никогда. Вы не почувствуете чего — либо, связанного с его существованием. Он не будет пытаться воплотиться в Вас.

— А сам я? Останусь ли я самим собой после этого?

Сычи переглянулись. В этой душной комнате я впервые в жизни ощутил, что такое гробовая тишина. Сычи сидели как каменные истуканы. Не скрипело ни одного шарнира. Сигаретный дым бесшумно кружился над нами. Никто не потрудился встать и включить кондиционер.

— Останетесь, — уверил меня О’Хели.

— Если ушлепок вернется на другом, э — э — э, носителе? — продолжал я допрос сычей.

— Если хотите, поделитесь с ним деньгами…

Я выскочил из кабинета как оплеванный.

«Зачем эти дегенераты отправляют меня на Омегу?!».

Доктор Гоша вышел сразу за мной — во время беседы с сычами он мужественно скучал в стороне и не проронил ни слова. Друг называется.

— Тебя достаточно платят, чтобы выносить весь этот беспредел? Бонусы за меня обещали?!

— Ты же понимаешь — дело не только в деньгах, — мы помолчали, потом, не сговариваясь, двинули к нашему подоконнику.

— Ты выучил все упражнения? — спросил Гоша, чтобы заполнить паузу.

Я кивнул.

— После обеда будешь в полном одиночестве бродить по дому, концентрироваться, настраиваться на вход, — Гоша повторил алгоритм прорыва в зону Альфа, который я давно вызубрил наизусть. — С вероятностью 90 % процентов датчики, установленные на тебе, зафиксируют, когда ты войдешь. Здесь повсюду видеокамеры. Я увижу тебя, но, наверное, не смогу определить момент, когда отделится ушлепок, — Гоша замолчал. — Даже мерцания на экране не будет.

Он будет наблюдать за мной, пока я не дойду до двери. Возможно, увидит, как мне плохо. Если захочет, вырвет меня из этого кошмара, сказав несколько слов по прямой связи — нашпигован я буду аки доблестный шпион из МИ—6.

— Только потом, по совокупности данных, мы сможем убедиться, что эксперимент состоялся.

— Экскремент. Ты сможешь вырвать меня оттуда?

Доктор Гоша промолчал. Перед самой дверью он сможет меня остановить. И, наверное, как уже тысячи раз под звездами в его душе будут бороться ученый и человек.

— Слушай, что меня заставит войти?

— Кроме двадцати тысяч евро и А.С.? — Гоша не шутит.

Я молчу. Жду ответа.

— То же самое, что заставило тебя месяц бороздить Индийский океан в поисках Ламура.

— Любопытство?

— Хочешь, называй так. Я называю это — крайняя степень заинтересованности в иных объяснениях наших нескладывающихся судеб.

Доктор Гоша улыбается — впервые за сегодняшний день.

— Возможно, я пойду за тобой. Тоже не только ради денег.

Я недоверчиво хмыкаю. Но внутри моей ироничной оболочки загорается робкая надежда, — доктор поможет. Пусть не мне, пусть моему бедному ушлепку, который в сущности тоже я.

— Там, — Гоша ткнул за окно. — Сейчас не происходит ничего серьезного. Как физик тебе говорю. Все это политико — экономическое шевеление, взлеты и падения цен, глобальные потепления и похолодания яйца выеденного не стоят. Все самое важное происходит в нашем и еще 2–3 подобных флигельках, где знают об Омеге. Ну, еще может быть в особняке Ротшильдов случаются кое — какие любопытные вещи. Надеюсь, никто кроме особо избранных, не узнает наших тайн.

— Такой властью не делятся?

Доктор кивнул:

— Представь себе последствия, если миллионы людей узнают, что на расстоянии нескольких шагов находится целый мир. Даже без дополнительных грандиозных опций. Пусть незнакомый и неизученный… Думаешь, опасения и неизвестность смогут остановить авантюристов. Начнется исход. Ни одна визовая служба не поможет. Если ТАМ окажется слишком много людей, уверяю — какой-нибудь базовый закон треснет. И люди, шагнувшие на Омегу, за сутки изнасилуют и порвут наш Заповедник.

Поэтому, хоть ты этого и не видишь, вокруг наших экспериментов соблюдается строжайшая тайна. Гриф секретно на грифе секретно. Пусть тебе не кажется, что вокруг все беззаботно. Ты теперь на таком крючке, что даже после того, как уедешь в Россию, наши ребята будут контролировать, с кем ты смсишься.

— Я буду ждать тебя на Омеге, — пообещал я.

Доктор кивнул.

«Мы оба искатели чуда — значит, дороги наши пересекутся».

— Интересно, что будут делать сычи, пока мы с тобой пробуем на прочность нашу гостеприимную Вселенную?

— Онанировать на будущее переустройство мира. — Гоша запрыгнул на подоконник, оглянулся по сторонам (в вырезе его халата я увидел красную рубаху с белыми драконами). — Чтобы передумать, у тебя есть час, — зашептал Гоша. — Я смогу убедить сычей, что ты не подходишь для эксперимента.

Я пожал ему руку и пошел в свою комнату

«Конечно же, все это ловушка! Эффектная, искусно смоделированная (я вспомнил лицо Лонга), просчитанная на много ходов вперед. Вся эта свора с равнодушными или непроницаемыми лицами хочет, чтобы я прошел в зону, достойную самого чудовищного, самого безумного вымысла».

Покрышкин взглянул на фото Ляпы и утвердительно кивнул ей головой.

«Мне плевать, на что они рассчитывают. Главное — надеется ли она увидеть меня там?… На Омеге отыграюсь за всех и на всех», — подумал я в отчаянии и попытался заснуть.

Я больше не думал о побеге.

Вы готовы назвать главные признаки плотности вашего бытия?

По тропке, усыпанной крупным красным песком («египетский придумали, фантазеры», — сделала вывод Ляпа), Вильгельм подвел девушку к одному из домиков на окраине внушительного по протяженности поселка.

Скучные одноэтажки торчали как пеньки на ровном как поднос рельефе. Порядок посадки домов нельзя назвать строгим — однако, девушка не решилась бы заключить, что они бездумно натыканы по огромному полю.

Три деревянные ступеньки, коротенький козырек над ними. Покои начинались с просторной спартанской прихожей: хромированные крючки для одежды на гладкой побелке стены, низенькая табуретка.

Вильгельм объяснил:

— Мы, конечно, создали тут видимость быта. Окружились некоторой утварью. Она помогает организовать плотность пространства. Все это только для того, чтобы каждый раз не придумывать заново, сотрясая, так сказать, основы бытия.

Последнее откровение несколько вывело Ляпа из себя (хотя сентенцию «выводить из себя» довольно сложно пришпилить к сути происходящего внутри одесситки).

— Вы обещали курс молодого бойца, — напомнила она Вильгельму. — А сами пересказываете Кафку.

— Сара Гоголь как — то устроила в саду гиацинты, и в ту же ночь Гитлер двинул танки в Польшу, — начал объяснения Вильгельм. — Сара не перенесла этого и покинула нас. Она с первого раза прошла чистилище — единственный случай на моей памяти.

Наверное, Вильгельм лукавил, когда говорил, что не рефлексирует. Сейчас иначе как задумавшимся его назвать было нельзя.

«Точнее он ищет Сару вне пределов этих широт», — догадка, свалившаяся в голову с неизвестных высот.

В аскетичной гостиной (та же ровная белая побелка, деревянный пол, кровать) стояло два стула. Один из них на глазах Ляпы возник из ниоткуда.

«Местный, вполне обыкновенный порядок происхождение вещей? Не в магазин же ходить, в самом деле? Шопинг может так обострить кипение черепушки — гиацинты незабвенной Сары Гугль покажутся детской забавой…».

— Вы попали за пределы привычного вам существования. Это другое, известное только посвященным измерение. Мы называем это Омега. Это место, с которого начинается Вселенная, это территория, имеющая огромное значение для Земли. Отсюда мы прекрасно видим, как отзывается каждая наша фантазия, каждое наше движение там, где пока есть гарантировано живые люди. Это неудобное и непривычное могущество давно парализовало волю существующих ЗДЕСЬ существ. Мы сильны настолько, что можем мыслью случайной двигать континенты. Поэтому на Омеге сознательно отказались от экспериментов и приложения сил. Это что-то вроде послушания, обет бездействия, который никто из нас не нарушит. Если рискнет, через мгновение другие сотрут его в порошок. Мы мечтаем вернуться. Каждая попытка настолько болезненна, насколько что-то в нашем положении может быть болезненным. Обычно выбраться получается. Девять, десять раз, и ты уходишь. Боль ты забираешь вместе с собой. Боль уничтожает каждого второго, кто вернулся с ней на Землю. Мы как книги прочитываем людей на Земле, знаем несовершенство судеб и политических устройств. Мы не представляем, как изменить это. Выращивая здесь цветы? Совершенствуя ландшафтный дизайн? Устраивая секс, наркотики, кипящие в митингах площади? Мы глубоко несчастны. Добро пожаловать!

Вы верите в большой П?

— Доктор, кто третий, — спрашиваю перед тем как попрощаться.

— Впервые не расшифровал всех тайн сычей. Значит, это особые тайны. Особые тайны, особые планы, особые премиальные. Наверняка, не обошлось без Ватикана.

Гоша все еще пробует шутить, силой удерживая на лице благодушное, ежедневное выражение. Но я словно в эпицентре тайфуна — моя жизнь стремительно меняется. Сегодня от меня отомрет неизвестная мне частица меня. И я (идиот!) буду рьяно этому способствовать. Все это ради того, чтобы эта частица встретилась с Ляпой.

Любой ценой.

Только так я перепишу сценарий наших несложившихся отношений.

— Не забудь, пожалуйста, — предупредил доктор. — Сейчас в Омегу ТАКОЕ может протиснуться — Усама добрым дедушкой покажется.

— Большой П[21]?

— Снеси на помойки истории все теории о Большом — пребольшом, — Гоша задержал мою руку в своей. — Старичок, поверь моему апокаптическому чутью. Землю ожидают другие, не экономические потрясения. И срок пошел на недели. Может, тебе удастся сделать что-нибудь. Моя глубокая уверенность — человечество настолько безвольно, что спасение может придти только с Омеги, — Гоша сделал паузу, словно боясь договаривать, но договорил. — Впрочем, с Омеги могут придти и голод, и войны, и мор.

Далее все происходит так, как гарантировал доктор Гоша. Буднично.

Я как распоследний дебилоид слоняюсь по этажам нашего особняка, взглядом натирая мозоли стенам и углам. Разговоры с Гошей, которому похоже становятся все менее интересны мои передвижения, постепенно сходят на нет. С головой ухожу в себя. И не успеваю выйти — память закручивает в переживания, в исследование себя внутри себя: беспорядочное побрякивание образов и мыслей, накопившихся за месяц, не отмелькавших свое перед внутренним взором, нескладные звуки, отрывки отболевших откровений доктора Гоши.

Готовили меня как коматозников из одноименного фильма — оценивать, анализировать, взвешивать каждый шаг и вздох. Взгляд старательно фиксирует осточертевшую панораму, досконально изученное убранство виллы. Вот щербинка на ножке стула, вот странная потертость ковра, похожая на герб РФ.

На исходе пятого часа блужданий я проголодался и даже обрадовался наметившемуся краху эксперимента. Тогда — то я и увидел её вмиг затуманившимся взором — похожая на устрицу заколку. Всего — то! Но она не произрастала под батареей все сто тысяч предыдущих раз, что я поднимался по лестнице, прыгая взглядом по всем плоскостям опостылевшей реальности загородного домика.

Заколка не подошла бы никому из появлявшихся на вилле. Яркость и длина волос местных серых мышей и мышек явно не соответствовала яркости и длине заколке. Даже стриженной под горшок фройлен. Она не смогла бы удержать эту устрицу — переростка своей седой копной.

Мне вдруг захотелось вытошнить все слова и мысли, которыми увлекся, которые заставили потерять бдительность.

«Ну вот, братцы, вляпался», — обреченно предположил я.

Вытянуть меня отсюда смогла бы случайная реплика Гоши или мой вопрос ему.

Но я удержался от восклицаний. Лишнее слово — и Гоша вызволит меня отсюда.

Не спеша, как по битому стеклу, я двинулся в просторную гостиную на втором, попутно размышляя о неизбежности конца света для отдельно взятой жизни, помещенной в пробирку судьбы.

Громоздкая мебель, хмурые пенсионеры на картинах по стенам. Я уселся на ковер, решив — никуда больше не пойду. Гоша говорил — проход можно и не искать. Он сам настигнет в той точке жизненного пути, где и когда можно изменить все.

Я повертел заколку перед глазами и зашвырнул ее в захлебывающийся тенями угол.

В то же мгновение мне стало невыносимо плохо. Понимая, что доктор Гоша может не выдержать вида моих корчей и прервать их неосторожным словом, я сорвал коммуникатор с лица.

Последнее действие, которое позволили мне коченевшие в спазмах мышцы — бросок коммуникатора в тот же угол, куда раньше улетела заколка, открывшая дорогу в новый мир.

Какая катастрофа больше всего потрясла вас?

Возможно, из-за потрясений перехода Ляпа больше не испытывала затруднений в понимании себя любимой. В груди не было прежней каши — внутренности разбиты на ячейки, ярлыки наклеены. Любое даже слабенькое чувство приходит незамутненным, легко распознаваемым и органично укладывается в предлагаемую для него ячейку судьбы.

Первым желанием Ляпы на Омеге стало нежелание. Ей не хотелось куда-то идти, не хотелось обрастать корнями, отчаянно не хотелось оставаться одной.

На ее решительное «Не хочу жить здесь. Не хочу жить одна!» тот пробормотал:

— Есть у нас другой лютик — приютик, — и вновь повел Ляпу по паутине дорожек.

Территория поселка походила на одно из тысячи колхозных полей, которые в 90–х прошлого века спешно разделили на дачные наделы. Очень быстро земельные наделы заросли буйной архитектурой, вобравшей лучшие и худшие образчики тысячелетней истории градостроительства. Отданные под картошку вишневые сады несостоявшегося коммунизма недолго предотвращали надвигающийся голод — опасность недоесть миновала, и голые участки быстро преобразились в мешанину усадеб, внешним видом откровенно повествуя о состоятельности владельцев.

Девушка воспользовалась возможностью и продолжила опрос:

— Уклад экономики здесь общинный? Питание трехразовое? — вопросы, просыпающиеся из нее, были вызваны не интересом, а правилами игры, которую навязал ей Вильгельм.

— Во многом тебе придется разбираться самой, — вот общий смысл большинства ответов ее спутника.

Омега отличалась от любого дачно — садового товарищества у границ города — милионника еще и тем, что выращенные здесь дома выглядели совершенно однояйцовыми и скрывали образ своих хозяев.

Здесь словно выбросили за скобки очарование природы, очухавшейся от городской суеты и пыли. Никакой пищи для зрения — души — тела. Невесомость ландшафта.

Единственным украшением этой унылости была витиеватая кровеносная система тропок, посыпанных крупным красным песком.

— И траву, и деревья, и дома соорудили люди. Омега помогла. Материалом, не идеями. Основная часть поселка в его нынешнем виде возникла в течение часа 28 июля 1976 года. В этот же день случилось Таншаньское землетрясение[22]. Поселок достроили в марте 1977. Часом позже произошла катастрофа в Лос — Роде́ос[23]. Березки высадили за день до Черно́быльской аварии[24]. Периодически мы что-нибудь модернизируем, пополняем запасы и тут же попадаем в сводки новостей.

Поселок казался бескрайним. Жилища, отделенные друг от друга зарослями боярышника, путали унылой идентичностью белокаменных фасадов. Не заблудиться в хитросплетении маршрутов мог только старожил.

Вильгельм рассказал, что в распоряжении немногочисленной общины, проживающей на этой зыбкой территории, имеется ограниченное количество незанятых домов. Строить или придумывать новые никто не торопится, а гостей иногда прибывает больше, чем уходит обратно через Чистилище:

— Придется подселить тебя к мужчине. У нас женщин в три раза меньше. Женщине сложнее потерять часть себя. Соседство полов — небезопасно. Вы понимаете — фантазии, порывы, прочая неразбериха? — Вильгельм говорит о чувствах так же скучно как Покрышкин о неразрушающем контроле.

— Буду стараться исключить мирское, — попробовала пошутить Ляпа. — Оно уже становится болезненно не только для всей Земли, но и для всей меня в отдельности.

Двухметровые боярышники вдоль тропок выполнены вполне в духе той дворовой растительности, что одинаково беспорядочно произрастает и в столице, и иных провинциальных просторах, неумолимо стягивающихся к ней. Над зарослями видны только крыши. Раздвинув ветки, можно разглядеть окна и одинаково безликие лужайки перед домами. Иногда, чтобы пройти между кустарниками, приходилось двигаться по одному.

Петляя вслед за Вильгельмом, уклоняясь от цепких когтистых веток, спасая свою нарядную кофточку из Милана, Ляпа в который раз думала: «Этот концлагерь для философов и поэтов не сон, не морок? Он также реален, как часом ранее Нью-Йорк — папа, построенный в эпицентре вдоль и поперек исследованной Земли?».

Другие части Вселенной за пределами Москвы всегда представлялись ей не более чем интригующими размышлениями в стиле Хокинга.

— Сколько человек в каждом доме проживает? — учитывая грустное вступление, Ляпа не предполагала, что на Омеге ее ждут радости общения. Обитатели домов, разбросанных вдоль пути их следования, словно прятались — равнодушная музейная тишина вокруг, ни обрывков речи, ни криков петухов, ни визга пилы («впрочем, какая пила, если здесь обет бездействия»). Только умиротворяющий бубнеж Вильгельма, хруст песка и слабый ветерок, который словно осыпался с ветвей боярышника.

— В основном, по — одному. Прошлый раз, когда Яцек не ужился со своим соседом и соорудил себе отдельную деревянную хижину, — пояснил Вильгельм. — Поднялся ураган в Техасе. Чтобы у Вас не осталось сомнений во взрывоопасности нашего мирка, я сейчас…

Он стушевался, прочистил горло.

«Вот как — они не избыли чувство неловкости? — обрадовалась Ляпа — тут же вспорхнула неожиданная мысль. — Увидишь — Омега быстро заставит тебя задумываться, что сказать, как повернуться».

— …обычно мы показываем новичкам несколько не очень опасных фокусов. Обычно их достаточно.

Вильгельм грустно пожевал последнюю фразу. Потом чуть отошел от девушки.

Через мгновение между ними вырос березовый пень, не выше сорока сантиметров над песком. На нем появилась пышущая красной охрой Венера Виллендорфская[25] ростом не менее полуметра.

Словно кто-то провел ладонью перед глазами Ляпы. Зрачки послушно закрутились в орбитах. Как воспоминание об отзвучавшем выпуске новостей внутри Ляпы замелькали картинки — волнующаяся поверхность океана закручивается в воронку, воронка углубляется, вращается стремительней, наконец, на ее острие возникает слизистая океанского дна.

И нет сомнений — воронка, мегатонны вращающейся воды, игрушечная грандиозность и несомненная реальность происходящего на Земле — просто следствие того, что напротив нее появился грудастая пузатая Венера. Именно на березовом пне, именно пышущая красной охрой.

Ляпа как от резкого солнечного света сощурилась на облачную подсветку сверху. Здесь все еще не появилось солнца — ровная, чуть серая плоскость неба, бесконечный пасмурный день, никаких надежд на прореху для потоков ультрафиолета.

Пень и скульптура исчезли. На песке не осталось даже прогалины.

— Атлантика. Воронка возникла над вершиной горы Атлантис[26]. Как-то раз в эту воронку закрутило корабль. Наши предшественники бурно экспериментировали. Согласно местной легенде появление «Потерянного города» — результат первого опыта пионеров Омеги.

— Толку от всевозможных опытов было немного. Зато потрясений на Земле и в космосе не счесть. Мы взяли на вооружение несколько открытий бессмысленных. Пень, мать-земля. Новички удивляются. Если это можно назвать удивлением, — он грустно помолчал, внезапная усталость деформировала его крепко сбитую фигуру. — Заклинаю Вас, если хотите вернуться на нашу цветущую планету, не выдумывайте ничего. Существуйте памятью и наблюдением. Не думайте ни о чем. Вам понравится.

Куда мы прячем болезненные воспоминания?

Мне казалось, из меня безжалостно вырубают часть МЕНЯ. Это не было ужасом, болью, спазмом. Это было все сразу. Цепкие руки схватили меня за мозг, ковырялись в желудке, плели узелки из кишок, вырывали простату.

Глаза лезли из орбит, руки — ноги сотрясали конвульсии, желудок выворачивало наизнанку.

Кровь хлынула из носа. Не переставая выть и кататься по полу, я схватился за десну, стал раскачивать клык. Но поселившуюся внутри боль невозможно заглушить. Даже если бы отгрыз себе язык, я бы этого не почувствовал.

В двух шагах от меня на узорчатом паркете темнели ставни огромного двустворчатого окна. Рама — модного стального цвета. За стеклами белизна воздуха, окруженного небом. Такого неба не могло быть на первом этаже, куда было прорублено внезапно материализовавшееся окно.

Когда я отчетливо сообразил — очередного спазма не выдержу, на меня навалилась память, ранее укрывающаяся внутри. Изощренная обострившаяся проницательность отчетливо подытожила — нужно повторно перенести всю тяжесть рождения, все разочарования и надежды, чтобы уйти, выползти, вытечь куда — нибудь с этого затертого ковра, из этого измученного тела.

Память резала как скальпель. Горькие ошибки, неудачи и разочарования. Одновременно я понимал — бритвенных льдинок прозрения не было бы, воспоминания не оказались бы столь болезненными, если я раньше, на Лемуре, не вошел бы в зону Омега. Сейчас я бы просто видел и собирал себя, а не персонажа по фамилии Покрышкин. Я резался бы об острые края своей, а не его жизни, испытывая удушающий стыд за него, за себя, после себя и вместо. Стыд вместо себя, да!

Значит, тогда я прошел! где-то по ту сторону ВСЕГО меня ждет более удачливый двойник, не знавший исчезновения Лемура, не проштампованный безжалостной памятью о своей нескладной судьбе, отчаянно не поборовшийся за Ляпу и ее песок…

За повторный вход требуется заплатить сполна. Цена сегодня — моя жизнь, которая аврально покидала неблагополучное тело. Я закончусь через несколько секунд, когда заползу в эту дверь — окно. Отползти в иную безопасную зону («мама!») не было сил.

Я до крови прикусил язык и совершил кособокий нырок в окно на паркете.

Осколки стекла драли кожу. Кровь выбрызгивала — я почувствовал, как лопнул зрачок, глаз вытекал на щеку. Возможности зрения не осталось. Темнота, страх, утратив еще одну грань осязания, затопил сознание. Теплый воздух подхватил меня, и я летел, летел вниз, нисколечко не сомневаясь — это смерть!

Стиснув зубы, я поборю ее. Только так нужно отгонять эту старуху с косой — терпением и волей, на пределе сил. Пусть я стану всего лишь своим собственным сновидением, но не соглашусь так погано закончится!

Как долго можно заниматься ничегониделанием?

Через несколько зигзагов, словно нарисованных дрожащей рукой, тропка вывела к дому, где почти месяц томился ушлепок Ивана Владимировича Покрышкина. Точнее то, что от него осталось и также как Ляпа боялось одиночества.

Вильгельм остановился на пороге — вновь деревянное крыльцо, белые кирпичные стены, безвкусный воздух, сонное ощущение нереальности.

— Предыдущие опыты совместного проживания лиц разной ориентации заканчивались катастрофами и для Земли, и для Омеги. Но я не теряю надежды, — он печально закатил глаза — словно грядущая встреча мужчины и женщины уже вызвала торнадо. — Пойдемте знакомиться.

Предвкушая новые впечатления, девушка не торопилась. Она поставила ногу в пробковых шлепках на первую ступеньку, оценила педикюр:

— Не правда ли попав в столь странное место, я вправе ожидать чего — то непривычного. Немыслимых пейзажей? Головокружительных ощущений? — Ляпа вспомнила «Солярис» Тарковского.

— Чего вы хотели? Пряничных домиков? Уюта и праздника? Ни рутины, ни печали? Историко — приключенческой лихорадки сюжета? Благородных разбойников и демиургов в набедренных повязках? Ласковых ягнят и замши? Фауны из книжек Галеева?

Ляпа удивленно вскинула брови.

— Не удивляйтесь — каждый из здесь живущих осведомлен о делах земных намного полнее семейства Ротшильдов. На Омеге вы не найдете ничего неземного. Здесь у вас не вскипит кровь как на Венере. Между ударами сердца не успеют прозвучать все песни Muse. Здесь все организовано людьми ради людей. Возможно, конструкция стала бы несколько ярче и необыкновеннее, если бы не слабость и вялая несообразительность здешних творцов. Но поверьте, когда фантазия кипела — Земле приходилось туго. Падение дома Барди, землетрясение в январе 1556 года в Ганьсу и Шеньси — лишь некоторые отклики на здешние переустройства. Но и об этом не следует задумываться часто. Представьте, что Омега — просто дачный поселок под Смоленском. В домах, конечно, немного мебели да и пейзаж небогат. Однако, могу пообещать — местный воздух изящно выдует из Вас все земные невзгоды, неустроенность, переживания. Постарайтесь получить от этого максимум удовольствия.

В этот момент дверь приоткрылась. Из нее выглянул растрепанный Покрышкин, неторопливо рассмотрел гостей, медленно переводя взгляд с Ляпы на Вильгельма. Олицетворение спокойствия и неторопливости — мышцы лица расслаблены, огромные губы шлепают гораздо медленнее, чем произносятся слова; серые пуговки глаз в любой момент готовы слипнуться, заслонившись мохнатыми бровями — голова и прилагающееся к ней тело тут же укроются надежным колпаком сна:

— Приветики. В гости? Слышу, вы тут Ротшильдов добрым словом поминаете, — речь Покрышкина словно с поволокой.

Девушку как током ударило от такой встречи, от такого равнодушия.

— Александра Сергеевна, — представил Синицыну Хранитель. Его лицо оставалось тревожным и серым. По всему было видно — он все еще готовился отбыть в обморок. — Уникальный экземпляр — я и никто другой здесь не слышит ее. Поэтому у неё есть возможность думать о нас самые коварные мысли. Она глуха, слепа и нема. Первый случай на моей памяти, — выдохнул Вильгельм и призывно взглянул на Покрышкина словно предлагая решить, кому же падать в обморок по случаю ужасных новостей.

— Ты не рад? — спросила Ляпа.

— Почему? Очень. Всё это время ждал только тебя. Даже глухую и коварную.

— Расскажешь мне, о какой глухоте, слепоте, немоте печется добрый дядька Вильгельм? — спросила Ляпа и повернулась к Хранителю. — Ау, дальше я сама. Позвольте оставить Покрышкина наедине с моими коварными мыслями.

Вильгельм кивнул и, не оборачиваясь, двинулся в парковую зону Омеги.

Ляпа помнила Покрышкина другим — он всегда был усталым небритым офицером в окопе, которому давно плевать на канонаду и свист пуль, которого не интересует, что произойдет в следующую минуту, который абсолютно спокоен и умиротворен, но в любой момент готов выпрыгнуть из укрытия и броситься в атаку. Палец спокойно поглаживает нагретую сталь курка. Глаза по инерции нащупываю цель.

Сейчас этот офицер уснул.

Покрышкин сделал шаг из-за двери, протянул руку Ляпе и сразу прислонился к стене, словно рукопожатие основательно истощило силы.

Ни радости, ни радушия, ни симпатии.

И значит, всё зря! У информационных двойников не может быть судьбы.

Самое лучшее уже случилось или случится с вами?

Я стрельнул у Гоши сигарету. Внутри все устаканилось. Не верилось, что еще час назад кто-то накручивал на кулак мои кишки, ковырял когтистыми пальцами в голове. Пришлось спасаться от невидимого интервента, отползая в спасительный обморок.

Мои потери минимальны — вывихнутая рука, ушибленное колено, два вырванных с мясом ногтя. Когда и как я это сделал, не помню.

— Думаешь, прошел? — боковым зрением чувствую — Гоша постреливает на меня глазами. Желает убедиться в моей цельности?

Мы стоим под козырьком. Дождь пузырится, купаясь в темных асфальтовых лужах. Во всем даже моих дрожащих руках присутствует мое базовое ощущение — гора с плеч.

Доктор пространно ответил на плохом русском, подтверждая «да… прошел… филигранно… у тебя не должно быть никаких сомнений… не волнуйся». Последнюю фразу он уместил в содержательном «не бзди».

Мы закурили по второй. Я отчетливо понимал — эти мгновения не выплеснет даже самая дырявая память. Мы с «кембриджской группой» и прежде всего с Гошей стали соучастниками в опасном, паллиативном эксперименте. И выбираться необходимо вместе.

Не знаю, как у вас, но обычно я даю достоверную оценку явлениям. Я легко угадываю:

это моя работа,

ради тела той девушки я пойду на самые роковые издержки,

здесь ложь,

этот человек прожженный кидала,

в прицел моей души выплывает любовь.

Подобные догадки — не интуиция, а некая упертая уверенность.

Сейчас я знал — доктор Гоша мой друг навсегда. Лучший! Даже если мы никогда больше не встретимся. Это не разбавленные общими интересами контакты. Не трындеж под пиво. Это дружба, связанная кровью. Ради нее не жаль отдать жизнь.

Я очень надеялся — в тот момент доктор Гоша ощущал что-то подобное.

«Можно считать — опыт удался. Я нашел друга. Имею неплохие шансы завоевать любовь. Ляпе уже не придется продавать свою коллекцию».

— Ты сейчас Альфа и Омега, ПИФ. Однозначно. Фигаро там, Фигаро здесь, — прервал мои размышления Гоша и тихо добавил. — Быть может, ты навсегда останешься и Альфой, и Омегой.

— Не называй меня ПИФ, — я сказал это неожиданно даже для самого себя.

— Как скажешь. Возможно, твои ушлепки встретятся. Не исключено — из-за этого появится атмосфера на Марсе. Или воскреснут все призеры конкурса «Имя России». За исключением Ктулху. Надеюсь, они не подерутся, — доктор хлопнул меня по плечу. — Плохо было?

— Вырубило напрочь. Не чувствую, что я где-то в другом месте. Не в этой осточертевшей фашистской провинции.

— Сичас мы будим фас нимного личить. И пусть исчезнет дрожь в руках — вовек, вовек. Полезешь, попою крутя — наверх, наверх, — пропел доктор. — Дня через три рванешь домой. Богатый и счастливый.

— Не весь рвану, — печально посетовал я, хотя чувствовал себя абсолютно, сверх полноценным, полностью аутентичным летнему дождю, осточертевшему приюту и далеко не самому комфортному для проживания уголку Европы.

Я интегрирован в этот дождь. Интегрирован в этот мир. Я вернулся!

Чего не хватает для комфортной жизни?

— Ты правда не слышишь моих мыслей? — девушка уселась напротив Покрышкина так, чтобы он хорошо видел, как из-под завитков белокурых волос Ляпы готовится спорхнуть красная бабочка. Она крылом обмахивает левую, выгнутую в дугу бровь.

Покрышкин не обращал внимание на прежде любимую татуировку.

— Правда, — в который раз ответил Покрышкин. — И это самый главный сюрприз для меня, для Вильгельма, для Омеги. Ты не такая как мы. Ты единственный непрозрачный гость Омеги. Почему?

— Откуда я знаю. Потому что все вы здесь чертовы отморозки? — хмыкнула Ляпа. «Значит, я имею право носить здесь еще более изумленное лицо, чем прежде». — Я даже не знаю, на каком языке мы говорим? — Ляпа внимательно смотрит на Покрышкина. Изучение его лица — единственное созидательное занятие за прошедший после встречи час.

«Или два? Время здесь скользкое как медуза[27]».

— Коммуникации между нами проще вдвойне от того, что мы росли вместе с Юрой Шатуновым, — он изображает улыбку, хотя веселья давно не испытывал. Как ни старался — за прошедший месяц грустно тоже не становилось. Не больно, не обидно, не тревожно, но и отупляющего «все равно» не приходило. Чувства стали лилипутскими, легко укладывались вдоль и поперек груди, не возбуждая прежнего томления. Омега избавила от лишних переживаний. — Тебе ли не все равно, сестрица? Главное — мы понимаем друг друга. Здесь все другое! Мы думаем, смотрим, двигаемся не так как на Земле. И это чудо.

Ляпа пробурчала, где она видела подобные чудеса.

Покрышкин познакомил её со скромным хозяйством, каждый элемент которого трубил о том, как тяжело ей будет на Омеге.

Домик состоял из прихожей, большой гостиной — спальни и смежной с ней комнатки непонятного назначения (неудачный муляж кухни? лакейская?). Из этой каморки наверх уходила узенькая деревянная лестница в два пролета, у подножия стоял огромный шкаф — купе.

— Вот ванная, — Покрышкин распахнул дверь рядом со шкафом, щелкнул выключателем, — Свет поступает от одного из двух дизель — генераторов. Запасы топлива на Омеге организовал какой-то непокорный бурят. Три подземных мазутохранилища смог устроить (какая прелесть — дизель, буряты, мазут, — прошептала Ляпа). После это случилась первая война в заливе[28]. В принципе я пробовал — можно и силой мысли зажечь лампу. От этого на Родине не случится никакой тяжеловесной беды. Но аборигены — очкодавы не любят экспериментов и чудес.

Ляпа заглянула в комнатку, освещенную тусклой энергосберегающей лампочкой.

— Ванна, — представил Покрышкин полутемный закуток, — Пять — шесть дней, и ты перестанешь ею пользоваться. Воду насос качает. Сименс. Идеальный механизм. Один на двести домов. Вильгельм поручил мне его смазывать — как — никак я энергетик по образованию. И как энергетик скажу — Сименс этот совершенно не кушает масло. Механизмы, души, тела, одежда и дома здесь не стареют. Выводы делай сама, — Покрышкин надул безразмерные губы, печально покачал головой. Выражение лица означало монументальную серьезность предполагаемых выводов.

— Алиса, познакомься это кран. Кран, это Алиса. Поворачиваешь, наполняешь, паришься. Вода кипяток. Она из каких — то сероводородных ключей шурует. Вильгельм говорил, сероводородные источники — самые старые явления на Омеге. Добиблейских времен. Вокруг них и образовались первые поселения.

Покрышкин повернул похожий на стоп — кран рычаг. В тусклую белую ванну обрушился поток желтой вонючей жидкости. Конечно, она не будет мыться этой гадостью.

Пар тут же закружился перед зеркалом, мешая Ляпе рассмотреть свое лицо. Ей показалось или оно действительно изменилось? Вытянулось? Осунулось?

— Температура семьдесят по Цельсию. Прежде чем купаться, часа два должна остывать, — Ляпа страшно захотела изучить свое отражение, но Покрышкин выключил свет и увлек ее дальше на экскурсию по дому. — Лестница на чердак. Поверь, уже завтра ты будешь смотреть на нее с меньшим любопытством. Здесь у нас одежда.

В гигантском шкафу висел одинокий синий костюм в черную полоску.

— Я его материализовал назло Хранителю. На второй день. Когда еще надеялся, что буду перестраивать здешнее неустройство.

— Материализовал? — Ляпа все еще не верила возможностям, которые открывала Омега.

— Вильгельм был очень недоволен. из-за этого костюма вспыхнула эпидемия чумы на Филиппинах. Слава Богу, ее быстро купировали.

— Слава кому? — удивилась Ляпа.

— Существование Омеги не противоречит Его замыслу. Даже наоборот, — парировал Покрышкин.

— Я могу наколдовать ящик «Растишки»?

— Тебе есть хочется?

— Нет, — удивилась Ляпа. Есть ей хотелось часто и помногу, но уже три часа она не думала о пропитании. Она думала о любви и равнодушии.

— То — то же. На самом деле колдовать непросто. Процедура похожая на получение оргазма без помощи рук. Концентрируешь потребность разрядки в районе таза, потом выплескиваешь образ. Без определенного навыка ничего не получится. Если ты хочешь по Земле крупнокалиберно ухнуть, не «Растишку» придумывай, а возьми, выкорчуй кусты возле дома. Или Вильгельма покусай. Насос раскурочь, плюнь в генератор. Тут периодически случаются такие умники — но как увидят, какие катастрофы из-за их шалостей происходят, надолго успокаиваются.

— А вы все видите? — глаза Ляпы с интересом бегали по лицу Покрышкина; также как Омегу ранее она примеряла нового Покрышкина к новой себе, к новому телу. С каждой новой секундой она становилась все более равнодушна к своему телу — ни прежней ненависти, ни долгожданной любви. — Я имею в виду последствия.

Они поднялись наверх.

— И ты научишься в свое время. Тебя не воодушевил фокус с пнем? — Покрышкин махнул в темное пространство чердака — ничего любопытного там действительно не было, — Костюм я, кстати, так и не надел.

— Как вы догадываетесь, что отмокать в ванне можно, а ставить засосы на лысине Вильгельма запрещено?

— Мы обычно называем Вильгельма Хранителем. Он уже лет пятьдесят оберегает здешний покой и сонное состояние. Аккурат со дня бомбардировки Хиросимы. Тогда и произошел последний переворот на Омеге. Насчет засосов не знаю. Возможно, это совершенно безвредная для мироздания процедура. Теоретически любое действие на Омеге откликается во внешнем мире. На те, что происходят за пределами Солнечной системы, мы вообще не обращаем внимание, миримся с незначительными изменениями на Земле. Например, если я спрыгну с чердака, ничего серьезнее увеличения гланд у малых панд Бутана не произойдет.

— Увеличение панд у малых гланд Бутана…, — «Ляпа, как низко ты пала — заигрываю с мужчиной, который меня разлюбил, цепляюсь за него, как перезрелая девственница за двадцатипятилетний возраст».

— У Вильгельма имеется амбарная тетрадь. В нее он записывает, к чему приводят теломыслидвижения на Омеге. В тетради табличка. Один столбец — причины. Например, «Ляпа ободрала два куста боярышника». В другом — следствия: «ряска в дельте Дуная покрыла двадцать квадратных километров поверхности воды». Все просто.

— Много там таких перлов?

— Уже собрание сочинений можно издавать. Знаешь, какая первая запись?

— Откуда?

— Догадайся.

— Покрышкин скребет щетину — Лена выходит из берегов?

— Я серьезно, — внутри Покрышкин произошел толчок на 5–6 баллов. Ляпа назвала его по фамилии — так же как тысячелетие назад.

— Я тоже.

— Капитулируешь?

— По всем фронтам.

— Первая запись в амбарной тетради Хранителя звучит так: «любая запись в этой книге длинною свыше 140 символов ведет к сокращению вдвое грызунов в Салехарде».

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Сочинения Хранителя продавались бы на Земле лучше, чем Библия. Все дети Би Шэна и Гутенберга смогли бы заработать на бутерброды с фуа-гра.

Несколько минут они смотрели в маленькое чердачное окошко. Однотипные черепичные крыши как шляпы торчали над зарослями боярышника. Шляпы замерших в кустах великанов. Пейзаж действительно успокаивал, не вызывал мыслей и желаний сблизится с ним.

— Все время кажется, здесь есть какой-то подвох. Но какой? Гравитация Омеги утомляет меня ничуть не больше земной. Воздух, конечно, не алтайский, но не хуже, чем в поезде Москва — Феодосия. Может, пройдем пару километров и обнаружим поселок земных до отвращения немцев? Окажется — на самом деле мы где — нибудь под Гановером или Воронежем?

— Не найдем. Я пробовал бродить за околицей. Там нет ничего кроме трав и перелесков, — уверенно ответил Покрышкин. — Видимо пока ты сама не попробуешь, не поверишь.

— Не поверю. Слушай, Покрышкин, у тебя тоже такое чувство, будто сидишь в огромной пустой комнате?

— В пустой. Без стен и потолка. С открывающимся видом в некуда. В безбрежную синь, — согласился Покрышкин. — Идеальное место для медитации.

— Я не шучу. Словно во все, что вокруг не вдохнули значения и содержания.

— Ага. Вот стул. Вот стол. Они бессмысленны.

Ляпа уткнулась носом в стекло:

— Даже если мы обставим наш домик техникой Bosch…

— техникой бошь, вошь и лошь…

— …все равно будем словно на пустой сцене стоять. Здесь нет плотности пространства. Вроде все построено по знакомым чертежам — дома, деревянные ступеньки к ним, серенькое хмурое небо, импортированное из осенней Москвы боярышник этот вездесущий. Но все это как модельки. Приложения к игре. Покрышкин, миленький, надо срочно линять отсюда. Здесь мы заболеем, сойдем с ума и умрем

— Только сегодня здесь появилась, а уже торопишься сходить с ума, — Покрышкин был обескуражен. Он из кожи лез, изображая радушного хозяина и вот тебе.

— Я не намерена задерживаться в местах, которые игнорируют GPS, географический атлас и российские системы ПВО.

Дневник девочки Лесси. На Омегу и обратно.

Слова приходят в голову словно ниоткуда. Это следствие невероятных обстоятельств — ты как локатор улавливаешь эмоции, настроения, мысли всего окружающего. Ты становишься с ним единым. Чтобы лучше понять внутри тебя включаются механизмы дешифровки — они и интерпретируют мечущиеся вокруг невидимые волны, неуклюжими словами объясняют все то чужое, что существует вовне. Чужое становится неотъемлемой частью тебя.

Постепенно и все более равнодушно ты миришься с неожиданной переменой в пространстве и судьбе. Тебе уже не столь неуютно на чужой, неизведанной территории. Ты легко примериваешься к ней, примеряя и примиряя с собой.

Главная арифметическая формула, по которой живут немногочисленные жители Омеги: степень несовершенства и динамика изменений Вселенной обратно пропорциональны степени совершенства, простоты и неизменности мирка, который они сковали вокруг себя. Практика появления новичков показывает — они быстро осваивают эту формулу. На всякий случай их ходит встречать самый опытный житель — Хранитель.

Обычно гости Омеги улавливают, как обременительна должность Хранителя. Как чутко и болезненно он улавливает связь здешних изменений с катастрофами на Земле. Как непросто дался ему результат — Омега без острых углов, сонная и инертная.

Вы уже соскочили со своего наркотика?

— Здесь нет ориентиров, — продолжил Пух. — Поля с ленивой травой. Лесополосы — березки в три ряда. Кстати, самое безопасное дерево. Если высадить оазис из березок десять на десять метров, максимальные последствия — незначительное повышение атмосферного давления над КНДР. Евангелие от Хранителя.

— Пух, тебя не подмывает все здесь изменить? — Ляпа непринужденно испекла новое нежное прозвище Ивана Владимировича — Пух. Наверное, потому что прежнего Покрышкина с ней не было. Рядом существовало что-то легкое, почти эфемерное.

— Здесь это желание как чесотка. Постоянно мучит каждого из нас. Переформатировать Омегу проще, чем подстричь ногти. Ты, наверняка, почувствовала — здесь не только малые архитектурные формы, ландшафтный минимализм и пара сотен людей. Это пространство обладает кошмарным, чудовищным потенциалом. Оно может взорваться от одной мысли. Стать чем и кем угодно. Городом небоскребов, дельтой Дуная или Амазонки, лунным пейзажем, каменным изваянием размером с Альфу Центавра. Жажда поиграться этой ядреной бомбой — самая ранняя и самая опасная стадия заболевания Омегой. Комплекс демиурга. Вильгельм рекомендует кулинарию как наипростейший способ излечения.

— Кулинария? Поэтому на Земле так популярны кухонные шоу?

— Если наколдуешь на Омеге теннисный корт в окружении корабельных платанов, Диснейленд, виноградники и плантации мака, на Земле как минимум Гольфстрим поменяет направление. Как минимум, — Покрышкин сорвал сережку с березы, потом испугался, вслушался в глубину себя, где происходили судьбы всех живущих — неизмеримо далеко, невыносимо близко. — Возможно, из-за твоего волюнтаризма у горных массивов вырастут ножки и они начнут перебегать с места на место, что твои козлики.

Пух изобразил несколько семенящих шажков. Его новенькое глиняного хаки отлично сочеталось с ярко — зеленой пластмассовой травой Омеги:

— Если убедишь себя, что голодна, и каждый день будешь готовить кабароу, черепаший суп, жарить кузнечиков и виноградных улиток, человечество отделается несколькими вспышками свиного поноса. Да и то где — нибудь в отдаленных предгорьях Анд. Если же отпустишь все свои мысли, посидишь в лотосе, полежишь в ванне, вообще может обойтись без последствий. Ну, может, киевские утки вместо Приднестровья полетят в Карабах.

— Скажи, здесь есть время? Есть какие — то изменения погоды, что-то вместо серой подсветки сверху, вместо безветренных лиловых сумерек? Скажи, можно не заболеть всеми этими чудесными заболеваниями Омеги?

— Тысячекратное увы, нет.

Ляпа и Покрышкин проходили мимо летней эстрады, расположенной в центре паутины дорожек, щедро оплетавших поселок. Ярко оранжевый зев сцены — единственное, что украшало скукоту этого пионерского лагеря для взрослых.

— Пух, ты видел кого-нибудь кроме Вильгельма и Ли? Может, никого другого здесь нет? — Вильгельм что-то скрывает. Он научился быть не до конца прозрачным.

— Опять ты меня проверяешь? Я знаю, — Пух начал загибать пальцы. — Ляпу — худышку, Ляпу — задиру, Вильгельма, Ланса, Мусу, Гийома, Анри, Олафа и Яниса.

— Почему я никого из них не видела?

— Разве? А кривляку Ли?

Ли — их сосед, невозмутимый китаец. Они встретили его, когда вышли на прогулку.

— Кривляку Ли я за человека не считаю.

— Да ты фашистка, солнышко.

— Кстати, о солнце. Оно появится?

— Опять двадцать пять! Здесь просто серая облачная подсветка сверху. Чуть менее яркая в те часы, которые наши предшественники на Омеге по инерции якобы жизни определили для якобы сна. Здесь нет птиц. Не растут плоды. Соседи здесь такие же пластмассовые как сама природа.

— Соседи всегда пластмассовые, — возразила Марго.

— На себя посмотри. Мы с тобой изображаем подобие существования, хоть и поленились сходить к Вильгельму за едой, а ты еще ни разу не посетила гальюн. Ни первого, ни второго нам не требуется. Впитываешь? Сплошная виртуальность, не жизнь. Нет налоговых, кредитов, старения, долгов. Никаких болезней — болезнищей. Даже мысли о такой трухе как курсы валют, телевидение или Интернет категорически не совместимы с Омегой. Вот дом — в нем нужно жить. Вот кровать — на ней нужно спать. Вот Вильгельм. Глыба! Человечище! Он дает сколько угодно фиников и думает, что он здесь главный. Вот улица, вот перелески — по ним можно сколько угодно ходить. Вот Омега — самый фантастический, невероятно простой заповедник из мира людей для людей. Все элементарно. Даже неназойливая мысль об этом не утомляет. Не следует задумываться — откуда и для чего все это взялось? Все мысли и действия — размерены и несуетливы как все вокруг.

— Кстати, почему финики?

— Они с одной попытки дают естественное чувство насыщения. Когда ты с утра съешь финик и не думаешь о еде до вечера, тебе кажется это нормальным. Считаешь себя человеком.

— У Вильгельма запасов воды и еды на тысячу лет?

— На два потопа вперед. На сто лет засухи. Тут таких старожилов как он не больше десятка. После Хиросимы они все предусмотрели. Почти любой вариант разбалансировки Омеги. Они готовы его предотвратить.

Ляпа на цыпочках пересекла газон, отделяющий от стены очередного дома — клона, прислушалась, заглянула в окно — в спартанской комнате, на разворошенной кровати, прислонившись к стене, сидел худющий дядька. Белая майка, черные семейные трусы, блуждающая по лицу улыбка. Глаза задернуты.

Ляпа подумала — они давно слиплись. Он никогда не захочет их открыть.

Она подумала, что если бы она проникла в комнату, дядька бы не проснулся, и от него раздавался бы ровный неприятный гул как от трансформаторной будки. Девушка метнулась к Пуху.

— Что там происходит? — заорала Ляпа.

— что-то вроде анабиоза. Все, кто приноровился к Омеге, редко выходят из оцепенения. Они просматривают чужие жизни. Это как наркотик. В тысячу раз более захватывающий, чем концентрированное реальное шоу, запущенное не через голову, а прямо по венам.

Внезапно сознание Ляпы заполнили образы чего — то овощного, дачного. Свеклы, моркови, редиски. В рядок на грядке и вырванные, с налипшими кусочками земли, неаппетитные. Хотелось бросить их увядать/засыхать на солнце, которое на Омеге давно не появлялось.

Все тайное становится явным?

Коротко подстриженная жесткая трава карябает спину. Как вертикально выставленная вермишель. Над головой ровная пелена пасмурного неба.

«Кажется, это перистые облака. Придают поднебесному миру объем, доступный нашим органам чувств. Хороший у сычей садовник. Мастер — подстригальщик, отстригальщик, устригальщик. Да здравствуют филологи и филологини. Витгенштейн[29] аве!».

Пространство вокруг себя он ощущал как коросту — чешется, вот-вот закровоточит. Хочется содрать и выйти. Но куда. Все, что вне — ведет сюда, а не обратно.

«Здесь предел всему. Дальше уже нельзя. Откуда эта мысль?».

Удивительно, но тело цело. Оба глаза четко видят серую рыхлость, рыхлую серость небосвода, хлопают, разминаются для грядущих впечатлений.

«Неужели я на Омеге обетованной? — равнодушно подумал ПИФ — почти тот самый Покрышкин, которого доктор Гоша почти в это самое мгновение назвал ПИФом и хлопнул по плечу. — Интересно от того, как я проходил, остались шрамы?».

Шрамы остались на душе. Все воспоминания и переживая, собранные в один змеиный клубок, пульсировали между правым и левым легким. Подступая к горлу. Но с каждой новой секундой боль утихала.

«Когда я смогу проглотить, вновь распределить эту муть по всему телу? Как раньше. Чтобы не болело», — подумал ушлепок Ивана Владимировича, и тут же пейзаж неба дополнила говорящая голова.

— Мои поздравления, — над ПИФом повисла лысая морщинистая морда фельдфебельского типа. — Кажется, протиснуться сюда вам удалось с большим трудом.

«Евросоюзничек», — закрутилось в голове.

— Так вот какой ты, северный олень, — пробормотал ПИФ, поднялся, закряхтел:

— В чем фокус, о, безжалостный хирург моей действительности? Клянусь Пироговым и Гиппократом, мои органы целы и столь же материальны как пять тысяч вывесок ВР и Макдональдса. Как бюджетный дефицит Греции и Японии.

Хранитель пожал плечами — плотность тела прибывшего не казалась ему столь удивительным событием. Он помог гостю встать. Мужчины, расщедрившись только на самые скупые жесты, познакомились.

Терапия сексом универсальна?

Пух дотащил Ляпу до дома, усадил на кровать.

— Пожалуй, ты доросла до главного неземного развлечения. Чего нам здесь не хватает?

— Жизни вам не хватает, — ответила Ляпа. — И телевизора.

— Вот — вот. Жизни! Но нам доступен способ медитации, которая отвесит тебе всего этого столько, сколько возжелаешь. Я называю это — окунуться в реальность.

— Местные кетаминщики потому и не выходят на улицу, что окунулись и не могут вынырнуть? Созерцают муравейник, дрейфуют — как выражается Хранитель? Теперь я поняла, что он имел в виду.

— Не бойся. Я уже сто раз пробовал. Никакой зависимости.

— Мне мой дилер тоже самое обещал. В чем соль? — Она ожидала — сейчас ей поведают, что-то очень важное об Омеге. После этого она не сможет стать прежней, простой москвичкой, с минимумом амбиций и максимумом желания жить.

— В том, что ты можешь увидеть все, из чего состоит жизнь.

Сложив ноги по — турецки, Пух сидел на кровати напротив и разглаживал свое хаки. Количество складок на нем не возрастало. На Омеге всё было новым независимо от времени службы. Все кроме души, потому что душа не умеет служить:

— Все очень просто. Закрой глаза и представь, что ты прошла такой желанный и невозможный обратный путь на Землю. Что там у тебя было. Лестница? Библиотека? Распахни нужную дверь в обратную сторону, — это было последние слова, которые они произнесли друг другу, прежде чем впасть в транс.

Девушка зажмурилась и мысленно двинулась обратно с Омеги. Выйдя из двери, поблуждав по мрачным тоннелям, она рухнула в совершенно новое необычное для себя состояние, словно с головой погрузилась в трясину, оказавшуюся чьим — то сознанием.

«Мария. Ее зовут Мария. Пожилая негритянка из Акапулько. Солнечный город в Незнайке[30]».

Ляпа на некоторое время стала сознанием Марии, обрела некрасивую, ссохшуюся душу. Через мгновение девушка помнила о жизни негритянки ровно столько, сколько хотела и могла помнить сама Мария. Ляпа испивала до дна чужую терпкую чашу жизни, наблюдая в самой себе образы, запечатленные в дымке памяти. К жизнерадостной москвичке намертво прилипали до обидного мелкие и горькие переживания мексиканской поварихи.

Еще через мгновение Ляпа понеслась дальше, от ужаса жмурясь, не зная, как открыть глаза. Перед ней, в голове, на обратной стороне век, повсюду внутри и снаружи оживали чужие чувства, мысли, жизни. Они переполняли ее, не оставляя места для самой себя.

Головокружительный полет обратно на Землю, испытанный Ляпой, был привычен для Пуха. Он спокойно наслаждался приключением. Как наркоман со стажем он получал хорошо изученное удовольствие — видеть, примеривать, как в омут окунаться в чуждое порочное существование. Иного Пуху не встречалось. Любая судьба — тайна, и если взламываешь замки, первое, что всплывает на поверхность — кровь, похоть, прочая неблаговидная жизнь плоти и мысли — мысли — мысли, одна хуже другой. Самые гнусные мысли читать легче всего. Они лучше оформлены в сознании человека. Первокирпичики.

Ляпа испытывала отвращение от того, что видит. Кипящая, отвратительно плотская суета образов из колоды в семь миллиардов. Скоро она сориентировалась в своем безудержном падении в бесконечную пропасть человеческих жизней, научилась перелистывать их выборочно, отрезками. Теперь она осваивала, проглатывала целиком инородные судьбы разного веса, емкости и непристойности. Комбинациями весом в одну семью или в один город. Комплектами на любой вкус.

Будто чужие сны с утра пересматривала. Точнее просто глотала, с каждой секундой все легче сдерживая эмоции — Омега хорошо готовит к любому шоку. Слова, ссоры, обиды, преступления как тени. И такие, и эдакие повороты событий. Эшелонами чрез сознание. Из ниоткуда в никуда. Их словно ветром надувало в голову. Не надо прилагать усилий — сами рвутся в нее. Единственное неудобство — сложно найти подходящую по настроению. Единственная сложность — прервать полет.

— Теперь ты с нами, — Пух стряхнул ее за плечо. — И с ними.

Ляпа с трудом разлепила глаза. Пух бросил ей под ноги горсть неизвестно откуда взявшегося песка.

— Это поможет тебе выйти обратно. Или уйти назад.

Ляпа смогла, наконец, выровнять сбившееся дыхание:

— Колдуны — эпилептики, — выругалась она. Пух безмятежно улыбался. После возвращения на Землю он выглядел чуть менее равнодушным. — Это и есть третья стадия заболевания Омегой?

— Тебе не нравится? Что может быть интереснее этого паноптикума. Там есть все — ошибки, достижения, коварство, боль, радость. Любовь, хоть ее пока существенно меньше. Наша недоработка. Иногда кажется, что исчерпывающий смысл жизни — увидеть чужие жизни во всем многообразии. Понять все то, что мелькает в голове у другого человека.

— Выходит я научилась читать чужие мысли? Хотя бы на Земле.

— Все равно ты читаешь исключительно свои.

Ляпа подумала — если однажды она не оторвется от грандиозного реального шоу, которое происходит у нее в сознании, то не сможет никогда этого сделать. Так и останется сидеть на деревянной полуторке в простеньком баварском домике, который находится вне пределов всего того, что она раньше называла жизнью.

«И это будет исчерпывающим смыслом жизни?»

Чего вы боитесь больше всего?

Пейзаж, навалившийся на ПИФа всей своей непосильной несодержательностью, можно было назвать мертвым. Можно сухим. Он не нес смысловой нагрузки. Отвернуться и забыть.

— М — да, тоска. Ни любви, ни страха, ни ненависти. Не верь, не бойся, не кряхти. Давненько здесь не было хозяина, — посетовал Покрышкин. — Капитанскую рубку Бога превратили в музей окаменелостей. Нет?

Он повернулся к фельдфебелю и дешифровал одно из его переживаний. Если артикулировать, звучало бы оно примерно так: «лучше бы этот парень не появлялся».

— И вам приятного аппетита. Войти — то сюда я вошел. Как теперь увильнуть обратно?

— Всему свое время, — сознание Вильгельма отозвалось на вопрос ПИФа бурей невразумительного, лавиной междометий, обрывками недешифруемых эмоций. Ничего из этого ПИФ не опознал.

Возможность передачи отблесков себя на расстояние — второй сюрприз Омеги. Первый и гораздо более приятный в том, что ПИФ появился на Омеге в здравом уме и пригодном к эксплуатации теле.

Третий сюрприз — сама Омега. Исходя из грандиозных чаяний Гоши, здесь должно было находиться что-то монументальное. Ничего подобного вокруг не наблюдалось.

«Чего ты ожидал? Ведьм на метлах? ЦУП размером в сто футбольных полей? За пультами гуманоиды с вагиной вместо головы? Если бы здесь обнаружилось невообразимое, зону было бы трудно исследовать. Сложнее обнаружить все кнопки. Пусть лучше трава и песок, чем вагины».

Хранитель оценивающе поглядывал на ПИФа. Иван Владимирович´ догадывался — сейчас он как на ладони. Встретивший его аксакал преуспел в чтении сознаний.

«Ну что ж и мы научимся», — ПИФу показалось, что ему удалось ухватить еще много зародышей ощущений — чувств — мыслей Вильгельма, которые могли быть кладезем информации, если их расшифровать. Ухватил, но не прочитал.

«Земле угрожает величайшая опасность. что-то вроде этого. Ну, об опасности уже и дети в курсе».

Огрызки мыслей Вильгельма оставались громкими, но крайне некрасноречивыми. Если их облачить в, увы, угловатые слова, получилось бы что-то вроде: «первый случай… двое… готовится к самому худшему».

«Или это я сам придумал? После давешних панических атак и не такое прислышится», — ПИФ остерегся разгадывать дальше:

— Стало быть, Вы здесь гуру. Другое руководство есть?

— Зачем управлять людьми, в которых и без того слишком мало человеческого. Я встречаю. Помогаю осваиваться.

— Ага. Скромность и сдержанность — визитная карточка инквизиции. Ну что, Сусанин — герой, проводите меня к монохромным братьям.

Широко шагая, ПИФ первым двинулся по одной из дорожек, укрытых крупным красным песком.

«Изолятор или проводник. Или то и другое», — решил ПИФ.

Вильгельм постарался проинструктировать гостя со спины, однако, периодически сбивался, натыкаясь на колючие мысли ПИФа. Тот лихорадочно думал о многом.

Как укрыть зону от врагов человечества? Как разобраться с управлением Омегой? Где кнопка? Необходимо срочно — срочно — срочно ее отыскать. Сколько здесь еще малахольных «евросоюзничков»? И наконец, Она уже прибыла?

Может местная «прозрачность» и к лучшему — сразу увидим, что мы значим друг для друга?

— Не к добру Ваша суетливость, — забормотал со спины Хранитель. — Мы все здесь открытая, распахнутая в никуда книга. Замучаете Вы людей!

Какая самая приятная последовательность романтических отношений?

Пух обнимал ее так бережно — деликатно словно между ними несколько тысяч га снежных полей. Он транслировал увещевания всеми возможными способами — мысленно, речью, поглаживанием вздрагивающего плеча Ляпы.

Девушка носом уткнулась ему в грудь — то стискивала в объятиях, то больно щипала за бока. Пух не отстранялся, терпел.

— Это как телевизор. ТНТ, — старался перебить ее шепот «сволочи, сволочи, сволочи».

— Почему ты не хочешь понаблюдать, каковы… они? Эти? Оставшиеся на Земле.

Пух пробовал убедить, что третья стадия заболевания Омегой безобидна, легка, не грозит привыканием. Своего рода терапия и развлечение.

На его «ты втянешься, тебе понравится» девушка влепила ему звонкую пощечину и бессвязно выругалась:

— Зомби занюханные, растения, торчки беззубые. Я не буду втягиваться в эту кровавую и бессмысленную суету. Сами втыкайте в бошку этих Борхесов и гинекологов.

— Почему гинекологов? Пойми, у нас есть развлечение, равных которому не было, нет и не будет. Каждый из живущих на Земле может оказаться вот здесь, — Покрышкин сжал кулак и потряс перед лицом Ляпой. — Это ли не благодать?!

— Вот благодать, — Ляпа указала на сердце. — Но между этим (она указала на кулак) и этим (снова ткнула себя в грудь) слишком долгая дорога.

Он снова обнял ее. Его кровь, не в первый раз просившаяся в эту женщину, надеялась прилить в нее.

— И что ты будешь с этим делать? — Ляпа щелкнула пальцем по его кулаку. — Наблюдая за потусторонним стриптизом, лелеять собственную импотенцию?

— Курочка моя, ты отчаянная критикесса. Бескомпромиссная. Как Н.Н. Страхов[31], — Пух хотелось сбить градус накаляющейся агрессии Ляпы к охмуренным жителям Омеги.

— Отвали, — в ее растерянном взгляде появилось знакомое изумление Ляпы, и тогда он поцеловал её в татуировку бабочки. Потом в губы, сухие, некрашеные, теплые. Все еще живые. Новые — как и всё на Омеге.

— Мы никогда не будем смотреть чужие судьбы. Клянешься? — после объятий, продолжительностью в пару сотен мыслей о любви, Ляпа постаралась вырвать у Пуха обещание.

— Никогда, — пообещал он, закамуфлировав мысль «если того не потребуют обстоятельства… зачем я прячусь, она все равно меня не слышит».

Они добровольно оттягивали то, что должно свершиться между ними, а свершившись непременно нанесет удар по Земле. Омега не успокаивала их тревожного ожидания друг друга. Впервые за…

«Сколько я здесь? Десять часов? Сутки?»

Ляпе захотелось не поесть или поспать, а погладить кожу этого в прошлом родного, нежного человека, ставшего ее единственной реальностью.

Они сняли с себя все — так удобнее засыпать там, где спать совершенно необязательно. В мыслях они пошли дальше, в реальности — оказались более скромны. Ляпа и Пух опасались, как бы окончательное соитие, вздрагивающий от напряжения, мокрая до неприличия, не вызвало бы, например, обвала рубля или гривны.

— Слушай, Пух. Здесь все так непрочно. Словно на плоту по Амазонке плывем. Обещай мне, что хоть ты постараешься быть не таким зыбким.

Как вырвать штурвал из цепких рук дьявола?

Хранитель чувствовал ответственность за эту странную территорию, приютившую его почти век назад, а также за всех живущих по ту и эту сторону бытия.

Десять лет кембриджская группа была объектом тревоги и пристального внимания Хранителя. Постоянное пополнение жителей волонтерами заставляло его отправлять многих прибывших в невыносимый путь обратно на Землю. Вызвав изменение озонового слоя над Антарктикой, он материализовал пять новых домиков для гостей.

От людей, изучающих Омегу, Хранитель не ожидал ничего хорошего.

Цепляясь за ветки, они шли по безлюдным, тихим тропками. ПИФа не покидало ощущения настойчивого взгляда в спину.

— Иван Владимирович, здесь не надо оглядываться. Ничего я вам не сделаю. И никого из ваших предшественников я не обидел. Никто не нападет из-за кустов. Здесь знают цену агрессии, — Вильгельм хозяйским жестом махнул в сторону унылых фасадов, слепо уставившиеся на них окнами без штор. Жест, обращенный в сторону спины ПИФа, конечно же, не был принят во внимание.

На развилках Хранитель инструктировал «здесь направо… налево… давайте на эту тропку, так ближе получиться…»

— Ну и лабиринты вы здесь нагородили. В прятки играете?

— Устройство Омеги позволяет жителям Омеги ограждать свое спокойствие и одиночество, — уклончиво ответил Вильгельм. — Это наш Чернобыль, — он ткнул в сооружение наподобие летней эстрады. — В случае чрезвычайных случаев здесь собирается вся община.

ПИФ неохотно остановился. Вечевое поле (примерно в половину футбольного), на которое они вышли, обрамлял неизменный боярышник:

— По нечрезвычайным датам общаться не любите?

— Мы прозрачны, — разоткровенничался Вильгельм. — Такие сборы часто оскорбляют друг друга самим фактом содержащихся внутри чувств. Кому охота?

— Сурово. Вы, например, нисколько меня не оскорбляете, что настроены враждебно.

Хранитель пожал плечами. Прозорливость ПИФа не впечатлила его.

— Русские терпимы. Как только попадают в непривычную для себя среду, оправдывают ее, а не себя.

Пока ПИФ осматривался, пока вновь не бросился дальше, Вильгельм постарался выюлить к началу беседы:

— Вы не дослушали об опасностях, которые таит в себе Оме…, — начал он.

— К черту, дьяволу опасности. В глушь, в Саратов. К неумеренным, неуемным праотцам глобализации — Томасу Мору и Томазе Кампаннелле, — решительно перебил ПИФ. — Меня интересует только функционал этого места. Сюда уже сегодня могут нагрянуть такие боевики, что вы с вашим осторожным выращиванием травок пикнуть не успеете. Вы хорошо знаете каждого из прибывших?

— Я стараюсь общаться со всеми. Контролирую то, что они делают. Чем живут, — твердо заверил Хранитель. — Вообще — то я пятьдесят лет стараюсь сдерживать порывы. Считаю — неплохо справляюсь.

Несмотря на то, что за прошедшие годы Хранитель стал гранитной глыбой, монолитом, давно расставшейся с сомнениями и переживаниями, его можно было раскачать, заставить чувствовать раздражение и неуверенность.

— Технологии изменились, — нетерпеливо пояснил ПИФ. — Скажу Вам как на духу. То, чего Вы опасаетесь, необходимо делать с удвоенной силой. Экспериментировать, настраивать Омегу на управление всем и вся. Все это, конечно, в ограниченном кругу посвященных. Если мы с Вами не начнем сегодня, завтра прибудут решительные ковбои. Вас сместят. Переломают руки — ноги. Открутят голову. Сожгут за ересь на костре. Жители за Вас заступятся?

Хранитель покачал головой.

— Потом ковбои начнут взрывные работы. На Земле проведут санацию. Отвечайте на вопросы, пожалуйста. Вы же видите, я искренен с Вами!

— Кто знает, может, на Земле наладили производство искренних лжецов.

Разве можно на что-то изменить Землю?

Ляпа гладила морщинистую кожу, кожу гладкую как у ребенка, кожу со щетиной, кожу, покрытую светлыми кудрявыми волосами. Она исследовала с нетерпением, увереннее, настойчивей. К путешествию по укромной и неукромной поверхности Пуха все чаще подключались губы и язык.

— Ты не уловила? На мое погружение откликнулась только ты? Или еще вулканы на Камчатке? — подчиняясь, он поворачивался как ей удобней, открывал все неизученное.

Забыв свое обещание, Ляпа попробовала мысленно связать все, что происходило между ними в лиловых сумерках, с лавиной изменений, синхронно прокатившихся по планете, восхищая изощренностью и разнообразием, не давая Земле передышки, так же как не давал передышки Ляпе ее теперь уже полноправный возлюбленный.

— У нерастаможенных ежиков в Подольске началась линька. Рухнул строительный кран в Татеве. Придавил, между прочим, барашка. В Агадире…

— Забудь. Пустяки, — Пух прикладывал к себе ее губы. Аккуратно как к ранам. Раны у него были по всему телу.

От того, что они творили друг с другом, атмосферные фронта стали двигаться над Землей по непредсказуемым траекториям. Зоны высокого и низкого давления менялись с частотой, невиданной за всю историю метеорологических наблюдений.

На другие почти безобидные шалости легкими подземными толчками откликнулась как всегда чувствительная Япония, многие иждивенцы Катара проснулись от внезапных головных болей.

— Нет! Эти «пустяки» могут стать причиной серьезных катастроф. Мы больше не будем столь легкомысленны.

Пух легко согласился, понимая — пройдет совсем немного времени, и они снова будут вместе. Им позарез нужно чем — то заменять то, что утратили. Утратили они без малого себя, жизнь, Вселенную.

— Почему твой Вильгельм не бежит, не останавливает нас? Ведь он чувствует все изменения.

— Наверное, есть дела поважнее. Или где-то на Омеге происходит что-то более опасное для Земли, чем мы с тобой, — Покрышкин обхватил Ляпу руками и ногами, словно заплетая в кокон. — Давай я расскажу тебе о самом тяжелом заболевании на Омеге. Рано или поздно, ты очень — очень — очень захочешь вернуться на Землю.

— Я и сейчас хочу. Сильнее, чем Одиссей к Пенелопе, чем Ленин в Питер в феврале и октябре 17—ого, — девушка давно поняла — упоминание исторических персон возвращает Пуха в уютный мир, который он сам для себя построил.

— Вильгельм рассказывал — сейчас это всего лишь грусть об утраченном. Потом будет лихорадка, жажда, безумие. Некоторым приходиться десяток раз кидаться в Чистилище.

— Отчего же эта чесотка не проходит?

— Хранитель объясняет просто — в природе не может быть искусственно удвоенной души, тела, сознания. Поэтому тот, у кого на Земле остался двойник, рано или поздно разобьется в лепешку, лишь бы переместиться с Омеги в чей — нибудь неустроенный организм.

— Мне и свой организм нравится.

— Мне тоже. Но если ты попала сюда, рано или поздно тебе оччччень захочется уйти — ты никогда уже не станешь прежней Синицыной. Ни внешне, ни внутренне.

Ляпа не хотела думать о том, что когда-нибудь перестанет быть сама собой.

— Тебя не смущает, что мы лежим здесь голые? — вернулась она к прозаическому. — Вдруг Вильгельм спохватившись заглянет. Или кто-нибудь из местных зомби.

— Не смущает. Мне вообще кажется — здесь постепенно утрачиваются все чувства кроме главного принципа Гиппократа «не навреди». А Вильгельм повсюду на Омеге чувствует себя как дома. Будто она его карманная табакерка. Нюхает и чихает. Нюхает и…

Они не знали, что количество близнецов Покрышкиных возросло, и через пять минут в домике для гостей появится один из них.

Как на самом деле должна выглядеть Омега?

ПИФ оценивал деятельность Вильгельма как капитуляцию и страусиную недальновидность.

Между ним и Хранителем сразу оформилось противостояние. Дошагав до поселка, они стали записными врагами, уважающими честь и мужество друг друга, не понимая при этом, почему врагу близка некая до идиотизма неправильная позиция, отбрасывающая его на другую сторону баррикад.

— Наверняка, Вы много раз отвечали на вопрос, отчего здесь все до отвращение земное. Человеческое слишком человеческое? — они не спеша шли по широкой дорожке. До гостевого домика, где Покрышкин должен был встретиться с самим собой и Ляпой, оставалось не более ста метров.

— Земное нейтрально, — охотно пояснил Вильгельм. — Люди, прибывшие сюда, неустойчивы. Если им вулканы, цунами, борьбу со стихиями предъявить или что-то не столь нейтральное — джунгли, паноптикум черных айсбергов, это действовало бы возбуждающе. Раскачивало бы дальше. На Омеге все просчитано. Потом и кровью. Лиственные деревья нейтральнее хвойных. Египетский песок нейтральнее гравия или асфальта. Белый кирпич — красного кирпича или деревянных бревен. Заросли, скрывающие большую часть пейзажа, инертнее захватывающих видов на здешние просторы.

— И все-таки, почему поселок? Березы, трава, облачность? Умеренный географический пояс? — ПИФ понял — он включился в интересную ему игру «вопрос — ответ», но навязал ее именно Вильгельм.

— Климатическое решение, адекватное настроениям большинства жителей, попавших сюда в первую половину двадцатого века. Омега могла бы стать и библиотекой, и комнатой с тараканами. Но став индивидуальным убежищем для людей, покинувших Землю, она не просуществовала бы столь долго, она оставалась бы почти бесплотной. Бесперспективной, если хотите. Впрочем, это уже легенды. То, что многочисленные пристанища, куда бежали отчаявшиеся, запутавшиеся, не принявшие условия игры в жизнь, соединились в единое корневище, стало…, — Хранитель не смог подобрать слов.

— Стало великой угрозой и возможностью для человечества, — закончил ПИФ. Они остановились друг против друга.

«Что уже дуэль? — подумал Покрышкин. — Интересное предположение об эволюции этих мест. Не капитанская рубка, а клочок земли, которую человек сложил из себя, для себя, после и вместо себя».

— То, что всем запутавшимся открылся выход на некую общую территорию, предполагает и Вашу особую ответственность за бездействие. Не упрямьтесь, Ваше Величество. Что вы знаете о чудодейственных эффектах Омеги? Где рычаги и кнопки?

Хранитель замешкался. Он постарался заблокировать от ПИФа воспоминания о том, как инициативы местных вызывали разнообразные последствия на Земле — сбой компьютерных сетей, недовольство процедурами народного волеизъявления, регулярное нашествие саранчи в Самарской области, природные аномалии в Тихом океане.

— Средством возбуждения может быть любой кусочек Омеги, любое дерево, кирпич в стене. Каждый здесь живущий не просто кнопка, а огромный механизм, центр управления, в котором тысячи рычагов неизвестного назначения. Я и мои помощники постарались сделать так, чтобы все это стало максимально нейтральным по отношению к мирозданию.

— Но вы же не можете навсегда замереть в гомеостазе? Вы же шевелитесь, коптите здесь помаленьку, беспокоите тонкие и толстые миры, нарушаете устойчивость систем Млечного пути. Должны знать, что к чему?

— Мы видим, но не предвидим последствия. К тому же сегодня из-за того, что Вы, например, устроите здесь дискотеку, может произойти взрыв бытового газа. Завтра по аналогичной причине над Сахарой пройдут дожди.

— Каковы размеры Омеги?

— Размеры меняются. Их нет. Более того, они несущественны. Разве не чувствуете, здесь нет границ?

— Я здесь ни хрена не чувствую, — ПИФ выругался. Выругался еще раз. Пошел быстрее и на ходу продолжил допрос. — Есть подозрение, что именно с Омеги на Землю нисходят маньяки и извращенцы?

— Чушь. Отсюда на Землю уходят очень несчастные люди.

— Хм, — других комментариев ПИФ дать не соизволил. — Сюда можно попасть без Вашего ведома?

Вильгельм усмехнулся:

— Теоретически я даже не представляю территории Омеги. Возможно за горизонтом еще сотня деревень поселенцев. Насколько я знаю, все проведенные здесь экспедиции безрезультатны.

— Как Вы узнаете о вновь прибывших?

Они приближались к домику гостей. У Пуха и Ляпы оставалась минута, чтобы насладиться одиночеством.

— Выработалась интуиция. Я всегда словно ровный гул слышу. Его издают свои. Появление новенького как лишняя нота. Писк. Услышав его, я обхожу поселение по периметру, пока не встречаю гостя. Писк утихает. Вместо него я начинаю слышать прибывшего.

Вильгельм прибавил шепотом:

— Вы всегда появляетесь на окраине. Мне вообще кажется — все, что за пределами поселения — иллюзия. Мы сами мостим землю, когда идем к горизонту.

— Клево, — ответил Покрышкин. — Говорите, мой брат — близнец давно прибыл?

— Не говорю. Думаю.

— Без разницы. Вы еще думали, что нескольких Покрышкиных природа не вынесет. кто-то обязательно издохнет.

— Вы весьма неточно меня цитируете. — Вильгельм поморщился, число складок на его лысой голове умножилось. — Еще один новенький прибыл! Ваш?

ПИФ мог не отвечать. Хранитель почувствовал, как в теле собеседника началась цепная реакция плохоопознаваемых чувств, среди которых были радость, надежда, неуверенность и страх.

«Ляпаляпаляпаляпа».

Они подошли к домику для гостей.

— Я обдумал все, что Вы сказали, Иван Владимирович. Считаю катастрофическими и невозможными все Ваши предложения. Если Вы попробуете раскачать Омегу, я поступлю с Вами как с теми безумцами, которые пытались делать это в прошедшие шестьдесят лет.

Не нуждаясь в ответе, Вильгельм вошел в домик для гостей.

ПИФ усмехнулся — он пришел бороться, грызть зубами и победить. Потому что позади не осталось ничего. Плевать на пустые угрозы. Шпага просится из ножен.

Непросто быть прозрачным?

Когда ПИФ увидел их вдвоем, все окончательно запуталось. В этот момент ему вдруг стало фиолетово, что он находится в «капитанской будке Господа Бога», что он последний бастион обороны Земли, что он может стать демиургом и от него зависит счастье человечества.

Волновала прозаическая вещь — его уникальность, неповторимость, его сумбурные мысли и чувства, которые он по праву считал венцом творения, его ревность и отчаяние сейчас как на ладони. Открыты всем и каждому в этих заколдованных просторах.

Основной сюрприз, который преподнесла ему Омега, — прозрачность. Она грозила сделать невыносимой его жизнь здесь, особенно теперь, когда он уязвим изменой.

Что будет, когда его сознание станет распознавать не только Вильгельм, но и Ляпа, брат — близнец?

«Есть на Омеге место, где я смогу провалиться сквозь землю?».

ПИФ ощущал себя голым карликом, пляшущим под улюлюканье толпы.

Стараться не думать, не чувствовать все равно, что стараться не дышать. Как сбросить балласт мыслей о поручениях доктора Гоши, о своих наполеоновских планах, о Ляпе, о волосах на ягодицах? Тупо вспоминать таблицу умножения?

— Наверное, Вас не надо представлять друг другу? — буркнул Вильгельм, прочитав и просчитав бурю эмоций ПИФа. Махнув рукой в сторону кровати, жители которой уже натянули до подбородка одеяло, Хранитель кивнул Ляпе, усердно хлопающей изумленными глазами, и предусмотрительно ретировался из домика гостей.

— Мы стучали, — ПИФ отвернулся. Шорох одежд означал, что новые знакомые перестали изображать Йоко и Джона и соизволили спрятать возбужденные подробности своих тел.

— Здравствуй, Покрышкин. Поворачивайся, чего стоишь как истукан?

ПИФ послушался. Ляпа осталась прежней и одновременно совершенно иной. Девушка произрастала из того типа женщин, которые в зависимости от сочетания места — времени — одежды могут выглядеть антиподами — антиподами — антиподами сами себе: совершеннейшими простолюдинками, королевами эльфов, развратными и к тому же бестолковыми девками. Сейчас она была скорее простолюдинкой — джинсы и зеленая кофточка.

На эту простолюдинку ПИФу как и прежде захотелось примерить элегантную широкополую шляпу, оттеняющую татуировку на виске, боа и перчатки до локтей.

Троица с любопытством плавала в глазах друг у друга. Точнее ПИФ рассматривал себя и свою романтическую возлюбленную.

Они — неожиданного гостя, которого непросто встроить в их и без того сложные отношения. Чужие эмоции бухались в грудь чаще, чем удары пульса.

Ляпа ощущала себя Дорианом Греем, вокруг прикрытого портрета которого столпились десятки жаждущих разоблачения. И сейчас они (мясники!) деликатно моделируют, как сорвать саван, наброшенный на ее настоящее уродливое лицо.

Девушка прекрасно понимала — под покрывалом нет ничего интригующего, забавного или миловидного. Исключительно боль и зубовный скрежет.

На что она надеется? Те, кого она любит, разойдутся? Саван обратится в броню? Что дорисовать к любовному треугольнику, чтобы он перестал мучить?

«И что нам теперь делать?», — с частотой в одну секунду чувствовал каждый из них.

Они не знали. Девушка изумленным взглядом обыскала двойников:

— Оказывается, меня двое мужчин за пазухой таскали, — сказала это как всегда с поволокой, но глядя в глаза именно Пуху. Поэтому и аритмия сердец была разной — у Пуха от предчувствия свершающейся любви. У ПИФа — от ревности.

Мизансцена, начав развиваться по классической шведской схеме «жена — любовник — добрый муж», грозила обратиться из анекдота в триллер.

Близнецы враждебно смотрелись друг в друга и не узнавали. Ничего похожего на водевильные ощущения. Они видели не свои отражения, а чужих неприятных мужиков. Отличалось немногое — одежда (брюки vs хаки), длина волос (одинаково небрежно располагавшихся на голове), седая проседь на виске у ПИФа. Даже легкая щетина на бледных щеках выглядела одинаково аккуратной.

«Все еще любишь?» — «Все еще люблю» — «Она не слышит?» — «Нет. Мы её тоже», — перекинулись Покрышкины вопросом и ответом.

«Ты не выстрадал ты эту любовь — подумал ПИФ.

— Страдания здесь ничего не значат, — ответил Пух».

Одинаково густые брови, одинаковые губы в пол — лица, наморщенные лбы, гордо расправленные плечи.

— Давай сразу договоримся. Я принц. Ты — нищий ушлепок! — сказал свежеприбывший Покрышкин II — ПИФ, как окрестил его доктор Гоши.

— Ушлепок? О, невинные изобретатели тетриса и демократии, Герасимов и Перикл! Судя по всему, это погоняло для всех квартирантов Омеги? Ушлепок, да? — откликнулся Покрышкина I, удобно и навсегда заклейменный Ляпой как Пух.

Оба стараются грозно хлопать глазами — получается растеряно. Ляпа изумленно наблюдает диалог близнецов, легко просчитывая сгустки их эмоций, обрушивающихся словами.

Сами же Покрышкины чувствуют друг друга с полувздоха — именно такими должны быть идеальные взаимоотношения между жителями Омеги. Абсолютное предчувствие собеседника, телепатия, понимание без границ.

— Ушлепок, да, — подтверждает ПИФ. — Сочувствую тебе. Ты не знаешь о прогрессивной терминологии доктора Гоши.

— Доктора Гоши? — вновь нелепый вопрос из уст, точь — в — точь таких же, из которых звучит ответ:

— Есть такой доктор в нашей родной Вселенной, — Пух словно ныряет куда-то. Глаза стекленеют. ПИФ недоуменно смотрит на него и понимает — Пух безрезультатно ищет на Земле доктора Гошу с целью покопаться в рыжей ученой голове и узнать, кто же такие эти ушлепки.

— Пусть я нищий. Но я нищий дедушка, — после паузы продолжает спорить Пух. — А ты хоть и более информированный пациент неведомых эскулапов, но все-таки дух галимый.

Впервые тепло и ирония в голосе. Ляпа видит, что препирательство между близнецами — уже игра. На самом деле они крайне интересны друг другу. Именно так, как любопытен человек только самому себе. Вечное узнавание — разочарование — поиск.

«Удивительно, ПИФ звучит совершенно не так как Пух. Беспокойно, растеряно, раздраженно. И еще ожесточенность Какая-то. Словно Пух виноват».

Пух был ближе. Именно на него израсходован первый миллион любовных разрядов, которые Ляпа пронесла с собой.

ПИФу захотелось вогнать шпагу в грудь своему отражению, мирно улыбающемуся рядом. По рукоять и провернуть! Он не предполагал, что и за пределами Вселенной ему придется бороться за Ляпу. Он не знал, как сражаться с самим собой.

Вы можете долго и пристально смотреть в глаза другому человеку?

От нее, как и прежде, исходил солнечный свет. Зрению не удавалось пробиться к ее лицу. ПИФ приблизился, галантно поцеловал руку своей… своей. Кто она ему сейчас?

«Капитошка! Вот он кто! Капитошка (Пух) и Бельмондо (ПИФ)», — подумала Ляпа о Покрышкиных.

После приветствий выяснилось — в этом маленьком домике совершенно некуда девать руки, ноги, взгляды. На троих их избыточно много, и в арсенале нет изобретательных слов, чтобы развеять неловкость. Неловкость повсюду.

Как на светской тусовке, Ляпа, ПИФ и Пух неторопливо разгуливали по дому, заглядывали в углы, включали воду, говорили вопиющие банальности:

— Как вам Омега? Погода здесь всегда такая? Что будет, если спилить дерево? Запах сероводорода? Дизель — генератор работает почти бесшумно.

ПИФ и Пух периодически принимались пикироваться, пересыпая речь именами из Википедии и ЖЗЛ. В их проклятиях исторические персонажи занимали несвойственные им позы и совершали предосудительные поступки, преимущественно сексуального характера.

Вернувшись с чердака, ПИФ растянулся на кровати Ляпы, девушка пододвинула стул к окну, Пух занял остывшее ложе и как самый опытный неторопливо объяснил, какой шок для Омеги — появление новеньких. Новенькие в одно мгновение могут распылить Вселенную.

— Скажите, судари! Благо или наказание, что мы попали сюда? Благо или наказание то, что я лишена деликатной способности видеть и быть видимой насквозь?

Вопрос остался безответным. Вильгельм привел третьего волонтера кембриджской группы — итальянского священника Луиджи.

Вы могли бы понять и открыть все свои чувства?

В этой компании Луиджи оказался светлым лучиком. Он быстро развеял пасмурные настроения. Через полчаса у всех устоялось ощущение, что Луиджи не уходил, не приходил, а всегда прыгал здесь. Маленький, юркий, нарядный — подстриженная под горшок голова с аккуратными торчащими в стороны ушками — локаторами, чистое веснушчатое личико, брючки песочного цвета, бежевая рубашечка с короткими рукавчиками.

Имя Бога зазвучавшее, в разных кубометрах комнаты, стало очень похоже на него. Невесомое, игрушечное, юркое. Хотелось, чтобы Всевышний немного походил на Луиджи.

Хранитель поддался очарованию священнослужителя и щедро объяснил нюансы небытия на Омеге. Священник быстро ухватил суть происходящего и теперь бодро проповедовал:

— Что может быть интереснее паноптикума, которым мы получили право наблюдать?! — восхищался он третьей стадией заболевания. — Чужие судьбы, жизни — они окрыляют, учат, мучат. Мы должны как благо принимать дар чтения душ.

Определенно, Вильгельму посчастливилось с таким гостем.

— Непротивление…послушание…обет. Что может быть правильнее созерцания и отказа от действия… во имя…, — случись цунами, землетрясение Луиджи нашел бы повод сказать «как мило».

Присутствующие хмуро слушали монолог, угрюмо наблюдая активную жизнь рук Луиджи.

Наконец, тот иссяк. Вильгельм перехватил инициативу и, вооружившись философией — психологией, затрубил об особенностях Омеги.

Свое красноречие он адресовал Ляпе и ПИФу, не смирившись с появлением на Омеге деятельного карбонария и его знакомой, мысли которой под замком. Хранитель словно уговаривал их раскаяться:

— Вы же не формулируете чувства и эмоции человека, который оказался рядом. Просто узнаете их. Как свои. Это лишнее доказательство, что мы с вами — не разные Вселенные и всегда найдем общий язык. Это шаг в эволюции, — Вильгельм не удержался на месте, встал и начал прогуливаться по аудитории. — К этому очень легко привыкнуть. Вы быстро научитесь не фокусироваться на чужом сознании. Не слышать его. Да и любому нескромному можно дать понять, что его любопытство несвоевременно и неприятно.

Луиджи заерзал на стуле, стараясь вставить слово.

— Чем же сейчас заняты жители? — священнику не терпелось начать проповедь слова Божьего, в которое он гармонично встроил Омегу.

— Дрейфуют, — печально ответил Вильгельм. — Созерцают. Новички, как правило, ищут себя, звезд, политиков, попадая в переплет к незнакомым и невыдающимся. Нужны годы практики, чтобы научиться находить на Земле нужных и интересных людей. Многим за все время пребывания на Омеге даже себя не удается отыскать. Хотя все настойчиво ищут.

Ляпа возмутилась:

— Зачем наблюдать себя отсюда, если о себе и без того все известно?

Хранитель пожал плечами:

— Мы всегда боимся упустить что-то важное. Вот и мечемся. Многие жители Омеги прочесывают по сотне, тысяче судеб в день.

— Поэтому они не выходят на улицы, не собираются вместе? Не митингуют, — вступил ПИФ.

— Не только. Вторая проблема — фокусировка, — пояснил Хранитель. — Когда собирается несколько человек, крайне сложно сосредоточиться на чувствах собеседников. Вы, наверное, почувствовали? Гул. Теряется ощущение друг друга. Когда рядом больше 10–ти, ощущения становятся болезненными.

Вильгельм говорил горячо и проникновенно. Темы несуществования на Омеге были выстрадано близки ему. Вместе с тем слушатели угадывали его паническое состояние.

Хранитель не знал, что ожидать от ПИФа и новенькой, миниатюрной гостьи, выстроенной словно из одних острых углов — острые плечики, стремительная походка, состоящая из мелькания острых коленей и локтей. Маленький острый нос, острые изумленные глазки, буравившие собравшихся мужчин.

— Мы должны сохранить Землю. Чтобы вернуться назад, — подытожил Хранитель.

ПИФ громко фыркнул. Остальные послушно кивнули.

А вы боитесь неожиданных изменений?

Недавняя горячность слов и мыслей подстыла — Омега действовала отупляющее — отрезвляюще, без боя одерживая победу.

Еще час — и он будет неспособен на решительные действия. Залипнет, засохнет, сдуется. Необходима схватка, разбалансировка системы. Песня во все горло, мордобой, дуэль — все, что угодно лишь бы развеять морок, стремящуюся к нулю энтропию.

Другие гости Омеги, не уловив исходящей от ПИФа угрозы, обсуждали, где кому жить. Единственный свободный домик на другом краю Омеги предлагалось разделить ПИФу и Луиджи. Сигнальным выстрелом послужило уверенное решение Ляпы остаться вместе с Пухом.

— О чем вы, курочки мои? — загремел ПИФ, — Хотите расползтись по углам и утихнуть?! — он вскочил с постели. — Неужели не понимаете?! На Омеге не созерцательно дрожать надо! Не по яйцам скакать, боясь разворошить гнездо Пандоры. А исследовать! Землю — матушку спасут не инертные ботаники. Не осторожность. Только Великий Эксперимент. Кто еще не опутан здешней толстовщиной? Ушлепок милый, ты со мной? — обратился он к Пуху.

«Ох — ох — ох. Как все скучно! — подумал Пух и покачал головой. — Судьбы мира опять решаются в столь прозаическом интерьере».

«Трус! Четырежды трус, трижды предатель! Что ж, момент настал, — мысли ПИФа перегоняли друг друга. — Сейчас я буду делать то, о чем так мечтал доктор Гоша. Перезагрузка. Переворот на уши всего тварного мира».

— Омега — очередная история о том, как обезьяну посадили в Cayenne и заставили развозить почту. Или назначили управлять режимами нагрузки АЭС. Обезьяна набожно замирает, бестолково машет руками, лупит по всему, до чего дотянется. Потом вновь боится пошевельнуться, чтобы не навредить. Пора становится людьми!

— Жители Омеги боятся пошевельнуться, — Вильгельм не смотрел на ПИФа. — От того, что они вволю поэкспериментировали. Кошмарная история цивилизации — с первой до последней страницы.

— Это не оправдание, — ПИФ прошел мимо Хранителя (тот не удосужился повернуть голову ему вслед) и первое на что решился — со всего размаха влупил ногой по входной двери.

Вильгельм с удивлением заключил — отзвука этому удару на Земле не случилось.

ПИФ выбежал во двор с таким чувством, что сейчас придется лезть на баррикады, агитировать за человеколюбие перед толпой с пиратскими флагами, до хрипоты кричать жителям о том, что Спасение пришло, не пустишь Революцию в дверь, она влезет в окно.

На лужайке перед домом было тихо и безлюдно — ничего не отвечало его подогретому настроению. Ни пения птиц, ни отголоска бесед. Как всегда на Омеге. Лишь сочные ветви боярышники чуть вздрагивают на слабом ветру.

«Теперь что? Добрые жители, подъем?! Ломать кусты? Плеваться? Пинаться и капризничать? Наверное, здесь даже дуэльных пистолетов нет», — ПИФ как тигр в клетки прошелся по периметру лужайки. Он изучал, что сломать, разрушить, перевоплотить до неузнаваемости. Как он и надеялся, собеседники высыпали на крыльцо, но не так быстро как хотелось.

Пух уловил неожиданную радость Хранителя — благодаря ПИФу появилась неплохая возможность продемонстрировать технологию работы с непокорными мира сего. Если кто-нибудь в полной мере использовал бы таланты телепатии, которыми наделяла Омега, то смог бы прочитать воспоминания Вильгельма о тех днях, когда тот боролся с пассионариями. Хитростью, уговорами, угрозами и террором.

ПИФ сбросил на землю пиджак, расстегнул ворот белой рубахи.

— С чего начнем? — грозно заорал он. Подошел к боярышнику, по — медвежьи продрался сквозь него, вернулся через пролом обратно, начал ломать ветки. — Веник соберем, чайку заварим и в баньку? Где здесь бьется самый ранимый пульс голубой планеты?

Комментарии своим дерзким действия ПИФ выдавал громко и выразительно, чтобы зрители, замершие в десяти метрах от места акции, хорошо слышали и боролись со своими страхами.

Он ломал ветки, топтал траву, с отчаянием чувствуя — его не поддержат. Все напряжены, более того, настроены против него. Лишь Ляпа непроницаемо изумленная стена.

«Неужели я уже допустил что-то необратимое, от чего любовь и здесь не пожелает складываться в любовь?».

Луиджи в испуге закрыл глаза, не вполне осознав — так он лучше увидит стихийные бедствия, которые последуют за треском веток, но…

Никаких катастроф на Земле не произошло!

ПИФ успел набрать жиденький букетик и приблизиться к испуганным зрителям:

— Ну как? Продолжим опыты? Выроем траншеи на вечевом поле?! Снесем эстраду?! Рассказывайте, где кнопки, — рявкнул он Вильгельму.

«Излупишь розгами Хранителя? — поинтересовался Пух. — Дуэль на вениках однозначно приведет к новой пятидневной войне».

ПИФ был на середине лужайки, в протянутой руке ветки, в глазах растерянность, ожидание, гнев, когда у него под ногами возник серенький островок без травы. Пятно зыбучего песка занимало не более 3–х метров в диаметре — ровно столько, чтобы у жертвы не было возможности дотянуться до твердой кромки земли. ПИФа буквально затянуло в него.

Не только рукам не за что уцепиться. Глаза наблюдавших за ним свидетелей также беспомощны. Только блестящие зенки Ляпы слишком выразительны, чтобы понять, о чем они.

«Заживо похоронить одного из Покрышкиных? Чтобы не путаться с расчетами?», — погружаясь в трясину, ПИФ старался выглядеть и думать достойно. И зрителей своего унижения старался рассматривать без укора.

— Так вот, как Вы наказываете буйных. Быстро, бесшумно и эффективно, — возмутился Пух. — Самый безболезненный способ дематериализации?

«из-за этой зыбучей лепешки тепловая мощность Гольфстрима снизилась всего на тысячу мегаватт. Тело моего двойника станет набором песчинок, перемешается с землей Омеги. Через полчаса трава затянется над плешью. Ничего не напомнит о безвестно…», — Пух бросился к ПИФу — тот погрузился по грудь и беспомощно вскидывал руками, все еще не решаясь просить о помощи.

Пока Пух вытаскивал из песка незадачливого демиурга, Хранитель спокойно пояснил:

— Объект, падающий на зыбучие пески, нарушает хрупкое равновесие песчинок. Они осыпаются вниз наподобие жидкости, создавая, естественно, огромную тягу в отношении нарушителя их спокойствия. Тяга быстро уравновешивается другими возникающими силами, и объект принципиально не в состоянии утонуть до конца.

«Врет», — решила Ляпа. Мысли она читать не умела, но лица иногда открывались ей.

Каждый отчаянно пытался разобраться, что же произошло или не произошло на Земле из-за ПИФа. Через несколько мгновений они с удивлением поняли — дерзость обошлась без последствий. Никто и ничто не пострадало.

— Что же получается, — первым очухался более опытный Пух. Он оставил двойника на краю зыбучего пятна, которое быстро затягивалось травой. — Оказывается можно экспериментировать? Сколько угодно? Рано класть венки на могилу Поппера? — он кивнул на сорванные ПИФом ветки. — Никаких обещанных катастроф не произошло?

— На Земле ничего не изменилось? — удивленно спросила Ляпа. — Ну, кроме Гольфстрима.

Луиджи из стороны в сторону перемещал свои маленькие локаторы — он все время рассчитывал, как примерять новые открытия к великому замыслу Омеги.

Количество сюрпризов на единицу времени стало критичным для стойкой нервной системы Хранителя. Он тяжело посмотрел на присутствующих, словно запоминая лица для грядущей бескомпромиссной мести, и не ответил.

Ответил ПИФ. Отряхнувшись, отплевавшись от горького мокрого песка, он подошел к дому, тяжело взглянул на предавших его:

— Лаконичный наш не желает делиться мыслями, — ПИФ копал взглядом равнодушные лица, все еще надеясь перетянуть кого-нибудь на свою сторону. — Никаких катастроф не произойдет, если только экспериментировать буду я.

Словно в вакууме произнес. Настороженность и недоверие разрежали плотность воздуха. ПИФ уселся на ступеньки, опустил голову между колен и забормотал:

— Если я правильно учуял мысли нашего деликатного гуру, оказывается я что-то вроде Избранного. Только наоборот. Ноль без палочки. Пустой звук. Это от того, что дважды прошел на Омегу, да? Что бы я здесь не наворотил, не будет ни печали, ни радости. Никаких проблем для щепетильно оберегаемого человечества. Радуйтесь, жители Омеги, я могу построить для вас рай. Без стыда и последствий. Домики повыше, площадки для гольфа, бассейны и пальмы. И никому не будет мучительно больно.

Открытие шокировало и самого ПИФа. Его не устраивала перспектива творческой импотенции — вместо того, чтобы повелевать Вселенной, океанами, вулканами и правительствами, он может стать лишь конструктором благополучия и комфорта на самой Омеге. Что бы он ни сделал здесь — Земле и людям, ее населяющим, не станет ни тепло, ни холодно.

ПИФ не подозревал — даже на скромную роль «конструктора рая» Хранитель не назначит анархиста и шалопая.

Через несколько минут у домика гостей появился Ли, пятью минутами позже еще двое. Они тут же стали разыгрывать боевиков — вполголоса посовещались с Вильгельмом, окружили ПИФа, предваряя любое его движение.

«Какие еще тоталитарные сюрпризы в рукаве у нашего гуру?», — Пух подошел к Вильгельму, тот давал Ли точные указания. Пух в очередной раз удивился прозорливости Хранителя — оказывается и наблюдатели живут рядом с домиками гостей, и боевая группа собирается в считанные минуты. Тихо, без пыли. Все было под контролем — куда идти, кого собирать. Все под контролем, за исключением выпученных метающих молнии орбит ПИФа.

Пух опустил взгляд, но все равно ощутил то, что чувствует его двойник — он пришел, чтобы изменить миры, завоевать Ляпу, но всё пошло прахом. ПИФ не отступится.

Хранитель тоже понимал это. Он направил помощников и ПИФа на «вечевое поле». В этот требовалось сообща с другими судить и карать бунтовщика.

Когда и где Вы теряли частицы себя?

Бойцы Хранителя не возражали, когда Пух пошел сзади. В узких местах ветки боярышника хлестали по лицам ушлепков, бодро вышагивающих сбоку от ПИФа. Ли, шедший в арьергарде, постоянно вырывался вперед и жестами поторапливал остальных.

У гвардии Вильгельма не было оружия, поэтому Пух видел лучшее разрешение ситуации в побеге — оттолкнуть крайнего охранника и в кусты.

— Если ты хочешь переломить ситуацию, нужно действовать не так, как он ожидает, — зашептал Пух; в голове у Покрышкиных стоял такой сумбур, что установить спокойный телепатический контакт не получалось.

— Ботинками швырять? Дрожать и кусаться?

— У Вильгельма все ходы просчитаны. Сунь-Цзы на побегушках бы здесь прозябал. Попробуй импровизировать.

Бойцы, не расслышав, не прочитав судорожных мыслей, подошли плотнее к Покрышкиным. Впрочем, они не стали мешать перешептываниям.

— Пойми, с тобой могут сделать все, что угодно. Вильгельм только на вид спокойный дядька. Он здешнее анархическое подполье в один день истребил. Не будет он с тобой сюсюкать. Слишком много на карте стоит.

ПИФ не ответил. Когда подошли к усеянной скамейками площадке, через плечи охранников бросил:

— Мне бы понять, дорогой земеля, как вы колдуете. На что Омега откликается?

Пух забормотал об оргазме без помощи рук. ПИФа прислонили к эстраде. Не связывали, не увешивали кандалами — самое время бежать, но он понуро уставился в землю и принял отрешенный вид.

Пух, продолжая инструктировать, встал поблизости. Он не сомневался, что если сегодня будет уничтожен его двойник, то часть души отомрет безвозвратно. Он не хотел расставаться даже с нанограммом себя. И без того уже столько потеряно.

Анархия — мать порядка?

После произошедшего Вильгельм объявил общий сход. Эффективные системы оповещения — колокол, смс, радио на Омеге отсутствовали, поэтому Хранитель и его помощники не только мысленно передавали информацию о сборе, но и лично ходили по домам, вытаскивая жителей из сомнамбулического дрейфа.

Люди, выползающие из домиков, выглядели классическими лунатиками. Вильгельм направлял их к летней эстраде, не преминув замечать — «осторожнее, последний раз, когда община собралась на этом месте и не смогла решить насущных проблем «турки вырезали армян».

Через час на площадке перед сценой сидела добрая половина населения Омеги. Те, кто не нашел места, слонялись по полю.

Вырванные из транса, сонно хлопали коровьими глазами, изредка перебрасывались словами. За исключением Ляпы все новички Омеги быстро почувствовали «болезненные ощущения», о которых предупреждал Вильгельм. Грудная клетка вибрировала, голова готовилась взорваться от трансформаторного гула беспорядочных эмоций собравшихся.

— Сюда позвали только тех, кто еще может возвратиться на Землю. Таких большинство. Если людей надолго отвлечь от «домашних дел», они будут раздражены, — шепнул Хранитель Луиджи, когда они поднимались на сцену. Казалось само собой разумеющимся, что священник вышел на первые роли и принял деятельное участие в урегулировании конфликта. — Здесь все может вспыхнуть как на военном складе. Люди, лишенные надежды, станут неуправляемы. Такое уже случалось здесь, — Вильгельм торопился открыть собрание.

Они прошли к середине сцены и встали рядом — ни дать, ни взять объявление эстрадного номера. Но не развлекать публику готовились Хранитель и Луиджи, а успокаивать — увещевать — наставлять на путь истинный. Поле перед ними было щедро усыпано головами.

Вильгельм зорко выхватывал очаги напряжения — возмущенные перешептывания, грозившие перейти в крики, усталость на лицах, нервные затравленные взгляды. Испуганную мысль «стадо наркоманов в одном котле» Вильгельм накрыл усердной молитвой.

— Так все-таки зависимость? — спокойно поинтересовался Луиджи.

— В определенной степени, — развел руками Хранитель. — Наименьшее из зол на Омеге.

Вильгельм указал на ПИФа и загудел на все поле:

— Друзья! Вы знаете! Опыты с Омегой приведут к тому! Что человечество будет стерто с лица Земли! Да и Земля тоже! Нам предстоит решить судьбу человека, который не согласился с правилами пребывания здесь, — слышно было идеально.

После непродолжительного вступления, не давая слушателям очухаться, Хранитель предложил голосование:

— Поднимите руки! Кто считает необходимым! Запретить любые эксперименты!

Он хотел демократическим путем решить проблему. Откровенное убийство ПИФа живо затронуло бы Ляпу, Пуха и даже Луиджи.

— Мы не можем рисковать! Все, что сделал! И грозится сотворить наш гость! Имеет отложенный эффект! Накопит критическую массу! Сдетонирует! Тогда на Земле погаснет солнце! Иван Владимирович! Вы гарантируете, что Ваши забавы останутся без последствий?

«Вот как выглядит поле битвы за Землю — несколько сотен отмороженных и карточные шулеры в судьях», — ПИФ высоко вздернул голову. Он не обернулся к сцене, а пристально вгляделся в лица жителей, которых надеялся вдохновить на неповиновение, на единогласно поднятые вверх руки. Несколько секунд хватило, чтобы понять — если он не соблаговолит раскаяться, присутствующие сонно и равнодушно вынесут ему смертный приговор.

«Что если подержать их в бодрости? Часов пять — шесть? Что с ними станет? Завоют от тоски как волки? — ПИФ поморщился, наткнувшись на отсутствующий вид ушлепка, клевавшего носом в первом ряду. — Надеюсь, мне не придется увидеть их настоящей тоски?».

— Гарантирую! — голос ПИФа зазвучал не хуже, чем бас Хранителя. — Если бесцельно лупать глазами, солнце на Земле рано или поздно сдуется. Мы не для того здесь, чтобы как в музее, зажав за спиной руки, побродить по залу и уйти, — Пух и Ляпа сидели напротив, в первом ряду. Их переплетенные пальцы мирно лежали на скамейке.

«Конечно, они будут защищать меня. Но лучше бы еще раз предали, но расцепили конечности», — ПИФ не мог смотреть на эту пару, не мог не вспомнить, когда последний раз держал Ляпу за руку.

— Терпение Омеги может кончиться! Этот полигон сконструирован не для того, чтобы сдувать с него пылинки! Разве вы не чувствуете?! Жалко, что я единственный, кто готов к изменениям. Но я бессилен. Надежда на вас!

ПИФ говорил горячо, тыкаясь взглядом в равнодушные лица, изучая их, подмигивая.

«Фуф. И все-таки она вертится. Когда тебе кажется, что ты сделал все возможное, пойди, сделай еще столько же, — закончив речь, ПИФ глянул через плечо на неподвижных Вильгельма и Луиджи. — Опять в землю засасывать будут?»

Община не отреагировала. Привыкшие остерегаться любого движения, даже движения души, боялись говорить, елозить по скамейкам, проявлять интерес, хлопать в ладоши, думать. Неумеренность могла стать преступлением перед человечеством.

ПИФу показалось, что безысходность, воцарившаяся среди жителей, вот — вот заставит сделать их что-нибудь неожиданное — разнести Омегу (а значит и Землю) в клочья, разорвать зубами друг друга.

Здесь было опаснее, чем в яме с проголодавшимися людоедами. Люди, до предела согнувшиеся перед обстоятельствами, могут распрямиться самым невероятным образом.

Что может быть интереснее сражения двух всемогущих людей?

Варианты развития ситуации вихрем пронеслись в сознании ПИФа. Он не сомневался, что сможет использовать теории Пуха и сыграть в Гарри Поттера, но это не встряхнет отмороженных зрителей.

Допустим, он сделает так, чтобы над Омегой загремел «Реквием» Моцарта — Вильгельм щелкнет пальцами и воцарится прежний покой — умиротворение. На любой нестандартный ход Хранитель немедленно отреагирует.

ПИФ воплотит автоматы с попкорном по периметру вечевого поля или золотые статуи Вильгельма в солидный трехэтажный рост. Зрители не оценят — также по щелчку все построения, не столь нейтральные как здешняя благодать, будут дематериализованы.

Людей отвратят любые его фантазии, потому что побороть их можно только причинив урон Вселенной по ту сторону Омеги.

«Вот и ответ — воздействовать необходимо не на этих рыбообразных, не на ландшафт Омеги, а на Вильгельма».

ПИФ оттолкнул одного из охранников, подбежал к первому ряду зрителей и с чувством, с оттяжечкой врезал по лицу сонного амбала. Тот издал всхлипывающий звук, но даже не приподнялся со скамейки.

Тогда ПИФ начал трясти его за грудки, сбивая соседей наземь. Ушлепки неловко барахтались, отползали, один случайно заехал ногой в ухо распростертому на траве, другой наступил ему на пальцы

«Вот он долгожданный отклик Земли!», — возликовал ПИФ. Он почувствовал, но не смог определить, какие изменения произошли. Хранитель же скрупулезно подсчитывал:

Ушибы, всплески эмоций, сломанная скамейка. Интенсивность горизонтального переноса генов возросла на Земле вдвое. В околоземном космическом пространстве ускорения космических частиц многократно превысило все ранее зарегистрированные значения.

ПИФ старался не бить в лицо, толкал в плечо, кричал невразумительное: «ну! зомби! очнись! включи мозг!». Потом принялся пинать свалившегося на землю амбала.

Вильгельм сделал знак помощникам, спрыгнул со сцены, подвернул ногу (снизилось количество аргона в атмосфере Земли), чертыхнулся (у оплодотворенной самки белого носорога спринтерский забег выиграл сперматозоид с двумя одинаковыми половыми хромосомами XX в ядре), поковылял к месту избиения. С соседнего ряда бежал Пух.

Прежде чем ПИФа скрутили, ему удалось вволю побрыкаться, дернуть Вильгельма за нос, вырвать из земли скамейку.

Самые чуткие понимали — Вильгельм взбешен (существенно снизилась величина теплового эффекта, достаточного для самовоспламенения древесных материалов на территории России и Чехии). Прежде всего, тем, что ударили Его людей. В других обстоятельствах ПИФ оценил бы командные чувства соперника.

Градус решительности Хранителя указывал — произойдет что-то непоправимое. Пух бросился успокаивать гуру, но тот лишь отмахивался на предложения «дать время» и гарантии «он изменится».

— Не желаете убивать дракона в себе? — Хранитель издал короткий сухой смешок (до этого он говорил сочно и гулко), прошелся вокруг топчущихся бойцов. Они заламывали руки ПИФу (начали происходить перебои в работе навигационного оборудования самолетов, находящихся над Землею) — тот продолжал вырываться, бодаться, бормотать обвинения.

«Ну же, земеля! — в отчаянии подумал Пух. — Надеюсь, у тебя имеется запасной ход. Иначе через мгновение распылят на атомы».

ПИФ заорал — ему выдернули сустав. Никто не обратил внимание на то, что из-за грубости бойцов арктический атмосферный фронт стал стремительно смещаться от Шпицбергена к Британским островам.

Ляпа бросилась к ушлепкам, пытающимся удержать ПИФа. В этот момент он выпалил:

— Я знаю, как сделать быстрым и безболезненным…аууу…переход на Землю! Через день у вас не останется ни одного подданного. Я…

Вильгельм выдал оглушительную оплеуху (на треть снизилась скорость фотосинтеза всех лиственных пород в дельте Амазонки). Голова ПИФа безжизненно свесилась на грудь, тело обмякло в руках запыхавшихся помощников Хранителя.

«Неужели снова как в тридцатых?! Взбунтуются, разрушат дома, настроят новых? Бестолково и бесцельно засуетятся, а на Земле начнутся мор и войны», — Вильгельм пристально посмотрел в лица стоявших рядом ушлепков.

Пух оттеснил Ляпу, нацелившуюся выцарапать глаза Хранителю. Зашептал ей на ухо:

— Однокоренной мне очаровашка жив только потому, что гуру боится распылить его на твоих глазах, — Лицо Пуха казалось Ляпе равнодушным. Житель Омеги не имеет право надевать другое лицо. — Я немного знаю Хранителя нашего — не давай ему повода стать безжалостным Китайским Гордоном. Пусть еще поиграет в демократию, авось гром и молнии не просыпятся.

Но гуру не играл. Он вздернул голову ПИФа за подбородок:

— Вам местное небо головку напекло? Может Вас пожурить до бесчувствия? Как по — Вашему должна выглядеть Омега? — шипел он (каждую секунду его эмоциональной речи площадь ледяного покрова Арктики сокращалась на сто квадратных километров). — Как Вудсток? Пустые холмы? Ватикан? Что Вы планируете менять? Чем Вам не угодила девятая планета от солнца? — он смотрел на очнувшегося ПИФа так будто перед ним невменяемый антиглобалист, нуждающийся в немедленном вразумлении.

ПИФ пытался скрыть очевидную растерянность:

— Не знаю. Никто не знает. Я вижу, что сейчас Омега выглядит как страх и неловкость. Это неправильно.

— Бред! Хотите всучить нам триллион ниточек и заставить управлять каждым вздохом Вселенной? — Хранитель сыпал вопросами, но не ждал ответа. Ему требовалось время, чтобы понять — блефовал или нет этот кембриджский диверсант, когда грозил открыть легкий путь на Землю. — Надеетесь превратить Омегу в штурвал? Крутить как вам угодно? Штурвал в руках дьявола?

ПИФ отвечал тихо, словно самому себе:

— У меня одного такое ощущение, что так, как все происходит сейчас, не должно быть? Вы сознательно отказались от любого вида жизнедеятельности. От созидания и разрушения. Засохли в кроватях. Как одеялом обернулись Вашим мирком. Внутри этой темноты, духоты, теплоты нельзя ничего оживить, нельзя от чего — то оттолкнуться и изменить реальность. Вы как беспомощная бацилла, искусственно занесенная туда, где ей удобно существовать стерильно, не размножаясь. Бесцельно переползаете с места на место. Как мухи в двигателе Феррари. Не знаете, как управлять. Замерли в машинном масле. Считаете это единственно верным решением.

С каждым словом голос ПИФа становился тише — он захлебывался воздухом Омеги.

Ушлепки уже повставали со своих лавок. Многие, не обращая внимания на столпившихся у эстрады, разбредались домой. Они торопились возвратиться к своим грезам, к бесконечному паноптикуму судеб. Некоторые неуверенно кучковались поодаль.

— Я ухожу, амиго. Надоела Ваша творческая импотенция. Буду придумывать варианты спасения, пока Омега не истощится на чудеса. Не хочу вместе с вами вечно и тихо сидеть на золотом мешке.

— К сожалению, чтобы разрушить все, что созидалось тысячелетиями, достаточно одного безумца. Никуда вы не уйдете, — Хранитель подал знак Ли — бойцы отпустили ПИФа. Тот растерялся, сжал кулаки и замер, выбирая на кого кинуться.

«Только не провоцируй Мужика!» — послал сигнал Пух, но ПИФ шагнул вперед. Незаметно для ушлепков (растеряны все без исключения) оформилось поле боя — внутри ПИФ и «Мужик». По сторонам — бойцы Хранителя, Пух, Ляпа и около пятидесяти отчаянно любопытных жителей Омеги.

ПИФ и Вильгельм не устояли на месте, осторожно двинулись по кругу. Как волки, ищущие брешь в обороне, возможность смертельного броска. Мотивов убить друг друга уйма. Вильгельм разрушает мечту ПИФа. ПИФ готовится сокрушить Вселенную, бережно охраняемую Хранителем.

Даже глухая Ляпа чувствовала настроение — Омега держится не на ядерном потенциале, а на ядреном авторитете Вильгельма. Стоит ему рухнуть — и местное оцепенение, скучные домики, шахматное безбрежие полей, жиденькие березовые перелески перестанут казаться единственно верным решением.

Для Хранителя любая альтернатива нынешнему нейтралитету Омеги равнозначна гибели. Для ПИФа изменения — наилучший вариант спасения этой территории, а с ней и всех уголков Вселенной.

Глаза присутствующих наполнялись жадностью. Они ждали. Двое всемогущих жителей Омеги. Один опасается подавать заразительные примеры применения силы — они станут искрами в пороховом погребе. Другой готов испытать повиновение полигона чудес. И оба боятся проиграть.

«Я против него все равно, что стрекоза против МИ—8, — думал ПИФ, — о моих шансах не может и быть речи. Превратит в гроздь боярышника?».

— И не надейтесь, — к Вильгельму вернулся звонкий громовой голос. — Просто упакую в смирительную рубаху и заткну рот.

«Правильно. Остальное доделает Омега. Она за сутки превратит меня из бунтаря в князя Черкасского при дворе Анны Иоанновны».

Вильгельм выше и коренастей. На стороне ПИФа длинные руки и стремительность. Он и ударил первым. Удалось влепить по щекастой физиономии и замахнуться для второго удара, когда Хранитель ухватил за горло железной хваткой (жители Калифорнии испытали немотивированный страх, паническая атака продолжалась долгие тридцать секунд).

— Проверено — ненависть вызывает мелкофокусные землетрясения, — спокойно басил Вильгельм (словно ПИФ и не дергался у него в руках). — Разве вы не чувствуете, в Аквиле начались новые толчки.

— От ваших фокусов скоро не только землетрясения начнутся, — захрипел ПИФ. — Каждый второй заснет и не захочет просыпаться.

— Баран! Последний раз, когда мне силой пришлось усмирять такого же идиота, загорелся Гинденбург.

— Сам баран! Пытаясь уберечь достигнутое, теряешь все. Необходимо…

Хранитель сильнее сдавил горло (Европа покрылась зонами аномальных температур). Теперь ПИФ не мог отвечать.

— С ним все в порядке, — гарантировал Вильгельм потемневшей от ярости Ляпе, хозяйским жестом развернул ПИФа, стянул его руки взявшейся из ниоткуда веревкой (количество снежинок неправильных форм стало гораздо больше, чем пластинок и пространственных дендритов), затолкал в рот ПИФа внушительный ком марли (выросло содержание глицина в клетках узконосых обезьян).

Теперь осталось дотолкать бунтаря до подвала в доме Хранителя, и революция закончится. Но флегматичное выражение покинуло лицо Вильгельма. Внезапно оно приобрело гримасу ужаса. Выпученный взгляд остекленел. Мысли заплелись в неразборчивый ураган. Он отпустил ПИФа.

Самые чуткие уже узнали — на Земле грянула небывалая всеобщая катастрофа. Долгие сто лет Вильгельм предотвращал нечто подобное. Все его труды пошли прахом. Чувства Хранителя стали тяжелыми, неподъемными для тех, кто хотел их осилить.

Он водил взглядом по лицам присутствующим. Ушлепки оцепенели — каждый ощутил свою вину за происходящее на Земле.

— Поняли, до какого кошмара вы довели ситуацию? — пророкотал гуру.

И тут на голову ему свалился огромный арбуз. Сочный звук, всплеск нектара, красные рваные дольки, весело соскальзывающие с головы — тело Хранителя шпалой рухнуло вслед за расколовшимся фруктом. Это происшествие не вписывалось в общее смятение, не воспринималось как всамомделишное — театр абсурда в театре абсурда.

Пух бросился развязывать ПИФа. Тот вытолкнул кляп изо рта:

— Неизящное, но эффективное решение. Астраханский арбуз. А то вы только финиками балуетесь, — он удовлетворенно оглядел наконец — то изумленные, виноватые лица, сверхизумленное лицо Ляпы, восхищенно моргавшую по сторонам, и повторил вопрос, который пробовал задать несколько часов назад.

— Пух, Ляпа вы со мной? — ПИФу не хотелось уходить одному в здешние бескрайние и безжизненные просторы. Пух и Ляпа не ответили.

«Скажи ей, — мысленно посоветовал Пух. — Она пойдет с тобой. Ей как и тебе любопытно найти заповедные края Омеги».

«Тебе нет?»

«Уже нет».

— Ляпа, пойдешь со мной?

Ляпа покачала головой. «Увы, Пуха я встретила первым».

— Может, кто-нибудь еще? — ПИФ оглядел присутствующих. Их очнувшиеся, разгоряченные лица не сулили Земле ничего хорошего. Ли мяукал у неподвижного тела хозяина.

Пух ответил за всех:

— Мы разберемся. Сваливай, пока Мужик не очнулся. Следующий раз ты вряд ли угомонишь его арбузом, — Пух еще не знал — следующий раз придется стрелять из автоматического оружия. — У тебя не более получаса, чтобы уйти подальше.

Хотели бы Вы управлять ВСЕМ? Не слишком ли большая ответственность?

Всё это время Пух держался из последних сил. Он отвык от разнообразия лиц человеческих. Теперь оно стало болезненным. Он хотел видеть только Ляпу. Ляпа, Ляпа и ничего кроме.

Любовь, слабенькая как ростки сирени за полярным кругом, как голоса коммунистов в Европарламенте.

«Я, она, Омега. Никого больше — остальные просто гул. из-за них теряется ощущение друг друга», — круг замкнулся, Пух больше ни в чем не нуждался.

С момента прибытия он ждал чего — то фантастического, неизведанного. Он понимал — Омега не может быть просто загородным парком с аттракционом погружения в поток человеческих судеб. Здесь предстоит делать необыкновенные открытия.

«Вильгельм просто скрывает, — осторожно думал Пух, отойдя к границе поля. Ляпу, доказывающую что-то Луиджи, он все еще удерживала на выпаде взгляда. — Каждый в общине смог бы понять, если бы их не втянули в чехарду по чужим сознаниям. Все эти ужасы на Земле можно остановить».

Ему показалось, чья — то сильная воля неуклонно ведет его, заставляет действовать, незаметно уйти с этого поля.

«Тебе пора отдохнуть, Пух»

Этой воле легко управлять, потому как Пух хорош изучена — он уже давно на Омеге. Ему легко передать то, во что никак не вникнут другие гости.

Он слепо прошагала по одной из дорожек, лучами тянувшимися от поля. На развилке свернул к одному из домиков, ломая послушные ветви (кишечные схватки поразили жителей одной из деревушек Танзании).

Оторвал пуговицу с рубашки, нацарапал на стене дома круг, квадрат, восклицательный знак. Его словно током ударило — яснее, чем прежде, он чувствовала, как отзывается на Земле каждое движение.

Неважно рисует ли он геометрические фигуры, думает о Ляпе, пускает пузыри. Пух вошел в резонанс с Омегой — его шаги, взмахи ресниц транслируются за пределы: на Землю, Меркурий, на метеорит, сгорающий в атмосфере Альфарда. Хруст веток на морозе, предгрозовой запах озона, изумрудные волны приливов — он может приводить в движение эти чудеса.

Конечно, он не умеет в совершенстве управлять и очень сожалеет об этом.

прости Омега!

Но Омега сжалилась, снизошла. Она как своенравная лошадь уловила — от седока не дождешься нужной команды и принялась выполнять все, что он задумал, повинуясь не его неловким неуверенным тычкам, а исключительно его чувствам и сознанию.

«Если бы не Омега, я бы до конца времен оставался замороженным принцом, лунным пейзажем без пейзажиста».

Пух опустился на землю, прислонился к стене дома, раскинул ноги. Трава больше не казалась пластмассовой, небо безжизненным. Омега несла по волнам, повинуясь его воле.

Что бы Пух ни сделал, Земля отзывалась — ветер сорвал шапки с одуванчиков, ребенок соскользнул со ступеньки и вместо того, чтобы разбить лоб, отделался синяком на коленке. Пух везде и во всем. Приливы и отливы, грозы и засухи, радость и ненастье — результат его ювелирно отточенного воображения.

Так вот, что должен чувствовать Бог! Счастье. Безграничное, непреложное, всеобъемлющее. Восторг от такого элементарного и приятного Всесилия. Почему эти убогие торчки, прожив здесь столько времени, не освоили несложную технику, не настроились на Омегу, не откликнулись на ее призыв? Они не такие отзывчивые как я? Ни одного из них не посетил двойник с Земли? У них нет моего опыта изменений и сжигания мостов?

С каждой новой секундой, которую он могла продлить в вечность, действовать получалось полновеснее и точнее. Корректировать, не ломать. Не обухом — топнешь и сразу землетрясения, а аккуратненько — избавить от болезни, поднять уровень чистой воды в озерах, подавить сейсмическую активность.

Сначала Пух взялся за природные явления, оставив экономику и политику на сладкое.

Он скальпелем оперировал нутро миров. Омега подхватывала, реализовала. Теперь Пуха не беспокоило, как дальше жить с Ляпой, как вернуться на Землю. Достаточно быть просто взглядом на то, как слагается его счастье. Ничем иным стать не удалось и уже не хочется.

Он сделает так, чтобы судьбы Синицыной и Покрышкина там, на Земле, соединились. Они ненавязчиво сближались — ювелирными отрезками, закономерными переходами, невозможными совпадениями. Он виртуозно планировал каждую деталь, каждую комбинацию, каждое слово.

Нет ничего приятнее, чем составлять счастье

собственного отражения.

Счастье — производная

ювелирно отточенного воображения.

Пух настраивал пространства и процессы. Он чувствовал, как к пальцам прилипают ниточки семи миллиардов судеб. Он неназойливо подергивал их, совершенствуя и улучшая тех, кто подчинялся его воле. Дарил счастье достойным, отнимал жизнь у безнадежных сволочей. Земля должна превратиться в райский уголок — город сад, где нет несчастных, нет войн и авиакатастроф.

Настоящие, несоизмеримые ни с чем чувства. Случавшиеся до этого радости были бледным подобием, муляжом. С таким Счастьем нельзя возвращаться ни к обделенным жителям Омеги, ни к Ляпе, ввязавшейся в спор с Луиджи, ни к наивным жителям Земли, все еще уверенным в способности самим решать свои проблемы.

С Ним нельзя расстаться, нельзя обменять даже на соблазнительную близость с Ляпой. Синицина и Покрышкин послушно встретятся и полюбят друг друга на Земле. Значит, и здесь они вместе.

Глаза Пуха закрылся подрагивающими веками. В ближайший месяц им не суждено было приподняться.

Омегу нужно менять?

ПИФ побежал в сторону окраины. В голове гремел голос доктора Гоши: «Я тебя, гад, направил не революции устраивать, а оберегать. Обдурил, зараза! Прикинулся трусливой влюбленной несмышленой курочкой. Пандой недорезанной. А сам всю дорогу хотел устроить шоу демиургов».

ПИФ приказал голосу заткнуться.

Оставив за кормой последний однояйцовый дом, он перешел на шаг. Он будет идти три часа, не задумываясь, не останавливаясь, строго по прямой от поселения, стараясь не чувствовать, что убит горем.

ПИФ прибыл на Омегу, чтобы изменить все — этот замерший в неведомом пространстве — времени мирок, оставшуюся позади бурлящую кашу Земли, а вместе с ней и свою судьбу. Получилось иначе — он бессилен так же как во все периоды своей жизни. Он может создавать и двигать горы на Омеге, но это феноменальное могущество не влияет ни на что. Волшебник и волшебная палочка, которых выплюнули за сотни парсеков от того места, где они могут что — либо изменить.

Через три часа он потеряет сознание, упадет лицом в траву. Ему удастся уйти так далеко от поселка, как никому другому прежде. Омега не закружила, не вернула обратно к людям, коротавшим снами свое всесилие.

Через час Вильгельм закричит вновь созванным жителям Омеги:

— Я остановлю всех, кто начнет повторять подвиги этого безумца, — мысль «любой ценой» уловят все, кто соберется перед эстрадой.

Омега перестала быть нейтральной. Омега вызвала на Земле потрясения невиданного масштаба. Все поймут — ниточки тянутся сюда. Поскольку не ясно к кому, к какому именно телодвижению — виноваты все.

Среди тех, кто будет испуганно слушать Вильгельма, не было Пуха и Ляпы.

Девушка бегала по поселку в поисках Пух, а Пух в это время самому себе казался Богом, прочно вросшей в благодатную почву.

Прежде чем двинуться выжигать все то, что не может привиться на Омеге, Хранитель перетащит Пуха в домик на окраине поселка, напоминающий хлев. Сюда Вильгельм прятал всех безнадежно заболевших.

Дневник девочки Лесси. На Омегу и обратно.

Чем дальше расстояние, тем сложнее уловить мысль.

Процесс появления и узнавания внутри себя отголосков чужого организма не укладывался по полочкам. К тому, как ЭТО происходило, приходилось приклеивать ярлык «примерно так».

Иногда между взглядами начинает пульсировать невидимая артерия. По ней непроизвольно вливаются в голову (или другой орган, ответственный за чувства — местоположение его обычно определяют в груди) инородное. Оно сразу ощущается как что-то не свое. Почти рефлекторное усилие — и ЭТО удается почувствовать, осмыслить, а при желании дополнительно проговорить (исказить) словами.

Слова отрывочны, неполны, бессвязны — хаос чужой души и головы, нарезанный кубиками, втиснутый туда, где он осужден обрести (искаженное) название. Вывеска эта также мало говорит о человеке, которого сотрясает внутренняя работа, как кусок шлака о вулкане. Примерно так.

Стоит немного пожить здесь чуть — чуть и никакой артерии между взглядами не потребуется: раскупориваешь свою голову, словно кладешь белый лист поверх неразберихи собственных мыслей, и на нем проявляются чернильные брызги бурлящего рядом сознания и/или души. Эти отметины можно просто осознать, можно превратить в слова — инвалиды, слова — паразиты. Примерно так.

Реальность Омеги дико отличается от привычной земной. Земная вызывает отклик даже у самых отмороженных ублюдков. Они с удовольствием топчут траву, рвут ветки деревьев, уничтожают исчезающие виды растений и животных, одурманиваются тем, что легче достать. На природе делать это приятнее.

Здесь призрачная действительность — глуха, нема, и застыла в своей завершенности. С ней неуютно быть рядом. Одновременно она не виртуальна, требовательно подступает к горлу, ждет, когда люди — призраки, замершие в ней, расщедрятся на действие.

Дома хорошо, но где-то всегда лучше…где?

Я стоил 95 кило евро — жалкая для олигарха, несусветная для меня сумма. Хотелось устроить ее так, чтобы она сделала последующую жизнь беспечной и приятной.

С помощью разукрашенных бумажек я намерен сойти с крысиных бегов, которые гарантировала мне жизнь, и заняться важным делом. Теперь, когда на банковском счете почти шестизначная европейская цифра, все просто. Отныне и во веки веков.

Как и мечтал, я стану свободным ремесленником. Рядом со мной всегда будет девушка, ради которой я согласился на идиотский эксперимент в Ганновере. Мечты, мечты. Судьба распорядилась иначе.

Прибыв в Москву, я тратил время в подсчетах и расчетах. Погрузившись в финансовые планы, я отдалял встречу, которая изменит ВСЁ. Я назвал ее Великой Встречей (ВВ) — она станет отсчетом новой жизни, приукрашенной не только денежными средствами, но и смыслом.

Подушечка пальца ласкала кнопку вызова нового мобильника, не решаясь нажать, потому что сразу за уверенным прикосновением начнется набор номера. Я помнил его наизусть.

Столица в очередной раз не позволила спрятаться в скорлупу — вытащила из надежного убежища в Матвеевском. Закрутила, увлекла, затуманила голову ночными огнями. Москва охотно помогает забыть и себя, и других.

Но о ВВ я не забыл, наметил дату. На второй день Ляпа позвонила сама:

— Ты где, Покрышкин? — спросила она непривычно чужим голосом.

Сердце заухало в ушах.

— В Москве. А ты?

— Тоже. Прошел?

— Наверняка. А ты?

— Сто пудов, сто пудов. что-нибудь чувствуешь?

— Нет, — и после километровой паузы. — Можно тебя увидеть?

— Зачем? — ответила Ляпа. Сердце грохнулось на пол, и здесь она засмеялась легким как призрачная надежда смехом. Все вернулась на круги своя — моя Ляпа прибыла из Нью-Йорка живой и невредимой. Моим лучшим другом и все еще тайной возлюбленной.

— Надеюсь, ты не продала Коллекцию? — вот и пришел мой час быть героем, принцем, за бумагу с водяными знаками выкупающим души из рабства.

— Надеюсь, — почти утвердительно ответила Ляпа.

Поскольку к этому моменту новому дню уже исполнилось три часа, мы забили стрелку на утренний чай.

ВВ обещала изменить все. И никакие ушлепки не станут нам помехой!

«Что я скажу ей в первую очередь? Ляпа мы должны быть вместе? Я выкуплю весь песок? Где кнопка, отвечающая за оживление твоих чувств?».

Мои ночные планы и домашние заготовки спутал Его Величество Апокалипсис, который утром всколыхнул Землю.

Во что вы все еще верите?

Меня улыбает от творчества апокалиптолухов. Особенно голливудских. Они пугают общественность неконтролируемой, непредсказуемой жестью вроде наводнений, землетрясений, потеплений, похолоданий, инопланетян, не подозревая — острые вилы катастроф заточены из нас и под нас самих. Мир затрещит по швам, моря и океаны выйдут из берегов, четко согласуясь с нашей волей или безволием.

Я почувствовал «что-то не так» сразу после пробуждения. Хватило ящика, чтобы увериться — ситуация дрянь. Или я, или весь мир за пределами меня стремительно сходит с рельс. из-за ВВ я оставался едва ли не единственным, кто не сразу оценил масштабов произошедшего.

Подивившись картинкам по ТВ, абракадабре на мониторе компа, я бросился на улицу, не решившись беспокоить мою древнюю родственницу, наслаждавшуюся предапокалиптическим сном в соседней комнате. Вокруг по — прежнему рвались ввысь громады московских монолитов, плотным потоком шли машины, метались скорые, другие мигалки, с отрешенным видом шли люди. Ни военных, ни баррикад, ни воронок от авиабомб. Поэтому на такие пустяки как конец света можно было не отвлекаться и спокойно дошагать до уютного жилища с видом на ТЭЦ—25.

«Жизнь продолжается, — подытожил я. — Эдакий пустяк, что я не понимаю языка мечущихся — разговаривающих — пишущих, не может отменить нашу с Ляпой Великую Встречу».

Я никогда не сомневался — зеленые пятна деревьев, плотность горячего асфальта, лето, другие времена года, реальность во всем величии глухоты и непроницаемости — не более чем подтасовка, ширма, фокус, исполнитель которого ловко и безвозмездно приобщил нас к своему чародейству.

Мы искренне помогаем фокуснику, утяжеляем реальность словами и образами. Книги, фильмы, песни давно стали коконом, маскировочной сетью тому, что прячется в утробе окружающей нас иллюзии. Каждый слезоточивый или героический сюжет — лишний миллиметр ее брони. Каждое слово — ловушка.

Все, что мы видим и знаем — значительно больше или значительно меньше, чем на самом деле. Созвездия букв плесенью укрыли настоящую конструкцию мира, сделали ее громоздкой. Невидимой!

Мне было неинтересно, почему с нынешнего дня каждый человек говорит и пишет на совершенно непонятном другому человеку языке. До истины все равно не докопаешься. что-то внутри мироздания взбрыкнулось, по ширме зазмеилась трещина. Поэтому люди заговорили на разных языках, в радио— и телеэфире наконец-то воцарился хаос.

Этому миру конец[32]. Всего-то.

У каждого человека есть свое ружье… Ваше уже выстрелило?

Я всегда считал — любой человек, появившийся в моей жизни, рано или поздно выстрелит как чеховское ружье, но сегодня я не опасался выстрелов, не боялся передвигаться в изменившемся мире, вмиг ставшем непредсказуемым и непривычным.

Пусть звучит сколь угодно громкая канонада. Пусть будут точные попадания. Я все равно дойду. Лишь бы Ляпа была дома.

Окружающие издавали чавкающие звуки. Мне казалось — они говорят на каком — то одном чудовищном языке. Лишь очевидное непонимании между прохожими указывало — друг друга они тоже не разумеют.

Я принял два десятка звонков и столько же смс на тарабарском. Даже тех, кого я узнавал по голосу, постичь не удавалось. Еще вчера я и предположить бы не смог, что человеческая гортань может издавать столь разнообразные звуки.

Плотность потока автомобилей по Мичуринскому проспекту была в несколько раз меньше, чем обычно. Людей на тротуарах больше. Умолчу о тополином пухе вокруг и прочей погоде, потому как природа — коварный заговор, чтобы маскировать суть. Я уже говорил об этом.

Столбик термометра, сила ветра — мало что значат для конца света. Нынешняя погода ничем не хуже, не лучше. Апокалипсис всеяден.

Я растягивал удовольствие приближения к началу моей новой жизни. Я перестал бояться нашего с Ляпой будущего. Оно должно стать чудесным!

Любовные объяснение на пороге Апокалипсиса — что может быть ядренее?

Когда непонимание, незнание и близорукость важнее?

— ВаАхха КуумА, — произнесла Ляпа с порога. — ЭЭэгги ИшштаАр.

Это могло означать все что угодно. «Проваливай», «кто ты такой?», «сколько времени до обращения Президента к народу?».

Судя по взгляду, моя боевая подруга делилась чем — то сокровенным и содержательным.

— Привет, цыпа. Я тоже не ожидал, что матушка Ойкумена именно сегодня разнообразит процесс коммуникации.

Ляпа жестами попросила меня разуться. На кухне ожидал завтрак. Общаться мы не могли, но покушали знатно — круассаны, джем, моцарелла, восхитительный кофе, задумчивые и все более красноречивые взгляды.

То, о чем мы жаждали поделиться — эксперимент, сычи, Омега невыразимо витало между нами. Периодически Ляпа пыталась что-то рассказать. Отчаянно жестикулировала, брала верхние планки звуков, вскакивала с места. Потом махала на меня руками и, чтобы заесть раздражение, хватала из вазочки финик.

Я тоже рассказывал — о нашей первой встрече в Старой Ладоге, о том, как заталкивал ее измученное холодом тельце себе под майку, радуясь, что наши спальники упали в пропасть. Наконец, я решился:

— Я люблю тебя Ляпа. Уже тысячу лет. Ты неотделимая и, наверное, наиболее бессмертная часть меня. Дальше мы должны быть вместе. Как Политбюро и Ворошилов, как Джекил и Хайд, как Конан и Дойл.

Я смотрел в щедрое пространство ее лица словно мог дождаться ответа. В течение килограммовой паузы, чтобы не думать «поняла/не поняла», я прикидывал, сколько самолетов рухнуло сегодня по вине не способных договориться диспетчеров и пилотов.

Ляпа ответила. Если бы я разбирался в ее тарабарском, то понял бы, какое признание она бросила в мое покрасневшее лицо:

— Покрышкин. Дружище! Я уже тысячу лет наедине с собой. Я устала от бесконечной схватки. Ты всегда был на моей стороне. Против ненастоящей меня. Можешь брать мое тело. Я все равно не чувствую его своим.

Возможно, она сказала что-то другое.

Вы знаете причины ваших бед?

Вместо слов мы еще несколько часов обменивались взглядами. С каждым новым выражением мы понимали друг о друге больше чем за мгновение до этого. И еще — мы с аппетитом опустошали съедобные запасы Ляпы, нисколько не задумываясь, что на подходе времена еще более лютые.

Наконец, мне пришла идея. Я оторвал от холодильника примагниченный фломастер и листок бумаги. До сегодняшнего дня на нем красовался список стран, которые Ляпа намеревалась посетить (половина названий вычеркнута).

Сейчас список представлял абракадабру. Я перевернул его на чистую сторону, нарисовал трапецию условного корабля, прямоугольник капитанской рубки на ней. Вписал в рубку капитана и подрагивающий овал штурвала. Поскольку изобразительным талантом я начисто обделен, капитан получился похожим на скелет.

Мы склонились над рисунком. Ляпа взяла карандаш и пририсовала скелету пухлые губы в полчерепа. Мы прекрасно понимали — любой поворот штурвала, на который решится скелет, может привести к самым невероятным последствиям в моей судьбе и судьбе семи миллиардов людей, плывущих на корабле вместе с нами.

Беззаботность на краю пропасти — высшая доблесть или безумие?

Так же немногословно состоялось окончательное объединение наших судеб. Ляпа просто подошла сзади, прижалась грудью к моей спине, обвила руками. Я стал неподвижным и очень счастливым деревом. Так и стоял. Одеревеневший, не дыша, не веря в свое счастье.

Я решил, что мир в последнюю секунду своего существования будет именно таким — бессильным, неподвижным, но безусловно счастливым, потому как завершающий аккорд перед абсолютным Ничто вбирает каждый миг произошедшего. Это и составляет окончательное и бесповоротное счастье — испробовав все, почувствовать все разом. Больше не дозируя, не взвешивая, не ограничивая и не жалея. Вспыхнуть не погаснув.

Ляпа что-то шептала. Я пытался повторять ее слова:

— ЛентрриаАга. ЛоскоОт.

С этого момента и до конца жизни любое мое движение, переживание, мысль имели привкус стойкой памяти о моей белобрысой пацанке.

Ляпа оттащила меня в душевую кабинку и прямо в одежде толкнула под ледяную воду. Летнюю профилактику теплоцентралей в российских городах не отменит даже дюжина апокалипсисов. Кожа вспыхнула как в огне. Я не выскочил, не заорал, потому что вокруг меня вилась Ляпа. Происходящее утратило непрерывность. Время распалось на череду вспышек — картинок.

Улыбающееся лицо Ляпы под вертикальными струями воды, обрушивающей пещерный, колодезный холод. Мокрая одежда, прилипшая к телу. Содрать нелегко. Как кожу. Выбираюсь из нее. Ляпа уже избавилась ненужного слоя кожи. Руки сводит судорогой. Она раздевает меня — я беспомощен как ребенок.

Пытаюсь ощутить сведенные холодом конечности. Чувствую только губы Ляпы, давно не пытаясь понять, где они терзают настойчивей, какая часть тела готова откликнуться, какая онемела. Я перестал выбирать, что целовать, сминать, прикладывать к себе как единственное спасение от вездесущего мороза. Грудь это, нога или сохранившая тепло раковина в изгибах ее тела. Ощупью остывающего языка пытаюсь хоть что-нибудь понять о девушке, которую я так долго желал.

Мне все время кажется, что от меня отделяется незаменимая часть. Не рука, не голова. Словно преодолев преграду ребер, на волю выскакивает сердце. Я втираю, вталкивают в себя это неотделимое. Возвращаю себе, каждый раз понимая — это Ляпа. Опять Ляпа, снова Ляпа. Я хочу вернуть ее в себя за каждую секунду жизни, прожитую не с ней.

Когда чувствую — сделано все, чтобы неразрывными путами связать с девушкой каждое мгновение и прошлого, и будущего, я замираю. Ляпа, словно боясь не успеть сделать что-то не менее важное, двигается быстрее. Уверен — она плетет такую же паутину из своей жизни, соединяя ее с моей судьбой. Ляпа кричит, обозначая — ее работа закончена.

Словно повинуясь этой команде, перестает бить вода из душа.

Отличительные черты первого светопреставления. Мои летописи об апокалипсисе.

1. Люди говорят на языках, которые трудно идентифицировать с чем — то, изученным серьезнейшими науками с гордыми названиями «филология», «лингвистика», «языкознание»;

2. Предположений о том, кто и как подкинул нам этого троянского слона и как его дрессировать, дергать за хобот и яйца, нет. Где тот вавилонский небоскреб, который послужил причиной? кто его спланировал, построил, разрушил? (информация в целом бесполезная, но необходимая для летописей);

3. Откуда ждать помощи, неизвестно. В чем должна заключаться помощь?;

4. В телевизоре все больше испуганных физиономий, которые начинают осмысленно — монотонно нести белиберду (подозреваю, что в нынешних условиях все произносимое сводится к фразам «откликнитесь, кто меня понимает», «караул», «не рыпайтесь, всё под контролем). По радио эти голоса звучат еще тревожнее (прозвучало несколько известных мне песен — на родных мелодиях грязными пятнами легли режуще неизвестные слова);

5. Клавиатура на ляпином компьютере испещрена неизвестными мне знаками. Компьютер не включаются. Невозможно ввести пароль или что-то другое, чего железяки внезапно пожелали;

6. Все материалы в хрущике абсолютно нечитабельны: линии, линии (кривые, прямые, закругленные. Есть, напоминающие кириллицу и арабские цифры, есть абсолютно уникальные, муравьи, танцующие брейк etc;

7. Это значит, что я больше не пишу кириллицей?

8. Вселенской катастрофы пока не произошло, общий язык можно найти, просто нарисовав улыбающуюся рожицу и рахитичных человечков;

9. Имеется ключ к пониманию — жестикуляция, картинки

Трудности в управлении государствами, армиями, орбитальными станциями, промышленными объектами, самолетами и атомными электростанциями. Поначалу мне показалось, что если не сию минуту, то через несколько минут начнется распад всей инфраструктуры мировой экономики. Потом прикинул, что даже без серьезной информационной поддержки, компьютеров, сохранив зачатки управления (жесты, поверьте, бывают ой как показательно — содержательны) мы можем выстоять. День, два и придумаем, как найти общий язык. Что делать сейчас? Призывать на помощь всех глухонемых по эту сторону Ла — Манша?

Какие самые страшные изменения могут постигнуть человека?

В первый же день свистопляски я нашел общий язык с Ляпой. Им стал язык образов. Мы признались — больше никогда, ни за какие коврижки не расстанемся. Потому как значим друг для друга больше, чем все кризисы, войны и апокалипсисы вместе взятые. Не спрашивайте, что при этом мы рисовали друг другу.

Все, что происходило в следующий месяц, очевидцы обозначали звучными газетными заголовками — крушение цивилизаций, самое страшное испытание человечества, вселенская катастрофа. Многие оценивали удивительные события однозначно — пришествие, бледные кони, жестокая расправа. Мне же казалось — чья — то суровая холодная воля профилактически встряхнула закисшее в пустяках человечество. Была она жестока, в чем — то несправедлива, но миндальничать с нами уже поздно.

Через пять безумных суток, в течение которых все люди Земли разговаривали, пели, оперировали, задерживали преступников, работали диспетчерами, управляли государствами, умирали каждый на своем собственном языке, наступила пауза. Целую вечность — двенадцать часов нам была дарована передышка. Отдышаться не получилось, но люди вспомнили свои языки, наречия, государства принялись подсчитывать потери в привычных правилах документооборота, всевозможные службы торопились латать дыры.

И тут грянула трагедия неменьших масштабов — у населения перестали функционировать руки, повисли вдоль тел бесполезными отростками.

Снова чрезвычайные меры, стремительный рост жертв, сумятица и неразбериха. Потом опять передышка, больше похожая на продолжение агонии. Двенадцать часов ожидания на поесть, поспать, похоронить, законсервировать, увеличить запасы продовольствия на складах и в холодильниках.

Люди покорно ждали воспламенения Ближнего Востока, распада финансовой системы, битвы за энергоресурсы, парада суверенитетов, радикализации ислама, гонки гиперинфляций, но не того, что пойдешь в магазин и не сможешь подсчитать, сколько у тебя денег, не сможешь объясниться с продавщицой или охранником, не снимешь булку хлеба с полки, не выташишь кошелек из кармана.

Каждый несколько дней с нами происходили новые, невероятные метаморфозы, о которых не предупреждали даже самые смелые фантасты. Мы стойко перенесли невыносимое обострение рецепторов кожи, нарушение координации движений, страх высоты, предвидение близкого будущего, перманентное желание спать, невероятное воспаление слезных желез[33]…

Лучше бы уличные бои, лучше бы нашествие инопланетян, лучше бы смерть глаза в глаза, чем неожиданные выпады оттуда, откуда не ждешь.

Лучше бы авиабомбардировки, линии фронтов, движение военной техники по городским улицам, крах платежных систем, предательство, возвращение к натуральному хозяйству, чем покорная инженерия апокалипсиса, когда все населенные пункты разбиты на квадраты, патруль уверенно бьёт на поражение в случае беспорядков, а еду (немного крупы, консервы) спокойно выдают на любом распредпункте.

Лучше бы дым и пламя, чем устало скулить от страха завтрашнего дня. Удары из ниоткуда вышибали человека из человека, иссушали, обращали в тень, в дрожащее от усталости животное. Происходило полное истощение всех базовых чувств, ранее прочно укорененных в человеке. Любовь, сострадание, гнев, зависть, желание быть частью всемирного либо локального человеческого стада. От всего этого оставалось несколько инстинктов — утолить голод, забиться в угол, переждать ночь.

Изменения сопровождала ужасная усушка — утряска. Заводы и трубопроводы взрывались, индексы рынков взлетали и падали, в городах вспыхивали волнения, беспорядки, гибли люди, однако в количестве значительно меньшем, чем в любой спокойный отрезок 2-ой Мировой трагедии.

Конец света — когда перестаешь думать о завтра. Когда твоя мысль — загнанный в клетку зверёк, который мечется вдоль прутьев — часов до следующего голодного беспамятства.

Конец света — когда голод и страх становится невыносим, и ты используешь, что-то одно, чтобы подавить другое. Но для этого необходимо выйти из укрытия туда, где есть люди, гораздо сильнее, ловчее, испуганней, голодней, опасней тебя, и они могут лишить тебя последнего, хотя этого последнего у тебя уже нет.

Вас может возбудить что-нибудь, совсем не связанное с сексом?

В это трудно поверить, но мы с Ляпой принимали происходящее как должное.

Говорить нам было не обязательно, вместо рук главные партии у нас с Ляпой исполняли другие органы. Губы, язык, глаза. Мы словно питались тем, что оправданы наши ожидания невероятного, невозможного, наше предчувствие необратимой расплаты за всеобщую человеческую слепоту и глухоту.

Я буквально жил в Ляпе. Не прятался в ее щедрых объятиях, а компенсировал себе те годы, что мы провели врозь. Ее огромные соски под взглядом темнели, стремительно теряя размеры. Как от мороза. Каждый раз я заворожено смотрел, как ореол отдает силу наливающейся соком вершине толщиной с мизинец. Только потом принимался целовать.

Ее тело легко поддавалось декомпозиции — каждое ответвление, каждая ниша доставляла отдельное, несоизмеримое с другим удовольствием.

Довольно популярное видеоизложение того, что мужчина желает проделать с женщиной даже самой трепетно любимой, имеется в пространстве Инета. Каким бы шокирующим не показался видеоматериал, вынужден признаться — мы действительно стремимся совершать довольно неблаговидные упражнения.

Благодаря сотрясающим мир чудесам в тот великий и ужасный месяц интимная жизнь стала много богаче, чем можно увидеть на Красной трубе[34]. В этом было величайшее разнообразие, которое неведомо доапокалиптическим порномагнатам.

Я хозяйничал над Ляпой, когда она издавала необычайные звуки, от которых шел мороз по коже — «лаааииееххтиаа шноосстт… аххылты…иикх…оглинк…ленел…пенел» и прочее неразложимое в гениальный фонетический ряд Великого и Могучего[35].

Она бормотала невразумительные речевки, перескакивая на несовместимые звуковые диапазоны. Я включал фантазию и переводил для себя — «я любила тебя все эти годы, я ждала, когда ты придешь, когда войдешь, я кончила, теперь ты…».

Когда у нас отнялись руки и повисли вдоль тела как сосиски, мы счастливо смеялись, прыгая друг на друге. Сосиски звонко хлопали по бокам, вызывая взрывы хохота.

Одуревая от страха высоты, мы с Ляпой по несколько раз в день карабкались друг на друга и получали головокружительное удовольствие. Взлетали и падали.

Когда чувствительность рецепторов кожи обострилась так, что невозможно было терпеть даже одежду или легкий ветерок, мы прикасались только теми частями тела, рассоединить которые заставила бы причина наивысшего порядка. Не «какой-то там апокалипсис».

Мы двигались ювелирно, не переставая орать от ожогов в местах нашей стыковки.

Вы контролируете собственную судьбу?

Человечество откликнулось удивительным образом — словно сбросило маску дряхлого, безвольного, но агрессивного старика и теперь упрямо приноравливалось к потрясениям.

За месяц случилось много чудесного, чудного, кошмарного и непонятного. Моя собственная судьба по сравнению с масштабами изменений казалась несущественной. Однако я не переставал вглядываться в ее смысл и предназначение. В очередной раз в ход пошли и биографии из ЖЗЛ.

Не обвиняйте меня в центропупизме, но на десятый день царящего на планете ужаса я предположил — весь этот кошмар происходит из-за меня. Причем тому, кто его организовывает («мефистофолит» как обозначил я) не нужна моя смерть. Главное, чтобы мою или чью — то, связанную со мной судьбу, сопровождала тотальная нескладуха, вынуждая на что-то более решительное, чем беззаботная жизнь с любимой девушкой.

Происходившая на Земле «демонстрация силы» представляла собой, например, немыслимое противостояние эскадрона муравьев Кубинки и танковых дивизий Вермахта. Охотиться на меня посредством ощутимых уколов всему человечеству, казалось столь же нелепым, как подрезать крылышки мухе, мирно пасущейся где — нибудь в Добрянке, посредством авиаударов по территории Новой Зеландии.

— Ляпа, крошка, — поделился я со своей бестией. — Мне кажется, все ЭТО происходит из-за меня.

Я имел в виду катастрофы, обрушившиеся на человечество. Ляпа мирно посапывала рядом, но на мое самонадеянное заявление отреагировала:

— Конечно, из-за тебя, — сонно и легко согласилась она. — Вся жизнь происходит исключительно из-за тебя, для тебя и даже иногда вместо тебя.

— Ты не дорубилась. Я имею в виду те изменения, которыми нас накрыло. Все они из-за меня!

— Я дорубилась глубже, чем ты можешь вообразить. из-за тебя. из-за меня. из-за Дерипаски.

— И все-таки ты не догоняешь. Эти удары по гомо сапиенсам преследуют единственную цель — насолить мне, растормошить, совершить какой-то поступок. Втыкаешь?

— Тормоз перестроечный. Во Вселенной любое изменение происходит только для того, чтобы мы совершали какие — то поступки.

В общем, с Ляпой не договоришься

Тем не менее, я решил — раз уж избран мишенью столь мощной атаки, надо стать достойным ее. Несмотря на то, что в Москве стояло глубокая ночь, я встал, сделал зарядку, облился холодной водой, впервые за месяц открыл ноутбук и до утра строчил ироничную статью обо всех тех, кто бесцельно … (далее по тексту у меня были рассыпаны энергичные глаголы).

Можно ли переманить удачу из чужой судьбы в свою?

Еще одной темой, столь же нелюбимой как и версия о моем всеопределяющем центропупизме — стала для Ляпы тема песка.

— Что с твоей коллекцией? Ты уже продала ее? С тобой расплатились? Ты можешь пересмотреть условия сделки? — я так часто отдергивал шторки на полках, вновь и вновь убеждаясь — песок с нами, что Ляпа перестала их закрывать.

Я изобретал завуалированные вопросы о судьбе песка, барражируя вокруг безаппеляционных ответов Ляпы «не хочу говорить об этом».

— Душа моя, у меня есть фантазия и деньги. Хотя сейчас деньги ничего не значат. Но ради тебя я готов сместить с орбиты три тысячи крупных звезд. Я хочу сохранить твой песок.

— Не побродил бы ты между отдаленными эротическими адресами, — неизменно отсылала меня Ляпа.

Она категорически уперта и не позволит мучить себя вопросами, на которые не желает отвечать. Если я буду неосторожен, Ляпа броситься мне на шею и перегрызет горло.

Я продолжал ходить вокруг да около, затягивая, как мне казалось, петлю вокруг правды, о которой Ляпа рано или поздно проговорится.

Каков он будет последний день?

Самый необычный в истории цивилизации месяц мы провели в постели. И не жалеем.

Это было кошмарное для человечества, но самое счастливое для нас время.

Совершая всего лишь возвратно — поступательные движения, мы укрывались от чудовищных невзгод.

Вокруг нас происходили тектонические сдвиги. Рушились государства, вспыхивали и утихали голодные бунты, крепчали характеры соседей. Я замечал все это только когда выходил в поисках пропитания.

Слава Богу, в Москве не случилось серьезных волнений. В наше гнездышко никто не вламывался. Водопровод и свет работали.

Самое объективное в мире российское телевидение тоже приноравливалось к катастрофам, поэтому мы регулярно узнавали, какая напасть в тот или иной день сваливалась на наши забитые мусором головы и организмы всего остального прогрессивного человечества, как с напастью бороться и где искать помощи.

Я комкал миниатюрное тело Ляпы, гнул тонкую хрупкую кость, вжимая — втирая в себя, читая ее мысли, предвидя недалекое будущее, заливаясь слезами, дергаясь как паралитик, не в состоянии контролировать ни один из органов, даже тот, который все еще оставался в Ляпе, засыпая, забываясь, несясь в пропасть Апокалипсиса, который еженедельно менял свое зловещее выражение.

Я не боялся. Только в этот месяц я жил по-настоящему.

Все ждали финального испытания, к приходу которого разогревали все эти чудовищные кошмары. Последняя метаморфоза, выпавшая на долю человечества, контрольным выстрелом должна была добить его. Все уже поняли — готовиться бесполезно. Сценарий конца света непременно будет фееричным, неожиданным и невыносимо тяжелым даже для отголосков человека, которыми мы стали.

Благодаря тому, что происходит вокруг, наша реальность уплотняется или теряет мясо?

— Страшно то, что почти любой землянин может оступиться и оказаться там, — конечно, мы постоянно рассуждали об Омеге, объявляя её причиной всему происходящему:

— Мне кажется, этот виртуальный нарост, — размышляла Ляпа. — Образован лишь силой мысли и веры. Он обречен на исчезновение. Высохнет и отпадет. В этом случае человечество спасено.

Она так стремительно носилась по кухне (не забывая поворачивать ко мне лицо), что казалось — красная бабочка на виске самостоятельно порхает среди запахов картошки и лука (сегодня Ляпа готовила долгожданный праздничный ужин после месяца прозябания на хлебе и воде).

— Мысль материальна, — шутил я. — Не надо недооценивать ее стойкость и долголетие.

Гораздо сильнее меня волновал вопрос:

— Не потому ли происходят все эти треволнения, что некоторое время назад некий землянин, несомненно русского происхождения, проник в некую зону Альфа?

— Опять ты об этом, — фыркала Ляпа, подбегала к окну, чтобы насладиться экологически нечистым видом на ТЭЦ—25, одновременно предлагая мне забыть об Омеге. Ракурс сзади очень располагал к этому. Ляпа предпочитала готовить без одежды.

Дым все еще валил из труб, но с каждым днем казался все более плоским на хмуром фоне неба. Небо, укутавшись перистыми облаками, нависало все ниже и ниже над нами.

Все на Земле постепенно становилось ненастоящим — обратный процесс сотворению и созиданию.

Возможно, физически Вселенная продолжала расширяться, но действительность вокруг стремительно теряла мясо, теряла вес. Ее конструкции ужимались, становились хрупкими, хрустальными.

По истечении месяца большинство населения имело истерзанные нервы и рефлекторную готовность к тому, что завтра будет хуже, чем сегодня.

Мне же все чаще казалось, что происходящее со мной здесь и сейчас — миражи, пустяки и безделица. где-то за пределами всех горизонтов набирают обороты события гораздо более важные, чем крушение цивилизаций. Там, где даже ленивые перемещения неоткликающейся части меня могут стать страшнее атак авианосца.

Тем, что здесь не весь я, можно было объяснить странные мысли, вспыхивающие во мне полубессознательно, но с учащающейся периодичностью.

Несколько раз меня заставлял задохнуться вид из окна. Я ожидал увидеть не трубы ТЭЦ и пятиэтажную высоту обзора, а землю почти у ног и на ней что-то спокойное, растительное, не способное вгрызться в память.

Внезапный интерес вызвал рисунок, совместными усилиями сделанный в нашу с Ляпой Великую Встречу. Обнаружив в ворохе газет, я прикрепил его на холодильник.

Заглядывая в холодильник, я каждый раз испытывал к губастому скелету странное сочувствие. Сочувствие к его одиночеству? К страшной, незаслуженной (?) ответственности за все происходящее?

Наконец, самое неприятное. Когда я смотрел на Ляпу, легко меняя оттенки ощущений (вожделение, радость, нежность), я ловил себя на мысли, что предаю себя, какую — то часть Ивана Владимировича Покрышкина, что выброшена непреодолимо далеко отсюда.

Нам нужны великие потрясения?

Несмотря на коварные изменения правил общежития, государственные структуры большинства стран выдержали. Работали силовые ведомства, научившись сговариваться, утратив бойкость прежней коммуникации, трудились коммунальные службы.

Несмотря на изменение периодов сна, на нечеловеческую чувствительность рецепторов кожи продолжали ходить поезда, летать самолеты, еще усерднее трудились проститутки и службы эскорта. все-таки реальность упертая штука.

Единственным существенным изменением в России стало введение чрезвычайного положения, замораживание цен, увы, не распространенное на свободные профессии, и появление «чрезвычаек» — разношерстных боевых групп, которые создавали все, от партий до товариществ жилья.

После упрощенной до безобразия регистрации «чрезвычайки» получали особые права — вплоть до принятия решений о задержании граждан и принудительном заключении их под стражу.

Эти группы контроля за общественным порядком занимались почти всем — от помощи престарелым и детям до противодействия вооруженным бандам, мародёрам, различному анархическому отребью, всегда готовому раскачивать раскачивающееся или раскачавшееся, жуликам всех мастей, в огромных количествах исторгаемых из чрева общества не только в случае кризисов и войн, но и в случае растянутой во времени гибели человечества.

Создание «чрезвычаек» благотворно сказалось на самоорганизации населения — теперь даже сигаретные бычки и фантики от сухариков граждане старались не выбрасывать на землю, а донести до мусорки. Мало ли что.

Если ты не состоял в группах взаимопомощи или чрезвычайке, это наводило подозрения.

Мы тоже записались в одну местную команду, однако редко участвовали в ее многочисленных акциях. У нас сохранилось больше уверенности в завтрашнем дне, чем у наших земляков. Мы, так же как и они, ожидали — все вокруг скоро посыплется как карточный домик, но готовились к этому с каким — то совершенно детским нетерпением и любопытством.

Когда казалось силы на пределе, и новый страшный кульбит действительности приведет к массовым самоубийствам, в Москву прибыл толстый добродушный негр Лонг.

Он позвонил в шесть утра и сообщил, что прибыл на военном транспортнике и уже полчаса на московской земле. Более того, мы с Ляпой будем первыми, к кому он направится из Быково. И встречу откладывать нельзя.

— Вы что ничего не знаете? Очнитесь, Иван Владимирович.

Разговаривая с ним, я прыгал на холодном бетонном полу кухни и прислушивался к своим чувствам. Заканчивалась очередная двенадцатичасовая передышка. Какой сюрприз послала Омега? Неужели сегодня наступил тот самый, теперь наверняка последний конец света?

Организм чувствовал себя здоровым, молодым, полным сил — вполне логичное начало светопреставления.

— Думаю, у Вас есть веская причина настаивать на моей сосредоточенности, — предположил я. Зная, как щепетильно европейцы и порабощенные ими нации блюдут дистанцию даже в условиях падения в пропасть, я удивился поведению Лонга. То, что он действовал в духе Афросиньи Кулаковой — будил, обещал приехать в раннюю рань, заставило преисполниться самыми мрачными опасениями:

— Уж не человечество ли Вы спасать прибыли? — осторожно спросил я. — От чего на сей раз?

Он тяжело засопел в трубку. По моим расчетам должны были раздаться гудки. Они раздались после слов Лонга:

— Я прибыл потому, что человечеству вряд ли что-нибудь поможет. Пришла пора спасать его отдельных представителей.

Лонг нажал отбой, а я бросился узнавать, какая напасть случилась сегодня.

Вы готовы признать, что душевные качества и умственные способности человека не зависят от нации, к которой он принадлежит?

Он наотрез отказался заходить в ляпин хрущик и знакомиться с хозяйкой. Так и стоял в подъезде. Учитывая ситуацию, выглядел он усталым и постаревшим, но отчаянно давил лыбу.

«Все-таки негр в московских подъездах пока еще в диковинку, — думал я, обмениваясь с ним приветствиями. — Он неплохо держится, учитывая, что сегодня действительно наступает конец всему».

Все шире скалясь, Лонг увлеченно грузил меня на своем франко — эстонском. После нескольких вступительных о погоде и констатации — «вот они последние испытания», он спокойно заявил:

— Я здесь как частное лицо, — и помрачнев, добавил. — Хочу предупредить — началась ликвидация всех волонтеров кембриджской группы. Следующие вы с Синицыной, — и тогда я заметил, что в его кулаке, чуть отведенном за спину, белеет миниатюрный шприц.

Коленки мои задрожали. Не ожидал от себя такого. Свалиться в пропасть, покоряя семитысячник, намного легче, чем быть ужаленным какой-нибудь дрянью.

— Зачем нас убивать? Через несколько дней этого уже не потребуется! Мы носители очень даже занимательной информации? — я внимательно наблюдал за руками Лонга, готовясь к тому, что он метнется ко мне и вонзит шприц. В горло? В шею? В глаз?

— Если вы будете мертвы, ваши информационные двойники никогда не вернутся на Землю. Вы — основа, условие их существования. Пока они не найдут другое пристанище. Только в сказках тень может существовать без помощи того, благодаря кому она появилась.

Как обухом по голове.

— Когда я должен был об этом узнать?

Негр перетаптывался на лестничной клетке. Если бы он мог краснеть, уверен — залился бы краской.

— Я всего лишь открыл рабочую версию. Все это время наша служба собственной безопасности надежно вела вас. Ситуация изменилась — СБ поступила команда не охранять, а деликатно убивать вас. Руководство сворачивает эксперимент, надеясь, прервать катастрофу.

— И доктор Гоша? — задал я неожиданный вопрос.

— Игорь Гаврилович одним из первых настаивал на прекращении разработок группы, — вместо того, чтобы погрузиться в своевременные размышления, я подумал:

«Неужели Гоша мог предложить убить меня?».

— Зачем Вам шприц? — в лоб спросил я.

Туша Лонга стушевалась. Он забормотал:

— Иван Владимирович. Если бы Вы позволили. Столько лет впустую…

— Короче, — попросил я.

— Эта сыворотка с определенной степенью точности позволит узнать, вернулся ли ваш ушлепок и ушлепок Синицыной на землю. В зависимости от того, как вы отреагируете на препарат. Я хочу закончить эксперимент.

— Я согласен, — сам не ожидал от себя такого. — Единственно, мы должны быстрее спрятать Ляпу. Считаете, О’Хели и другие нацисты где-то поблизости?

Лонг кивнул.

Через пять минут Ляпа собирала свои вещи. Бегая за ней, я увещевал отправиться в самое надежное место и не говорить мне о нем.

— Пойми, Самое надежное! — повторял я. — В Сибирь, на Кавказ, в Бобруйск, в Татев. За песок не переживай. Начну паковать, как только ты сгинешь.

Ляпа десяток раз гарантировала «у меня есть на примете лютик-приютик».

Во время сборов Лонг сидел на диванчике напротив полок с песком. Глаза как лотерейные мячики крутились на темном лице. Шторки на стеклах алтаря странствиям мы не задернули и сегодня. Дверца алтаря мы не закрыли и сегодня.

Потом он вколол мне три кубика сыворотки и на прощание поделился выводами:

— Вы все еще на Омеге, Иван Владимирович. Вы все еще угроза, — он пытался помять мягкой черной лапой мою закаленную походами ладонь. Вспыхивая в полутьме подъезда, белки глаз словно передавали зашифрованное сообщение. — И надежда.

Какие явления действительности все еще докучают вам?

Громилы отличались только тем, что один стриженный под короткий ежик, другой лохматый — соответственно его квадратная морда выглядела не столь квадратной как у первого. Остальное по классике — черные костюмы, серые галстуки, бицепсы. Европейцы неисправимы.

Руководитель кембриджской группы, жуткий сыч О’Хели, разонравившийся мне при первой же встрече в Ганновере, напоминал красного встревоженного рака. Усталого и постаревшего. Когда боевики упаковывали меня, он бегал по студии и суетился глазками. Видимо, он изначально не рассчитывал на диалог (иначе я в два счета переубедил бы его?), поэтому вопросы, которыми я гонял его по комнате, лишь раздражали.

— …герр О’Хели, вы сами представляете, с чем боретесь? — мою правую пристегнули наручниками к ножкам стула. Фактически мне сохранили возможность движений. Специально, чтобы я нарвался на пулю?

Наконец, О’Хели начал выстреливать словами:

— На Омеге произошло невообразимое. Нарушилось движение цивилизаций, — «вот народ! какое ему дело до цивилизаций! учитывая сегодняшние новости, жить нам максимум неделю — пора всплакнуть о душе». — У нас нет выбора. Так продолжаться не может! Мы должны ответить.

Неужели этот неврастеник способен убить меня?

Не прошло и получаса с момента, как Лонг увещевал меня сматываться из ляпиной студии — он никак не мог понять, почему я остаюсь:

— За последние пятнадцать лет кембриджская группа отправила на Омегу семьдесят девять человек. Почти все они мертвы. Именно таким, неэлегантным способом мои начальники обрубают связь с Омегой. Уходите, Иван Владимирович. Не стройте из себя героя.

Конструировать из себя героя я не собирался. Мне хотелось эвакуировать песок. В этот нелегкий день я не ожидал от кембриджской группы стремительных действий, поэтому был удивлен, когда громилы ворвались в хрущик. В этом момент я застегивал второй рюкзак, плотно набитый бутылочками с песком.

Несмотря на то, что мое будущее с каждой новой секундой становилось все более туманным, я чувствовал себя вполне уверенно. Может от того, что Ляпа уже далеко от хищных лап?

О’Хели сбегал в прихожую, принес ломик.

— Поймите, Иван Владимирович, — до неузнаваемости коверкая слова, продолжил он, — это трудное, невероятное, невыносимое решение. Но мы должны закрыть, замуровать Омегу!

Его скучная морда патологического патологоанатома казалась мне страшнее, чем лицо вурдалака. Лучше бы клыки по пять сантиметров с капающей кровью, чем эти вялые буравчики глаз.

Он крутил ломиком перед моим носом, а я с ужасом понимал — он готовится не просто треснуть меня по голове, а сделать нечто более разрушительное.

— Вы же видите, к чему приводит неразбериха, которая творится где-то там. Небывалые события на Омеге — причина происходящего на Земле. Иного объяснения не нахожу, — он словно уговаривал себя. — Конечно, еще месяц назад мы и не задумывались о таком кровопролитии, но видимо Омега сама включила механизм самоуничтожения.

— Теперь вы планируете завершить то, что начала матушка — природа? Не хотите подождать, когда все закончится естественным образом?

— Если Вас это немного успокоит, Иван Владимирович, в конце операции я взрежу себе живот. Я понимаю, что несу ответственность, — О’Хели отвернулся от меня (скрыть слезы, вызванные мыслями о будущем харакири?). Он все еще неуклюже, но энергично крутил ломом.

«Только не это. Господи, сделай так, чтобы сыч не сделал этого!»

На слове «господи» в комнату неожиданно заглянула рыжебородая голова доктора Гоши:

— А — а — а, вы здесь, — голова заговорила по — русски. — Заняты? Может, чайку вскипятить? — предложила она и вынырнула из комнаты.

— Останови его, — заорал я. — Твой кореш очень некрасиво лютует.

Теперь Гоша вступил в комнату полностью. На нем был бежевый короткий плащ выше колен, брюки в клетку — ни дать ни взять сыщик из бременских музыкантов. Под глазами залегали необъятные тени:

— И это вместо здрасьте, — возмутился он. — Извини, ПИФ. Именно я открыл очевидную закономерность. Не только Омега влияет на нас, но и мы на Омегу.

Доктор стремительно прошагал в угол комнаты, куда меня задвинули бесцеремонные палачи. Навис надо мной, задумчиво поскреб бороду. Очевидно, он не боялся, что я изловчусь и лягну его. Или наоборот надеялся на это?

О’Хели деликатно отступил в сторону.

— Ты когда-нибудь видел песочные часы? Наша с тобой подсыхающая цивилизация — верхняя часть. Ученые и политологи по наивности отмерили ей довольно много будущего. Не учли, что скорость, с которой мы рассыпаемся в прах, регулируется немыслимым количеством приспособлений, при этом человечество контролирует бесконечно малую их долю. кто-то на Омеге повернул ключик, и скорость нашей дематериализации возросла тысячекратно. В данную секунду любые средства хороши, чтобы нащупать способ хоть как — то воздействовать на реальность. Чтобы хоть ненадолго замедлить уменьшение песчинок в верхней части часов, — ужасны были не слова, а Гошины глаза, нарастающие перед моим лицом. Я многое пережил за прошедший месяц. Я осознавал невосполнимые потери населения, горько сожалел о разрушении удобных государственных, финансовых систем и инфраструктур, чутко откликался на всевозможные комбинации трагических обстоятельств, складывающихся под напором немыслимых и большей частью почти невыносимых изменений в жизни каждого человека. Однако глубина, безысходность, непостижимость, чудовищная жуть катастрофы, которая именно в эти секунды оборачивалась крахом всем и всему, стали понятны только сейчас, когда в меня крючьями вгрызлись карие глаза несостоявшегося друга.

Зрачки Гоши как шляпки ядерных грибов. Вид сверху, из космоса. Синхронная бомбардировка. Радужная оболочка — бесконечное поле трупов, из эпицентра взрыва до тающего на глазах горизонта. В этих усталых глазах уже свершилось всё, чему не было ни объяснения, ни оправдания

Когда веки закроются, всего этого не станет. Навечно.

— Поверь, песок — вполне обдуманная версия, — моргнув, Гоша подытожил историю человечества. Потом обреченно махнул рукой.

Раздался душераздирающий звон. Наверное, с таким звуком разбиваются сердца ангелов. О’Хели крушил Коллекцию Ляпы — те самые тридцать процентов, из которых состояла Ляпа.

Конечно, у меня мелькала идея схватить кусок стекла и вонзить в глаз одному из громил, вырубить О’Хели ладонью по шее, потом вцепиться зубами в горло доктора, вопить, пинаться, рвать ногтями.

Само собой я не хотел за коврижку отдавать свою бесценную жизнь. Не хотел жертвовать вурдалакам склянки с песком. Однако, было очевидно, как бессмысленны попытки — боевыми искусствами я не обладаю, стрелять с двух рук не умею, с одной даже не пробовал. Шансов никаких. И все-таки я попытался. Вскочил, вскинул руку, и тут же получил молниеносный, увесистый удар в нос. Как кирпичом. Даже не понял, откуда вынырнул кулак громилы.

Ну что ж, я всегда знал — профессионалов переплюнуть непросто. Только в Голливуде скромные журналисты и историки месят морских котиков.

Размазывая кровь по лицу, я опустился на стул. Громилы равнодушно продолжали обыск. Гоша развел руками:

— Увы, ПИФ. Увы — увышка — увышечка. Извини, борода. Очень скоро я последую за тобой.

— Ты псих, борода, — ответил я, перекрикивая звон бьющегося стекла. — За тобой уже гоняются ад и бездна моей злости.

О’Хели потребовалось пять минут. Вполне исторический принцип — за пять минут легко разрушимо все то, что созидается веками.

Те пузырьки, что падали не разбиваясь, О’Хели добивал на земле. Потом энергично дубасил по моим рюкзакам. Словно пыль выбивая.

Пытаясь не думать о цене, я рассматривал осколки, поблескивающие в куче песка на полу. По стеклам склянок все еще плавали тени каравелл. Потом и они погасли.

— В сущности, мы лишь продолжаем эксперимент, — попытался успокоить меня Гоша. — Смысл вашей отправки только в том, чтобы получить реакцию. Наука она вся такая. Опыты и пробы. Пробы и ошибки. Смирись, ПИФ. Результаты вашей высадки на Омеге превзошли самые смелые ожидания. Пиф-паф, все мертвы. Теперь надо довести дело до конца. Своими исследованиями мы сорвали пломбу с чего — то страшного и неуправляемого. Теперь настала пора любой ценой законсервировать взбесившегося монстра.

— Омега — это и твоя мечта, — возразил я, скрипя зубами.

— В моем возрасте, ПИФ, пора перестать мечтать.

— Ты мне больше не друг. Я тебе больше не ПИФ. Не называй меня так.

— Хорошо. Крепкой мужской дружбе пришел конец. Концы вообще вредны для нее. По машинам!

На пороге он оглянулся, внимательно изучил мое лицо, поцокал языком:

— Уже не имеет значения, тебя грохнут или меня. Кранты всем. Всем. Максимум через пять суток на Земле не останется ни одного человека. Сегодня я отправлюсь на Омегу и надеру ушлепкам первичные и вторичные половые признаки. Сегодня или никогда. Может быть, это что-нибудь изменит, а? Иван Владимирович, не дуйся. Или ты хочешь досмотреть историю этого мира до конца?

Не дождавшись ответа, Гоша вышел. В тот момент, мне показалось — они не спросил меня о чем — то важном. Однако задумываться об этом не было времени — громила с длинными волосами прикручивал глушитель. На меня он не смотрел, со скучающим видом оценивал сокрушенные ломом интерьеры. Я не сомневался — стоит мне дернуться, превращусь в решето.

Взгляд, обращенный ко мне, одновременно с дулом пистолета был переполнен безнадежной пустотой. Она гипнотизировала, приковывала к месту.

Я не знал, что сказать, что выкрикнуть, что подумать в эту последнюю секунду, кроме универсального ругательства, которым можно обозначить крах мечты любого уровня сложности и совершенства. В момент предполагаемого нажатия спусковых курков оба бойца свалились на пол. Буквально к моим ногам.

Чтобы вы сделали в первую очередь, чтобы изменить мир?

Оцените прелесть момента. Я не бросился галопом из хрущика, не заревел от счастья. Волоча за собой стул, я поочередно подошел к громилам и похлопал их по щекам. Громилы бодренько сопели, но оставались бесчувственными.

Не без труда я нашел ключ от наручников, взял пушку, из которой меня предполагалось укокошить, повертел в руках, отбросил (грохот упавшего металла), для порядку пнул волосатого палача (тот даже не моргнул), обыскал стриженного. Все в полнейшем спокойствии.

Минут двадцать я ползал по студии, хладнокровно поглядывая на горные хребты громил. Их вершины синхронно вздымались и опускались над полом.

Наконец я нашел то, что искал. Пестрое пятно обнаружилось в кустах некоего экзотического растения, мирно растущего в кадке у входной двери в квартиру. Это была кукла в национальных надеждах Румынии. Ляпа как — то призналась, что хранит в ней заначку.

Еще минута, чтобы обнажить и распотрошить волоокую балканскую красавицу. Внутри оказалась склянка с песком. Надпись «Куршская коса». Почерк, качающийся по этикетке как неуверенная волна в штиль — Ляпа.

Я крепко сжал пузырек — песок оставался моей последней надеждой. Я прыснул на кухню, нашел новенький герметичный пакет, вернулся, дрожащими руками собрал часть песка, который О’Хели выпотрошил на пол.

Руки мои покрыли многочисленные порезы, к краям ран прилипли песчинки, на коже торчали осколки стекла.

На выходе из студии меня — таки накрыло.

Что произошло в ляпиной квартире? Что мне делать со всем случившимся? Как спасти Ляпу и Омегу? Кто я — жертва лабораторных опытов? Загнанная в угол цель врачей — убийц? Чей — то каприз? Или все-таки неоткрытый пуп Земли, отмеченный покровительством небес? из-за меня начались все нынешние катастрофы? Поэтому натасканные немецкие бундесы не смогли угомонить мою нетленную плоть? На что я могу надеяться? На какую помощь? От чего зависит её размер?

Шансов увидеть вновь Ляпу было немного. Через три дня она должна передать сообщение о своем укрытии моей младшей сестре. Но итоговый конец света начал сегодня последний отсчет — через три дня Ляпе должен исполниться 101 год. Моей сестре — 89 лет. Не факт, что они доживут до этих преклонных лет.

С утра у всего населения планеты стремительное ускорился обмен веществ. Люди с ужасом обнаруживали в себе и на себе все новые и новые признаки увядания: новые морщины, седые волосы, тревожные сигналы внутренних органов. Дети на глазах подрастали, реанимационные автомобили гоняли по улицам, собирая урожай сердечников, количество стариков, сделавших в это утро последний вздох, увеличилось в разы.

За две минуты до прибытия О’Хели и Ко я узнал по ТВ — средняя скорость старения в Европе и Америке равна один календарный год за один календарный день.

Как пел мой друг Толик своему годовалому сыну — «Ты мой маленький катастрроооуфа, катастрроооуфа». Пока я петлял по Москве, заметая и путая следы, мне хотелось напевать эту песню всему взбудораженному человечеству, зашедшему на последний перед крушением вираж.

Я могу узнать о Ляпе только через семь лет — маленькая по сравнению со всеми остальными катастррроооуфа. Если нам посчастливиться встретиться, Ляпа будет гораздо старше меня, потому как я единственный из известных мне людей, кого не затронул нынешний апокалипсический апогей. По всей видимости, тот, кто организовал все это, хотел, чтобы я остался на планете один. Молодым и здоровым.

Сколько соратников необходимо вам для проживания на обезлюдевшей планете?

Прежде чем лезть в передрягу, я решил проверить, насколько защищен, разовый или перманентный эффект имеет небесное покровительство. Я быстро нашел площадку для эксперимента — у детской песочницы, неизвестно для чего спроектированной на пустыре, тусовалась мускулистая гопота. Открыли багажники своих девяток, врубили на полную сабвуферы.

— Эй, недомерки, — заорал я, перекрикивая разноголосицу русского патриотического хип — хопа. — Вы знаете, что Александр Невский — палач и убийца?

Несколько хмурых лиц обернулись. Я понял, что выбрал сомнительный повод получить по репе.

— Ослы вы длинноухие, — нашелся я. — Говноеды. Пошто песочницу изнасиловали?

Ребята не были похожи на тех уличных боевиков, что, не сговариваясь, набрасываются на жертву — молча окружают, лупят, чем придется, и великолепно определяют момент, когда следует умерить натиск.

Эти недомерки были мастью пожиже, но все равно побежали ко мне. Посыпались пинки, оплеухи. Впрочем, больше неостроумных ругательств. Избивали неловко, не сурово. Закрывая голову руками, я свалился на землю и, сквозь толчки кроссовок, напрашивался на чудо.

«Ну и где гром и молния? Когда эти щеглы обрушатся аки башни — близнецы в 2001–ом?».

Один из щеглов наступил мне на шею:

— Отчего тебя так выпучило, дядя? — ласково спросил он. — Жить опостылело?

Я огрызнулся:

— С такими гомодрилами как вы жить не особо хочется.

Но ребята уже остыли. Самый мелкий присел около меня:

— Не сходи с ума, губастый. По радио уже успокоили — стареть мы будем все-таки степеннее, чем бабочки.

Я схватил его за штанину:

— Когда ты об этом узнал? — всхлипнул я. Парни заржали. Для приличия, пнув меня еще пару раз, они погрузились в машины и, гремя хип-хопом, сорвались с пустыря.

Несколькими минутами позже я расспрашивал о случившемся жизнерадостного дедушку. Мы уселись на детской площадке, и дедушка, захлебываясь, рассказал, что два часа назад (примерно в тот момент, когда О’Хели сокрушил коллекцию Ляпы), процессы стремительного старения замедлились. Минимум в несколько раз.

Головоломка сложилась. Мне осталось всего ничего — придумать, как спасти Омегу, а вместе с ней и приунывшее человечество. Поэтому я попрощался с дедушкой, пересел под грибок, достал из кармана дневник 12—летней девушки и углубился в чтение.

Цивилизация может развиваться стихийно?

Когда думаешь о том, что эти слова круглым ученическим почерком выводила двенадцатилетняя девочка, озноб берет сердце в железные лапы.

Доктор Гоша не оставил мне фотографию Лесси (именно так, по — собачьи, звали убогую пуэрториканку, в которую угораздило вселиться одному из ушлепков кембриджской группы), но я хорошо запомнил ее обезьянье личико. Его я носил в памяти. Копии дневника Лесси всегда аккуратно перекладывал в карманы повседневной одежды.

Девочку гипнотизировали, по нескольку часов удерживая в трансе, наплевав на Гиппократа, кололи какие — то транквилизаторы, но она ни о чем толком не рассказала.

Я смотрел видеозаписи — исхудавшей мулатке с многочисленными дефектами речи не хватало ума, словарного запаса и жизненного опыта, чтобы донести до слушателей свои неуклюжие страхи и мучения.

Она некрасиво ревела и, размазывая потоки сальных слез по черному лицу, заикаясь твердила: «это не я, нея, НЕЯ».

Оставаясь перед чистым листом бумаги, «Нея» оказывался более выразителен и красноречив.

Не знал, от чего шевелились волосы на моей голове — то ли от ее всхлипываний, то ли от ровных пузатых букв на бумаге.

Вы уверены, что никто не подселился в ваше сознание?

Доктор Гоша очень ошибся, оставив мне записи Лесси — теперь у меня появилось оружие, которое поможет («каким же я был идиотом!»).

«Все! Тысячеугольник сложился! Людей испугали старением, чтобы ушлепки вернулись на Землю. Доктор Гоша и О’Хели спутали планы Омеги, ну ничего!».

Оставалось самая малость — еще больше напугать людей!

«Рассказать о завтрашней вспышке на солнце, способной уничтожить планету. Или о том, что ядерный потенциал СШП приведен в боевую готовность и остались считанные секунды до поворота ключей на старт? О пандемии? О вирусах Судного дня, которые выжгут ВСЕ человечество со скоростью напалма?».

Какой вариант предпочесть, чтобы люди поверили — жить им осталось сутки, максимум двое? Я рассчитывал рассказать сценарий последнего дня, который закончит историю цивилизации. Люди подготовлены — они поверят. И тогда будут спасены!

Ошибаетесь — я не сходил с ума. Более того, сидя под грибком, я кропотливо планировал каждый шаг и даже грезил о том, как изумительно мы заживем с Ляпой.

Я выложил из маленького рюкзака весь арсенал, с помощью которого собрался спасать человечество. То, чего не хватало, я надеялся добыть в ближайшем распредпункте.

К скудным вещам, уместившимся на бортике песочницы, я добавил откровения Лесси, точнее того, кому удалось поселиться в ней. Не удержался, выхватил несколько последних фраз:

«…таких неповоротливых, неприютных большинство. Они не подходили — мне был необходим ветер в голове, минимальное, усохшее почти до моих размеров «я». Однако, даже у пациентов психлечебниц теснота в голове подавляющая. Слишком сильны корни личности. Они и внутри и снаружи.

Я долгое время не понимал, как получилось вырваться на Землю тем немногим, с кем я познакомился на Омеге. Кого и как они смогли найти себе? Мертвеца, резиновую куклу?

Мои «путешествия» на Землю походили на бесконечное самоубийство — головокружительный забег на небоскреб, нырок из окна, стремительное падение вниз, нестерпимый удар о землю, необходимость отскребывать себя от земли и горячечное возвращение наверх, для нового броска.

Все это продолжалось до того момента, как я понял элементарную иерархию «доступных», иерархию готовых безвозмездно отказаться от себя, пожертвовать неудобным сумбуром внутри ради сосредоточенно безликой тишины, которую я нес с собой. Настал долгожданный день, когда я понял, кто согласится принять мою усталую пустоту…».

Я собрал вещи, вышел из-под мухомора.

Итак, основное — найти территорию, где пройдет моя акция. Необходимо, чтобы это место было оччччччень сложно оцепить. Я не должен упасть в обморок, не должен заснуть по крайней мере в ближайшие 15–16–ть часов.

«Вероятно, у силовиков есть средство и на мой неординарный случай. Сонная пуля, гипноз, лубянковская шапка невидимка? Зачем гадать? Других вариантов спасения нет».

Чуть позже, в медотделе никулинского распредпункта, я легко выпросил обезболивающие и скальпель. Люди на складе были предельно испуганы, деморализованы и могли выдать мне остатки скудеющего хозяйства. На мою просьбу о скотче, молодая девушка (огромные тени под глазами, опущенные вниз уголки рта), не возразив как обычно «только самое необходимое» ушла на склад и молча положила на прилавок клейкую ленту.

С этим нехитрым боекомплектом мне предстояло стать мировой знаменитостью и напугать как можно больше землян.

Вы согласны, что дети самые восприимчивые существа на Земле?

Я добрел до метро, отчего — то надеясь, что во дворах столкнусь с Ляпой, терпеливо поджидающей меня на скамейке. Детишки и бабушки все еще в значительных количествах присутствовали на детских площадка. Это радовало и успокаивало — есть кого спасать, дети и старики могут удержать в равновесии несущееся в неизвестность человечество.

В голове крутился один из сотни загадочных разговорах об Омеге (Ганновер, лестница между первым и вторым этажом). Ни о чем другом, кроме Омеги, мы тогда не разговаривали.

— Кстати, Гоша, что потом произошло с Лесси?

Гоша состроил кислую мину:

— Через год родители отдали ее в обычную школу. Сейчас ей шестнадцать. Она обыкновенная пуэрториканская девочка. Чуть более замкнутая и настороженная. Великолепные манеры, — тут бы и прозвенеть звоночку, но я продолжал прицельно смотреть в глаза доктора Гоши, — Отстань, а — а, — процедил он. — Ничего больше она не сочиняла. Наверное, уже рассталась с девственностью. Нарожала будущих нелегалов. Прошу, не запрягай телег о втором шансе для сирых и убогих. Я уже сто раз передумал все свои мысли о прозревших, откинувших инвалидные кресла, о недоумках, спустившихся с иглы и вмиг облагородившихся, о спасении, которое приходит словно ниоткуда.

— Хвала Омеге? — поинтересовался я, — Не хочешь написать диссертацию о причинах чудесных выздоровлений?

— Пока я жив, никто не напишет диссертации об Омеге. Она не для того, чтобы возвращать кому — то зрение, дееспособность и совершать другие банальные чудеса, — моя вина, что я не проанализировал и этот ответ Гоши.

Когда я ехал в Администрацию Президента, перед глазами плыли строчки из послания таинственного «Нея» из дневника Лесси:

«…Найти эти полупустые коробки оказалось не столь сложно. Сложнее полюбить их так, как они не заслуживают. Любовь позволяет сделать эти сосуды новым приютом для призрачных существ, которыми мы здесь стали. Самая легкая добыча — дети, заигравшиеся в супергероев, потерявшиеся, потерявшие, отчаявшиеся, убитые горем. Детское горе разрушает детскую личность намного быстрее, чем взрослых отморозков. Немного песка, которым посыплет меня Хранитель, чужое некрепкое сознание, и я вернусь.

Мы называем это чистилище. Непосвященному очень сложно понять, как больно расставаться с собой, как чудовищно больно заставлять другого потерять себя».

Я также как и Лэсси хотел сделать детей своими основными жертвами.

Каковы наши шансы на безоблачное будущее?

Времени на спасение почти не оставалось. Конечно, лучшее место для акции — Красная площадь, Лобное место, ХХС. Впрочем, умирать там, где выступают Pussy Riot и пошло, и пафосно. К тому же силовики все что угодно придумают, лишь бы меня обезвредить — улицы перекроют, Собор Василия Блаженного перенесут, обрушат на Лобное место пятиэтажный колпак.

Сначала я отправился на Тимирязевскую. В подвале у Вано все осталось по — прежнему — тепло, темно и пахло жареным мясом.

До этого дня Вано видел меня один раз, но обрадовался, словно мы сотню лет знакомы.

— В последний месяц лучше стало, — рассказывал он, принявшись за плавку стекла, — Работу реже заказывают, заходят чаще. Готовить стали больше. Разное. Угощают, рецепты рассказывают.

Я аккуратно сложил выплавленные бутылочки в рюкзак и попрощался с Вано.

До того как идти ва-банк я попробовал добиться внимания официальным путем. Направился в приемную Президента на Волхонке и сообщил о проблеме пухлой тетечке, которая в огромном мраморном холле фильтровала страждущих.

Пройдя собеседование, я отправился в один из кабинетов, где всех прошедших первичный осмотр допрашивали еще более сердобольные дядечки-тетечки и заносили в протокол жалобы.

Мне попался говорливый сухонький старичок, которого я в лоб огорошил:

— Я могу рассказать, почему происходят катастрофы.

Пальцы старичка забегали по клаве. Он явно перестукивался с кем-то по асе. Через минуту он радостно сообщил:

— Сегодня вы девятый, кто готов объяснить все. За неделю — сто первый.

— Я точно знаю, как избежать дальнейшего обострения ситуации.

— Таких значительно больше. Вы говорите — говорите, я занесу Ваши версии в базу. Их немедленно рассмотрят.

«Что я должен ему сказать? О том, что в капитанской рубке Бога под кодовым названием Омега происходит беспощадный эксперимент. Что нужно изменить, перестроить, перекодировать эту рубку и тогда все прекратится. И я знаю, как это сделать…»

— У меня есть материалы о причинах происходящего. Так сказать научное исследование…

Старичок сочувственно вздохнул:

— У нас уже полсотни таких исследований, десятки ученых, готовых сделать чрезвычайные заявления, пять — шесть медиков и химиков, придумавших вакцину против всего этого кошмара, сотня астрологов, предсказавших, как все будет продолжаться и чем закончится, две телекомпании, безвозмездно снявшие документальные сериалы о нынешних Апокалипсисах, три колдуна вуду, уверенных, что при определенных условиях снимут порчу со всего человечества, правозащитники, как и прежде уверенные, что во всем виноват кровавый режим.

Старичок покрутил колесико на мышке и добавил:

— Ах да, есть еще бессчетное количество вольных экстрасенсов, политологов и экономистов, направляющих предложения, как разрешить все проблемы и начать жить дальше. Не переживайте, Ваше заявление мы тоже рассмотрим и проанализируем.

Я поблагодарил и откланялся. Надо было торопиться спасать человечество.

Дневник девочки Лесси. На Омегу и обратно.

Здесь становишься тем, кем легче быть. Чтобы не думать о теле. Это индивидуально. Кому — то удобнее быть лысым. Кому — то черным, кому — то белым. Омега любит давать шансы. Улучшать функционал. Но она всегда играет по крупному и с большими числами.

Здесь немногие становятся по-настоящему близки, потому что заболевания Омеги любят одиночество.

Жажда поиграться ядерной силой Омеги — самая ранняя и самая опасная стадия заболевания Омегой. Комплекс демиурга. Наипростейший способ излечения — кулинария, йога и водные процедуры.

Вторая стадия — чуткое понимание того, что каждое движение души, сознания и в меньшей степени тела имеет здесь высочайший вес, ценность и значение, несравнимые с прежними земными. Когда в полной мере это осознаешь, наступает пронзительная печаль, непривычная и незнакомая раньше — самая унылая стадия болезни, поэтому местные стараются сразу перейти к следующим.

Третья стадия — желание узнать всё о том мире, что остался за пределами Омеги, о том, что в действительности терзает или делает людей счастливыми.

Самая тяжелая, беспросветная и мучительная стадия — последняя. Это зудящая внутри невозможность оставаться никем, желанием перестать быть пустым местом, чьим — то информационным двойником. Жажда возвращения на Землю. Жажда обретения формы, пусть даже такой, которую придется делить с кем-то еще, возможно гораздо менее опытным, чтобы суметь сохранить оболочку тела исключительно для себя.

Есть и переходные стадии. Если это заболевания некоего высшего существа, управляющего течением жизни, то оно очень похоже на нас.

Какое хобби поможет вам забыться?

Чтобы изменить все вокруг не потребовалось особых внутренних усилий — череды оргазмов без помощи рук. На его чувства происходил чуткий ответ пространства. Не было необходимости артикулировать, произносить заклинания, мыслить о том, что он хотел видеть рядом.

И трехэтажный дом (розовые стены, зеленые остроносые остроголовые башенки), и пейзаж, напоминающий Rīgas Jūrmala, выросли из-под земли со скоростью в несколько морганий. ПИФ обзаводился движимостью и недвижимость так же быстро как прежде щетиной. Быт сам образовывался на нем, нарастал, как волосы или ногти. К слову, волосы и ногти на Омеге не торопились прибавлять в длине.

Стул, кровать, домашние тапочки, свежие продукты, в основном овощи — фрукты, молочное, творожное, выпечка… Стоило получить все это без каких — либо ограничений, чтобы убедиться — значения подобных излишеств ничтожно.

Омега признала в беглеце своего, оценила усилия, которые он приложил, чтобы добраться до нее и не скупилась, сама подыскивая соответствующие ПИФу формы — щедрая субтропическая растительности, стальная морская даль под привычно нахмуренным небом, несколько бесхозных океанских яхт у линии прибоя.

Натертый паркет блистал, по просторной гостиной гуляли морские ветра, на мраморных перилах балкончика дымилась крохотная чашечка кофе. Бухта внизу радостно шумела — высота волн подчинялась настроению ПИФа.

Наконец, у горизонта хмурое небо истончилось и взошло солнце — маленькое, красное. Не определив перспективу движения — вверх или вниз, оно висело над горизонтом, не двигаясь. Оно по-разному грело в разное время условных суток Омеги. ПИФ чувствовал за этим скромным фанерным пятнышком большой потенциал — готовность разрастись в полнеба.

Пластилин вокруг благодарно оживал, и не было в этом ничего тектонически грандиозного. Наоборот, ПИФ уверился — именно так должна выглядеть реальность: легкая, неназойливая конструкция, туманные капельки на стекле, появившиеся из-за неосторожного дыхания Творца. Её можно совершенствовать и дорабатывать, но одно неосторожное движение — и реальность перестанет мешать первозданной прозрачности.

Каковы ингредиенты счастья?

Он вел здоровый образ жизни, хоть и чувствовал удовольствия тела словно издалека. У него почти не было необходимости:

— в еде — пончики, по всей видимости, только что испеченные в московском зоопарке, съедались исключительно из-за самых радужных воспоминаний об их вкусе.

— во сне — но ПИФ позволял — таки себе нежиться в постели.

Здесь, на рубеже всего и вся, ПИФ периодически сбрасывал оцепенение одиночества. Под аккомпанемент чаек он совершал пробежки по узенькой тропке, виляющей меж сосен. Скатывался в песочный карьер, бросался в море. Все эти дни погода оставалась мягкой — легкий бриз, щекочущий припек солнца, обжигающая свежесть волн.

Море ежеминутно становится все более реальным. Оно благодарно облизывало пальцы, подкатывалось, утаскивало, возвращало. ПИФа не покидало ощущение — пространство вокруг уплотняется, набирает силу, обрастает мясом.

«Примерно с той же скоростью, какой Земля это мясо теряет?»

Настроения тех, кто пребывал в поселке, не доносились через расстояния. Десяток полей, засеянных неплодоносящими травами, столько же березовых перелесков оказались непроходимой нейтральной полосой между ПИФом и другими жителями Омеги.

Поначалу он надеялся — Ляпа или иной непокорный поселенец отыщут его, начнутся расспросы — переговоры — противостояние, и, конечно, кто-нибудь согласится остаться в здешнем курортном великолепии. Ради этого и навешивал новые виньетки — пьяные сосны над песчаным косогором к морю, широкая полоса прилива, терракотовый цвет скал, уплывающих во все более густую дымку справа и слева.

Потом ПИФ решил — либо диссиденты не могут найти дорогу к морю либо Вильгельм запирает гонцов в подвале. Поселок окружен противотанковыми рвами, зыбучими песками, выходами магмы на поверхность… железной волей Хранителя.

«Между мной и остальными жителями навечно обрушен железный занавес? Или они готовят агрессию? Мой комфортный, но бессмысленный и бестолковый мирок скоро будет стерт с лица? Ампутирован за свою пеструю немощь?».

Попытки ПИФа пробудить в себе способности изменять мироздание, на краю которого обосновалась Омега, вызывали лишь метаморфозы пейзажа вокруг, неприятное потрескивание в голове и ни одного отклика на Земле.

Тем строже были мысленные обвинения ПИФа в адрес всемогущих жителей Омеги.

«На Омеге необходимо мыслить галактиками, а не березовыми рощицами. А они — стиснули вокруг себя это пространство. Как зубы. И терпят».

ПИФ видел предназначение Омеги в ювелирном управлении Землею, Вселенной.

«А я так и останусь двуликим Янусом, обремененным попеременно состояниями абсолютного всесилия и полнейшей беспомощности».

А вы разговариваете с невидимыми собеседниками?

Скоро ПИФ перестал изощряться в увлекательном повторении приятных земных ландшафтов. Его увлекло грандиозные события, развернувшиеся на Земле сразу по завершении поединка на вечевом поле.

Подмороженные чувства ПИФа чуть оживали, когда он наблюдал, какие комбинации, какие потрясающие сюжеты складывались там, откуда он пришел и куда уже потерял надежду вернуться.

«Но ведь не я виноват в тех умопомрачительных метаморфозах? — вновь и вновь задавал себе ПИФ вопрос и отвечал. — Нет! Мои архитектурные потуги бесплодны. Мои чувства, воплотившиеся в здешнюю идиллию, вторичны. На них нет отклика Земли».

ПИФ поймал себя на мысли, что отчаянно скучает не по Земле, не по Ляпе, а по Гоше — человеку, который мог не только все объяснить, но и скрасить окружающий ПИФа «кошмар несостоявшегося Демиурга».

Катастрофы, наблюдаемые на Земле, подтверждали опасения Гоши и Хранителя о роковой роли Омеги. По истечению месяца ПИФ нашел простое решение, как включиться в работу по спасению, а не погребению Земли.

Он просто вырезал те десять километров, что отделяли его от других людей. Теперь сосново — песчаный спуск к воде начинался в пятистах метрах от границы поселка — и море, и остров в заливе, и дом на острове можно разглядеть с чердаков.

Дом поросенка должен быть крепостью?

ПИФ с тоской и нетерпением вглядывался в неуютный ландшафт поселка, по которому словно катком проехались. Казалось, жителей спешно переселяли, а дома обстреливали из крупнокалиберных орудий. На улице валялись спартанские вещи обитателей. ПИФ с изумлением крутил бинокль — вот стул, матрас, распоротый мешок с крупой, пролом в стене дома.

Во многих местах высажены критически экзотические деревья — эвкалипты, секвойи, можжевельник, самшиты (потрясенно моргая, ПИФ угадывал названия). Заросли боярышника покрыли плеши.

Палисадники многих домов искорежены, земля изрыта траншеями, темнеют язвы пепелищ. ПИФ догадался — выгорели дома тех, кто неумеренно распустился после его стычки с Хранителем. Гуру огнем и мечом восстанавливал порядок?

И совсем невозможное — у выпуклой стены эстрады валялись люди. Спят? На улице! Пьяные? Мертвы? Какие тайфуны и снегопады должны пройти по Земле из-за подобного насилия?! Или Земля оглохла и для Её потрясения требуются более жесткие перемены на Омеге?

«Возможно виноновата не эта странная, похожая на сон территория. Возможно, таких Омег по всему периметру Вселенной натыкано».

— Другой Омеги нет, не было и никогда не будет. Аминь. Это единственный и неповторимый шанс человечества! — одернул себя ПИФ и вновь приставил к глазам бинокль.

Вроде бы шевелятся. Связаны? ПИФ стал крутить бинокль по сторонам, ожидая увидеть другие свидетельства раздора и разорения, кровавые сцены, фигуры в хаки, перебегающие от дома к дому с автоматами наперевес.

В поселке должно твориться невообразимое. Он должен кипеть как расплавленный котел — потому как на Земле по — прежнему происходят изменения, достойные полотен Босха и Гонсалеса.

ПИФ привычно заглянул по ту сторону бытия — люди на Земле стремительно старели. Те, кому было двадцать пять календарных лет, через несколько часов выглядели и чувствовали не менее чем на тридцать.

«С такой скоростью человечество скоро закончится. Где кухня, на которой готовится этот кошмар?», — бинокль ПИФа упирался в фасады домов, пытаясь идентифицировать домик для гостей, где возможно все еще живет Ляпа.

И Пух?

Как вы считаете, на каких фронтах идет сражение за будущее Земли?

На пороге домика стоял улыбающийся доктор Гоша. Даже бородка выглядела нарядной. Лучистым взглядом он оглядывал Ляпу, вид у которой к тому моменту случился скорее озадаченный, однозначно неприветливый и совершенно неизумленный.

— Больше не задерживаю Вас, — бросил Гоша хмурому Вильгельму, выглядывающему из-за плеча. — Не имел чести быть представленным ранее, но наслышан — наслышан. Тепленький эпицентр гибнущей Помпеи — наилучшее место для знакомств. Скажите же старому, истерзанному похождениями доктору, где его друг Покрышкин.

Пафос изливался зря. Ляпа смотрела в треугольник бороды как баран на Триумфальную арку. Месяц не прошел зря. Омега навсегда стёрла с её лица вечно пульсирующее изумление. Татуировка на виске поблекла.

— Какой из них? Ваш, наверное, там, — Ляпа махнула в сторону спартанского окна. На горизонте над полоской воды висело маленькое красное солнце. Оно не двигалось ни туда, ни сюда. Рядом с идеальным кругом, торчал шпиль башни. — У нас стараниями Вашего поросенка уже месяц холокост, Ватерлоо и Тайпинское Небесное Царст….

— Видел — видел Хатынь вашу недожаренную, — перебил Гоша. — Из Вас, Александра Сергеевна, так же органично ЖЗЛ прет. Я обязательно нагряну к моему старому пациенту, а пока введите в курс дела. Вы захватили власть в столице мятежной Вандеи? Узнали где кнопка?

Доктор Гоша прошелся по комнате, нежно прикоснулся ко всем предметам, погладил бетонные стены жилища, нежилую поверхность деревянного стола, пробормотал «конечно, я ожидал другого… эта бытовуха очень оскорбляет бессчетное количество жертв».

— Кнопки здесь у каждого, — начала было Ляпа.

Настроение Гоши изменилось моментально.

— Бросьте эти мещанские бредни! — доктор помахал кулаком в сторону картонного солнца. — Размывание ответственности — кратчайший путь к катастрофической безответственности. У меня ровно сутки, чтобы зачистить здесь слюни и демократические сорняки. Где ключ к этому дачно — кооперативному убожеству? В черных кожаных чемоданчиках Вильгельма?

— Всем заведует великолепная двойка — Вильгельм и Луиджи, — пробормотала Ляпа и подытожила официальной версией. — Если бы не они, Земля сорвалась бы с орбиты, выдохлась или сдулась, вымерзла или выгорела.

— Никогда не сомневался насчет Луиджи. Он в одиночку может сместить парламент любой прибалтийской республики, — Гоша остановился перед Ляпой, вид его был безупречен: темный галстук, изящная тройка цвета зелёный папоротник. — Вы же, Александра Сергеевна, для меня чуть более щекотливая загадка. Я — таки профессионалом числюсь. Ученым. Физиком! Без пяти минут мировая знаменитость. Без десяти — нобелевский лауреат. Но Вас продифференцировать не могу.

Гоша сел на табуретку:

— Мне потребуется несколько часов, чтобы приструнить Омегу и всех нахалов, ее населяющих. Только не надо вновь убеждать меня, что у вас тут коллективный разум. И вы тут не при чем. «Омега взбесилась», «ситуация вышла из-под контроля». Лунатики попрятались по норам и дрожат. Нет спасения. Срочно требуется перезагрузка! Я уже наслушался этих баек от Вашего карателя Вильгельма. Он сразу проинструктировал относительно чекистских мероприятий, которые вы здесь вытворяете. Оказывается, чтобы меня не внесли в расстрельный список, я бревном должен лежать в этом доме! Только одну версию Хранитель старательно прятал. Простую, элегантную, единственно верную на мой взгляд, — Гоша всматривался в Ляпу, словно она точка на горизонте. Ляпа опустили глаза. — Истина в том, что все вы тут стали бессильны после того, как Омега выбрала хозяина! Или хозяйку. Здешние побоища, казни, позор и разорение, из-за того, что каждый из вас почему — то полагает, что Омега выбрала его.

Равнодушие на лице Ляпы смотрелось хуже, чем бородавки. Бабочка уже не порхала, а была словно распята на виске или пришпилена к нему булавкой.

— Последняя новость о большой Родине. Уже сегодня связь с ней истончится. Вы не только перестанете воображать себя демиургами, вы перестанете путешествовать на Землю. Вернуться никто не сможет. Даже я — самый умный, сметливый, знающий об Омеге в сотню раз больше, чем все ее вместе взятые жители. В десятки раз больше, чем ваш полоумный, но щепетильный Хранитель. Проект «Омега» закрывается. Поняли?! Все здешние жители навсегда останутся тленом галимым. Никто, никогда и нигде больше не почувствует, что мы существовали и что-то значили для человечества. Нам останется покорно перестать быть, словно и никогда не было.

Гоша пошел в соседнюю комнату, бесцеремонно покопался в шкафу, заглянул в ванную, принес отломанный кран, примериваясь для удара, несколько раз взмахнул им:

— Я уверен — безболезненно и равнодушно самоистребиться нам не удастся. Как же! Повелители мира не смогут послушно удавиться у себя в домиках. Сначала требуется перегрызть друг другу глотки! Поэтому вооружайтесь, господа, вооружайтесь! Адью!

У двери он остановился:

— Александра Сергеевна, мы же с Вами обо всем договорились перед операцией, — в голосе доктора Гоши отчетливо звучала угроза. — Вместо того чтобы взять власть в свои крепкие руки и восстановить дееспособность этой конструкции, Вы вили любовное гнездышко? Нехорошо.

— Я искала человека, которого люблю.

— Не отделывайтесь оправданиями постаревшей шлюхи.

Девушка отвернулась к оконному переплету неба. Оттуда шумели уцелевшие деревья. Как сети забрасывало теплые лучи маленькое новорожденное солнце. Вылепленный Покрышкиным морской бриз дотягивался до ее разгоряченного лица.

И главное, Омега ослабила хватку — шпиль дворца, с утра торчавший за окном, начинал действовать на Ляпу как глицерин на актеров. Её глаза блестели, слеза скатилась по щеке. Девушка незаметно промокнула ее рукавом своего почти свадебного платья.

Несмотря на прежнюю непрозрачность ее чувств, Гоша уловил настроение:

— Вы бы навестили нашего друга, — уже не столь жестко проговорил он. — Пока не поздно, — и с треском хлопнул дверью, которая долгие тридцать дней защищала Ляпу от того, что творилось снаружи.

До того, как О’Хели начнет крушить коллекцию песка, оставалось менее часа.

Никто не мог представить, какой кошмар здесь начнется, когда с Омеги окончательно падут оковы сна.

Какие нерешенные вопросы остались у вашей любви?

Ее лицо заполнило окуляры столь неожиданно, что он чуть не выронил бинокль в море.

«Чего ты ожидал? Ты надеялся — она пришла. Омеге нравится исполнять самые тайные чаяния. Бойтесь ваших желаний — они могут исполниться[36]».

Фигурка трепетала над землей как огонь над тающим парафином свечи. Мимолетность и неповторимость каждого движения гипнотизировала. Проплыв от окраины поселка до песчаного склона, Ляпа не растаяла в воздухе.

ПИФ мог бы вечно наблюдать ее неуверенную походку, но он побежал к лодке — в десять гребков преодолел неспокойные волны бухты.

Дно заскрипело по песку. ПИФ бросил весла и как ужаленный выпрыгнул на мелководье. На вершине косогора ветер рвал с Ляпы шикарное кремовое платье.

«Главное оставаться уверенным. Зачем я ее жду? Зачем она идет ко мне? Сравнить? Извиниться? Остаться со мной? Не может же она по очереди жить со мной и снова со мной? Ладно бы между мной и ним пролегала пропасть в несколько лет. Разное количество морщин, шрамов, седых волос. Но у нас даже стрижка одинакова!» — ПИФ не первый раз мучил себя подобными вопросами, — Выходит — во всем виновата душевная трещинка длиной в три недели».

То, что Ляпа уверенно осталась с Пухом, по — прежнему изматывало и обижало ПИФа.

«Одно знаю точно: я — это не он. Значит, Ляпа все-таки предала меня?».

В сближении фигур было столько кинематографичного, что он в очередной раз подумал — их давно поместили в пестрый интерьер и теперь выстраивают комбинации так, чтобы движения и чувства стали, наконец, отточены, чисты и безупречны.

Ляпа легко скользила по песку. Белое платьице, босоножки в руках. Где она отыскала на Омеге это воздушно — курортное одеяние? Хранитель устроил неделю гламура, потом выжег не всех модниц?

Если бы ПИФ не поймал ее миниатюрное тело, она бы просвистела мимо и шлепнулась в воду.

— Здравствуй. Не смогла удержаться. Думала о тебе и днем, и ночью, — призналась Ляпа, отстраняясь. «Так вот, какой тусклой стала она, стоило Омеге соскрести с неё позолоту изумления».

— На Омеге стали различать времена суток? — ПИФ изо всех пытался скрыть волнение.

— За последний месяц здесь все оттенки радуги. Омега немного ожила и надорвалась. Ты разбудил бурю.

— Чтобы отжать ветер, — закончил ПИФ. — Ты поэтому осталась с другим? Потому что я поступил правильно? Тебе нравятся нерешительные мальчики?

— Я осталась в поселке, потому что нужна Пуху больше, чем тебе.

— Именно так большинство женщин объясняет свой нерациональный выбор.

— Никому никогда не обещала быть рациональной.

Ляпа и ПИФ присели на холме, прямо на пушистой, чуть выгоревшей траве. С одной стороны дышало море, с другой как обратная сторона луны — раскинул свои шахматные сети поселок Омеги.

— Что вы наделали с дачным кооперативом Вильгельма? — ПИФ пододвинулся ближе к девушке: Ляпа на расстоянии руки — это все еще недостаточно близко.

— Сложно остановиться, когда видишь распоясавшихся демиургов. Человечество страдает, заливается слезами, люди перестаю понимать друг друга. Мы как по яйцам ходили, чтобы не допустить большей беды, а какой-нибудь гад сходил с ума и, например, строил на своём участке бассейн. Луиджи и Вильгельм принимали меры.

— Лупить осколочным — так называется скромное «принимать меры»?

— Не то, чтобы я одобряла, но Вильгельм и его команда действительно вполне себе милосердны. Усмиряли только особо рьяных. Не тех, кто втихаря себе евроремонт мостырил, набивал свои хижины съестной и несъестной всячиной, а тех, кто баламутил, по улицам ходил и орал, что из Омеги надо сооружать новую Вселенную.

— Вы отважились и на такие предложения?

— Увы. Например, мой сосед Гури, этнический навахо, предлагал сбросить Землю как прогнивший балласт, отживший придаток, устроить на Омеге рай для избранных. Согласись, пальцы сами тянуться к курку! Что ты на меня смотришь?! Я в этом не участвовала — у Вильгельма добровольцев для зачисток хватает!

— А что за поленница связанных у эстрады?

— Недвиженцы — фанатики другого рода. Горячо и до полного бесчувствия раскаиваются в наших грехах и грехах Омеги. Руки на себя наложить на себе не могут — вот и просили связать. Третий день лежат и надеются выключиться. Якобы из-за их бедных головушек моря и океана на Земли вот — вот пересохнут, континенты сотрясутся и расколются. На них никто уже не обращает внимания. Каждый носит себя как бесценный сосуд — средоточие всех бед и надежд человечества.

— Пойдем искупаем наши сосуды, — то ли от его туманных пока желаний, то ли по другим неизвестным причинам солнце стало припекать непривычно и убедительно. Чайки закричали по — особенному тревожно.

Ляпа тоже обратила на это внимание:

— Сдается мне, в этом мирке ты можешь даже температуру воды и подводные течения регулировать?

ПИФ скромно кивнул:

— Чтобы произвести на тебя впечатление, готов организовать здесь миграцию кенгуру — однолеток.

Вместо этого его возбужденный разум отчудил совершенно другое. На расстоянии вытянутой руки грохотал грузовой состав. Вагонов сто не меньше.

— Вот. Уголек пошел, — радостно протараторил Покрышкин. — И пропан.

Вагоны были обляпаны грязью. Цистерны, платформы, зеленые столыпинки. Остро пахнущие. Пышущие теплом. Живые. Настоящее будущее России.

Ляпа с ужасом смотрела, как поезд несется вдоль береговой линии. Такой кошмар она видела только в Феодосии.

— Кто их пилотирует?

— Я. У меня пока не получается придумывать живых людей. Иначе давно сочинил бы себе Пятницу. Завтра бронетехнику пущу. Самооборона и все такое. Мне же придется защищать себя от Вильгельма. Приходи посмотреть, — выжидающий взгляд в нутро зрачков.

Уплывая к горизонту, поезд ставит уверенную запятую между возвышающихся там скал.

«Запятая в никуда. Вместо многоточия».

— Вот моя экспансия жизни.

— Печально, когда экспансия жизни начинается с пропана, — Ляпа впервые улыбнулась. — Месяц назад, когда ты ушел, у нас многие начали с того, что посадили всякую пеструю хню вокруг домов. И значительная часть человечества перестала генерировать дендриты, способные сохраняться более чем на год.

— Ну и хорошо. Земля скорее самоистощится, если мы ничего не будем делать. Твоим односельчанам надо было наслаждаться тем, что они умеют делать. А умеют они самое главное — менять картину мира.

— Они боятся наслаждаться тем, что картина мира превращается в карикатуру. Они думают, что ты — основной виновник бед на Земле. Они хотят, чтобы ты исчез.

— А ты?

— Ты прав — пойдем, искупаемся. Оценим морские масштабы твоего величия.

ПИФ долго уговаривал Ляпу купаться голой. Его аргументы «зачем тебе свои воздушные одеяния полоскать?», «самозванцы Покрышкины, даже тот хрен, что остался на Земле, видели тебя как облупленную», «нерационально делать из меня исключение» подействовали не сразу.

ПИФу пришлось первому забежать в воду и, отвернувшись, ждать, когда к нему присоединится Ляпа.

— Надеюсь, в поселке с тобой не произошла какая — нибудь мутация?

— Мутация произошла со мной значительно раньше. Когда я полюбила тебя, — такой простой ответ заставил ПИФа надолго проглотить подколки и любые другие темы для разговора.

Плавали молча. В песок легли животом, повинуясь неловкости, которая сразу после признания Ляпы захватила пространства между ними.

Какая из теорий происхождения государства вам по душе?

На его вопрос «есть ли у Вас карта этого безобразия» Хранитель ответил: «Лет пятьдесят назад их приходилось перерисовывать каждую неделю. Сейчас изображать нечего — все перед глазами», — и жест в сторону одинаковых домиков, словно построившихся в очередь к площадке с летней эстрадой.

Красные тропки расходились лучами от эпицентра поселка, березы на периферии даже не покачивались — стерильная картина стерильного мира. Лишь на горизонте вокруг шпиля диснеевского замка кружатся чайки.

Его мечта не могла выглядеть по — бюргерски правильной, расчерченной и завершенной. Доктор ожидал увидеть на Омеге беспросветное трэш — шапито, сонм спятивших демиургов — беспредельщиков, в каждом из которых бурлила ядреная смесь князя Кропоткина, Кампанеллы и графа Калиостро.

— Тьфу, — вслух выругался доктор Гоша, — Я даже думать начал как бедняга ПИФ. Хороший он парень. Жаль иногда мешается под ногами. Как предупреждения Минздрава на сигаретах.

По расчетам Гоши на Омеге могли процветать любые формы жизни и вымысла — хоровод бородатых нимфеток, супергерои, скрещенные с греческими богами и космическими тварями, бесконечная мутация всемогущих разумов, но только не эта безбрежная унылость, унылая безбрежность.

«Как же неприхотлив человеческий разум, если готов выстелиться садовыми домиками! И закончиться в этом! Бесплодное совершенство».

Доктору хотелось сбежать с Омеги — оставались считанные минуты, и связь Земли и Омеги истончится до прежней доисторической. Шансов уйти не останется.

«Сотни экспериментов. Десятки личных дел ушлепков. Я словно прожил здесь несколько жизней. Думал, знаю об Омеге все. Надеялся — увижу, пойму, покорю. Veni, vedi, vici …»

Попав сюда, доктор засомневался, что справится с поставленной задачей. Прошлый месяц, начавшийся отправкой трех волонтеров, стал для него чередой кошмаров. из-за ужаса дикого и непонятного, разраставшегося на Земле, то, чему он отдал львиную долю своей жизни, грозило сорваться. Безупречный «Проект Омега» затрещал по швам. Сычей становилось все труднее водить за нос.

Гоша хотел создать рай для себя и как можно большего числа людей («для всех нельзя — так не бывает; энергоемкость благоденствующего общества зашкалит за допустимые пределы») — стать кем-то вроде Бога. Скромного, неизвестного и незаметного — вполне честолюбивая мечта для хорошего физика. Но прежние грандиозные замыслы уже не реализовать.

«Мир сдвинулся, как говаривал наивный старина Стивен Кинг. Придется играть с Омегой и ее невольниками ва — банк».

Ему потребовалось побродить по этому провинциальному аду, послушать, простучать его, чтобы изменить свое первоначальное ощущение разочарования.

— Так вот, какая Она, — восхищенно бормотал он, прогуливаясь тенистыми тропкам Омеги. — Единственно возможная и приемлемая форма божественного бытия.

Доктор Гоша подходил к домикам, вслушивался, распознавал настроения своих и незнакомых ему ушлепков: «Британский аутист, выданный Штатам за взлом сайта НАСА, получивший пожизненный срок, шагнул на Омегу прямо из клетки. Турецкий писатель, написавший пару десятков неплохих стихов, но с большей изощренностью упражняющийся крепостью заварки чая или кофе. Бумата Мататацу — создатель финансовой пирамиды «Сэкай»…».

Доктор Гоша прислушался к изменениям, которые каждую секунду набирали вес. Омега оттаивала постепенно. Звенящая тишина наполнялась звуками. На соседней дорожке прошуршал по гравию велосипед. На нем горбился костлявый дядька в очках. Велосипед! Очки! Лихо гаркнула ворона. Птица! Да еще и эмоциональная!

Юноша с внушительной бородой сидел на траве у стены дома и курил! Борода! Сигарета!

Невероятные для Омеги события!

«Значит, операция по дезинтеграции зон G и Ch началась. Волонтеров кембриджской группы уничтожают. Искусственные хранилища песка разрушают. Обрываются связи, которые в последнее время протянулись между нашей Вселенной и Омегой. Рубикон пройде. Как сказал бы ПИФ — пусть Цезарь и Гай Светоний Транквилл восстанут и распишутся в ведомости».

Еще несколько часов и равнодушная безликость Омеги уродливо расползется, перерастет в жестокую ухмылку, обнажив зубы.

«От нынешней угрюмой, с трудом охраняемой безжизненности не останется и грамма? Как у бородатого Э. возникновение государства происходило? Банда, группировка, разборки, сферы влияния, Plunge Protection Team?[37] Интересно, на сколько карликовых государств можно нарезать проснувшуюся интеллигентную толпу в тысячу голов. Три? Четыре? Или Омегу начнут месить по классической схеме — черные и белые? Может мне стать предводителем белых демиургов? Всегда мечтал. Дроздовским Михаил Гордеевичем. Тьфу, опять ПИФ из меня лезет…».

Здесь его мысли оборвались. На одном из поворотов, где больные питерские сумерки Омеги сгущались почти до темноты южных широт, из-за кустов выскочила тень.

Когда пробуждение лучше, чем сон? Когда сон лучше, чем пробуждение?

Он ощутил тело целиком. Оно проступало на нем, оттаивало. Казалось — его набухший член и затвердевшие в камень яички разрывают норы в мягкой поверхности пляжа, чтобы окончательно овладеть и присвоить себе здешние первозданные территории.

Глаза Ляпы, жесткие как мокрый асфальт, искали отклика на ее признания. Их лица лежали так близко на подушках песка, что все остальное кроме взгляда теряло значение:

— Я, как и все остальные, считаю, что причастна к кошмару на Земле. Я вижу последствия каждой своей мысли. Я чувствую, что могу угробить этот бессмысленный и беспощадный муравейник. Не только заставить людей состариться и умереть в один день, но и менее искусно — положить на одну ладонь, другой прихлопнуть. Вот они где, — Ляпа протянула открытую ладонь к лицу ПИФа, обрубив потяжелевший взгляд. — Все эти суетящиеся миллиарды, переплетенные болезнями, историями, технологиями, пуповинами. Я могу случайно нарушить, порвать, изменить связи. — она ударила по ладони другой рукой. — Я совершаю по тысячу необратимых для человечества действий в секунду.

— И каждый на Омеге полагает себя виноватым в том, что происходит на Земле?

— Каждый, кроме тебя, — к ее щеке прилипли песчинки, составив архипелаг. Хотелось сдуть его — остров за островом.

«Просто соприкоснуться кожей. Ничего больше. Погладить носами соленую поверхность друг друга. Это жжж какую силу воли нужно иметь, чтобы не протянуть руку и не положить на эти холмики?»

— То есть каждый из ваших одурманенных пейзанцев огорченно думает — ну, вот у человечество отсохли руки от того, что я неуклюже споткнулся о порог баварского домика?

— Да. Мы четко улавливаем причинно — следственную связь. Я, например, связывала земные кошмары с тем, что назвала Хранителя черствым подлецом.

— Почему ты рассказала ему правду о его бездушности? из-за меня?

— из-за тебя. из-за Пуха, — она зачерпнула пригоршню песка — песок равнодушно просыпался сквозь ее пальцы. Легкий ветерок с моря не давал падать ему ровной струйкой, как того требовал закон тяготения, формулы и выводы которого пока оставались такими же немилосердными на Омеге.

ПИФ представил, с каким упоением он почувствовал бы связь, ставшую карой другим жителям Омеги. Земля, превратившаяся в зеркало каждого движения его тела и души! Немыслимые, потрясающие эмоции.

Но пока он всего лишь безответная боль от собственного бессилия.

«Демиург недовинченный… Как же сделать так, чтобы она осталась?».

— Может быть, Омега мстит нам, что мы используем ее как — то не так? Не по образу и подобию? Или она мстит мне потому, что я не уговорил тебя лететь со мной на Лемур? Не уговорил уйти из поселка?

Ощущения приливали с такой силой, будто все время пребывания на Омеге копились в укромных уголках тела, ждали подходящего момента, теперь накрыли всей своей первобытной мощью. Зверски хотелось окунуть во все это руки — волны, воздух, лежащую рядом с ним миниатюрную и давно любимую женщину. ПИФ прошептал ей:

— Оказывается, раньше я не понимал и сотой доли этого моря, этого шума сосен, — ее глаза оставались в той же близости — свалиться и утонуть. Их асфальтовая непробиваемость прояснилась, подсохла, на поверхность зрачков бросили горсть крохотных антрацитовых песчинок — они поблескивали, когда Ляпа покачивала головой. — Не понимал и тысячной доли того, как ты мне нужна!

Теперь словно кол стоял между ног. Опасаясь, что проткнет Омегу насквозь, ПИФ повернулся к девушке. Взгляд с вожделением фиксировал каждую деталь пробуждения Ляпы. Член, вспахав на песке лилипутскую траншею для лилипутов, принялся подрагивать на расстоянии одного колющего движения от Ляпы. Изумленный взгляд возвращался на её лицо.

Рука на бреющем полете пронеслась над ее спиной, не удержалась, спикировала южнее. Пальцы быстро заняли стратегическое укрытие в ложбине между высотами и замерли. То, что они зарывались глубже в мягкую поверхность Ляпы, можно объяснить их чудесным удлинением.

Девушка не отстранилась. Она все так же смотрела внутрь ПИФа. Зрачки меняли цвет. Их уже можно назвать серо — голубыми, и один из этих цветов вот — вот уступит. Губы покраснели, припухли, словно предыдущие сутки она целовалась и вытворяла ими многое из того, о чем сейчас можно читать по глазам ПИФа.

Его пальцы дотянулись. Внутри Ляпы оживился вулканический механизм, работу которого успешно скрывало ее невозмутимое лицо. Лишь ее податливое возбуждение, обжегшее пальцы, стало откровенным намеком к действию.

Уперев локти в Омегу, Ляпа приподняла плечи. Соски, взлетая, прочертили извилистые траншейки на песке — для более мелких лилипутов. В голове у ПИФа и без ослепительного вида уставившихся на него фигушек накопилась критическая масса образов. Сознание взрывалось вариантами того, что он должен немедленно сотворить с ожившей рядом плотью.

Он встал, схватил на руки Ляпу. Хотелось спрятать добычу в одной из комнат своего замка, чтобы как можно чаще навещать пленницу, заползать покорным скулящим псом, любить ее до изнеможения, вгрызаться в это тело как единственный плацдарм реальности.

ПИФ прижал Ляпу к себе — точно также как на Памире. Закинул ноги за спину, разложил легкое тело на себе, но не для того, чтобы карабкаться с ним сто метров по вертикали. Сейчас он перевоплощался в пульсирующий луч, соединяющий две точки, так давно стремившиеся друг к другу.

Потом они долго гладили лицо носами, то нежно, то страстно, словно копая кожу, губы проскальзывали друг по другу. Потом они купались — и все было необычнее, нежнее, солоней. Одуряющее громко, чем полчаса назад. Они болтали без умолку, каждым новым словом утверждая «мы живы, мы живем! это чудо!». Ни ПИФ, ни Ляпа не сомневались — за удовольствие вновь чувствовать себя придется расплатиться уже в ближайшие часы. Кровью?

— Пух сказал, что полюбил меня после фестиваля в Старой Ладоге. Помнишь?

— Этот отморозок соврал — я люблю тебя всю жизнь. Мы разные?

Ляпа кивнула:

— Как Плейбой и мурзилка. Я тоже люблю только тебя.

— А его? — оторопел ПИФ.

— Ему отныне и впредь останусь верна. Даже не пробуй понять.

ПИФ и Ляпа уселись голыми попами на теплый бетон, стали вглядываться в море, солнце и дальше — вглубь горизонта. Если посвятить подобному занятию несколько минут, все проблемы становятся значительно легче тяжелого морского дыхания.

— Я специально выстроил пирс для встречи с тобой. — ПИФ постарался сделать голос максимально колючим и сухим. — Эта бетонная дорожка далась мне сложнее, чем рощица, замок и скалы вместе взятые. Я каждую трещину на камнях выгравировал в голове, прежде чем Омега расщедрилась проявить волнорез.

В нескольких местах волны перекатывались через камни.

Каждая вторая волна дотягивалась до их ног, которыми они дразнили море. Красное солнце все еще не выбрало, куда укатиться.

Сейчас когда всё проснулось, они могли посвятить тысячелетия славному занятию разглядывания волн.

— Ты уйдешь?

Ляпа пожала плечами — откровенное эмоциональное свинство по отношению к ПИФу.

— Переезжай ко мне. Сваливай от этих импотентов.

— Хороши импотенты. Видел, что мы на Земле устроили? Таланты! Титаны!

— Я тоже здесь могу ежедневно гибель Помпей организовывать. Разрушать и созидать. Переезжай!

Ляпа сказало такое, что поразило ПИФа как удар молнии:

— Я не могу. Мне надо найти Пуха. Он случайно не в твоём замке?

— С ума сошла! Я прозябаю в полном одиночестве. Как Антоний Египетский в Гурзуфе.

— Жаль. Значит снова идти на поклон к Вильгельму. Может, в честь воскресения Омеги он сжалится и расскажет, где Пух.

— Так ты весь этот месяц одна?

— Да

— Я пойду с тобой.

— Нет. В поселке тебя порвут на части. Здесь ты сможешь продержаться чуть дольше.

Ляпа быстро собрала вещи. Через несколько минут огонек свечи поплыл по полю в сторону поселка. ПИФ наблюдал за его трепыханием над землей. По сердцу змеился новый, еще более болезненный шрам.

И все-таки как выглядит рай?

Доктор Гоша не успел обернуться — крепкая рука обхватила сзади. Шею царапнуло холодным. Сознание обнаружило внутри себя еще более холодный ответ: «это бритва, этой бритвой я перережу тебе горло».

У тени не осталось ни имени, ни судьбы, ни мотивов. Было только лезвие и завершенное одинокое желание вскрыть ею артерию.

— Сейчас, милок, потерпи, — зашептал доктор. — Еще чуть — чуть, и станет совсем хорошо.

У человека, размерено дышавшего сзади, надежно прижимавшего его к себе, Гоша не чувствовал никаких угрызений из-за предстоявшего убийства:

— Совсем чуть — чуть, милок, — по шее заструилась кровь. В такие моменты особенно остро сознаешь — все самое главное в жизни происходит не дальше расстояния, до которого можно дотянуться рукой, вооруженной бритвой.

«Как нашло силы это бессильное от всемогущество существо, чтобы материализовать бритву и выйти на охоту?», — и, уф, доктор почувствовал, как проступают чувства. В душе поднимается отклик на боль, появляется запах воздуха, по жилам несется коктейль из неуверенности, страха и надежды.

Все стремительно становилось настоящим. Давление бритвы ослабло. Гоша повернулся. Перед ним стоял прямоугольный детина с детским лицом. Он плакал и одновременно улыбался. Покрутив перед собой лезвие, словно увидев впервые, он швырнул его в кусты.

— Невже все скінчилося?[38] — спросил он Гошу. Доктор не стал интересоваться, что по мнению детины «скинчилось». Неважно. Старая добрая Омега, унылое время, неповоротливое население перестали существовать.

— Крым пока не наш, поэтому все самое главное только начинается, — ответил Гоша. — Сначала реинкарнация чувств, далее весенний маскарад. Внутренние изменения, потом внешние. Классика. Устраивайся поудобнее, браток. У нас места в первом ряду.

Пропустив мимо ушей напутствие, хохол радостно пошагал по своим делам.

«Слушать пение птиц, петь протяжные украинские песни, упражняться в реслинге. Сейчас ТАКОЕ начнется, а они будут веселиться до последнего. Эх, люди, — доктор ностальгически улыбнулся своему подкисшему юношескому максимализму. — И я туда же. У меня нет ни единого шанса выжить, но я не ушел. Омега — моя мечта. Правильные пацаны свои мечты не бросают».

Гоша не ожидал, что радость обновления наваливаться всей своей тяжестью. Тут же захотелось махнуть стакан и плюнуть на принятую на себя миссию спасения.

Доктор за несколько минут добежал до песчаного плёса, в несколько взмахов веслами преодолел узенький пролив между берегом и островком, проигнорировал пестрые сигнальные молоточки, навешанные у массивной деревянной двери, бесшумно проскользнул сквозь нежилой зал на первом и легко отыскал ПИФа в гостиной на втором.

ПИФ медитировал в полутьме единственной жилой комнаты: простор, достойный тесных средневековых замков, высокий потолок, гулкое эхо шагов, свет из единственной, узенькой амбразуры балконной двери.

После ухода Ляпа легкая восторженность упорхнула с груди. Хотелось упасть, прислониться к чему — нибудь вертикальному и устойчивому, замереть — надолго, чтобы все внутри утряслось до полнейшего и беспробудного штиля. Однако вертикальные и устойчивые линии на Омеге закончились. Движения потеряли смысл для ПИФа.

Гость нацепил на лицо подозрительную, хмурую, злую маску — с нею и вступил под грустные очи человека, точную копию которого сегодня обрек на смерть.

Молча пожали руки. Гоша хлопнул ПИФа по плечу, степенно прогулялся по залу, подозрительно осмотрел аскетичную соломенную мебель, 32 горизонтальных зарубки на наличниках балконной двери.

Еще несколько минут, он давал критические комментарии относительно качество ремонта — цвет паркетной доски, неровности побелки, качество штукатурных работ, а также: «ПИФ, дружище, почему ты не предусмотрел розеток? Двадцать первый век неподалеку, а у тебя свечи! Ни ночника, ни микроволновки. Завтра подключу тебя к дизель — генератору».

ПИФ решил — так они никогда не приступят к разговору и молча указал на смежную комнату. Гоша вернулся оттуда с банкой без опознавательных знаков. Мышцы лица расслабились:

— Обещал тебе прибыть?! И вот я здесь, — заявил он, сделав жадный глоток на полбанки.

Доктор прошел к балкону, потоптался там, присвистнул, оценив масштаб пейзажа:

— Соседство среднерусской и средиземноморской? Балканизация Омеги? Вижу, идеи панславизма неистребимы, — проворковал он, тыкая полупустой банкой в сторону моря, песчаного берега, терракотовых скал. Сделал второй глоток, с удовольствием смял тару и выкинул ее в море.

ПИФ покачал головой:

— Давно ты здесь? С какими новостями?

— Вчера в пробке на Тверской стоял. Представляешь — в столице по — прежнему пробки? Ох, и уперты же братья — славяне, — ПИФ решил, что чуть позже расспросит о Москве. — Уровень тревоги на Земле зашкаливает. Ребята напряжены до придела. Все словно бешеные. Бешеные, стремительно стареющие неврастеники. Пенсионеры по сто раз на день хлопаются в обморок. Уже и хач — мобили переоборудовали в скорые, — Гоша покрутил над головой пальцем, изображая мигалку. — Ты, кстати, на Земле относительно неплохо устроился. Устроил любовь — капусту со своей скалолазоч…

ПИФ встрепенулся. Гоша смерил удивленным взглядом:

— Не завидуй — у всех Покрышкиных выдающиеся, но очень сложные интимные отношения.

— И ты знаешь, почему это происходит? Старение? — ПИФ проигнорировал информацию о своем удачливом alter ego и задал самый главный вопрос. Он понимал, Гоша прибыл сюда, чтобы спасти Землю. Всё остальное присказки.

— Плохая экология, беспорядочное питание, несозидательная, полувиртуальная половая жизнь. Опять же на Омеге демиурги без меня распустились, — Гоша сходил в соседнюю комнату и вернулся с двумя банками. — Надеюсь, из-за моей жажды вымрет какое — нибудь племя в Амазонке или Экваториальной Гвинее.

Гоша с трудом нахмурил оттаившие мышцы лица:

— «Проект Омега» закрывается. На Земле зачищаем все следы. Здесь бы тоже порядек навести. Авось, нащупаем, как эту дрянь со всеобщим старением отключить.

ПИФ кивнул. Гоша по привычке выдержал километровую паузу, потискал безликую банку пива. Молча отправился за закуской.

— Рыба у тебя здесь водится? — заорал он из соседней комнаты. ПИФ не понял, что он имеет в виду — море или шкаф, забитый снедью.

— Чайки.

— Тогда протянешь неделю. Если научишься выпаривать соль из морской воды, — Гоша появился с бутербродом. — Ты в курсе — у тебя там бастурма? — он махнул в сторону комнаты, в которой почти независимо от ПИФа весь прошедший месяц появлялась еда.

— Нет. Там много чего выросло.

— Скоро за полкило мяса ты сможешь купить прелести лучших красавиц Омеги. Оптом. Они тебе сделают так хорошо, как тебе уже никогда не будет.

— Красотки Омеги бледнеют по сравнению с ловкостью моей правой. Какие еще открытия ты планируешь?

Гоша заржал:

— Открою тебе жутко засекреченную информацию. Прежде чем отправлять волонтеров сюда, мы их кодировали. Гипноз. Цель — вложить в голову принцип действия. Чтобы попав сюда, ушлепки, ты, Луиджи, Ляпа, ворошили здешнее осиное гнездо. Обычная научная практика — для оценки результата воздействия на объект исследования и поиска способов управления надо это воздействие умело организовать. Мой разлюбезный Иван Владимирович, результат эксперимента с вами вопиющий. Призываю в свидетели трупы, месяц назад хлынувшие во все морги ойкумены.

— Ты хочешь сказать, наша группа — причина всех перемен на Земле?

— Увы, увы в эпиграфе, и еще раз увы вместо эпитафии.

Вы хотели бы узнать свое будущее?

Воздух стал вкусным. Омега бурлила. Она была безоглядно счастлива — оказывается для того, что растормошить поселенцев, достаточно перекрыть кислород земных впечатлений, которыми они питались.

Теперь жителям хотелось всего и сразу. Погонять на мотоциклах, покушать вкусненького, соблазнить пока еще краснеющих дам. Женщины уже в достаточных количествах гуляли по тропинкам, стремительно объединяясь в смеющиеся пары.

Лица их оставались бледными как у июньских петербургских фей, а наряды несколько простоватыми, но Ляпа видела, как самцы прядают головой. Им хотелось разорвать в клочья все, что мешало увеличивать градус опьяняющего чувства собственного тела.

Отовсюду слышалась иностранная речь — часто какие — то совершенно немыслимые английские диалекты. Мозг Ляпы, выстроенный в российской системе образования, отказывался их понимать.

Через каждые пятьдесят метров вокруг домов проходили стихийные сходки, человек по 10–20 каждая, объединенные весьма и весьма разными интересами. Теперь никто не будет сидеть в угрюмых неживых сумерках Омеги и, не зажигая свечей, пялиться в стену, мыслями уходя очень далеко, нехотя возвращаться, чтобы погрузиться в сон, больше похожий на обморок.

Буйная жизнь торжествовала на просторах Омеги. Ляпа представила, что произойдет, если население на далекой Земле поголовно покинет госучреждения, офисы, ВУЗы, воинские части и начнет собираться группами у собственных жилищ, обсуждать дела насущные, предлагая, возмущаясь, накручивая себя и рядом стоящих на активные действия. Двое суток такого брожения, и Апокалипсис не остановить.

По дороге к Вильгельму Ляпа осторожно приближалась к митингующих. Люди, толкущиеся на траве у домиков, возбужденно говорили, хохотали, то тут, то там раздавались женские визги.

Обсуждавшиеся темы отличались поистине фантастической широтой — от планируемой публичной порки Хранителя до необходимости избрания нового руководства Омеги, всеобщей инвентаризации, создания Учредительного собрания, введения талонов и сбора оружия.

Ликующие, восторженные создания совсем не походили на тени, собравшиеся месяц назад у эстрады. Люди ощущали себя по — новому. Больше никто не ходил как по яйцам. Они жили! Случись им возвратить прежние возможности, поселенцы, не задумываясь, начнут переустройство планет. Ради любопытства начнут дергать рычаги, повсюду замаскированные на Омеге.

У некоторых было оружие. В основном старые охотничьи ружья. Ляпа ожидала — уже сегодня раздадутся первые выстрелы в воздух. Завтра — на поражение. Похмелье близилось.

До появления замка кирпичный «дом Хранителя» значился как крупнейшее сооружение на Омеге. Заросли вокруг него были выше и гуще, крыша острее.

Сейчас эту роскошь окружали говорливые группки различного этнического и полового состава. Всем им хотелось что-то урвать у некогда (еще сегодня!) всемогущего Хранителя Омеги.

Хоромы оказались закрыты. Никогда раньше такого не случалось. Вильгельм долго не отзывался на конспиративный стук, затем раздраженно перешептывался с Ляпой, выпытывая цели посещения.

Лицо, выглянувшее в щелку, было тусклым и постаревшим.

Ляпа протянула к двери невооруженные ладони — щелка увеличилась ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Шум за спиной возрос — немногие удостоились права заглянуть к Вильгельму.

Комната, ранее казавшаяся уютной, показалась тюремной камерой. Очаг осунулся и почернел, словно в нем сжигали разную бумажную дрянь — документы, некондиционные вещи покойников, архивы ФРС США.

В углу по — прежнему стоял ящик Lucky Strike[39]. «Наверное, запасы второй мировой», — подумала Ляпа, — сколько их еще у Хранителя? Аркебузы, кастеты, тушенка»

— Вы как — то сказали, что черной датой для Омеги станет день, когда жители перестанут верить в собственную реальность. Или разучатся проживать судьбы землян. Или утратят возможность вернуться на Землю, — сказала по — русски Ляпа, усаживаясь за стол, выглядевший так, словно только что вывезен из Икеи и распакован минуту назад. — Все три события произошли одновременно. Чернота, помноженная на черноту, помноженная на черноту?

— И никто во Вселенной не знает, чем это закончится, — Вильгельм прилично говорил на английском. Он аккуратно распределил тяжелую шерстяную штору по всему проему окна и уселся напротив Ляпы. Из углов комнаты хлынула неплотная темнота.

Крепкие руки Хранителя и деревянная посуда смотрелись выпиленными на деревянной поверхности стола. В отличие от прежних времен, наличествовала и щедрая снедь — открытые консервы с оливками, сухофрукты, орешки кешью:

— Жители Омеги перестали видеть происходящее на Земле. Перестали ощущать чувства друг друга, — продолжил Вильгельм в прежнем нравоучительном тоне. — Если недавно по прибытию на Омегу, факт прозрачности был болезненен многим, то теперь больно от того, что мы невидимы друг для друга. Мы почти бессильны, и все больше похоже на людей.

Усталая деревянная внешность Хранителя вызывала у Ляпы безусловное доверие. Хотелось подчиниться этому мудрому, искреннему человеку и больше ни о чем не думать. Плыть по течению, слушать, радоваться. Без потрясений, с полными бурдюками свежих чувств. Сейчас жизни столько вокруг — горстями не собрать. Она требовала, чтобы Ляпа бросилась ей навстречу. Но Ляпа пребывала в капкане по имени Пух.

— Что дальше?

Дождь ненадолго захлюпал по крыше — и это было чудом. Таким же невероятным как вчерашнее появление у горизонта моря ярко красного картонного солнца и диснеевских башен замка. За последние сутки Омега много раз продемонстрировала, что изменилась и продолжает мутировать.

Хранитель тяжело вздохнул, деревянные руки зашевелились на столе:

— Сейчас тысяча жителей Омеги весело и на первый взгляд незаметно теряют последние крохи веры и надежды. Связь с Землей пересыхает как случайный весенний ручеек на Аравийском плоскогорье. Может, уже сегодня обостриться желание вернуться, желание проверить — все ли там в порядке, по — прежнему ли Земля доступна, не исчезла ли в недрах Вселенной.

— Будет хуже? — зная ответ, спросила Ляпа. Она с удовольствием отхлебывала предложенный прокисший компот из сухофруктов, каждой клеточкой вбирая оттенки вкуса, и запахи.

Все было так хорошо, что неминуемо должно обратиться кошмаром.

— Мы стали слепы, связь с Землей размером с игольное ушко. Что может быть страшнее? Общину выкорчует от боли.

— Я пока не чувствую ничего болезненного. Оттого, что не столь яростно увлекался путешествиям? Мне достаточно неестественных чувств ирреальности, которых сполна на Омеге. Дополнительного допинга не требовалось.

— Все неприятное впереди, поверьте, — Хранитель перешел с идеального английского на корявый русский. — Я уже наблюдал, как быстро люди умеют терять человеческое лицо. В прошлый раз мне удалось выжить. Дважды такая удача не повторяется.

— Почему Вы не попробуете что-нибудь изменить? Вы самый опытный здесь. Гуру.

Вильгельм издал звук, похожий на шорох песка в маракасах. Видимо, это означало и смешок, и сарказм, и веские сомнения в утверждениях Ляпы.

— У анархии не может быть долгоиграющих столпов. У меня нет ничего, что им требуется. Ни оружия, ни спиртного.

Ляпа зацепила финик, которыми Вильгельм раньше подкармливал все население.

— Те, кто не рискнул получить чего — то ценного с Омеги, уже сегодня будут очень недовольны. Они, конечно, посчитают, что были инфантильны исключительно из-за моих увещеваний и угроз. Свалят на меня все свои беды — неурядицы, захотят отомстить по-настоящему, — Хранитель горько усмехнулся. — Вы же знаете, Омега разваливается не по моей вине?

— Но по остаточному признаку виноваты вы. Вы слишком бережно относились к планете, с которой они пришли и на которую надеются вернуться. Вас уничтожат.

— Как все-таки неизощренно развито воображение у людей? — сменил тему Хранитель, вновь осторожно выглянув в окно. — К моменту, когда могущество наше испарилось, в хозяйствах наиболее инициативных и бесцеремонных появилась разнообразная ерунда. С утра я прошелся по знакомым. У Гины склад с едой. Весь дом в сахаре и муке. Один из наших старожилов Йожик соорудил у себя самогонный аппарат. Как додумался, как прозрел, что наступит день, когда он станет необходим. Даниэль организовал у себя бетономешалку, Лили Ульрих — кухонную утварь. Моему прежнему другу Кесту удалось загромоздить ящиками с патронами к автомату Калашникова. Выкрутасы моих знакомых отозвались на Земле последствиями значительно менее серьезными, чем я ожидал.

— Люди предчувствовали?

— Точно так, Александра Сергеевна, — посетовал на русском Хранитель. Он тяжело вздохнул. — Конечно, они будут жалеть, что не взяли у Омеги большего.

— Ну не распнут же они вас в самом деле?

— Нас, Александра Сергеевна. Нас. Вы тоже легкая жертва грядущей комбинации.

Все мы так или иначе закодированы?

— О’Хели великий психолог. Он подбирал кандидатов, психологически готовых стереть с лица бытия любой из миров. Закупорить, нивелировать, поставить раком. Как хочешь. Ты под эту категорию великолепно подходишь. Чем, если не развоплощением всего и вся ты здесь занимался?

— Получается я закодированный?

— О — о — о, — во все горло заорал Гоша. — В этот раз мы поступили более чем неблагоразумно. По моему совету мы закодировали всех троих. Покрышкин, Синицына, Орсини. Каждый должен был продемонстрировать соответствующее своему темпераменту воздействие на Омегу, — Доктор пил и морщился то ли от удовольствия, то ли от стыда. — Но кое — чего мы все-таки не учли.

— Не додумали, как остановить реакцию?

— В яблочко о, Телль! Поэтому я здесь. Палочка — выручалочка, палочка — выключалочка, — пасть у этого недорезанного Гуимплена раскрылась в зубастую ухмылку. Белые зубы, медная борода — тот еще контраст.

— Твои сычи рисковые люди. Зачем нас гипнотизировать? Зачем снаряжать тебя сюда? Почему бы просто не купить лояльность потенциального ушлепка. Договориться о том, что он должен сделать на Омеге. Сколько это будет стоить.

Гоша перегнулся от смеха.

— Купить, — рыдал он. — Как эскимо?! Ну, ты даешь! Волшебной палочкой месяц машешь, а все еще как ребенок! Предложить деньги за то, что ты станешь Богом! Потом сказать — «Баста. Мы поняли. Мы научились управлять. Спасибо за сотрудничество. Эксперимент закончен. Снимай корону, сходи в лабораторию, сдай мочу». Каково?!

Гоша задыхался от смеха. ПИФу тоже стало смешно и спокойно. Зачем переживать — Гоша здесь. Он все исправит.

— И кто же из нас затолкал человечество в неведомую задницу?

— Теперь личность демиурга неважна. Любой из поселенцев мог это сделать. Ваша тройка заслуживает особое внимания только потому, что у вас такие родословные — закачаешься.

Захмелевший доктор почти открыл разгадку, но ПИФ как всегда не обратил внимания:

— Что будешь делать? Играть Пинкертона?

— И Пина, и хер изображать я устал. Некогда мне играть, — словно опровергая это утверждения, Гоша притащил еще пива и безмолвно уставился в стену.

У вас выработан алгоритм действий на случай катаклизма?

— Сначала поселенцы будут горько жалеть, что и раньше не жили на полную катушку, не использовали свое могущество. Скоро они начнут терять привычный человеческий облик, — Вильгельм в упор смотрел в глаза Ляпы. Беспорядок на столе — деревянные туески, кружки, тарелки словно иллюстрировали будущую сумбурную расстановку движущих сил.

— Люди всегда упорны в том, чтобы терять себя, — печально согласилась Ляпа.

— Я утверждал, что мы люди? — раздраженно парировал Хранитель, — Я когда-нибудь говорил, что мы Боги? — он помрачнел до серого цвета, наклонился ближе к Ляпе и прошептал по — русски. — Не бойся за других, Александра Сергеевна. В тебе же не пропало ничего человеческого.

Шум за окном рос как на дрожжах. Ляпа приподняла край шторы. На окраине поселка одна за другой валились березы. Очевидно, там орудовало по меньшей мере человек сто. При этом, звуков бензопилы или чего — нибудь механического, способного обеспечить такую скорость корчевания, слышно не было.

— У меня арсенал подручных средств, — ответил Вильгельм на немой вопрос. — Кое — что сам устроил, кое — что приспособил из того, что материализовывают, с чем прибывают на Омегу. Час назад самые нетерпеливые деятели пришли ко мне. Вычистили все. Впрочем, пока беззлобно. Топоры, вилы, гвозди. Зерновые забрали. Взгляните. У меня пила была. Двуручка, — за окном продолжали падать березы. — Не представляю, как можно развить такую скорость. Народ изголодался до работы. Энергия прет.

— Почему Вы не удержали власть? Специально?

Хранитель кивнул:

— Теми, кем станут существа Омеги, управлять невозможно. Лучше бы сразу нас дезинтегрировали.

— Почему? Допустим, запасы съедим за сутки, — посетовала Ляпа, доедая кешью. — Пожарный пруд выпьем за трое. В поселке станет нечего жрать. Те, кто пошустрее и с автоматическим оружием, начнут идеи навязывать, о которых и говорить стыдно. Но есть же место для подвига.

— Удивительно, Александра Сергеевна, Вы так ничего и не поняли. Изменения на Омеге пойдут намного стремительнее, чем обострится желание есть, пить и ухаживать за дамами. Через двое суток здесь выжженная земля будет.

На лицо Хранителя накатилась такая уверенность, что Ляпа заерзал на стуле:

— И Омеги не будет?

— Ни Омеги, ни всех тех, кто здесь произрастал.

Мысли Ляпы запрыгали, таская на хвосте лихорадочное «что делать».

— Теперь Вы можете сказать, где Пух? — «именно ради этого вопрос я здесь». — Вы все это время знали, где он? Почему молчали?

Вильгельм пожал плечами:

— Есть самая счастливая стадия заболевания Омегой. Вы, как и многие, не поинтересовались, о чем она. Если в других случаях поселенцу можно помочь, то в этой…, — увидев нетерпение в лице Ляпы, добавил. — Возможно, в последующие несколько дней Пух будет более счастлив, чем мы с Вами. Пойдемте.

Какие проклятые российские вопросы знаете вы?

— Ты тоже закодирован?

— Я Терминатор. Но избранный демократическим путем и с произвольной творческой программой. На Земле сычи проводят операцию уничтожения. Мне тоже требуется зачистить здесь любые зеленые ростки. И пеплом посыпать, чтобы еще лет сто не цвело. Чтобы никому не досталось. Никому. Навесить на дверь сюда и отсюда пудовый, амбарный замок. Кодовое название операции Ш — ш — ш, — доктор прижал палец к губам. — Или три шестерки — «Stop Harmageddon. Stop Harmageddon. Stop Harmageddon». В честь операции по наведению конституционного порядка на Земле, в зоне Альфа и в зоне Омега. Я придумал — сычам понравилось.

Гоша свесил голову на грудь и замолчал.

— А ты? Чего хочешь ты сам?

— Вот это мы, — Гоша сделал банкой круговое движение. — Они. Как раз и не учли. То, что я захочу взять бразды управления. Они не учли еще и того, что после того, как я захочу управлять всем этим, я очень засомневаюсь в принятом решении и сознательно уйду в запой.

— Я должен сам догадаться о причинах твоих сомнений?

— Разве не очевидно? — не поднимая головы, заплетающимся языком пробормотал доктор. — Испугала провинциальная натуралистичность происходящей здесь катастрофы. Теперь у меня трилемма: самоустраниться, возглавить силы разума или стать как все, то есть обезуметь. — Гоша встал, сбросил лакированные туфли, попробовал прокатиться на скользком паркете, споткнулся, с шумом — треском грохнулся, остался непринужденно лежать на полу. — Ушлепки потеряют человеческий облик потому, что вновь стали людьми. Людям, познавшим все грани жизни, отведавшим несравнимого величия, бессмертия, мало есть, убивать и любить. Они очнулись, ждут праздника, а его все нет и нет. Они будут искать причины. Где я? Кто здесь? Кто виноват? Что делать? Митинги, трибуны, поиск вредителей. Они придут к тебе. У них не останется других желаний, кроме чаяния получить от Омеги всё. Всё, понимаешь — моря, счастья, самореализации, национальной идеи. А добыть это уже негде. Ты более удачлив. Получил хоть что-то, — доктор ласково погладил ослепительно белый паркет. — Виноватым назначат тебя. Разорвут на части просто из интереса, что за пакля внутри. Вильгельм им пока нужен — за ним подозреваются запасы оружия и продовольствия. Поселенцы очень скоро доберутся сюда и линчуют тебя. Ничего не имеешь против?

— Нет Бога — возможно все?

— То есть ты готов, что тебе устроят вальпургиеву ночь?

— Варфоломеевскую.

— Ее тоже. И заодно ночь длинных ножей.

— Не готов.

— И я не готов. Поэтому и трилемма, — Гоша поднялся с пола, тщательно изучил запоры на межкомнатных дверях, затащил в соседнюю комнату кресло. — Лучше бы Омегу утюжили бомбоударами. Люди даже без весомого боезапаса совершат здесь поступки намного более пакостные, чем ковровые бомбардировки. Ты в курсе, что во всей Омеге сейчас нет более опасного места, чем у тебя в замке?

Вы можете назвать первую строчку в рейтинге «ужасов Средневековья»?

Ляпа и Вильгельм набросили безразмерные непромокаемые плащи с капюшонами, вмиг став похожими одновременно на монахов и бойких убийц из ужастиков. Оказалось в доме есть черный ход — путаясь в полах плащей, они полезли в подпол.

В неглубоком подвале невыносимо пахло сероводородом. Низенький тоннель вывел к осыпающимся земляным ступенькам. Все как в ОУН или у лесных братьев — передвижение в три погибели, пресмыкающаяся жизнь, неуверенность, грязь и страх.

Через замаскированный люк выползли в эпицентр особо пышных кустов в отдалении от групп оцепления, оформившихся вокруг дома Хранителя. Воздух вокруг стал еще более живым. Он надежно переносил не только запахи, но и отголоски весьма громких бесед и песен, проистекающих повсюду на Омеге.

Дом Вильгельма располагался очень удобно — на окраине, среди боярышников, вымахавших выше общего двухметрового уровня. Пригнувшись, Ляпа и Вильгельм вышли в березовый перелесок и по едва заметной тропке двинулись вокруг поселка.

Конечно, Ляпа не знала и десятой доли жилищ, не отличавшихся к тому же архитектурной выразительностью, но дом, к которому они подошли, обязательно бы запомнила. Видимо отворотная магия этого места не позволила наткнуться на сооружение во время ежедневных прогулок в поисках Пуха.

Строение напоминало добротный барак, типа хлев, таким, каким его строят рачительные крестьяне для зимовки своих буренок. Внутри обстановка мало отличался от коровника — единственная прямоугольная комната, низкий потолок, земляной пол, отсутствие окон, животное тепло, которым дохнуло из нутра непроглядной тьмы.

Хранитель нащупал выключатель на входе — пронзительно яркий свет озарил ряды скамеек. Десять — пятнадцать рядов поперек комнаты. На них как в зрительном зале замерли люди. Спиной к вошедшим, в неудобных полусогнутых позах, никаких признаков движения.

Ляпа сощурилась на противоположную стену — экрана не было. Значит, они сидят как овощи на грядке? Лицом к кирпичной кладке.

«Экран светится внутри овощей?»

Вильгельм махнул внутрь комнаты. В последнем ряду сидел Пух — человек, ради которого она оказалась в капитанской рубке Бога. Ляпа хотела броситься к нему, обнять, но наткнулась словно на невидимое ограждение.

Сутулая неподвижная спина Пуха (как он похудел!), складки его мешковатого костюма, превратившегося в саван, — вполне убедительные аргументы, чтобы опасаться увидеть ее лицо.

Ляпа заставила себя пройти последние три метра, вцепилась в его задеревеневшее плечо, наклонилась. Теперь главное удержаться, не зажмуриться. Глаза Пуха затянуты отвратительной белой пленкой, лицо высохло, став величавой маской значительности и/или непосильной ответственности.

— Я же рассказывал о заболеваниях на Омеге, — голос Хранителя заставил Пуха вздрогнуть, выпрямиться и оторвать руку от плеча девушки. — Три этапа. Иногда жители проходят всего два, навсегда замирая в состоянии воображаемого всесилия. Все они здесь. Пух последний. Двадцать шесть человек, каждый из которых ошибочно думает, что ювелирно управляют Вселенной. Не надо их будить. Они безупречно ранимы в своей беспомощности.

— Откуда Вы знаете, что это не они управляют реальностью? Может, они и есть эти демиурги, которые устроили заваруху на Земле? Коллективный разум, устроивший конец света на Земле.

Хранитель подошел к скамейкам:

— Их внутренняя жизнь иллюзорна. Я один из тех, кого удалось разбудить и выходить. Нас было трое из тех, кто выжил после этого заболевания. За всю известную мне историю Омеги.

— Почему не попробовать выходить еще раз? Они же много интересного могут рассказать, поделиться тем, как справиться с катастрофой.

— Поэтому я и не сказал вам, где Иван Владимирович. Вы могли бы не понять. Вы могли бы навредить. Они не откроют ничего забавного. Они создают миры, управляют ими, уничтожают. Что может быть банальнее? — Впервые Хранитель очень тепло улыбнулся, как о чем — то очень хорошем, но безвозвратно утраченном. — В 1942 мы трясли некоторых. Результат один и тот же — падали на пол и переставали дышать. После того, как они месяц пролежали как святые мощи даже без мимолетных признаков разложения, мы их закопали. Это едва ли не единственный пример, когда физиология взяла верх над жителем Омеги. Мало кто не знает — на Омеге есть братские могилы. На северной опушке, у дома Кейтеля, на нескольких перекрестках. Кусты боярышника растут там особенно хорошо. Видели заросли за эстрадой?

Ляпа кивнула, стараясь не думать о паутине зарослей боярышника, оплетающей всю Омегу.

— Конечно, Вы можете взять его к себе, принести в дом, посадить, поставить на чердак. Пробовать вывести из транса. Но поверьте — он сейчас в лучшем положении.

— Что они едят? — Ляпа уже решила, что обязательно вытащит Пуха отсюда. Из хлева, с Омеги, из любого уголка вселенского ада — только так можно расплатиться за любовь.

— Что Вы как маленькая, Александра Сергеевна? Вы же это проходили. Один финик в сутки съедали и сыты. Многие на Омеге забыли, как ходить, пардон, в туалет, а Вы туда же — «что они едят?». Они ТАКОЕ здесь вершат. Не до физиологии.

— Вы поможете?

— Перенести? Куда Вы хотите его транспортировать?

— Никуда не хочу, — Ляпа перегородила Вильгельму дорогу к выходу. — Вы должны помочь спасти их. Всех!

— Почему Вы считаете, что я представляю как.

— Уверена — Вы много раз думали об этом.

Вильгельм одобрительно крякнул:

— Есть у меня старинная идейка, как все переформатировать, но у нее есть весомое «но». Все наше трепыхание будет ни о чем, если на Земле нам не помогут, — он тихо дожевал окончание фразы. — Как в прошлый раз.

— Нам помогут, — Ляпа не отходила от скамейки, на которой сидел Пух. Словно он должен помочь в споре.

— Мы не сможем проверить.

— Вы забыли — я кое — что знаю о Покрышкине Иване Владимировиче. Он не будет сидеть сложа руки, — если бы свет вспыхнул поярче, можно было разглядеть, как заинтересованно блеснули глаза Вильгельма.

— Откуда Вы знаете?

— Дедукция. Люди на Земле начали стремительно стареть, и вдруг произошло некое событие, которое десятикратно замедлило процесс, разорвало связь с Омегой и одновременно помогло нам вновь почувствовать себя. кто-то участвует в нашей судьбе. кто-то скребется в дверь Омеги, или накидывает на нее новые замки. Покрышкин И.В. обязательно впишется в эту комбинацию. И он будет настаивать на сольной партии.

— Окей, — ответил Хранитель. По произношению стало очевидно — граждане США редкие гости на Омеге. — Будем рассчитывать на Ваше знание себя. В любом случае, у нас нет выбора. Ваши мышцы не одряхлели?

— Мышцы мои крепче стали, — похвасталась Ляпа, совершенно не представляя, к чему задан этот вопрос.

Она погладил Пуха по голове.

— Я вернусь, — прошептала ему на ухо и вышла вслед за Хранителем.

Омега неистовствовала. Песни, крики, смех — очнувшиеся люди праздновала жизнь. Неподалеку полыхал огромный пионерский костер.

— Как вы думаете? — Ляпа с трудом удерживалась, чтобы не влиться в общее веселье. — Есть здесь у кого-нибудь шанс зажить счастливо? Хотя бы сносно?

— Есть, — ответил Хранитель. — Но максимум на три часа.

Что бы вы вылепили из Омеги?

— То, что ты не научился управлять Омегой, вовсе не означает, что это невозможно. Мы ухватили не удачу, не наследство. Нам выпала не какая-то чудинка вроде исцеляющей ящерки, говорящей черепашки, вечного проездного билета, скатерти-самобранки или шапки-невидимки. Это даже не эликсир бессмертия! Нам выпало все и сразу. Тема чуда закрыта, понимаешь?! Все, что можно уместить в этом слове, любые горизонты здесь, на Омеге. Волшебная палочка без ограничений и амортизации. Наказание всех виновных. Спасение всем верующим. Тысячу раз блаженны все узревшие Омегу.

ПИФу показалось — доктор не так пьян, как хотел казаться. Или разговор об Омеге — безусловное отрезвляющее средство для этого человека.

— Ее нельзя оставлять на произвол. Нельзя никому отдавать. Не потому, что это нечестно. Просто нельзя. Точка. Какие бы объяснения я не выдумал, все они неполноценны. Человечество десяток тысячелетий старается скрыть от себя Омегу — мы отыскали ее не для того, чтобы замаскировать заново.

— Как же оно скрывало? — ПИФ не удержался и тоже принес пару банок — такого изумительного пива он никогда не пробовал. ПИФ понимал — они сидят на горящей бочке пороха, но прерывать разглагольствования Гоши не хотелось. ПИФ все еще надеялся — доктор знает, что делает.

— Вся мифология, артефакты, гламурные храбрецы из сказок, истории о супергероях, новости и сериалы, сенсационные теории в стиле идиотской гвардии «Секрета» — все это создается и культивируется, чтобы увести нас в сторону. Помешать взглянуть на очевидный факт: простая молитва, тысячекратное ритуальное повторение движений дают результат посильнее, чем могут продемонстрировать человек — паук, Гильгамеш и СС—20, — ПИФу показалось забавным, что доктор становится откровенен только после возлияний. — Каждый человек изначально имеет одну цель — войти сюда. Это секрет почище количества долларовых бумажек на планете.

— Потом люди объединились и старательно изобрели всевозможные ограничения, — продолжал Гоша, с каждым новым словом его язык чувствовал себя все более уверенно. — Гарри Поттер отправляется в Хогвартс, потому, что его предки волшебники. Человек — паук потому и резв, что его укусила — инопланетная тварь. Сын прокурора должен быть прокурором. Все это искусственно и ненатурально — барьеры, условия, правила. Сразу видно, что придумано неискушенным двуногим. На самом — то деле кроме усидчивости и веры никаких ограничений нет. Большинство угловатых выдумок цивилизации ради того, чтобы помешать взглянуть на очевидный факт — реальность невероятно легко вскрыть ногтем. Несколько нехитрых упражнений, терпение и ты у дверей Омеги — всего и вся в нашем мире, красной пусковой кнопки, пульта, джойстика от Вселенной. Здесь ты можешь ВСЕ. Невероятно прозорлив был мудрец, сказавший, что каждый человек — Бог.

— Никто не говорил этого. Не было такого мудреца, — возразил ПИФ.

— Что ж, я буду за него. Искусно созданная ширма скрывает от нас — любой человек, не сходя с места, может стать всемогущим, — для убедительности Гоша притопнул ногой. — Я не могу отказаться от шанса изменить эту беззубую, бесхребетную, недееспособную Омегу, которую сочинили наши предшественники. Здесь будет не тихая лесопарковая заводь, не техногенно — средиземноморский курорт, а…

За окном послышался шум. Толпы возбужденных людей стекались на косогор перед пляжем.

Что бы Вы вылепили из Земли?

Также огородами пробрались на вечевую поляну. Ходить тайком, по — партизански представлялось подозрительным, поэтому Ляпа и Вильгельм шли уверено, но старались двигаться по касательной к эпицентрам сборищ.

Они словно вышли на деревенскую свадьбу, бурлящую сразу в десятках дворов. Захмелевшие гости искали того, кто произнесет очередной тост. Приходилось отворачиваться от ищущих глаз, чтобы жаждущие пообщаться с Вильгельмом, не заметили его. Развеселая публика не преминула бы сыграть с ним в какую — нибудь развеселую игру с непредсказуемым финалом. Пощекотать перышком, обмазать смолой.

Ноги скользили, покрывались раскисшей от дождя землей. Хранитель прекрасно знал обходные тропы, поэтому они благополучно обошли все бурные сходки, доманеврировали до площади, спрятались за пофыркивающим дизель — генератором. Отсюда открывался хороший обзор на самый людный митинг Омеги.

На сцене царил Луиджи. Он давал команды подручным комиссарам. Выслушав, те убегали со сцены. Лицо Хранителя не дрогнуло. Ляпа лишний раз убедилась — сложно смутить этого человека, пережившего разные степени предательства и непредсказуемого поведения соратников и врагов.

Слушателям, возбужденно гудевшим на пятачке размером в половину футбольного поля, казалось и не нужно слов. Сегодня у всех и каждого на Омеге масса тем для обсуждения — ушлепки не лезли на эстраду, им хватало собеседников в толпе. Они смеялись, ругались, несколько компаний горланили песни.

Луиджи подошел к краю сцены. Он искал слова, способные направить в нужное русло эту перекатывающуюся по разным, но очень острым настроениям толпу — волну.

«В чем их можно убедить? Как оседлать пожар разгоревшихся сердец? Как заставить слушаться освобожденных узников Омеги?».

Луиджи поднял мегафон:

— Мои друзья, — заорал он по-английски. Ляпа увидела — на плече ушлепка, стоящего в глубине сцены, висит АКМ.

«Но что ж начал он с банального», — спокойно оценила Ляпа, хотя адреналин в крови вырос многократно, словно это она на сцене, и ей предстоит подчинять разношерстную толпу.

— Хватит быть тараканами! Мы здесь власть! Мы все еще можем вернуться на Землю! — преображение Луиджи изумило Ляпу. Еще вчера Орсини выглядел бледной тенью Вильгельма. Сегодня он выкрикивал такое, от чего у него вчерашнего отсох бы язык. — Там у нас будут такие же возможности как вчера на Омеге. Мы сконструируем жизнь так, как захотим. Ваш опыт бесценен! Вы знаете, как материя откликается на мысли, чувства и действия.

«Ничего мы не знаем, ослы жизнерадостные».

Луиджи, переставляя слова и подбирая разные фразы, еще несколько раз сообщил, что стоящие перед ним ушлепки легко переформатируют реальность на Земле. Что у них есть силы и на послушание, и на решительные маневры. Настала пора действовать!

В целом речь Ляпе понравилась. Зажигательная. Но она понимала — заманчивые, но отвлеченные от реальности лозунги, вряд ли подвигнут разгоряченных ушлепков на согласованные акции. Нужны еще ключики к сердцам, еще пряники, еще обещания и угрозы. Орсини не заставил себя ждать:

— Омега становится непригодной для жизни. Омегу хотят уничтожить, — возвестил он следующую горячую новость. — Я, как и некоторые из Вас, точно знаю об этом. Необходимо обезопасить себя! Фанатики, задумавшие это, не остановятся ни перед чем.

— Вот и ключики — прянички, — прошептала Ляпа, когда Луиджи стал рассказывать, что в замке у ПИФа засели саботажники и делят неправедно нажитое добро Омеги. — Помимо местонахождения АКМ, какие еще секреты Вы открыли Луиджи?

— Я стараюсь делиться всеми тайнами Омеги. Я много рассказал Орсини. Почти все, что знаю. В том числе о моих предположениях, что мы можем вернуться на Землю и сделать ее второй Омегой. Я умолчал о главной опасности Омеги.

Последние несколько слов он произнес по — немецки.

— В чем главная Gefahr[40]? — Ляпа уселась на мокрую траву. Ей были приятны любые ощущения, даже мокрых джинсов на пятой точке. Сколько такой экстаз продлится, знать не хотелось.

Ушлепки, со всех сторон продирающиеся к зеву эстрады (как на огонь!), не обращали внимание на двух человек в плащах, усевшихся на траву в отдалении от сцены.

— В том, что здешние метаморфозы стремительны, — горячо зашептал Хранитель. — Сейчас они ликуют. Через час начнут испытывать чувство тревоги. Через три — это чувство станет подавляющим, физически болезненным, зашумит в ушах, перерастет их. Они будут стараться сделать все, лишь бы превозмочь его. Вот тогда — то они и перестанут быть людьми. Точнее станут людьми, но в совершенно нечеловеческой степени.

— Вы уже видели подобное?

— Не только видел. Я еще и остался единственным уцелевшим после того, как произошла катастрофа.

— Луиджи представляет наши перспективы?

— Сложно предположить, о чем догадывается этот субъект.

Ляпа и Хранитель растерянно смотрели в спину уходящим к морю. Те радостно голосили. В воздух стреляли значительно реже — Луиджи попросил беречь патроны. Уходили красиво — почти в маршевой колоне. В хвост ей стекались десятки жителей. На месте безжалостно вытоптанного боярышника появилась широкая просека.

Одна группа (десять размахивающих руками пассионариев) отделилась и направилась в сторону «дома Хранителя».

— После того, как они не найдут меня и отправятся к замку Покрышкина, в поселке останутся не более ста овощей, на которых никак не повлияло недавнее просветление разума и чувств. Через 15 минут мы должны собрать весь реквизит и гвардию.

Что это за зверь — человек в нечеловеческой степени?

Доктор озабоченно рассматривал приливающих к пляжу ушлепков. Они подходили к вершине косогора и, радостно крича, скатывались к воде:

— Мой милый и доверчивый дружок ПИФ, нам исключительно повезло. На Омеге собрались высокоорганизованные рефлексирующие особи. Другие сюда бы не протиснулись. Очень надеюсь — пока они не очень хотят глубокомысленно потрошить друг друга.

Словно подтверждая самые мирные намерения, одна из групп запела «Hey, Jude».

— Зиллион раз увы, нам катастрофически не посчастливилось — все эти милые особи очень долго и внимательно впитывали события самых различных содержаний. На каждого прыгающего перед нами — тысяч 15–20 пережитых судеб с умопомрачительным экспириенсом — наркотики, насильный секс, мокруха, порнуха, участие в заседаниях правозащитников и Европарламента. Все эти радости бродят в них. Ты видишь уникальные сосуды, переполненные самым изощренным опытом человечества.

Рассмотрев на балконе Гошу и ПИФа, столпившиеся на берегу сосуды радостно загомонили. Сквозь сосны на берег просачивались все новые и новые жаждущие хлеба, зрелищ и утраченного всемогущества:

— У них рефлексы использования приобретенного опыта, извлечения научных открытий, удовольствий, любых звуков из всего того, что мы зовем жизнью. По сути сейчас — это самая искушенная, самая эрудированная часть человечества за пределами человечества. Креативный класс. Тысяча человек, с которых счастливо было бы начаться любое общество, любое государство. Зилион гугоплексов увы, — ушлепки не отколют ничего хорошего. Их нужно скорее укокошить или переправить на Землю. Вот только возможности я уже не вижу.

Гоша приветственно махнул рукой, вызвав новый взрыв смеха, угроз и выкриков «долой» на разных языках.

— Они не стали дожидаться голода — запустения и пришли сюда получить заслуженные курортные увеселения. Возможно, пока их души не беспробудно черствы, получится их склонить к сотрудничеству, — Гоша улыбнулся и постучал себя пивной банкой в грудь. — Здешние особи и я, и ты в том числе, весьма своеобразны. Мы чутки к пульсациям Вселенной, — от бесшумного смеха его лицо покраснело и покрылось морщинами — единственным поводом веселья была его проникновенная речь. Он смеялся над самим собой. Доктор покрутил в руках пустую банку. — У тебя точно здесь пиво? Без опиатов? — и давясь от смеха, продолжил. — Мы тоньше чувствуем. Глубже рефлексируем. Мы индивидуально неудовлетворенны чем — то еще более индивидуальным. А вернуться на Землю мы сможем исключительно к чуркам отмороженным. Какой поэт пропадает! Через пять минут эти вурдалаки прибудут сюда. Иван Владимирович, надо приложить все усилия, чтобы «капитанская рубка», независимо от личности отсутствующего капитана, никому не досталась.

— Кроме тебя?

— Кроме нас с тобой. Почему не триумвират — я, ты, Ляпа?

— Почему ты думаешь, что я буду помогать?

— Потому что в одиночку не ты, ни я не справятся с анархией, которая погребет здешние просторы.

— Они перестреляют нас?

— Конечно, нет. Что за глупости?! Первый этап любой революции проходит бескровно.

У Вас есть десять близких человек, которые не предадут?

Выяснилось — помощники все еще преданы Хранителю. Сказался почти столетний опыт кадровой работы — гуру великолепно чувствовал и подбирал людей.

Коллег Хранителя по охране Омеги невозмутимого Ли, молчаливого норвежца Густава, многоликого араба Мусу и прочих Ляпа считала странными и страшными людьми, поэтому их появление лишь увеличило неожиданную тревогу, которая лучами расходилась от солнечного сплетения.

Все кроме араба принесли пустые, изрядно помятые ведра. Муса держал в каждой руке связку пожарных багров — ручки как положено выкрашены в красный, крюки и остро заточенные пики блестят как новые.

— Несчастье разносите? — поинтересовалась Ляпа.

— Несчастье Омеги началось с вашего появления, — жестко парировал Хранитель.

Оглушительно гремя ведрами, гости прошли сгрудились вокруг Вильгельма.

— Ведра из Вашего арсенала? С прошлого раза? — догадалась Ляпа.

Хранитель хмуро кивнул.

— К Ледовому побоищу готовимся, а, Ярославичи? — Ляпа оглядела совершенно не новгородские лица присутствующих.

— А Вы готовы? — поинтересовался Хранитель

— К чему?

— Придется поработать руками. А то все головой да головой. Копать землю, таскать тяжести. В сущности, самая благородная работа.

— Поможет?

— Возможно. Если Вы не ошибались насчет массированной поддержки. У нас нет времени. Потому что люди, привыкшие коротать время путешествиями на землю…

— Торчки, — перебила Ляпа.

— Пусть будет торчки, — недовольно согласился Хранитель и продолжил, — У них начинается ломка. Это не голод, который постепенен, не общий рост тревожности. Перемены молниеносны. К вечеру заболевшие готовы будут не только революции устраивать, но и сцены каннибализма. Они несколько часов живут без своих видений. Вкупе с обостренной чувствительностью — это большая беда.

Когда группа двинулась к центру поселка, он рассказал о том, что семьдесят лет назад сделали торчки с теми, кто навсегда подхватил вторую стадию заболевания Омегой.

— В тот раз отрубили головы. Всем, — слова ТОТ РАЗ Вильгельм выговаривал уважительно как о конце света. В сущности «ТОТ РАЗ» и был для Омеги своеобразным апокалипсисом — изменение рельефа, климата и один выживший в итоге. — Спустя много лет я пришел к выводу — более всего их смущало лицо человека. Или пугало? Или они расстраивались, что кто-то кроме них все еще пытается управлять Вселенной?

Какова максимальная скорость изменения настроения?

Многие ушлепки бросились вплавь. Когда самые ловкие вскарабкались на деревянную пристань у входа в замок, ПИФа удивила произошедшая метаморфоза. На берегу они орали, смеялись, жестикулировали, а на расстоянии плевка оказались вдруг серыми, хмурыми тенями, безмолвно скользящими в дом. Словно бросок вплавь на жалкие восемьдесят метров окончательно измотал их, перекрасил все их ранее радужные чувства. Они даже не подняли голову, чтобы рассмотреть стоявших на балконе. Ауры ушлепков полыхали угрозой.

ПИФ и Гоша вернулись в гостиную.

Топот ног приближался, лицо доктора стремительно менялось на глумливое, даже юродивое:

— Да здравствует Гвардия! Большие батальоны всегда правы. В борьбе обретём мы право своё! Viva la muerte! — заголосил Гоша дурным голосом навстречу влетевшим в залу бойцам, подумав, заговорщически добавил. — Наша цель — ваша жизнь. Здесь есть пиво!

Непонятно, какая из сентенций заставила ушлепков остановиться и растерянно захлопать глазами. Они словно забыли, отчего с таким рвением стремились сюда. Вода катилась на паркет, лица сделали бы кассу музею мадам Тюссо — они демонстрировали все возможные степени тоски.

В первый момент бойцы столпились у входа, потом неорганизованно и молча двинулись вдоль стен — ни дать не взять солдаты — срочники в картинной галерее, не слышно только кованого стука сапог по паркету. По всей видимости, они не знали, что делать. Как трусливые животные ушлепки неуверенно окружали людей, замерших в центре гостиной.

В зал выкатился Луиджи. Он был сухим — видимо для него подогнали лодку. Казалось, он прибавил в росте.

— Не трогайте его, Орсини! — заорал Гоша, направив указательный палец на ПИФа. — Мы несчастные жертвы безжалостных экспериментов. Пощадите!

Гоша театрально загородил ПИФа, раскинул руки в сторону. Недоумение на лице бывшего священника приобрело карикатурные формы — он явно был обескуражен:

— В основном, командир, нас интересует твоя персона, — Орсини говорил на столь певучем английском, что хотелось вслед за ним пропевать каждое его слово. — Что ж ты так выдрючиваешься? Раньше больше отмалчивался.

— Пытать — мучить будете? — уточнил Гоша. — Говорите! Не стесняйтесь честных и благородных людей, — жест в сторону мокрых коммандос.

Луиджи подошел ближе и заговорил вполголоса:

— Не ожидал, Игорь, актерских экспромтов. Ты всего лишь должен посоветовать, как дальше жить здесь. Или помочь вернуться. Ты изучил достаточно материалов и понимаешь, что благородные и честные люди, пока не получат нужный рецепт исхода, будут гробить себя и других.

— Как ты предлагаешь бежать отсюда, Макиавелли? — усмехнулся Гоша. — Сочинить звездолеты и улететь?

ПИФ ловил каждое слово Гоши и Луиджи, не упуская из виду бойцов, рассредоточившихся по гостиной. Происходившие с ними изменения были достойны высокобюджетного фильма ужасов.

Физиономии заострились, потемнели. Мимика обеднела, почти исчезла, выражения утратили последние искорки интереса, желания. Только тоска, безнадега и злоба. Редкие улыбки похожи на звериный оскал. Глаза суетливо побегав по сторонам, застыли в орбитах. Несмотря на то, что зрачки видны — казалось, ушлепки рассматривают то, что у них внутри.

«Вот он последний после старения Апокалипсис — люди становятся ходячей тоской. Как будто все они внезапно ощутили, безусловно узнали, что Бога нет. Это наша общая тоска».

Лицо Орсини тоже осунулось, глаза запали — пусть и не в той степени как у большинства здесь присутствующих. Лишь Гоша, видимо еще не столь переполненный Омегой, сохранял вполне себе цветущий вид.

— В отличие от тебя, я не намерен делать всякие гадости. Я хочу сохранить людей, сохранить Омегу, — упрекнул Орсини.

— Несмотря на потрясающие качества ушлепков, я не вижу ни одного, кого следовало бы сохранить, — доктор Гоша продолжал улыбаться.

Сколько лет могилы должны быть неприкасаемы?

Муса вприпрыжку бежал по опустевшему вечевому полю. Он выглядел так, словно адекватно передвигаться способен исключительно верхом. Одну лопату он бросил Вильгельму, другую Густаву, сам вместе с Ли остался нести дозор у эстрады.

Ляпа вслед за норвежцем и Хранителем продралась сквозь ветки боярышников, высаженных вокруг братской могилы. На ней не было ни отметин, ни бугорка — сухая утоптанная проплешина, метров пять в диаметре. Вильгельм притопнул, примерился, ударил по ней лопатой. Издав глухой утробный всхлип, земля лопнула как помидор, вдребезги покрывшись трещинами. Ее словно пучило изнутри.

Хранитель ловко и быстро раскидал корки. Под ними оказался песок, мягкий и мелкий. Пока гуру расчищал плешь, его ноги по щиколотку увязали в нем.

— Что это? — только Ляпа не утратила способность удивляться. — Хайнаньский мучной?

— Какой? — спросил Хранитель, насыпая песок в одно из ведер, заботливо переданных Ли.

— Песок в бухте Ялонгбэй. КНР.

— Возможно. Соль была бы лучше, — не стал спорить Хранитель. Он усердно махал лопатой. Ляпа и Густав присоединились к нему. Через несколько мгновений десять ведер были наполнены. — Я называю такие места гематомами. На Омеге их сотни. Эх, повозку бы нам. Ведрами много не натаскаем, — из-за кустов замяукал Ли. — Ли попробует достать телегу, — перевел Вильгельм.

А пока они взяли в руки по ведру и пошли вслед за Мусой. Тот скакал впереди, забегая в дома, проверяя на наличие ушлепков и подручного материала. Ушлепки, которые искали Вильгельма, уже отправились к морю в поисках добычи. Вымерший поселок равнодушно встретил группу Хранителя.

— Что мы будем делать? — вновь спросила Ляпа. На этот раз Вильгельм пояснил:

— Все просто, Александра Сергеевна. Зарываем тех, кто уже не может существовать на Омеге. Зарываем так, чтобы у помешавшихся не было возможности встать и угробить себя или кого-нибудь из своих односельчан.

— А багры? Надеюсь, Вы не предполагаете рубить торчков и разбрасывать тела по земле?

— Вы уверены, что хотите знать? Может, до багров дело и не дойдет, — ведра почти вырывали руки из суставов, но и эти ощущения казались приятными.

— Уверена. Хочу.

— Некоторым нашим согражданам не понравится идея быть закопанными. Они не согласятся на наши предложения помощи. Придется бить по голове и крюками стаскивать в кучу. Только потом забрасывать песком.

— Вы серьезно?

— Более чем. Милосердие бывает жестоким.

Раздался гортанный сигнал Мусы.

— Есть, — обрадовался Вильгельм и первым бросился к дому.

Внутри оказался беспомощный и совершенно не агрессивный торчок. Он лежал на полу и хлопал ртом как выброшенная на берег рыба. Гримаса боли и непонимания вздрагивала на лице. Бормотание походило на просьбу или тихую молитву. Вильгельм пояснил:

— Бедняга почти ушел с Омеги. Теперь он ни здесь и не там. Не знаю, что с ним делать. Давайте для начала закопаем.

Ляпа не могла отвести глаз от перекошенного лица первой жертвы:

— Мы все должны уйти с Омеги? — спросил она.

Хранитель поднял над ушлепком одно из своих ведер.

— Все, кто хочет выжить. Это не столь сложно, как я раньше рассказывал вам. Главное соскрести с себя побольше себя. Переродиться.

— Ага. Пустяки, — Ляпа тоже занесла ведро над получеловеком, корчащимся от мучительной боли от того, что не дошел куда хотел.

Незатейливые движения напоминают действия нацистов, разливающих солярку по полу белорусских хат или пиратов, щедро просыпающих порох в рубке предназначенного к утоплению корабля.

Размашисто шагая, Хранитель бросился из дома, чеканя команды Густаву:

— Так мы к гематомам не набегаемся. Нужны люди. Нужны корыта или баки. Нужны телеги.

Вновь извилистая тропка. Наполненные песком ведра обрывают руки. Грузить и таскать песок, опрокидывать ведра на морщащихся торчков — казалось это важнее любой другой земной работы. Удар ногой в дверь — самое приятное из мышечных движений. Его все время хочется примеривать и исполнять.

«Даже просто переносить песок с места на место — задача много более благородная, чем вместе взятые обучение, лечение и прочие благородные занятия. Люди должны переправляться на Омегу сюда хотя бы для того, чтобы понять, как это важно — таскать песок».

Сзади размеренно дышал Ли, впряженный в двухколесную скрипящую телегу.

«Не иначе Густав телепортировал ее из Древнего Китая. Ну и ловкач».

Хранитель с предельной осторожностью шел впереди. Заметив на улице незнакомого ушлепка, он всматривался, лишь потом давал команду, как действовать:

— Ушлепки проросли в тысячи судеб, перечувствовали их, — рассуждал он в паузах. — Теперь выброшены на берег скупой действительности. Пока лежат, как рыбы хлопая ртом. Лучше не моделировать, что будет потом.

Вглядевшись в очередную жертву, они стремительно подбегали к ней, пытались валить на землю. Если что-то во внешности торчка настораживало, Хранитель перехватывал багор и наотмашь лупил по голове.

Что может быть страшнее схватки с зомби?

Концентрированный человек перестает быть человеком. Если одну личность скрестить с другой, получится монстр. Если перемешать в одном существе тысячи человек, выйдет не мега разум, не сверх широкая душа. В результате многократного умножения человеческого опыта в одном теле, подавляющим ощущением станет боль.

«Это как краски. Даже если смешаем тонны разных цветов — на выходе все равно получится темная неприятная каша. Только весом поболее, чем, если взять по капельке. Если сравнивать средние арифметические значения всех чувств, пережитые этими ушлепками, разрушительная составляющая имеет подавляющий математический вес?».

ПИФ подошел ближе к Луиджи и Гоше. Ему было бы намного проще, если окружающие его люди вмиг обратились бы в вампиров, птеродактилей или зомби, в любое известное и доступное его понимаю существо.

«Все правильно. Мы проникли туда, где не было и не может быть человека. Вступили куда-то за грань, где неприемлем привычный, известный прежде алгоритм течения бытия. Словно хотели умереть, но проскользнули мимо и заглянули гораздо дальше ада и рая».

Разлагающиеся зомби были бы даже приятны, потому что совершенно понятно, что от них ожидать. Они хотят самым отвратительным образом сожрать, разорвать на куски. Они смердят и очень непривлекательно выглядят. И причина проста — они мертвы и разлагаются.

Сейчас же перед ним существа с натренированным и искушенным аппаратом мозга и оглушающей сиреной души, стенающей от тревоги, необъяснимой, заполнившей все диапазоны.

Он и сам скоро станет таким, поэтому понимал — окружающие обоснованно видят в нем угрозу.

«Все грани тоски и боли. Боль — переходная стадия к Богу, в котором живут все судьбы во Вселенной? — те, кто его окружал, уже не способны на сговор, на согласованные действия. Их внешний вид трубил — они должны завизжать, броситься врассыпную, сделать что-то идиотское и неразумное — Что ж понятная из прошлой жизни расстановка. Просто там, на Земле, мы деликатно маскируем беспощадную действительность. Главная ее аксиома проста — нет ничего ужаснее находящегося рядом человека».

ПИФ вывел для себя еще один факт: в самой страшной и невероятной комбинации, которую может предложить Вселенная, самое страшное и невероятное то, что человек, независимо от того, что он сделает, будет продолжать выглядеть как человек.

Наконец он услышал то, что Гоша третий раз инструктирует сквозь зубы:

— Очнись, дятел. Как только командую «Ноги», ломим в соседнюю комнату.

Внешне Гоша и Луиджи продолжали беззаботно разговаривать, но ПИФ заметил их короткие взгляды по сторонам. Они тоже оценивали выросшее, сложносочиненное напряжение.

— Ноги, — ПИФ не сразу воспринял команду — Гоша сказал ее вполне буднично, словно констатируя наличие у себя конечностей.

Гигантскими скачками они преодолели десять метров, сшибая по дороге ушлепков, принимавшихся горестно визжать. Как только захлопнули дверь в просторную кладовку, посыпались удары.

— Ничего страшного не случиться, — кряхтя, пояснял Гоша. Он приспосабливал под упор кресло. ПИФ и Луиджи держали двери. — Они инстинктивно бросились за нами. Минут пять будут ломиться. Потом успокоятся, — мощный удар чуть не снес их с ног. — Такие мрачные безрадостные типы не смогут сохранить возбужденный интерес к нашим персонам. Вряд ли они сконцентрируются на этом беззубом штурме. Скорее перегрызут друг друга.

Словно опровергая это утверждение, в дверь замолотили сильнее.

— Жалко нет запасного выхода. Дверь — то надежная?

— Сомневаюсь. Что они будут делать, когда ворвутся сюда? — ПИФ залез на кресло и пытался зафиксировать верхнюю часть двери, по которой молотили сильнее всего.

— Думаю — они и сами пока не знают. Пока решают проблему двери. Для простых двухходовых комбинаций у них слишком громоздкое воображение. Запутаются в вариантах. Психологически они уже не люди, хотя возможно продолжают мыслить разумно и логично.

— Поэтому визжат как гиены?

Никто не ответил ПИФу.

Каких животных, идущих в пищу, вы жалеете больше всего?

Зачистка имела свой ритм и последовательность. Хранитель с товарищами выбивали двери, хватали обезумевших торчков, если кто-то сопротивлялся — сразу совали кулаком в лицо или лупили чем — нибудь подручным. Потом засыпали беднягу песком.

В разных частях поселка Вильгельм вскрыл еще десяток гематом.

Продвигаясь, отряд периодически обнаруживал вменяемых жителей. Они внятно отвечали на вопросы (оказалось гуру говорит на всех вообразимых языках), выражали обеспокоенность, были мрачны, с уважением смотрели на Хранителя и не проявляли признаков отчаянной асоциальности.

Их быстро допрашивали и включали в группу. К исходу карательной операции новых хмурых боевиков набралось почти пятьдесят человек.

Ведер, лопат, багров давно не хватало. Добровольцев вооружали, чем попало — отодранными от крылец досками, ветками срубленных берез, домашней утварью. Эвенку Георгию досталась ножка от кровати, месье Кевуру длинный серопроводный кран.

Действовали медленно, несогласованно, но действовали. К исходу второго часа зачистки помощники Хранителя перестали таскать песок ведрами (руки уже не слушались) — сыпали прямо на телегу (ее дощатый пол накрыли внушительными листами фанеры).

Пока арьергард (2–3 человека) утихомиривал очередного доходягу, четыре человека хватали фанеру, несли к дому. Торчка вытаскивали во двор, иногда превентивно оглушая. Затем засыпали песком. Пока бойцы проверяли, надежно ли погребен ушлепок, Ли тащил телегу к ближайшей гематоме. Оказалось, они очень удобно рассредоточены по поселку.

Специально?

Когда сил и песка не хватало, песок брали с дорожек. Он был крупнее — тяжелее, поэтому практичнее. Вильгельм пояснил: «Мелкий, конечно, получше проводник. Но и этот тоже сойдет».

К исходу третьего часа с поселком покончили. Девяносто два торчка, оставшихся здесь, были надежно завалены песком.

Изможденная команда Хранителя усыпала лужайку одного из домов на окраине.

— Мы решили самую легкую задачу. Двадцать минут на отдых и идем к морю, — скомандовал Вильгельм.

Очаги болезненной усталости и напряжения, проступающие, пульсирующие на ней, казались Ляпе неуместными и лишними («человеческое слишком человеческое»). В теле стало неуютно словно его от пят до бровей засыпали песком и заставили передвигать эту сложноуправляемую лохань. Душа нестерпимо чесалась и зудела.

Чуть отдохнув, Хранитель, Густав и Ли отправились на разведку. Осторожно выглянули сквозь крайнюю линию боярышника — впереди только поле, море и диснеевский замок. По полю слоняются торчки.

Казалось — вся армия Ксеркса собралась на этой широкой прибрежной полосе. Казалось — здесь не 800 человек, а десятки тысяч. В отдельных местах клубились драки, по 5–6 участвующих, не больше. Наверняка, они были жестокими, возможно смертельными, но издалека выглядели как забавы расшалившихся мальчишек.

Некоторые ушлепки сбившись в кучи пробовали общаться — но эти попытки были мимолетны. Компании быстро распадались.

— Огромный человеческий опыт плюс тоска по Земле — гремучая комбинация, — подытожил гуру. — Протащили через себя бездну человеческих эмоций и теперь…

— Где мы теперь столько песка возьмем? — глаза норвежца разбегались вслед хаотичным перемещением наблюдаемых фигур.

— Дело не только в песке, — ответил Хранитель. — У нас всего десять багров и двадцать ведер.

— Будем работать в пять смен? Все равно нет шансов?

— Есть, — разведчики отползли из пункта наблюдения. — Я забыл одну важную вещь. По прошествии времени все, имеющие крайнюю зависимость от Земли, начисто утрачивают способность к организованным коллективным действиям. У нас нет сил, нет оружия, но в отличие от торчков мы можем действовать вместе. Мы…

Мяуканье Ли перебило Вильгельма.

— Ли хочет кушать? — попробовал перевести Густав, прислушиваясь к бурчащему животу.

— Нет. Ли говорит — мы настоящие самураи. Но лучше зайти на торчков с моря. Там много песка.

— Во как приперло телегу таскать, — одобрил Густав. — Креатив попер. Давайте отдадим креативному классу багры. Он сам с торчками разберется.

Душевное расстройство — это признак наличия души?

— Открываем дверь, пробегаем гостиную, сигаем с балкона.

За дверью десяток разных голосов тоскливо завыли.

— Какая глубина рядом с домом?

— Издеваешься? Откуда мне знать?! Я вдохновлял — Омега проектировала и строила. Не представляю даже, какой здесь фундамент — скала, сваи или кости динозавров.

— В любом случае прыгать придется, а Луиджи Альбертович?

— Concorde.

— Ага. Вот и полетим Конкордом. Отталкиваемся от перил как можно дальше!

Им удалось добежать до балкона только по инерции стартового рывка — лица тех, кого они увидели в зале, могли спокойно заморозить движение. Страдание, ожидание и уже никакой надежды.

Доктор Гоша как всегда успел заметить самое главное — АКМ в углу гостиной. Видимо, эти сложносочиненные интегральные существа отложили автомат в сторонку вместо того, чтобы размолотить в прах двери, которые они настойчиво штурмовали.

Беглецы смогли допрыгнуть до воды. Самым неприятным оказалась не глубина, а температура — явно больше сорока по Цельсию. Как ошпаренные они принялись грести вдоль берега, стараясь не глядеть на пляж и вершину косогора. Там как потерянные слонялись ушлепки. В основном, они смотрели себе под ноги, словно уронили что-то важное, но все еще стараются отыскать. Иногда словно уже не надеясь на себя, на удачу, они поднимали лица к небу.

Никто не погнался за беглецами.

Милосердие бывает жестоким?

Пока отряд отдыхал, Ляпа отошла осмотреться. Наугад прыснула между зарослей боярышника, ставших местами помятыми, местами щербатыми.

Как только ей показалось, что она осталась одна, Ляпа присела, но рядом послышалось неразборчивое бормотание. Выглядывая сквозь ветви, Ляпа увидела мерзкую картину. какой-то ушлепок копал землю. Он вырыл приличную яму, и, стоя на дне, царапал грунт. Потом внимательно разглядывал ногти, потом подушечками пальцев ласкал лицо, потом поочередно обсасывал их, потом… больше Ляпа не смотрела.

Она бросилась в сторону и быстро заблудилась. Ляпа не стала звать на помощь, прислушалась. Веселое кряхтение и щенячье поскуливание (песик?) вывело Ляпу к поляне, где развлекались двое ушлепков. Девушка пожалела, что смело шагнула к ним из-за кустов. Увиденное заставило окаменеть.

Опрокинув скулящую женщину на груду березовых дров, ее насиловал негр.

Раньше негров на Омеге Ляпа не видела. Неужели цветным все-таки удобнее выглядеть белыми? Когда все началось, они приняли свой истинный облик?

Женщина была в разодранном платье, негр совершенно голый. По другую сторону поленницы присел подельник, на котором нацеплен ворох тряпья. Одной рукой он придерживал за подбородок жертву и настойчиво заглядывал ей в глаза, другой усердно копался у себя между ног.

Периодически жертва пыталась вырваться, но негр уверенно удерживал ее. Она хрипела — подельник не позволял ей раскрывать рот.

Ляпа стояла не в силах отвести глаза. Мимо нее чинно прошел ушлепок. Рукав рубахи в крови. Коротким перочинным ножиком он ковырялся в своих венах.

Наконец, голый гортанно взвыл и прикрикнул на помощника. Тот бодро вскочил. В руках у него оказался топор. Когда голый взвыл громче, «ворох тряпья» коротко размахнулся и рубанул жертву по шее. Брызнула кровь, женщина дико завизжала. Безумный палач размахнулся шире и рубанул вновь. Кровь ударила фонтаном, голова, отвратительно хрипя, покатилась по траве.

Голый продолжал энергично долбить дергающееся в агонии тело. Подельник поднял окровавленную голову, что-то нежно заворковал, вновь глядя ей в глаза. В этот момент негр издал рык и отбросил обезглавленную. «Ворох тряпья» аккуратно поставил голову на землю, подполз на коленях к негру и …

Ляпа закрыла глаза. Происходящее отпечаталось у нее в голове, но она не осознавала увиденного.

Когда девушка открыла глаза, негр (он успел накинуть серый балахон) и его закутанный в сто одежек компаньон (губы и кожа вокруг них в крови) стояли рядышком и внимательно рассматривали Ляпу. Увидев, что она очнулась, насильники одновременно ласково улыбнулись и замахали руками. Приглашая.

Девушка с ужасом поняла — а ведь они могут оказаться милыми обходительными людьми. Расспросят о настроении, о планах на сегодняшний вечер. Возможно, проводят до дома. Будто нет обезглавленного тела поодаль, нет окровавленного топора у ног.

Они перестали слышать не только друг друга, но и себя. Эти существа уже распались на тысячи и тысячи судеб, которые их угораздило рассмотреть и прожить на Земле. Теперь они никто и нигде. Не чувствуют боли, вообще ничего не чувствуют.

«Они чувствуют только желание вернуться? Лишь некоторые — я, Покрышкин, Вильгельм, еще десяток человек, не столь часто путешествующие на Землю, меняются не так стремительно. Но и наши часы сочтены?».

Ляпа направилась к улыбающимся ей безумцам.

Какое преступление не может быть оправдано?

Когда покачивающиеся от усталости ополченцы двинулись к морю, на лужайку выбрела Ляпа. В опущенной руке как маятник раскачивался топор, отмытое до блеска лезвие касалось травы, темная пропитанная кровью ручка надежно перехвачена побелевшими от напряжения пальцами.

Ляпа ускорилась, догнала Вильгельма и безучастно рассказала о проведенной зачистке.

— Как различить спокойных торчков и агрессивных? — этот вопрос она задала спустя почти километр, когда группа подошла к терракотовым скалам (те оказались старыми — невысокими — невнушительными). Фигуры ушлепков отсюда стали точками — неодушевленными фишками какой-то нестрашной игры.

— Если увидишь, что торчок скалится, сосредоточен, мрачен или хмур, смело бей дубиной. Поверь, ты сразу поймешь — с лицом у бедняги что-то не так. Они у них словно заперты. Нам вовсе не требуется их различать — мы пришли спасать их.

— А если топором?

— Но мы же хотим их спасти, подарить еще один шанс? — удивленно спросил Вильгельм.

— Я не хочу.

— И все-таки постарайся сдержаться и бить обухом.

Отряд растянулся вдоль прибоя. Шагать по вылизанному морем песку было легче, чем по лохматым кочкам пляжа. Горячая вода лизала ноги. Многие разулись, некоторые скинули одежду — сегодняшний воздух Омеги стал намного теплее вчерашнего.

О предстоящей битве никто не думал. Даже дойти до скопления торчков представлялось задачей неосуществимой. Шли как стадо овец на убой, как измотанные бурлаки — склонив головы, заплетая в песке ноги. Словно не у них окровавленные багры в руках, словно не они оставили за собой право решать.

Полуголых ПИФа, Луиджи и Гошу (одежда сброшена, чтобы не обжигала, не утягивала на дно), выползающих из воды по линии следования, сначала приняли за торчков, решивших напасть первыми.

Гоша в одних семейных трусах, распаренный, красный с всклокоченными волосами и бородой взмахнул рукой:

— Братцы славяне?! — он подбежал, пожал руки Хранителю, Ли и другим шедшим впереди ушлепкам. — Родные. Вы тоже из окружения выходите? Не в курсе, где линия фронта?

Гоша включил на полные обороты внутренний моторчик обаяния и волчком крутился между потрепанными, полуголыми бойцами. Хранителю видел — доктор погружает нос во все нюансы операции. Прогнать бы в шею, но свежие силы и руки, не оттянутые ведрами, были необходимы.

Ляпа подошла к ПИФу. Он как от солнца отвел от неё взгляд.

«Несколько часов назад мы были вместе. С этого момента мир сто раз перекувырнулся вокруг себя. Потом у нас будет еще вагон времени. Будет? Вера в безграничность времени — последнее, с чем мы расстаемся».

Вслух ПИФ не стал интересоваться Пухом — слишком прозаичная тема разговора перед боем.

Последний привал сделали в ста метрах от пирса, на котором Ляпа и ПИФ болтали ногами шесть часов назад. Уже не таясь, даже надеясь — кто-нибудь из торчков кинется сюда. Проще будет закапывать.

Прежде чем вступить в схватку Хранитель решил приободрить выдохшуюся команду. Он забрался чуть выше по косогору и повернулся к своим людям:

— Представьте, что грандиозный набор чувств, эмоций, нейронов, который мы из себя представляем, встряхнуть, разломать. Выстроенные внутри логические цепочки, перемешать и собрать по — новому, в некую сумбурную непоследовательную комбинацию. Потом поместить ее в оболочку душераздирающей боли, в оболочку отчаяния и тоски. Вам ясен мой диагноз? Я ставлю его всем торчкам Омеги. Сейчас они представляют не только самое совершенное и кровожадное животное, каким является каждый человек. Они еще непоследовательны и необъяснимы. Они за гранью всякого понимания. Так же как Омега. Это уже не люди в привычном значении. У них нет знакомых нам инстинктов. Они могут улыбнуться и тут же вцепиться в глотку. Поэтому сейчас мы будем глушить их баграми. Чтобы спасти их. И горе тому, кто остановится!

Говорить гуру умел.

— На каждого из нас примерно тридцать торчков. У нас нет оружия. Силы на исходе. И нас уже нет. Мы уже мертвы. Нам нечего терять! Будем работать группами. Одни оттесняют к пляжу, другие стараются утихомирить, третьи закапывают.

Разделились на отряды. Первая группа (славянская, как назвал ее Гоша) поднялась на косогор, вытянулась цепью вдоль обрыва. Впереди простиралось зеленое поле, по которому разгуливали ушлепки. Некоторые перемещались медленно — потерянно, кто-то бегал, где-то возникали скопления, вялые драки.

Гоша стоял между ПИФом и Ляпой:

— Каждый из этих торчков уникальный образец. Их бы в НИИ какой-нибудь или музей. Изучить загадочные комбинации чувств и мыслей, которые может представлять человек. Нам же, дорогие мои здравомыслящие ушлепки, просто необходимо прекратить их страдания. Там тысячи ликов скорби. Убедить себя, что это уже не люди, будет очень непросто. все-таки, ПИФ, опиаты у тебя в пиве. Омега, Омега… Сколько у нас бурдюков с водой?

Ему никто не ответил — возвращаться к припасам у кромки моря было некогда. Доктор шумно втянул воздух:

— Мне кажется или действительно пахнет кровью?

— Будет пахнуть, — гарантировал Вильгельм. Он взобрался на косогор и раздал оставшиеся подручные средства. — Омега не всегда соблюдает последовательность течения времени.

Одиночество может быть содержательным и полезным?

Где — нибудь в горах под крупными звездами остро чувствуется одиночество человека в мерцающей связке Земля — Вселенная — бесконечность. На Омеге все иначе. Ничего не связывало ушлепков ни с одной из осознанных человеком систем координат. Они оказались неизвестно кем, неизвестно где, лишенные могущества — и значит неизвестно зачем. Они не чувствовали одиночества, только усталость. Каждая клетка, каждая капля крови и загонщиков, и их жертв изнывала от невыносимой усталости.

Нельзя объяснить, почему они продолжали действовать.

Большинство торчков мирно сидели или зигзагами бродили по полю, словно боясь выйти за пределы очерченной кем-то линии. Качались, горько постанывали что-то под нос, плакали.

ПИФ видел, как четыре ушлепка встав в кружок и задрав майки синхронно гладили спины друг друга. С такими торчками проще всего — ударом ноги повалить на землю, подтащить к пляжу, забросать песком.

«Только не женщина», — в очередной раз думал ПИФ, подходя к скоплению торчков и выбирая жертву. С женщинами требовалось держать ухо востро. Многим нравилось расцарапывать себе лицо, рвать волосы, платья, делать что-нибудь неожиданное и опасное как для своего здоровья, так и здоровья загонщика.

Некоторые торчки старались улизнуть, но бегали не быстро, сгорбившись, словно что-то тянуло к земле. Встречались и такие, кто как ящерицы извивались по земле, вырывались, уползали — тогда работали в два крюка.

У многих выступала пена на губах. Несколько безумцев нанесли себе страшные кровоточащие раны. Этим, прежде чем закопать, пытались помочь — обтереть, облить водой.

Наконец, последний, самый непредсказуемый и страшный тип торчков — агрессивные. Они дрались, вырывались, визжали, клацали зубами, пинались. Порой не хватало и трех крюков.

Единственно, что позволило группам Хранителя работать эффективно — отсутствие взаимовыручки среди жертв. Они равнодушно наблюдали, когда других забивали дубинами, хватали крючьями, тащили по полю. Словно надеялись — до них очередь не дойдет.

Схватка не походила на битву, погром, избиение — скорее на игру или ритуальное шествие.

Двенадцать групп с баграми и дубинами неторопливо (сил не осталось) перемещались по полю, стараясь обходить места массовых скоплений торчков, где происходили драки, странные игры, другие попытки коммуникации. Справиться с несколькими буйными было много сложнее, чем с их разрозненными собратьями по несчастью.

Бойцы подходили к одинокому торчку, оценивали степень его опасности. Если тот не сопротивлялся, не орал, тычками, пинками подталкивали к пляжу, потом валили на землю. Вторая группа засыпала песком.

Агрессивных били сразу, оглушали, чтобы не сопротивлялся, не пытался подняться. Потом цепляли крючьями. Вырубать торчков старались с одного удара — иначе те могли броситься, ударить, покусать. Рисковать, прикладывать лишние силы никто не хотел, поэтому у большинства торчков головы были рассечены до крови. Наверняка.

Могильщиков всего десять, пять групп по двое в разных частях пляжа. Держа лопаты наготове, они заранее подбегали к месту, куда тащили жертву.

Скоро на вершине косогора выросла цепочка холмиков. Чтобы не тратить время, торчков стали сбрасывать вниз — на пляже сподручнее утрамбовывать их в песок.

Конечно, загонщики старались цеплять за одежду, но на исходе третьего часа мало кто обращал внимание, рвут ли крючья кожу, течет ли кровь. Наоборот, чтобы надежнее ухватить и быстрее дотащить вгоняли крючья поглубже в мясо, даже под ребра. Вырванные шматы плоти уже никого не смущали.

Когда количество блуждающих торчков уменьшилось втрое, зачистка стала походить на забой бельков. Забрызганные кровью загонщики напоминали пьяных промысловиков с дрынами. Шатаясь, ковыляли к своим жертвам — бить аккуратно не осталось сил. Лупили со всего размаха.

ПИФ старался не реагировать на белиберду, которую несли те, кого он забивал. Он хотел быстрее закончить с этим кошмаром, поэтому полубессознательно рассчитывал силу удара так, чтобы не требовалось второго. Вгоняя крюк в тело, ПИФ слышал, как железо скрипит по ребрам, но этот звук был менее болезненным, чем сигналы собственного тела об усталости.

Пытался удержаться от обморока сценариями того, что сделает, когда закончится бойня — посадит рядом Ляпу, и они навсегда уйдут с Омеги. Он вырвется отсюда, даже если придется делить тело с олигофреном, легко перестанет быть собой, очистит себя от себя. У него получится — он уже не хотел оставаться Иваном Владимировичем Покрышкиным. Омега отбила желание быть собой.

«Вот она четвертая стадия во всей красе. Нечеловеческая тоска».

ПИФ держался поближе к Ляпе, но к исходу операции загонщики перестали передвигаться вместе. Каждый выбирал собственный ритм. Шатаясь, часто — часто моргая, смахивая красный туман с глаз, они поодиночке бродили по полю и забивали оставшихся сверхчеловеков.

Восемьсот девяносто образов душевной боли. Даже глаза несчастных стали как у бельков — понять, о чем они хотят поведать невозможно. Некоторые пытались объясниться, но несли в основном околесицу.

Если вдруг находился загонщик, способный говорить на том же языке.

Если он старался понять просьбы.

Если бы он решился не опускать дубину на голову.

Если в бою все три если совпадали, муки палача и жертвы становились более мучительны.

Насыпи вдоль косогора и ниже по пляжу все больше напоминали братские захоронения. Конечно, это были не вполне могилы — из песка торчали бледные лица. Кровь проступала на песке в тех местах, под которыми упрятаны раны, нанесенные баграми загонщиков. Тела тех, кого они надеялись спасти, часто раздирали до ребер.

Многие головы, выглядывающие из песка, уже отключились. На тех же, кто еще тоскливо и испуганно вращал глазами, выл, плакал, старались не смотреть. Если у бойца оставались силы, он подходил к бедолаге и добивал деревянной ручкой багра.

Когда все закончилось, некоторые загонщики не нашли в себе сил упасть. Они бродили по вершине косогора, между холмиками и глушили — глушили — глушили ворочающихся торчков.

Картонное солнце над Омегой двинулось к закату, чтобы напомнить, сколько земного времени прошло с начала последнего дня Омеги.

От каких воспоминаний вы бы отказались?

Если бы ПИФ рассчитывал на долгую память, то подытожил бы — вид душераздирающих лиц торчков стал для него сильнейшим испытанием и самым крепким образом в сознании.

Примерно через десять часов после пробуждения Омеги вершину косогора и пляж покрыли почти тысяча холмиков. Это был результат трудов праведных всех тех, кто считал себя людьми разумными. Когда они выловили последнего буйного и угомонили баграми, ноги уже не слушались и подгибались от усталости.

Первым сошел с дистанции Орсини. Он отправился с ведром песка, чтобы припорошить очухавшегося торчка, но так и растворился среди поверженных. Наверное, прикорнул у одного из отдаленных холмиков. Луиджи знал — главное противостояние впереди. Для него требуется набраться сил.

Ляпа какое — то время с отрешенным видом бродила по полю. ПИФ поначалу испугался — не добивать ли торчков пошла, но равнодушная мысль «пусть работает, раз есть калории» заставила отвернуться от ее фигурки.

ПИФ, Гоша и несколько других ушлепков полулежали на вершине косогора не в силах оторвать глаз от поля битвы. Завораживающее зрелище — волосатые головы, торчащие из пропитанных кровью холмиков, похожих на пятнистую шкуру леопарда.

Грудь колет, во рту ощущение очень земного общественного сортира, перед слипающимися глазами пелена.

— Сорок душ на мне. Где приз? — пробормотал доктор.

ПИФ пустил по кругу пачку Lucky Strike и после того как все закурили, спросил:

— Если бы над полем битвы летали добрые ангелы, они бы догадались, что здесь происходит? Борьба добра со злом? Акт милосердия? Вакцинация против избыточного человеческого опыта?

У доктора как всегда был готов ответ:

— Мы переиграли торчков, также как чуть ранее неандертальцев, — Гоша пустил густую струю дыма в небо. — Здесь мы положили верхний предел человеку. Потому что на Омеге человек должен заканчиваться. Не двигаться выше. Большей концентрации человеком человека быть не может.

— А что начинается вместо?

— Начинается что-то другое. Пока мы не хотим знать об этом. Увы и увы со скидкой, для нас все начинается с человека, человеком и заканчивается. Аминь.

— Знаешь, доктор, — дрожащим голосом признался ПИФ. — Когда я был маленьким, мы любили закапывать друг друга в песок.

Он все больше чувствовал — это море, эта земля, это проясняющееся от туч небо постепенно становятся его собственностью, все больше принадлежат ему. Еще один бой и…

— У тебя было счастливое и очень опасное детство, дружок. Постарайся побыстрее о нем забыть. Ну что, прекращаем кровопролитие и прочие гуманитарные радости? — Гоша повернулся к другим ушлепкам, улегшимся на косогоре, и заговорил по-английски. — Именно сейчас мы можем вернуться на Землю. Запомните и передайте всем, кто слышит или может слышать. Сегодня последний и неплохой шанс уйти. Исполнить ваши мечты. Завтра мы будем просто мертвыми сорняками.

— Может быть, некоторые не хотят возвращаться, — пробормотал ПИФ. — Хотят лучшей участи. Еще раз попытать шанс, который дала им Омега.

— Идиоты эти некоторые, — ответил Гоша. — Омега больше не раздает шансы.

К Хранителю, распластавшемуся неподалеку, приковылял месье Кевур:

— Люди интересуются, — заговорил он по — французски, — У Вас есть силы? Мы решили попробовать.

Хранитель кивнул на Гошу, который напевал что-то под нос и, свесив ноги с вершины косогора, беззаботно болтал ими. Вид у доктора был столь непринужденный словно у него открылось сто второе дыхание.

— Этот мясник может лопату удержать. Идите на пляж — он вас присыплет, — когда Вильгельм произносил последнее слово, он уже спал.

Месье Кевур крикнул Гоше по-английски:

— Мы тоже хотим уйти.

— Своевременное решение. Катитесь вниз, — Гоша встал и подошел к бойцам Хранителя. — Ну что, монсеньоры, кто хочет отведать моей, нечеловеческой силы усталости? — и первым сиганул с косогора.

Через десять минут все было кончено — еще одна аккуратная братская могила и торчащие из нее спящие головы. Эти люди несколько лет нормально не отдыхали. Сегодня они эмоционально и физически выложились, поэтому им потребовались считанные секунды, чтобы заснуть.

Не выпуская из рук лопаты, доктор лежал у ровненького ряда холмиков. Он продолжал напевать, с любовью рассматривая небо, освобождающееся от туч. Небо тоже смотрело в него и передавало ему часть своих безграничных сил.

Силы потребуются завтра. Много сил. Завтра он сделает Омегу окончательно и бесповоротно своей. Доктор Гоша заснул с улыбкой на губах. Он был уверен — грядущая ночь станет для Земли самой спокойной за истекший месяц.

Вы готовы рискнуть — закопаться в песок и уснуть?

Непонятно, кто кого поддерживал. Невероятно, но они протащились бесконечное расстояние (750 м (!) — счетчик в голове настоящего инженера отключается только вместе с сознанием). Последние метры до дома Густава, где Ляпа и Хранитель упрятали Пуха, ползли на коленях.

Пух лежал на полу, чуть присыпанная песком. Пелена на глазах растаяла — Пух очнулся. Он не пыталась встать, не делала попыток освободиться. Тело полностью атрофировано — сказался месяц анабиоза. Впрочем, сейчас оно ему вряд ли требовалось.

Ляпа подползла к Пуху:

— Нам осталось чуть — чуть пошевелить мозгами и мы дома. Чуть — чуть. Тебе плохо?

— Очень. Тоска зеленая.

— Последняя, самая болезненная стадия заболевания Омегой. Значит, пришло время уходить. Вспомни, у тебя уже получалось нырять на Землю. Теперь надо выбраться туда навсегда. Вернуться.

— Стойте, — закричал ПИФ. Он схватил Пуха за ворот испачканной, разодранной в лохмотья рубашки, — Струсил?! Я знал — струсишь. Знал! Ушлепок малодушный.

— Ага. Природа не терпит умножения сущностей. Нас не может быть двое, трое в этой бесконечной Вселенной. Покрышкин Иван Владимирович один. И наверняка тот, что счастливо пребывает на Земле. Четвертую стадию заболевания Омегой никто не отменял — ты не выживешь здесь. Тебе как воздух потребуется уйти. Стать другим человеком.

— Дудки, — закричал ПИФ, потом внезапно сник. — Мы еще посмотрим, у кого хватит воли, остаться последним из Покрышкиных. Знаешь, ушлепок, чем мы отличаемся друг от друга?

— Нет ни одного пунктика, по которому мы были бы схожи.

ПИФ оставил колкость без внимания, с трудом поднялся:

— Тем, что я смог стать человеком. И значит, попытаюсь еще раз. Буду перестраивать эту территорию, упавшую как снег на голову, а не убегать. Потому что человеку убегать некуда. Он уже человек, а не просто планирует им стать.

— Красивые слова. Ты же знаешь, здесь нельзя быть человеком.

— Человеком не бывают, человеком становятся. Время и место этому не помеха.

— Мы говорим об одном и том же, земеля.

— Только ты хочешь уйти, а я остаюсь, — ПИФ поднял лопату. — Хрен с Вами.

Он сорвал с постели Густава покрывало в форме норвежского флага и пошел набирать песок с тропинки.

— Ляпа, любимая, — зашептал Пух, улегшись рядом. — Прости меня. Я буду пытаться отыскать тебя на Земле. Мы станем совершенно, непредсказуемо, недоказуемо разными людьми. Возможно отделенными тысячами и тысячами километрами. Разные страны, национальности, степени слабоумия. Возможно, нам никогда не найти друг друга.

— Пустяки. Ты — русский, я — фанат БГ. Рано или поздно мы обязательно встретимся[41].

Когда пришел ПИФ, они спали. У него хватило сил только для того, чтобы слегка присыпать Пуха песком — самым лучшим проводником между Землей и Омегой.

ПИФ заснули рядом с Ляпой. В отличие от Пуха она не хотела отправляться в путешествие на Землю, не хотели искать пристанища для утомленных, страдающих сознаний.

ПИФ и Ляпа надеялись выспаться. Без снов, в черном омуте забытья, среди людей, которым доверяют, которые не станут бить дубиной или засыпать песком, чтобы помешать выбраться на самую главную в их жизни схватку.

Последнее, о чем подумал ПИФ: «Ну, брат Покрышкин, теперь твоя очередь поддержать огнем».

Дневник девочки Лесси. На Омегу и обратно.

…бесконечно долго возвращался. Чувствовал — многим соседям уже удалось уйти. Я же словно застрял в мусоропроводе. Ни туда, ни сюда — вне пространства и времени. Ровный изматывающий зуд в голове заставлял вновь и вновь бросаться на Землю, чтобы искать.

Несколько раз пробовал остаться на Омеге чуть дольше, в очередной раз наладить подобие быта, но стоило вынырнуть, словно в сон попадал. Кругом ощущение такой удушающей нереальности, что перехватывало горло. Я не сомневался — задохнуться мне не удастся, не удастся перестать существовать, выключиться, забыть и забыться. То, что осталось от моего разума, уверено требовало найти прибежище на Земле.

Наверное, это последний (или первый) из человеческих инстинктов — стремление возвращаться. Куда бы то ни было. Идти вперед, потом искать пути отступления. Вот и весь круговорот жизни.

Не знаю, сколько я блуждал, обращался в слабые искорки в чужих головах, незаметно для них тлел, остывал, выпадал обратно на Омегу в свой непрекращающийся кошмар.

Спустя вечность непрерывных поисков я превратился в рефлекс — бесконечные погружения в чужие судьбы, отчетливое понимание: «мне здесь нет места! — эти тела и сознания не мои, никогда не станут моими», кошмарные пробуждения на Омеге, туманные, одышливые передвижения по дому, рот, как у рыбы хлопающий губами, бессмысленные прогулки вокруг боярышников… и обратное погружение на Землю.

Я истлевал сам в себе, метался, выныривал снова нырял в поисках своего места, одухотворения, обретения форм.

Чтобы я не приносил с собой, какими бы истинами и откровениями не пытался ухватиться за чужие сознания, они безжалостно выплескивали, исторгали меня. Некоторые даже не замечали моего появления. Упертые, сферические, глухие, замкнутые! Не происходило ни малейшего взаимопроникновения. Я не мог заслужить роли участника или стороннего наблюдателя их судеб. Я по — прежнему оставался НИЧЕМ во всем величии и угрюмой завершенности этого слова.

Человеку научились пересаживать сердце свиньи. Привить инородную душу и разум представлялось намного более сложным. Несмотря на многочисленные приступы шизофрении, коими я был свидетелем, утверждаю — психи, рассорившиеся с головой, столь же непробиваемы… я искал — искал — искал, надеясь найти организм, который сдастся.

Неужели люди (себя я уже не относил к ним) так сильны, совершенны и завершены, что не допустят кого — то или чего — то, готового разделить с ними судьбу, привнеся лишь толику своего?

Не войти к ним ни днем, ни ночью. Мое присутствие в другом существе нельзя назвать назойливым. Я быстро испарялся из чужого тела.

Степень саморазложения, когда я возвращался на Омегу, возрастала многократно. На Омеге существовал уже я и не я. Злобное существо, с каждой новой попыткой понимающее — шанс вернуться, стать кем — либо или остаться кем — либо, все более призрачен.

Вы знаете примеры бескорыстного самопожертвования?

Наверное, я не зря сам себе казался злодеем, когда проделывал эту нехитрую процедуру. Для начала неуклюже выкатил из распредпункта четыре тележки, выбрал ближайший к пандусу фонарный столб, оценил простор — для оцепления, съемочных групп, жаждущих зрелища толп места более чем достаточно.

Снимать и рассматривать меня можно было отовсюду — из соседних многоэтажек, бывшего торгового центра, в котором теперь располагались охраняемые склады с продовольствием и бытовухой, с площади. Впрочем, укромных мест, чтобы оттуда изрешетить меня в труху, тоже хватало.

Морщась от дребезга колесиков, я дотащил тележки до столба, аккуратно положил рюкзак на землю, вытащил небогатый реквизит — желтую сигнальную ленту, ремень, склянки для песка. Одновременно я проговаривал последовательность, в которой мне потребуются эти предметы.

Я рассредоточил тележки вокруг себя, ориентируя их во все стороны света (ручки тележек к центру образовавшегося плацдарма), натянул между ними сигнальную ленту, не торопясь протаскивая скотч сквозь такелаж. Получилось десять изумительно желтых полосок, огораживающих пятачок у фонарного столба от внешнего мира.

Я делал все обстоятельно, уже сейчас стараясь привлечь внимание зевак.

Людей на улице пока немного. Приближался обед, за ним мертвый час.

«Какова ирония? Кузьма Прутков от восторга ушел бы в запой всей своей собирательной бандой».

Я перелез через намостыренную ограду — внутри периметра предстояло продержаться как можно дольше. Я не надел подгузников. Крови будет столько, что никто не заметит, когда я посчитаю нужным справить нужду малую, нужду неминуемую.

Утаптывая траву на плацдарме, выпил приготовленный комплект таблеток, поглядывая на вход в складские помещения. Там уже переминались двое охранников, курили и напряженно смотрели в мою сторону.

Мне жуть как не хотелось продолжать мою затею. Я бы возблагодарил небеса — если бы охранники гигантскими скачками прискакали бы ко мне, нарядили бы в смирительную рубашонку.

Я выбрал место, где удобнее пристегнуться — требовался максимальный угол обзора и прикрытие со спины.

«М — да, корма будет моим слабым местом».

К охранникам вышел штатский и нетерпеливо махнул в мою сторону. Те послушно, но не спеша двинулись ко мне. Я спешно пристегнулся ремнем к столбу, охранники ускорили шаг, но теперь мне казалось — двигаются они слишком медленно. Я успею!

Еще несколько жадных взоров прохожих. Испуганный шаг назад бабульки с ребенком в то мгновение, когда достаю из кармана армейский Victorinox и открываю лезвие. Его остроте позавидовал бы сам Карл Элзенер[42]. Охранники в десяти шагах. Изо всех сил ору:

— Стоять, — внутри обрывается Какая-то нить, горло рвет от боли, сердце штурмует грудную клетку. Немногочисленные прохожие застывают на месте.

— Никому не подходить к ограждению, — из последних сил ору я и уже тише. — Мне нужно сделать важное заявление.

Охранники продолжают почти незаметно подступать ко мне.

— Не подходите, — предупреждаю я, и уже своим обыкновенным голосом признаюсь в необыкновенной перспективе. — Иначе я буду мучительно долго убивать себя.

Когда улавливаю новое, почти незаметное движение охранника, когда вижу не менее десятка любопытных лиц, впившихся в меня взглядом… я с размаха втыкаю Victorinox в основание шеи, стараясь не попасть в трахею.

Сознание стремится выскользнуть из меня, руки переполняются ватой, коленный сустав теряет устойчивость. Мне нельзя терять контроль над собой, разваливающимся в мозаику страха, боли, отчаяния. Пытаясь перерезать сонную артерию, деловито кручу в ране нож, затем с хлюпом выдергиваю его из себя.

Кому хорошо от того, что вы живете?

Щедрые брызги крови долетели до первого ряда зрителей. Когда рассеялась тьма, заполнившая меня после удара ножом, я прочитал испуг в глазах зевак, изумление и лихорадочную жажду видеть, что произойдет дальше.

«То, что надо. Значит, не зря», — мне было головокружительно страшно и чертовски больно, несмотря на горсть выжранных болеутоляющих.

Рана на шее жгла и пульсировала. Потоки артериальной крови, выхлестывавшие из меня, не убывали, текли по телу. Отвратительное липкое ощущение, темные пятна перед глазами, слабость в ногах, сухость во рту. Я поднял двухлитровую бутыль с водой, предусмотрительно заготовленную у ног. Она показалась столитровой.

Впрочем, ливень из меня должен вот — вот прекратиться — скорее всего, раны чуть затянутся, либо я буду наполняться новой кровью либо я ошибался и через мгновение умру.

«О том, что будет крайне неудобно стоять в луже собственной крови, я не подумал».

Охранник, ненадолго застывший у ограды, решительно дернул в сторону одну из тележек. Я среагировал незамедлительно — нанес колющий удар себе в живот, под ребра и истошно завопил:

— Я же предупреждал «стоять»! Мне чертовски больно. Не видите?! Не приближайтесь! — «надо было заранее придумать пару десятков убедительных предостережений».

Гул негромких бесед из уплотнившейся толпы создавал хороший фон для моих будущих сенсационных заявлений. За спину я не мог заглянуть, но лопатками чуял — на тротуаре позади тоже кучкуются люди.

— Слушай, дядя, — негромко заговорил охранник, — Перестань чудить. Не знаю, как ты это делаешь, но тебе точно нужна наркологоэпилептическая помощь.

— Вот и помоги мне, дружок, — ласково попросил я. — Объясни ментам — если они ступят ближе, чем на три метра к линии обороны, изловчусь и срежу себе голову, — звук сирен, затеплившийся вдалеке несколько секунд назад, неутомимо приближался. — Срежу себе голову, если подойдут менты, — крикнул в сторону рыжего парня, снимавшего меня камеру мобильного.

Охранник пронырнул сквозь толпу и ушел из поля зрения вправо. На периферии появились двое в белых халатах. Подходить не стали. Равнодушно закурили и, показалось, заговорили о чем — то своем.

Минут через пять на линию обзора вынырнули два мента и знакомый охранник, продолжавший что-то втолковывать худому как швабра слуге народа.

Менты, не глядя в мою сторону, оттеснили собравшихся на безопасное по их мнению расстояние.

«Десять метров — идеальная нейтральная полоса. Надеюсь, к вечеру она не увеличится, и я докричусь до самых впечатлительных из моей публики».

— Уважаемый, что происходит, скажи? — оттесняемый в сторону рыжий верзила продолжал направлять на меня мобильный. — В чем фокус? Вы же не просто так себя порешили?

— Мне нужна пресса! — крикнул я, — Эфир. Нужен эфир. Первый канал. CNN. И не подходите ко мне. Передай это всем.

Теперь кровь лилась из меня тоненькой струйкой. Наверняка, когда все закончится (если закончится) мне потребуется переливание крови.

«Дьявол, какая у меня группа?! Попросить подготовить материал заранее? Или за мои подвиги, меня затолкают в безнадежно длинную очередь страждущих?».

Подъехали телевизионщики из неизвестного мне агентства (непроизносимое сочетание букв и цифр), и после неудачных переговоров с ментами, расположили камеру метрах в тридцати от места происшествия.

К этому моменту менты выстроили вокруг меня оцепление, но по — прежнему никто не подошел. Прибытие телевидения подвигло полковника на переговоры. Он приблизился к ограждению, чуть заступив за оговоренные мною три метра до тележек. Огорченно изучил меня.

— Слышишь меня, камикадзе? — уточнил он, прежде чем начать беседу — видимо мой внешний вид живописно иллюстрировал, что я не могу видеть — слышать — стоять.

— Слышу, товарищ полковник. И вижу. Не подходите ближе, — предупредил я.

— И не подумаю, — задумчиво ответил мент, мое обращение по уставу очевидно понравилось ему. — Слушай, парень. Я скажу несколько соображений, почему ты не можешь и не будешь стоять на этом месте. Потом у тебя будет пять минут, чтобы принять решение.

— Валяйте. Вы все равно не отстанете.

— Можешь сразу сказать «нет». Не возражаю, — по всему было видно он с нетерпением ждал, когда я без посторонней помощи свалюсь в обморок и нестандартная ситуация рассосется само собой. К моей великой радости, в обморок падать я не собирался. Мысли залипали, двигались с проворотами, но все еще удерживали меня на плаву. Потеря крови сказалась лишь грандиозной слабостью, упрашивающей меня взлететь в небо. Я отнекивался словами, которые приготовил для вечернего эфира.

— Слушаю, товарищ полковник, — не будет ничего зазорного, если я потяну время.

— Ты прекрасно знаешь, что происходило в предыдущий месяц. Содом и Гоморра. Мои ребята хлебнули всякого, и твое разукрашенное тело не вызывает у них никаких эмоций. Каждый из нас работает по 18 часов в сутки, чтобы такие как ты окончательно не сошли с ума, не бросились грабить, бить и насиловать. Ты видел, что в Штатах происходит? Оккупируй статую Свободы и срежь ей голову. Не помогли ни комендантский час, ни дружины. Хочешь, чтобы в Москве люди обезумели и начали погромы? Сегодня за полдня весь мир постарел на несколько лет. Четверть населения тихо тронулась. Мы с буйными не успеваем нянчиться. Медики и МЧС до сих пор не собрали по районам пенсионеров, которые не выдержали. Родильные дома и морги переполнены. У нас уже четыре недели особое распоряжение. Ни сборищ, ни акций. Мы сейчас имеем право любого митингующего на фантики крошить. Сейчас население стареет со скоростью примерно два года в день. Завтра — послезавтра начнется такая паника — Кантемировская дивизия не поможет. С утра особое распоряжение к особому распоряжению — не церемониться ни с кем. Огнем и железом удержать порядок. Я не даю команды порвать тебя на куски по одной причине. Догадываешься по какой?

Я покачал головой. Подполковник вздохнул, обернулся (наверняка, наличие ненужных ушей он проверял по инерции — прошедший месяц научил не бояться никого и ничего).

— Распоряжения — распоряжениями, но я понимаю — пока ты здесь торчишь, это хоть немного отвлекает людей от мыслей о скорости старения. В среднем месяц жизни за каждый час! В Китае говорят еще быстрее. Неплохо слегка притупить всеобщий ужас. Поэтому я рискну и потерплю, пока ты брызгаешь кровью. Час — полтора. Максимум. Въехал? Продержишься?

Я кивнул.

— Можешь для пущего эффект побольше реквизита в себя воткнуть. Журналистов к тебе пустить не смогу — голову снимут. У нас наверху все еще вдоволь доброхотов, которые дальше носа не видят.

— Есть и другой вариант?

— На тебя набрасывают мешок и увозят лечиться. Все просто. Ну что? Твой выбор через пять минут.

Конечно, я согласился работать на нервные органы правопорядка. Я не стал пояснять полковнику, что хочу напугать людей посильнее, чем нынешняя скоростью старения.

Что сильнее страх или ненависть?

Я чувствовал, как к моему плацдарму приливают новые зрители, и старался не глядеть вглубь. Иначе потеряю голову, пытаясь высмотреть Ляпу, одновременно надеясь, что она далеко отсюда. Там, где не столь велики шансы не попасть в перекрестье прицела снайперской винтовки. У Ляпы нет иммунитета к смерти. Мне же категорически наплевать на плавание прицела по моему лицу.

Маленькая сгорбленная старушка у линии оцепления бухнулась на колени и подползла к ограждению.

— Пропустите, — заорал я, — Уберите ваши танковые ежи.

Полковник дал отмашку. Не вставая с колен, бабушка сползла с асфальта на вытоптанную землю у тележек из супермаркета, щедро обмотанных желтой лентой.

— Вижу, ты можешь помочь, — причитала она. — Сынок, не хочу умирать. Мне 56 всего. Помоги. Я рада, что дождалась тебя.

Я увидел, как полковник, переминающийся неподалеку, довольно сощурился. На переднем крае оцепления на колени рухнула и молитвенно сложила руки еще одна женщина.

«Неужели полковник так быстро нашел желающих играть второе пришествие?».

Я как мог успокаивал бабульку. Менты и санитары выдержали весомую паузу, чтобы я успел обнадежить «успокойся, мать… завтра все изменится… кошмар закончится…», потом вывели женщину за приделы видимости.

Наконец, у меня появилось время заняться главным. Плюхнулся на землю. Подтянул рюкзак. Он, как и все вокруг, был в темных пятнах.

«Юшка будет еще лет двести сниться», — мои столь далеко идущие мысли иначе как немотивированным оптимизмом не объяснить.

Двигался я заторможено — сыграла роль колоссальная потеря крови. Достал полиэтиленовый пакет, склянки Вано.

«Черт не захватил, чем пересыпать», — я пригоршнями зачерпывал песок и аккуратно через край дрожащей ладони ссыпал в бутылочки.

Кровь, стекавшая по левой руке, пропитала рукав рубашки, капала на руки, на джинсы, в песок, впитывая песчинки, образуя маленькие темные шарики. Шарики скатывались в бутылки.

«Вот он новый мост на Омегу. Если весь этот кошмар не поможет, — думал я, глядя в наполненные склянки, — значит, они обречены». Если бы меня спросили, что за мост, о ком, о каком кошмаре, я говорю, о людях на Земле или существах с Омеги, я бы не ответил.

Закончив работу, я прошептал над сыпавшимся песком:

— Неужели этого недостаточно, чтобы они прошли. Вернулись», — определенно эти мысли были о жителях Омеги.

И вдруг полились слезы. Поначалу я думал — это кровь, пока не поймал на щеке и не рассмотрел на пальце прозрачную каплю.

Какая-то струнка, самостоятельная от основного меня, по независящим от основного меня причинам задрожала от непонятного и недодуманного горя. Причин для печали у меня хоть отбавляй. Но основную, вызвавшую слезы в тот момент, я осознал день спустя, когда разбивал наполненные песком склянки.

Я хотел избавить человечество от самого главного, но неудобного чуда — шокирующей, изматывающей, тягостной непредсказуемости дня грядущего. Для остальных эта непредсказуемость было карой. Для меня же высшей ценностью осталось именно ожиданием невозможного. Не переболев в детстве верой в чудо, не избыв, я стараюсь сегодня вытоптать ее ростки, укрыв Омегу, отрезав ее от всего остального мира. И от себя.

Что может быть страшнее стремительного старения?

Полковник вернулся через час сорок пять. Силы мои побулькивали ниже ватерлинии. Я уже осознал — планируемых суток не выдержать.

— Время, боец, — наверное, это называется металлический голос — возражать ему сложно.

У меня оставался дополнительный аргумент:

— Вы же можете пропустить телевизионщицу? Без камер, — взглядом я указал на белобрысую пигалицу, прыгавшую с микрофоном среди толпы (наверное, брала интервью о впечатлениях зрителей от кровавой бани).

— Торгуешься, боец? Испытываешь?

— Всего лишь еще одно одолжение и вам удастся избежать некрасивого силового решения. Не потребуется мешков на голову и сонных пуль. Я мирно усядусь в Скорую, и инцидент исчерпан. Я же покорно сыграл роль Мессии.

Полковник кивнул.

— Ты же понимаешь, она микрофон навесит? А мне сейчас не до обысков.

— Понимаю. И камера будет издалека снимать. Все это хорошо вписывается в нашу общую теорию развлечения людей.

— Не примазывайся. Семь минут.

— Десять.

— Восемь. Начальство висит на плечах. Пока не дематериализую тебя, не успокоится. У меня пятнадцать орлов по периметру. Скорая у тебя за спиной. Если дама кончит, а ты продолжишь цирк, не приму никаких оправданий.

— Принято, — через минуту белобрысая девушка протиснулась через ограждения. На вид ей было лет пятнадцать. Она встала у тележек и выпученными глазами оглядывала мое израненное тело.

— Камера снимает? — начал я интервью.

— Да, — вопросов у белобрысой не проявилось, время уходило сквозь песок.

— Почему ОРТ не приехало? — подбодрил я ее.

Она пожала плечами:

— Сейчас они не делают столь безнадежных репортажей.

— Меня куда воткнуть хочешь?

— Кабельное. ЗАО, — она покраснела и с жаром добавила. — Через двадцать минут после эфира вывешу на Ты-трубе с английским подстрочником.

Видимо перспектива снять самое популярное видео Апокалипсиса заставила девушку оживиться:

— Что Вас вынудило на ритуальное самоубийство? — заворковала она. — Нынешние ужасные и необъяснимые потрясения?

— Это не самоубийство, — уверенно возразил я.

— Как? — захлопала она глазами.

— В определенном смысле пока я бессмертен.

— Не путайте меня, пожалуйста, — прошептала она. — Мне сказали, у вас три летальных ножевых ранения.

— Два, — скромно поправил я, пора было брать быка за рога. — Я решился на самопожертвование ради того, чтобы сообщить — все, что произошло с нами — не самое страшное.

Белобрысая оживилась:

— Чего уж хуже старения? — фыркнула она. — Солнце внезапно увеличит светимость в миллион раз, и мы сгорим в один момент?

— По крайней мере, это очень внятная перспектива.

«Думай — думай, — уговаривал я себя, — что может быть ужаснее старения? Год за сутки — ничего апокалиптичнее и представить нельзя. Народ доведен до черты».

— Уже завтра случится главная катастрофа — у нас начнется невыносимая ломка от того, что захочется вернуться. Но мы никогда не узнаем куда. Нам некуда возвращаться, некуда идти! Все самое главное и непереваримое происходит здесь и сейчас. Завтра не останется даже надежды, что есть что-то помимо чудовищного «здесь и сейчас». Нет никакого будущего и никогда не будет.

«Туфта. Это не проймет», — и тогда я решил сказать горькую правду. Потому что правда всегда болезненное явление для многих и многих существ, все еще осмеливающихся называть себя людьми. Мне пришлось на память процитировать несколько строчек из записок пуэрториканской девушки.

— Завтра многие дети проснутся не теми, кем заснут сегодня. Они не станут хуже, — я пропустил «возможно, они даже излечатся от некоторых болезней». — В эту страшную ночь они приобретут опыт, который никогда не позволит им вырасти счастливыми людьми.

Пока полковник не вывел белобрысую, я продолжал пугать людей тем, что их дети изменятся до неузнавания, станут приютом для чужого искушенного разума. Всю оставшуюся жизнь они будут ненавидеть себя, потому что их тело и сознание не будет принадлежать им полностью.

Более страшного сценария для человечества я придумать не смог.

Назовите свою цену исцелению?

«Ну что ж дело сделано, — подытожил я, — Возможно, они не поверят мне. Но никто не останется безучастным. Потому что парень, из которого вылились литры крови, а он остался проповедовать и запугивать, ей — ей заслуживает внимания».

Внимание, опасения, страх, а значит и популярность в последующие сутки мне обеспечены. Деструктивные чувства легко транслируются между взрослыми. Еще легче передаются детям. Обезумевшие от ужаса родители сыграют роковую роль катализатора — паника, которую испытают дети снимет с них и без того непрочные покровы защиты. И тогда ушлепки с Омеги… Я подхватил рюкзак, раздавил во рту очередную таблетку кофеина и, покачиваясь, пошел к Скорой.

Точный выстрел пробил грудную клетку. Несмотря на то, что я ждал его, я заорал от новой боли. Многие люди за линией оцепления подняли к лицу фотоаппараты. Полковник выскочил из-за спины и выдернул из кобуры пистолет.

«Рассчитывает прикрыть мое бессмертное тело своим смертным?»

Перед глазами поплыли клочья тумана. Я поднял голову к вершинам окружающих меня мгноэтажек. Там сидит кто-то, кто не хочет, чтобы люди возвратились с Омеги на Землю.

Вторая пуля пробила грудную клетку в районе правого легкого.

«Интересно — если меня нашпигуют свинцом как пашню Курской дуги, я удержусь на ногах? Смогу попросить сделать переливание крови?».

— Бегом в машину! — скомандовал полковник.

Я надеялся — мои приключения, моя боль вот — вот закончатся, но когда нежно поддерживаемый с двух сторон я садился в скорую, раздался негромкий хлопок. Все заволокло дымом.

кто-то дернул меня внутрь машины. Сопровождавшего санитара отшвырнули от скорой (я видел, как армейский ботинок, вынырнувший из темноты автомобиля, разбил ему лицо).

Последнее что я запомнил — рев мотора, визг тормозов и треугольник Гошиной бороды. Последняя мысль — «теперь я понимаю значение слов «в его глазах плясали бесенята».

Дневник девочки Лесси. На Омегу и обратно.

Я нашел приют в тесном сознании малолетней дурочки и был обречен раствориться в нем. Мои руки превратились в черные неловкие клешни. Потные ладошки, пальцы с обгрызенными ногтями.

Я был великим человеком, но уже плохо помню об этом. Остались только инициалы — МБХ, но скоро и они потеряют смысл. Я не держу зла, что мне придется стать кем-то другим. Я даже рад, что внесу искорку смысла в чье — то затуманенное, обморочное существование. Хоть на миг.

Сколько я пробыл на Омеге? Гоню от себя вздорную мысль — девять месяцев, семь дней. Реинкарнация, почкование неувядающего духа — слишком легкие объяснения для Омеги.

На другие я не способен, потому что даже побывав там, перепрыгнув через голову, я остаюсь человеком. Как и всякий человек, я не знаю, откуда появился и не имею ни малейшего представления, куда уйду.

Вы думаете, сценарий Вашей судьбы уже утвержден?

Хранитель очнулся там же, где отключился — на вершине косогора. Рядом никого не было — ни доктора Гоши, ни братьев Покрышкиных.

«Было бы неплохо, если бы я проспал все самое главное, — решил Вильгельм и пристально оглядел вереницы холмиков, — Одному Богу известно, в чье сознание забрели и запутались там ушлепки. Навсегда запутались. В эти сутки тысяча детей, убогих, насмерть напуганных станут не теми, кем значились до этой ночи».

У Вильгельма не повернулся бы язык сказать, что они станут более счастливыми. У симбиоза истосковавшихся, отказавшихся от себя, не развивших душевных качеств немного шансов испытать сложносочиненную радость от своего существования.

Хранитель не удивился открывшемуся пейзажу — скорее обрадовался. Предстоящая битва должна пройти в более скромных, чем в прошлый раз интерьерах.

И вновь он уверился в своей правоте — только нейтральная конструкция Омеги имеет право на жизнь. Если бы не самонадеянные эксперименты с Земли, можно было добиться гармонии. Значит, теперь надо сделать так, чтобы здешние мечтатели больше не нарушили процесс саморазвития территории. У Вильгельма имелся план, как действовать дальше.

Орсини решил — прятаться в замке смертельно опасно. Он может рассыпаться песком, обрушиться в море. Море вокруг растаяло как мираж, превратилось в простирающийся к горизонту архипелаг луж. Они выглядели черными дымящимися кляксами на серой поверхности песка, покрывающего все вокруг, переваливающегося за горизонт. Между кляксами важно прогуливались чайки. Они довольно крякали и совали клювы в горячую воду.

Море высохло или его впитал песок?

Бывший священник подхватил автомат и спустился на деревянную пристань. Зыбучие пески тянулись во все стороны от замка. Необходимо найти способ найти и обезвредить тех, кто остался на Омеге ради Омеги. Но сначала добраться до них.

Луиджи двинулся вокруг замка. Доски под ногами предательски заскрипели.

Над горизонтом взошло чуть пополневшее, но все еще равнодушное солнце. За исключением солнца и поблескивающего архипелага луж, все остальное — поселок, березки, дома, красные скалы на пределе досягаемости взгляда стали настолько бутафорскими, что казалось, их вот — вот вынесут за кулисы.

Замок выглядел отцветшим и высохшим — обителью не пестрых диснеевских кукол, а дурехи — Белоснежки, проигравшей все битвы и не имеющей шансы проснуться.

Ветер обрел неприятную сухость. Наконец, Орсини обнаружил узенькую каменную гряду, которая тянулась от пристани к пляжу.

«Как жила или холка дракона», — подумал Орсини, ловко спрыгнул на камни и пошел к берегу. Омега дала ему шанс вернуться на поле боя.

Ляпа пробиралась по теперь уже окончательно безжизненным тропинкам поселка. Она с удовольствие шаркала ногами, чтобы побольнее сделать крупному красному песку. Ее не покидало ощущение, что песок покрылся белым налетом, на нем словно мох налип. Кое — где на тропках встречались ямы — их выкапывали для того, чтобы засыпать близлежащих ушлепков.

Ноги вынесли на окраину и привели к бараку, откуда люди, возомнившие себя всем и вся, не смогли уйти самостоятельно.

Девушка нащупала выключатель. Псевдодемиурги сидели на своих местах. Сначала Ляпа подумала — это одежда на них порыжела. Но присмотревшись, поняла — они голые. Точнее это уже не люди, а статуи из песка.

Сидящие в бараке стали песочными скульптурами. Каждая морщина, каждый волосок вылеплены идеально. Омега изобретательна, талантлива и играет по — крупному.

Ляпа знала — как только она выйдет отсюда, и шум ее шагов в этом бараке стихнет, песчаные скульптуры осыплются. Легкий ветерок будет гонять песчинки по полу, выравнивая поверхность.

Омеге больше не нужны фантазии сомневающихся в своей силе существ. Она устала ждать действий и превращается теперь в неплотную рассыпающуюся на песчинки форму. Ей необходимо придать новую устойчивую конструкцию. Будет ли она нейтральной? Ляпа решит это, когда окончательно победит.

ПИФ не сомневался — что бы ни произошло дальше, больше он не увидит поселок. Поэтому с особым интересом отнесся к его архитектуре и топографии, которым не успел уделить внимания в день прибытия.

Дома в поселке стали кособокими, пьяными словно какие — то гиганты шалили, аккуратно сдвигая кирпичные кладки. За сутки строения постарели на сотни, возможно и сотни тысяч лет. Часы или минуты отделяют их от того, чтобы осыпаться песком.

Пожелтевшие березки качали гривами. Опавшие листья, подгоняемые ветром, застревали в густой зеленой шевелюре боярышников. Откуда бы ни дул ветер, он приносил пестрый урожай. Новые цвета будоражили, лихорадили воображение. Нет ничего краше и тревожнее осенних полутонов. Хотелось думать о чем — то отжившем и перерождающемся.

В данный момент эволюционирующие растения и пять задержавшихся здесь ушлепков стали самым турбулентным явлением на Омеге.

Уходить из вымершего поселка не хотелось, но когда сквозь заросли мелькнула серая гладь высохшего моря, ПИФ уверенно вывернул к пляжу. Там должно окончательно выясниться, что Омега принадлежит ему.

Гоша бродил среди бугорков песка. Какая-то картина не могла вспомниться. Верещагин? «Панихида по павшим воинам»?

Ушлепки спали. Лица их побледнели до синевы. Доктор не сомневался — большинство из них уже на Земле. Он даже допускал кощунственную мысль — если им не удалось проникнуть в чужое сознание, если они с боем не прорвались в голову какого-нибудь бедолаги, заставив забыть все и вся… у них есть шанс незаметно вернуться в самих себя. Отыскать, найти уютное место и, не потревожив запутанную информационную паутину, кошкой свернуться в укромном уголке. И никогда не рассказывать об Омеге — забытом страшном сне.

«Что может быть проще — внушить самому себе, что этот пыльный заброшенный шкаф в голове — всего лишь сны? Не смотри вглубь, не пытайся отыскать в себе Омегу!».

Доктор был в растерянности от собственной хладнокровной уверенности в победе.

«Возможно, спокойствие это хорошо. К самому главному делу своей жизни следует подойти без эмоций».

Как должны измениться люди, чтобы жизнь наладилась?

Я очнулся на дне огромного бассейна.

«Где такой отыскали? Арендовали Олимпийский, чтобы отмыть меня от крови?».

Сверху бил яркий свет, белый кафель благодарно блистал. По всей видимости, меня искупали, переодели, забинтовали как мумию. Возможно, и переливание сделали — душа во мне ощущала себя вполне живой.

Я лежал на непросохшем полу. Подмокшие бинты щекотали спину. Приподнялся на локтях, рядом оказалась кафельная стенка, по которой я заполз выше и принял сидячее положение.

В пяти метрах от меня стояла нарядная пестрая фигура — доктор Гоша повторно представал передо мной без своего ослепительного халата. Черная рубашка, красные иероглифы и драконы, хаотично разбросанные по ней, аккуратная медная борода.

«Надо учесть, что когда он передевается, то сразу пытается меня прикончить».

Слева, на стартовой тумбе, сидел убористый, сухощавый субъект. Я не смог рассмотреть в руке у него пистолет, однако не сомневался — этот тип с оружием. Иначе не ясна его роль в складывающейся мизансцене.

Мой рюкзак (открытый) валялся у ног доктора Гоши. На противоположной стене бассейна я рассмотрел бутылочки, которые наполнил песком и битым стеклом, плюс ту, что вытащил из румынской куклы. Выставлены рядком, через равные промежутки — четыре места, словно мишени в тире.

— Ты в меня стрелял?

— Упаси Бог. О’Хели никак не может успокоиться. Снайперов натравил. Извини, я тебя спас.

— Ты сволочь и предатель, — отрезал я.

— Извини за Коллекцию, — сказал он, хотя, прежде всего, я негодовал из-за покушений (вчерашних?) на мою персону. — Я поддался минутной слабости. Решил — мы заигрались с Омегой. Никто из сычей не хотел нести ответственность. Все были в ужасе от предположений, что же еще приключиться с нашими разумами и телами. С Землей. Насчет тебя, ПИФ, у меня сработала интуиция. Хочешь, верь, хочешь, нет. Я был практически уверен — до поры до времени тебе ничего не грозит. Имелись основания.

— Ты меня притащил сюда делиться этими основаниями? И горилку с собой взял, чтобы я не сопротивлялся и слушал?

— А ты не хочешь разобраться? — Гоша подошел к противоположному краю бассейна, взял одну из склянок.

— Я хочу набить тебе морду.

— Возможно, когда ты выслушаешь все — это желание окрепнет.

Вы бывали стопроцентно уверены в своей удаче?

Даже, когда они сошлись на том самом месте, где ПИФ первый и последний раз обнимал Ляпу, ничего в лицах не дрогнуло. Не осталось ни сомнений, ни опасений — чистая как слеза уверенность в собственной победе.

Доктор Гоша старался изображать некую человеческую суетливости и разговорчивость, делал вид, что как и прежде, искрит, но глаза оставались пусты.

— Думаю — у всех нас имелись мотивы перекантоваться здесь. Наверное, есть основания удерживаться на Омеге и впредь.

Они пристально огляделись. Каждый пришел с тем, что заранее припас или прихватил по дороге.

В руках у ПИФа багор. Он воткнул его в песок и небрежно раскачивался на нем.

Ляпа пришла со своим топором. Она держала его на плече как заправский дровосек.

У Луиджи закинут за спину АКМ.

Вильгельм крутит в руках древнюю пищаль или ружье — наверное, именно таким крокодилом гайдуки пугали несговорчивых купцов.

Гоша выглядел миролюбивей всех — за поясом обыкновенный столовый нож, ноги притоптывают по песку словно примериваясь, как бы пуститься в пляс.

Доктор взял на себя роль арбитра в непростом переговорном процессе:

— Несмотря на то, что мы настроены столь решительно и сурово, — он говорил по — русски. — Давайте не использовать во вред друг другу дисбаланс в вооружении.

Кивнул только Луиджи.

— Никто не будет великодушен, чтобы не мозолить глаза и отправиться куда — нибудь подальше от заливных лугов Омеги? — без особой надежды спросил Гоша.

Желающих не нашлось. Вильгельм глухо заухал:

— Еще несколько часов и заливных лугов Омеги не останется. У каждого из нас есть предложение, как разрешить наши противоречия.

— Кровью, — буркнул ПИФ. — Сегодня Земля не откликнется, даже если мы здесь трижды перережем друг другу горло.

— Ох, уж это рязанское остроумие, — взвился Гоша. — Мы и без него знаем, что кровью. Но детали ты, Иван Владимирович, наверное, не потрудился сгенерировать.

— Ты потрудился! Ты сгенерировал и обыграл эту ситуацию еще до того, как присутствующие здесь узнали об Омеге. Ты специально подвел нас к этой дуэли. Поставил раком.

ПИФ постарался вложить в упрек все недовольство происходящим.

— Ты переоцениваешь мою предусмотрительность, ПИФ. Уважаемый Вильгельм старше меня вдесятеро. Увы, сегодня я импровизирую. И еще килотонны увы вдогонку — это происходит не в той ситуации и обстоятельствах, в которых мне хотелось.

Луиджи передвинул ремень, так чтобы АКМ очутился у правой руки. Дуло пока смотрело в колени Хранителя, но и эта почти незаметная эволюция положений взволновала тех, кто пришел сражаться за Омегу.

Как Вы наносите вред планете?

— Думаешь, из-за того, что ты весь противоречивый, то убиваешь людей, то спасаешь — земляне перестанут стареть? — у меня возникло желание броситься вперед, сбить Гошу с ног, разбить о кафель оставшиеся бутылки. Они отработали свое. Тем, кто не успел или не смог вернуться, наверняка, Омега больше по душе.

Доктор Гоша покачал голову и проникновенно выдохнул:

— Нелегко нести ответственность за весь шарик.

— Клоун, — крикнул я. Макака на стартовой тумбе испуганно подскочила. — Идиот ненормальный!

— Не дразнись. Ты тоже хорош! Убиение себя на глазах страждущих. Интуитивное, но и логическое объяснимое желание порадеть за наш любимый шарик.

Я прошипел еще несколько ругательств. Потом набрался сил и встал на ноги. Держаться на своих двоих было непросто, но я решил — не буду скатываться на пол, продержусь, сколько смогу. Мне казалось — иероглифы и драконы на Гошиной рубашке начали неторопливо перемещаться друг за другом.

— Мумифицированный ты мой, не надо агрессии. Разобьем мы и эти бутылочки, не бойся. Люди начнут стареть еще медленнее. Не год за день, а год — за неделю. Думаешь, их устроит такая несправедливость?

— У тебя есть другой вариант?

— Скорее другой подход к проблеме. Мне осточертели насквозь продуманные цепочки. Омега чудовищно влияет на Землю. Мы размыкаем катастрофический симбиоз Земля/Омега. что-то, где-то отсохнет, и все пойдет по — старому — тихо и счастливо. Наивные! Омега сама разберется, влиять — не влиять. Не переиграть.

— Мне надоели эти бредни. Хочу уйти и никогда больше не слышать этих слов — Альфа, Омега, переменные поля. Хватит!

— Увы, еще раз увы и увы на бис — ты втянут по самое не балуйся. Остались финальные титры. Ты ведь жаждешь узнать, почему вдруг стал неуязвим? Или ты успел догадаться?

— Есть пара идеек, — я не сознался в том, что уже месяц ломаю голову над механизмами чуда, происходящего со мной и Вселенной вокруг меня.

Три Ваших заветных желания?

— Слушайте, братцы. Дурацкий спор. Словно собрались сталкеры и решают, какую бы форму придать Золотому Шару. Нет нужды выяснять это — Омеги хватит на всех! Поверьте, мы договоримся. Первое — мы можем объясняться по — русски. Даже уважаемый Вильгельм. Второе — мы все в той или иной степени славяне. Хранитель наполовину чех-х-х. У Орсини матушка полячка, — ПИФ понимал — Гоша пытается играть на национальных чувствах только для того, чтобы оттянуть начало схватки. — Мы быстро разберемся, какие желания загадывать.

— Есть мнение, что не все желания одинаково приемлемы здесь, — Орсини говорил на русском чуть запинаясь. Воистину и без чудес к этому таинственному языку становятся причастны самые широкие слои европейцев. — Я не буду мириться с тем, что будет воображать подобный тебе субъект.

Дуло его автомата поднялось немного выше.

«И сомневаться не стоило, — подумал ПИФ, — Орсини — агент влияния. Ватикан? Масоны? Сдается мне «кембриджская группа» — осиное гнездо, в которое подселились все ведущие разведки».

Вильгельм утробно заурчал:

— Доктор Гоша очень некрасиво ошибается. На Омеге не следует загадывать никаких желаний.

ПИФ иронично засмеялся:

— Итак, противоречия по-прежнему неразрешимы. Мы не договоримся. Следующий ход, доктор.

— Мое предложение многогранно как инициативы зеленых. Пусть Омега сама выберет, кто должен остаться. Тянем жребий.

— Нам что пулю в лоб пускать по жребию?

— Вовсе нет, — возмутился Гоша. — Я предлагаю более гуманный вариант. Кто проиграет, пусть уходит в сторону солнца. Не зря же оно вчера вылупилось.

— Здесь пески такие прожорливые, что…, — начал было ПИФ.

— Это как раз дополнительный аргумент, чтобы проверить лояльность Омеги к проигравшему.

— И что за жребий? — спросила Ляпа. Она побледнела настолько, что казалось — ее лицо сливается с серым фоном песков. Красная бабочка на виске тревожно порхала между тоненькой шеей и растрепанными волосами. Изумленные глаза не маскировали страх.

— Песок, моя ненаглядная. Как мы решили с тобой когда — то очень давно, песок — всему голова, — Гоша попытался улыбнуться. — Тот, кому он достанется, уходит. Все просто.

Желающих спорить или предложить что-то свое не нашлось. Остро чувствовалось — время нынешней Омеги истончается. Полоска Земли под ногами хрупкая. Под нею может оказаться бесконечно — вечная пустота. Такая как та, из которой они выбрались на Омегу. Та, в которой они могут навсегда остаться наедине с самими собой.

Гоша вытащил из кармана брюк пять гильз АКМ, отошел к ближайшему холмику, из которого торчала спящая голова ушлепка, и именно там зачерпнул песок.

Потом жестом фокусника выхватил из внутреннего кармана пиджака веер купюр по сто тысяч долларов, помахал ими перед дуэлянтами.

«Впервые вижу на Омеге деньги, — подумал ПИФ. — Как же хорошо было без них».

Доктор Гоша засыпал щепотку песка в дульце одной из гильз, разорвал банкноту и аккуратно утрамбовал получившийся пыж внутрь. Потом на мгновение задумался, порвал еще несколько купюр, затолкал половинки банкнот в оставшиеся гильзы, взвесил их в руке, удовлетворенно кивнул и пробормотал:

— Какой бы феноменальной интуицией мы не обладали, Президент Вудро Вильсон[43] легко ее заблокирует.

Гоша забросил жребии в котелок, упавший вчера с головы кого — то из торчков. Право тянуть первой предоставили Ляпе. Она стремительно опустила топор в песок рядом с ботинками Орсини (тот даже не вздрогнул) и выхватила из котелка гильзу.

«Только не она», — попросил ПИФ и протянул руку за своим жребием.

Потом они долго извлекали половинки Вудро Вильсона из патронов. Гоша требовательно протягивал ладонь каждому, кто распотрошил свой жребий. Песчинки выпали из гильзы, доставшейся Хранителю.

Гоша наигранно счастливо залепетал:

— Хороший шанс. Вы столько лет с Омегой на ты. Прекрасный результат. Сейчас Вы ее снова оседлаете. Найдете свой Арарат. Потом мы разделим территорию на удельные княжества. Начнем все заново. Все будут удовлетворены и счастливы.

Вильгельм не слушал. Он спустился к четкой линии, пролегающей между пляжем и зыбучим песком. Метров двадцать казалось — Хранитель идет вполне спокойно. Очевидные усилия, с которыми он вытягивает из песка ноги — следствие накопившейся усталости. Вильгельм ни разу не обернулся. Несколько раз он падал, откатывался от взрытой в песке ямы, поднимался, шел дальше.

Когда удаляющаяся фигурка в очередной раз увязла по пояс, ПИФ все еще не верил. Наверняка сейчас Хранитель усядется на песок, выдернет увязшие ноги, полежит, отдохнет и двинется к солнцу. Этот человечище обязательно дойдет туда, куда запланировал. Омега должна преподнести очередное чудо. Она создана ради чудес, поэтому Хранитель должен как минимум пройти по высохшему морю аки посуху.

ПИФ закричал и бросился на помощь. Уровень песка приближался к груди Хранителя. ПИФ помнил мучительную беспомощность, когда его затягивало внутрь Омеги. Когда жизнь, с которой он и без того не знал, что делать, стремительно выдыхалась на глазах людей. В тот день он надеялся найти на Омеге друзей и единомышленников.

Надо было пробежать пятьдесят метров.

Многие знания — многие печали?

Я и не ожидал, что доктор Гоша выложит мне все как на духу. Он как всегда начал издалека. Не поскупился — назвал фамилии акционеров кембриджской группы, приближенных политиков, пересказал одиссею многолетних экспериментов. Все это воспринималось без интереса. Я уселся на пол и начал отрывать бинты с ног.

— Пробраться на Омегу становилось проще с каждым часом. Попасть туда можно было сотней разных способов. Прослушивая Баха, уставившись в телевизор. Часть населения рано или поздно обнаружила бы отзывчивую территорию, где нет спутниковых тарелок, правительств, бомб. Зоны Альфа и Омега перестали бы оставаться невероятным и чудесным искривлением в пространстве. Операция, которую мы начинали как изучение Омеги и продолжили как попытку управления ею, пришлось заканчивать под спешным лозунгом — «не доставайся же никому».

Я отодрал бинты с правой ноги.

— Мы понимали — в мире пакость и несуразица явно от того, что кембриджская и ей подобные группы переборщили с волонтерскими атаками. Связь с Омегой крепчает, количество вольнодумцев на ней растет, миграция принимает необратимый характер. Земля перестанет быть приютом человечества. Омега — капитанской рубкой Бога. Но мы работали как зачарованные. Считали глобальные изменения удачей. Хотели еще шаг сделать. Потом еще — вдруг получиться, вдруг срастется, и мы сможем оседлать лед и пламя, бурю и натиск. И все исправить — все косяки развития цивилизации. Дериативы и национальную нетерпимость. Когда грянуло по-настоящему, пришлось действовать оперативно. Мы на долгие годы теряем Омегу. Но тут как говорится — и хочется, и колется. С одной стороны необходимо спасать Землю — семь миллиардов частью никчемных существ, потрепанную флору и фауну. С другой стороны необходимо сохранить Омегу — для себя, для тебя, для потомков, для всех больных на голову сталкеров. Омега — чудо. Чудесами я также как и ты не разбрасываюсь.

Я отвлекся от бинтов и заинтересованно спросил:

— И что же ты выбрал, осел? Аристотеля или Буридана?

— ПИФ, душа моя, я как всегда перехитрил всех и вся. Даже себя! Я решил спасти и Землю, и Омегу.

Я не стал просить Гошу, чтобы он перестал называть меня ПИФом.

Ваш рейтинг достойных места на Ковчеге?

Выстрелы раздались, когда ПИФ проскакал метров тридцать. К этому моменту из серой грязи песка торчала только голова Хранителя. Голова отплевывалась, хрипела и ругалась. В интонациях тонущего не проскользнуло ни одной нотки испуга или ужаса. Вильгельм воспринимал погружение в недра Омеги как само собой разумеющееся.

ПИФ обернулся и вовремя свалился в горячую лужу. Над головой просвистели пули. На мгновение зрение обрело панорамные возможности — Иван Владимирович одновременно увидел или почувствовал, как…

В рот Вильгельма заползает темная дымящаяся жижа.

Луиджи, поливая окрестности огнем из Калашникова, падает на песок: в горле у него торчит столовый нож.

Свободной рукой священник хватается за воздух, потом выдергивает лезвие из раны; это последняя глупость в его жизни.

Чуть ниже по косогору лежит Ляпа.

На груди у нее расплываются две красные точки.

Через мгновение они сливаются в одно огромное красное пятно.

В сознании ПИФа фотографически отпечатываются два образа — уходящая в песок голова Хранителя, которому еще можно помочь и расплывающаяся кровь на груди Ляпы.

Обе картины одинаково мучительны и предполагают неизбежную смерть героев.

ПИФ бросился к девушке. Даже мертвая она была интереснее живого Хранителя.

В каких случаях Ваши интуиция и разум конфликтуют?

— Акционеры потребовали заморозить всю работу. Договорились с конкурентами, которые знали об Омеге, оборвать все нити, сжечь и съесть результаты исследований. Теперь эта тема табу в сто первой степени. Я тоже какое — то время изображал праведный гнев и руководил зачистками. Потом сам отправился в зону Альфа. У меня осталась одна надежда, точнее четыре. На тебя, на Ляпу, на Орсини, на себя любимого. Мы не позволим Омеге кануть в тартарары. Моя интуиции, основанная на двадцатилетних исследованиях, подсказывает — Омега сохранится. Пусть не так близко, как раньше.

Несмотря на все коварство доктора Гоши, мне вдруг стало спокойно от того, что далеко и одновременно близко отсюда, в невообразимом нигде, у моего информационного двойника появился хоть какой-то соратник.

Я сорвал последний бинт с ног — ни них не было ни единой раны, и принялся за левую руку. Пока я боялся прикоснуться к шее или животу, боялся, что сниму бинты и увижу внутри себя пустоту.

Вы смогли бы принять всю тяжесть переживаний Ваших близких?

Внезапно ПИФа озарило ее эмоциями, о которых раньше он только догадывался. Магия Омеги все еще не выдохлась. Ляпа раскрылась — он почувствовал ее целиком так же как раньше других ушлепков. Как на ладони увидел и ненависть, и любовь, и тоску. Они как испуганные зверки забились у него в груди. Сколько бы он не прожил, они будут также болезненно суетиться внутри — словно ему вживили второе, прыгающее по всей груди сердце.

У Омеги и Ляпы происходила одна агония на двоих. Казалось, вместе с девушкой выцветает песок, на котором она лежала.

«Нужные слова. Где все мои нужные слова? Я копил их долгие пять лет».

— Дружок, — он опустился перед ней на колени, доктор Гоша отвернулся. — Я не видел дальше своего носа. Ты оказалась такой…

ПИФ не мог подобрать слов. Он одновременно хотел сказать — «ранимой», «хрупкой», «нуждающейся во мне», «несчастной». Люди, которые умирают или держат в руках смерть, не произносят длинных прочувственных речей. Ни на Земле, ни на Омеге.

Он приподнял ее, положил себе на колени. По ногам тоненькими струйками потекла кровь — она стремилась быстрее впитаться в песок.

— Не нянчи меня как неродную. Обними покрепче. Это тело пустышка — не надо его жалеть, — ПИФ послушался. Его пропитанная кровью одежда наполнилось свежей кровью.

— Я видела этот ужас. И здесь, и там. Когда в руке весь клубок, намного лучше понимаешь, как неразрешимы противоречия. Лучший способ их преодолеть — сделать ничего не значащими пустяками. Омега подсказала мне, как устроить так, чтобы все, чем мы живем, потеряло значение, — он подумал, Ляпа заговаривается.

— Такая уж моя судьба — жить в неустроенном теле. На Земле, на Омеге. Я не хотела, чтобы все это переплелось во мне. Но ты же знаешь — с жизнью и смертью Омега играет по — крупному. Одно тело умирает, другое остается. Уверена везде, где я буду, навсегда запомнится произошедшее здесь. Я буду любить только тебя, ПИФ. Потому что ты настоящий. Потому что победил самого себя.

Потом они одновременно шептали истории о том, как часто хотели открыться друг другу, как неловко это не получалось. Как не угадывали, как, испугавшись, молчали. На Земле такое случается часто — люди говорят или очень мало, скрывая самое важное, или болтают без умолку, чтобы не сказать ни слова о самом главном.

ПИФ упал лбом в песок и шептал. Даже когда тело Ляпы безжизненно обмякло в руках, ему казалось — она ему отвечает. Сердце ее перестало биться, но ПИФ продолжал падать в бездну открывшихся ему чувств. Ему предстояло жить с ними ровно столько, сколько отмерит Омега.

Он не знал, сколько времени прошло, когда доктор Гоша дернул его за плечо:

— Ее больше нет на Омеге. Ты переплюнул всех своих двойников — Ляпа навсегда останется твоей. Помимо песка она собрала себе Коллекцию Покрышкиных.

Кому Вы готовы помочь своей кровью?

— Самое невероятное, ПИФ, — я чувствую, что не только прошел на Омегу, но уже и дорвался до управления Вселенной. Возможно, это своеобразная мания, когда ты считаешь, что контролируешь все и вся. Следует присвоить ей название. Как тебе — вторая стадия заболевания Омегой?

— Хоть сто первая, — я подцепил ногтем бинт на животе и стал не спеша откручивать.

— Невероятнее невероятного то, что я не доверяю своему ушлепку тонкий процесс управления ойкуменой.

Я настороженно поднял голову. До кожи оставалось несколько оборотов бинта.

— Понимаешь, я боюсь сам за себя. Доктор Гоша, который безусловно оправдывает изобретателей Сахарова и Калашникова, боится сделать бо-бо какой-нибудь прихотливой струнке мироздания. Непостижимо! И поэтому…

Доктор Гоша схватил одну из склянок и шваркнул ее о кафель. У меня зазвенело в ушах.

Доктор схватил оставшиеся бутылочки, пересек отделявшее нас расстояние.

Он наклонился, всучил мне одну из них.

— Ты же сам хотел. Нет? — доктор был удивлен. — Считай, что оказываю тебе честь. Решай, достойны ли мы влиять оттуда (с характерной безуминкой в глазах он ткнул в потолок) на течение жизни.

— Нет, — я бросил склянку в сторону бойца на тумбе. — Да и Земля нам явно не по зубам.

— Ну что ж, позволь мне решить за Ляпу. Думаю — она тоже не особенно мне доверяет, — третья бутылка разбилась вдребезги. — Не знаю, надолго ли, но мы еще более ограничили связь с Омегой.

Доктор протянул мне последнюю бутылочку. Часов двадцать назад я набирал в нее перемешанный со стеклом песок. Руки мои были в крови, поэтому внутрь иногда закатывались пропитанные кровью комочки песка.

Яркий неприятный свет, заполнивший внушительное пространство пятидесятиметрового бассейна, позволил увидеть — как много в склянке красный сгусточков. Удивительно, почему кровь до сих пор не высохла, не смешалась с остальным песком?

Конечно, я не доверял своему ушлепку. Ведь он — это не я.

«Никто не достоин управлять нами. Даже мы сами», — я размахнул и освободил последний оставшийся от Коллекции Ляпы песок.

Вас пугает истинная правда, затаившаяся за сценой?

— Ты догадался, что весь этот шурум-бурум из-за тебя? — они сидели на выцветшем песке. Им казалось — пространство за спиной (поселок, поле, усеянное могилками ушлепков, осунувшаяся пожелтевшая растительность) подкрадывается сзади, сжимается, отступает от темноты, наваливающейся из глубины Омеги.

— С чего это? — не понял ПИФ.

— Дурак ты, Иван Владимирович, и таблетки принимать не хочешь. из-за тебя это все. из-за тебя жизнь. из-за тебя смерть.

ПИФу показалось, что он где-то уже слышал это выражение.

— Элементарная отгадка. Ты ее знаешь. Просто боишься произнести.

— Произнеси ты.

— Ляпа, — сказал Гоша и отвернулся, чтобы ПИФ не видел его лица.

— Ляпа?

— Она же призналась тебе. Чудак, ты и этого не понял?! — несмотря на зверское выражение на лице ПИФа, доктор не сразу начал историю, — Ляпа выпала в лотерею, когда мне стукнуло двадцать три. Ей в ту пору еще восьми не исполнилось. Я изучал детские психозы. Девочка была безнадежной аутистской. Почти без шансов на социализацию. Когда Ляпа стала стремительно поправляться — она стала для меня источником информации, гораздо более содержательным, чем знакомая тебе пуэрториканка Лэсси. Ляпа — первый известный мне и неподражаемый экземпляр человека, в сознание которого прошло существо с Омеги. Я же говорил — мы выявили три случая возвращения с Омеги. Сознание Ляпы — гибрид маленькой недалекой девочки и ушлепка по имени Стивен, легендарного волонтера кембриджской группы. Его записи, результаты погружений Ляпы в гипнотическое состояние я не открыл ни ФСБ, ни капиталистам. Девочка всегда оставалась только моей находкой. Ее судьба — очень грустный пример неустроенной жизни, тоски, боли, ненависти ко всему и вся и прежде всего к самой себе. Она постоянно мечтала о переустройстве нашего мира. Но в отличие от простых смертных она верила, что может легко организовать это переустройство. Я наблюдал ее до восемнадцати лет. Как нейропсихолог, как друг семьи. Надеюсь — не из-за меня она возненавидела всех причастных к медицине эскулапов. Эта маленькая испуганная девочка, в которую проползло нечто ей непонятное, соединилось с ней, изменило ее жизнь, эта бестолковая аутистка выросла в красивую даму. Почти такую же умную как я. Дама вернулась на Омегу и поставила Землю раком.

ПИФ ошарашено смотрел на Гошу. Доктор встал, приложил козырек руки к глазам и внимательно осмотрел горизонт:

— Несмотря на то, что Стивен давно растворился в Ляпе, Омега узнала ту ее часть, которая уже страдала здесь. Дальше тело техники. Все это время Омега жаждала откликнуться на любой призыв робких существ ее населяющих. Но эти пигмеи скромничали, не желали воспользоваться. И тут появилась Она. Конечно, Омега приняла ее как родную. Она не забывает своих, поэтому Ляпе легко удалось перевернуть с ног на уши наши далеко неидеальные миры. По малейшему колебанию искореженной ляпиной души Омега сотрясала и сотрясала Землю. Твоя подруга не была изощрена или злонамеренна, просто в ней сидело и возможно еще сидит очень много злых мыслей о том, как несовершенна Земля, как ей требуются изменения, чтобы она опомнилась от своего некрасивого сна. Человечество должно стать другим. Неважно каким. Добрым, злым, богатым, черным, узкоглазым. Другим! Евангелие от Ляпы.

ПИФ поежился, оглянулся назад. Доктор Гоша продолжил:

— Как бы Ляпа ни ненавидела все вокруг, включая себя и меня, тебя — то она любила сильнее. Как бы она ни манипулировала материями — главным для нее оставалось, чтобы ты, идиот, был жив и счастлив.

— Почему она не заставила Омегу оживить себя?

Доктор пожал плечами:

— Видимо Синицына увидела, что очень неловка в управлении и решила передать Омегу в более надёжные руки.

ПИФ вложил в бросок все силы. Он повалил Гошу и воткнул локоть в горло противника. Доктор захрипел.

— Ученый говоришь, — ПИФ подхватил из песка ножик, который Гоша мастерски метнул в Луиджи. — Он первый начал? Или ты превентивно решил его обезвредить? Только не ври, физик — шизик.

— У меня и в мыслях не было, что она не использует свое бездонное могущество. Не обезопасит себя, — обиженно кряхтя Гоша, не обращая внимания на занесенный над ним нож. — Гадом буду, Покрышкин!

— Никогда не называй меня так, — рявкнул ПИФ.

— Когда Луиджи рванул ствол вверх, я уже забыл, с какого боку нож висит. Я на Вильгельма во все глаза втыкал. Пастор мигом бы срезал обоих. Я успел упасть. Ляпа первая на линии огня стояла. Судьба — рулетка, Иван Владимирович. Ничто в жизни так не воодушевляет, как то, что в тебя стреляли и промахнулись. Черчилль. Видишь, я тоже кое-чему научился у тебя.

— Заткнись! Значит, ты из положения лежа нож метал?! Кругом подлость и обман. В каком ты звании, профессор?

— Майор.

— Наш или буржуйский?

— Наш, — попробовал улыбнуться Гоша. ПИФ сильнее вдавил его голову в песок. Чтобы улыбка на бородатом лице погасла.

— Сволочь, — сплюнул ПИФ. — Надоело. Ты лжешь. Ты вынудил Орсини стрелять! Обманул своей безмятежностью. И, конечно, под огонь попала Ляпа. Ты же ловкач, счастливчик, Черчилля читал, — ПИФ захлебывался словами. Он ослабил хватку. — Теперь ты можешь по — честному разыграть Омегу. Ляпа со своим всесилием, со своей любовью ко мне не помешает. Гениально, доктор!

— Ты против честности, дорогуша?

— Против безжалостной честности, — ПИФ встал, отряхнулся от песка, легонько пнул Гошу и, спотыкаясь, вдоль серой линии высохшего прибоя отправился с места бойни.

Доктор вновь подумал: «Правильные пацаны так не поступают», и потянул к себе АКМ.

— Эээ. Э! — закричал он в спину ПИФу. — Спор еще не закончен.

— Пошел ты, — ПИФ не обернулся.

— В принципе, если ты попросишь, я могу пристрелить тебя. Из жалости, милосердия, сострадания. Ты же знаешь, спецслужбы давно практикуют все эти варианты. Выбирай любой. Выбирай!

ПИФ обернулся. Дуло калаша смотрело ему в живот.

— Нас тут двое осталось. Тебе не одиноко будет одному вечность коротать? Ты же сам предложил разделить Омегу.

— В тот момент эта идея должна была успокоить разгоряченных ожиданием демиургов и заставить их действовать честно, — доктор Гоша подмигнул. — Пока вы прощались с Ляпой, бездушная сволочь Гоша заготовил нам по гильзе. Тяни жребий.

— Иначе стреляешь? — ПИФ поднял с земли топор, понимая, что выглядит столь же нелепо как краснокожий дикарь, готовый броситься на мушкет.

— Я устал ждать, ПИФ. Я пятнадцать лет в проекте. Пять из них тайком работаю на себя. Давай все решим сейчас. Раз и навсегда. Хочешь дуэль, хочешь жребий. Только учти — я очень неплохо обращаюсь с любым оружием.

— Решим, кому достанется Омега? Ты думаешь, она еще способна творить чудеса?

— Капитанская рубка Бога — весьма достойный артефакт. Даже если корабль на мели. Не правда ли?

Душевные или телесные раны могут стать украшением?

Под бинтами не оказалось ран. Несколько шрамов. Даже у земляного червя увечья, подобные тем, которые я нанес себе, не затянулись бы столь быстро:

— Ты обещал рассказать, почему со мной происходит это, — я ткнул в покраснение на животе — на этом месте должна была быть рваная рана.

— Ляпа — единственный известный мне пример, когда человек, приютивший ушлепка, вернулся на Омегу. Беспрецедентный и последний эксперимент твоего покорного слуги. Омега не могла не узнать эту девочку и, вероятно, откликнулась на движения ее души. Думаю, ее трепыхания мы и наблюдали весь этот бесконечный месяц. Апокалипсис за апокалипсисом. Очищающая, иссушающая, очень женская ненависть к самой себе. Без предела, как поет наш Дельфин. Женская ненависть — страшная, беспощадная штука для всех, кроме того, кого любит женщина.

Насколько я мог судить по ощущениям — на горле у меня лишь маленький шрам.

— Никогда не подозревал, что такая ненависть может оказаться не только разрушительной, но и созидательной, — Гоша забросил на плечо мой рюкзак, — Ляпа заставила пережить себя и других то, что больше всего угнетало бы ее. Неспособность понимать друг друга, возможность узнавания чужих мыслей, катастрофическая чувствительность кожи и прочие прелести. Страхи — ужасы одного человека стали страхами — ужасами всего человечества. Айда. Пора линять отсюда.

В каких случая жертва жизнью оправдана?

— Я с удовольствием потерплю тебя, — ПИФ еще раз попробовал отговорить доктора. — Даже на Омеге смерть это… смерть.

Почти искренне матерясь, Гоша потрошил свою гильзу. ПИФ свою даже не тронул. Песка там не было — Омега ко всему прочего инерционна и быстро не откажется от тех, кого принялась защищать.

Иван Владимирович с тоской смотрел на мертвые тела Ляпы и Луиджи. Он надеялся — Омега позаботится и о них.

— Дурак ты, ПИФ! Так ничего и не понял. Как только ты допустишь, что какой-то сценарий событий возможен, Омега тут же подкидывает новый, который ни ты, ни я, никто другой и вообразить не в силах. Если ты ранен или убит, возможно, ты становишься ближе к Богу. Но только не к Омеге. Омега — это когда ты ранен или убит настолько, что и на Земле, и в раю, и в аду тебе делать нечего. Это перелет. Выход за все возможные варианты. Феерия креатива, — Гоша с грустью окинул простирающуюся перед ним унылую равнину. Она становилась все более неприютна и бедна красками. — Феерия креатива, при этом ничего похожего на многоликую Пандору. Не вздумай помогать мне.

ПИФ преградил дорогу к зыбучим пескам. Гоша усмехнулся:

— Не обольщайся. Если я играю по — честному, это не значит, что не дам тебе в морду. Сильно.

Доктор Гоша обошел ПИФа и обернулся:

— Не надейся на помощь, Покрышкин. Мы давно оставлены Создателем. Чтобы искать какой-то свой путь. Пусть даже полубессознательно искать. Возможно, Бог даже не обратил внимание на человечество. На развитие белковых тел во Вселенной. Всего лишь мелкие нюансы Творения, нет? Побочные следствия жизнедеятельности Омеги? Мы должны вырасти и самостоятельно ответить на проклятые вопросы. Совершить непостижный подвиг жизни без посторонней помощи. Прощай!

Он обернулся еще раз:

— Возможно Бог в пятидесяти километрах отсюда. Выращивает какой-нибудь чудесный сад и не заметил, что где-то неподалеку непонятные существа устроили войнушку. А я пойду и расскажу.

Доктор сбежал с косогора и резво пошел по дну моря, недовольно выдергивая вязнущие ноги. Он прошел намного дальше, чем Вильгельм — проваливался, бодро выкарабкивался, шагал дальше. Его фигурка стала серой от налипшего к одежде песка.

Новорожденное солнце стремительно крепло. Теперь оно занимало треть горизонта. Оно не слепило глаз. Смотреть на него оказалось приятно. Увлекшись игрой кровавых полутонов, ПИФ пропустил, когда Гоша, в очередной раз выкарабкиваясь, перестал сопротивляться песку.

Покрышкин увидел, как доктор, затянутый в Омегу по пояс, извивается и бьет руками по дымящейся земле. Иван Владимирович закрыл глаза. Добежать до Гоши он все равно не успевал.

Проморгавшись, ПИФ вцепился взглядом в поверхность высыхающего моря и не смог разглядеть фигурки друга на ней. Может быть, пока он молился за него, Гоша успел уйти за горизонт?

ПИФ обернулся назад. Листья берез потемнели, став серыми огрызками. Он вернулся к вершине косогора, заглянул в лица уснувшим ушлепкам. Почти все они (точнее их невесомое сознание) должны были протиснуться на Землю, неизвестно как повлияв на принявших их землян.

Тела же прежних хозяев, пережившие отделение информационных двойников, остались неизменными — прежний вес, прежнее количество лейкоцитов в крови, те же хвори и несовершенства. Природа не терпит умножения сущностей.

Прощаясь ПИФ, кивнул холмикам и спустился к морю. Если раньше лужи пересыхали через каждые несколько метров, то теперь он не увидел ни одной.

Вы верите, что можете исчезнуть без следа?

Доктор Гоша подтянулся на руках, достал из-за бортика пакет, швырнул его мне. В пакете оказалась одежда. Весьма своевременно — я голым сидел на влажном, холодном кафеле, который вместе со словами Гоши выхолаживал меня изнутри.

— Ты жив и здоров только потому, что в иссушающей ненависти Ляпы к самой себе, ко всему миру, было единственное пятно — любовь к тебе, — доктор Гоша замолчал, подошел к горилке, отдал указания. — Все, что я тебе рассказал — просто версии. Но в жизни обычно приходиться довольствоваться самыми зыбкими объяснениями. Других не имеется. Доказательства съели бобры. Бобры добры. Козлы злы.

Я одевался, покачиваясь, не попадая в штанины и рукава. Охранник на стартовой тумбе внимательно следил за мной.

— Хочешь, верь, хочешь, нет, я считаю — Ляпа спасла этот мир. Увы, и, увы, на посошок, он просто не мог оставаться таким, каким был.

Мобильник в кармане Гоши уже не первый раз выдавал тревожные сигналы. Периодически он доставал его и читал смс — ки.

— Мне очень жаль разочаровывать тебя, Покрышкин. Очень весомая часть твоей судьбы — просто производная моей жажды познания. Вторая составляющая — неустроенность девушки, в которую тебя угораздило влюбиться. Впрочем, каждый изучив свою судьбу, может сделать вывод, что она производная чего — то или кого — то. Но не каждый может похвастаться участием в спасении мира. Сначала я поставил на Ляпу, потом на Омегу, потом на тебя, Иван Владимирович. Надеюсь, что выиграл по всем ставкам. За мной охотятся как минимум две солидные конторы. Мне не светит ничего радужного. Скорее наоборот. Но я счастлив — потому что Омега уцелела.

Доктор Гоша вытряхнул из рюкзака остатки песка.

— Где она? — прошептал я. У меня не осталось сил, чтобы куда-то идти. Гоша догадался, о ком я спрашиваю:

— Иван Владимирович, есть по меньшей мере семь точек перехода на Омегу. Думаю, рано или поздно, Ляпа появится в одной из них. Притяжение. По логике развития избитых любовных комбинаций, Вы должны встретиться. Даже если тысячи километров навсегда отделят вас друг от друга.

— На Омеге? — я задал вопрос, на который знал ответ.

— Или где-то поблизости от нее, — доктор Гоша уже выпрыгнул из бассейна и собирал вещи, которые валялись на лавке. Издалека на нас надвигался вой сирен. Я уверен — в мире остались высокопоставленные особи, желающие уничтожить Омегу. Или управлять ею. Или наблюдать издалека.

Слишком много «или», чтобы участвовать в этой игре.

А Вы бы разбили горячий камень?

Огромная тень непонятного происхождения подползала к поселку ровным безразличным пятном. Казалось, у нее есть острие, и на острие тысячи жалящих ртов. Сожранное ими выглядело уже безжизненным рельефом.

ПИФ был абсолютно уверен — Омеги в этой тени не осталось. Когда он уйдет отсюда, дома поселка заполыхают, пожухнет трава, все истончится, потеряет цвет, потом рассыпится как прогоревший листок бумаги, не выдержит под напором даже самого легкого ветерка…

— Смелее! Ты первый человек, который отказался от шанса выбраться отсюда, — напомнил он себе. — Ты первый человек, который осмелился стать Богом. Мы с Ляпой маленькие бациллы, которым удалось расшевелить мироздание.

ПИФ вступил на зыбучий песок. Песок высох, окреп, оказался твердым как асфальт или обветренная земля казахстанских степей. Иногда под тяжестью тела засохшая корка трескалась под ногами — под нею оказывался настоящий песок пустыни. Рассыпчатый и мягкий. Новый песок. Великолепный проводник в любую часть Вселенной.

Иван Владимирович оценил расстояние до заката (или восхода): «Теперь мое место здесь. На Земле вряд ли осталось что-то интересное».

Как и предупреждала Ляпа — он уходил в сторону солнца. Один. Печальная участь всех настоящих героев. Все, что остается за спиной исчезнет как морок. Так же как и в первый день на Омеге исчезла вся его прошлая жизнь. Так же как в первый день он будет идти пока силы не оставят его.

«Я не найду счастья даже за тысячи миль от места его произрастания. Там, где расположен эпицентр чуда, счастье избыточно».

В небе Омеги появился объем и глубина. Вдруг стало понятно, что солнце висит над горизонтом очень — очень далеко. Значит, идти еще очень и очень долго.

«Мои руки чисты. У меня не осталось привязанностей. Человечество — фуфло. Вместо него пора придумывать что-то другое», — этим и собирался заняться ПИФ в ближайшую вечность.

Так необычно, когда остаешься один на один с целым послушным миром. Не ждешь от него неожиданностей, тревожных изменений. ПИФ мог бы придумать, какой угодно образ Капитанской рубки, но ему очень долго казалось — все приливающие в голову фантазии уже воплощались здесь. Нужно сочинить то, чего никогда не случалось ни в одном из миров. Тогда он получит право на жизнь, право вернуться.

А пока он все еще похож на песок. Бесформенный, чуткий для любого воздействия, податливый. Поэтому на Омеге все как в начале времен.

Как предсказуемо — недотепа взял волшебную палочку и не воспользовался.

Диагноз любому Божеству, даже если это Божество любовь, — всесилие и бессилие.

Чью жизнь Вы бы прожили вместо своей?

— Что ты теперь будешь делать? — спросил я Гошу. Доктор забрасывал в Газель ящики с продуктами и мурлыкал под нос песенку старую песенку «Алисы». Его молчаливый охранник прикрывал погрузку.

Гоша отбывал на неопределенное поселение в глубинку («да — да, есть у меня неисследованные белые пятна на морде Родины»).

— Что по — твоему стал бы делать Александр Великий, если бы двадцать последних лет его жизни, двадцать лет великих завоеваний оказались сном. Он проснулся, а битва при Херонее еще впереди?

ПИФ покачал головой.

— Он начал бы все сначала, — жизнерадостно ответил доктор. — Я постараюсь выскользнуть из редакции журнала «Хочу всё знать», сменить вечный поиск Омеги, Бога и себя во всем этом на что-то более содержательное. Земледелие, например.

Гоша обернулся:

— Пойми, ПИФ, я не хочу возвращаться к этим вечно ищущим, вновь становиться одним из них, с вечным зудом по всему телу, неудовлетворенностью и несбыточными надеждами. Я уже нашел.

— Ты уверен, что Омегу выиграл ты? О чем говорит твоя неподражаемая интуиция?

Гоша грустно улыбнулся:

— Омегу выиграл ты. Она досталась тебе, ПИФ. К сожалению, я не могу оспаривать ее решений. Мне вполне достаточно того, что она есть.

Все последующие мгновения жизни мне казалось, что Гоша наблюдает за мною из тени, которая постепенно сгущается до состояния полнейшего мрака.

В отличие от доктора, я не хотел жить с такой щербинкой — не дошедшим до чуда, с вечным желанием вернуться и исправить. Увольте!

Дневник девочки Лесси. На Омегу и обратно.

Иногда оказывается, что никакого «до» и «после» в жизни нет. Ни любви, ни цели, ни смысла. Обрести всё это можно только попав на Омегу.

Теперь Вы верите в песок?

Пух, инженер — энергетик по специальности «Тепловые электрические станции», автор более сорока аналитических статей о многострадальной экономике России, одаренный и бойкий на язык парень, нашел приют в сознании Лесного Окуня — десятилетнего индейца дакота. Тот так часто слонялся в пыли у обочины федеральной трассы, что никто в резервации не сомневался — тихий немой идиот непременно отыщет свою судьбу под колесами грузовика. Никому в племени не было дела до Окуня. Даже тетка, у которой он якобы находился на попечении, не удосужилась заметить признаки просветления его безликой ранее личности.

Ляпа стала очень незначительной частью Владлены — обезумевшей питерской наркоманки с десятилетним стажем. Владлена с радостью променяла бы на инъекцию героина не только новую зудящую мысль, но и любую из составных своего скрипящего механизма души и тела. Поэтому борьбу Ляпы за жизнь и любовь можно было считать проигранной.

Однако если кто-нибудь рискнул утверждать, что Ляпе и Пуху не суждено быть вместе, то очень насмешил бы оставшегося на Омеге ушлепка. Неисповедимы его пути.

Никто не обратил внимание на то, что внезапно исцелившейся от немоты Лесной Окунь еще чаще, чем прежде стал ходить вдоль трассы, читая проносящимся мимо машинам свои первые проповеди, а Владлена снизила суточную дозу героина.

Какие истории лучше запоминаются — трагические или счастливые?

Человечество зализывало раны, считало потери, с опаской всматривалось в будущее.

Я считал, что все произошедшее с нами — катастрофы, чудеса, разочарования в плотности мироздания, случилось не зря. Укрепило, сдернуло ширму, приоткрыло то, что мы рано или поздно обязаны увидеть, показало — мир не просто неисследован и неоткрыт, он придуман неправильно. Его необходимо перевоплотить, переосмыслить заново.

В сентябре ритм жизни на Земле вошел в привычное русло — испуганное человечество, не дождавшись очередного апокалипсиса, быстро успокоилось, занялось делами насущными. Газеты, телевидение, Интернет, словно сговорившись, повсеместно трубили об особой ценности каждой заурядной секунды жизни.

Я не смог повторно выработать иммунитета к чуду. Болезнь прогрессировала. Днем и ночью я искал переход на Омегу. Я не просто верил, я знал — у меня есть шанс найти ключ, проникнуть за вывеску, оторвать фиговый листок, понять закономерности изменений действительности. Уверен — где-то за сотни километров от меня также думала Ляпа.

Она разрушила мою судьбу, оставив вместо тысячи пустяков, которые должны состояться в жизни, только себя и Омегу. Я благодарен ей за это. Я не перестану любить то, что открылось мне внутри вереницы ложных личностей Ляпы. Одно то, с каким неподдельным изумлением она носила их и передала их мне, достойно обожания.

Под шумок всеобщего наслаждения существованием я распродал все, что у меня было, в том числе коллекцию ЖЗЛ, и отправился на Реюньон — зону Альфа у порога нашей необъятной Вселенной.

Если ты не можешь овладеть чудом, спрятанным рядом с тобой, приходиться ехать за ним куда-то очень далеко. Через двое суток после вылета я вместе с капитаном аэробуса Лампочкиным приземлился в аэропорту Ролан Гаррос (о. Реюньон). Осенью остров оказался еще прекрасней, чем в первую нашу встречу.

Лонг нисколько не удивился, увидев меня:

— Не можешь смириться?

Я покачал головой:

— Ты я вижу тоже. Финансирование продолжается?

— На всякий случай. Никто не сомневается — связь с Омегой окрепнет. Ты запас денег?

— В этот раз они не понадобятся, — я достал из рюкзака склянку с песком, которую только что выкопал в саду Луи-Лу.

Лонг кивнул и подбросил мне ключи, даже не заикнувшись о залоге.

Какие истории лучше?

Изнутри чуда все остальное выглядит иначе. Снаружи ты думаешь: «У меня есть тысячи просьб. Если они будут исполнены, я безоговорочно стану счастливым человеком».

Внутри чуда — другая ситуация. Прежние желания и ориентиры бесследно исчезают. Но если ты потом снова оказываешься «вне», ты попадаешь прямиком в пустоту.

Ламур всплыл в заданных координатах. На диком пляже я рухнул в песок, раскинул руки, обнимая. Потом высыпал содержимое склянки, которую выдул старый осетин Вано, так и не выползший из подвала на Тимирязевский. Может, он так же как я нашел все, что хотел, и излечился?

Когда последняя песчинка вернулась на Ламур, я встал и побрел к хижине на вершине холма. Я догадывался, кого найду за дверью.

Природа не терпит умножения сущностей, поэтому в Капитанской рубке придется вновь ответить — быть мне или не быть. Но я не променяю Ламур, зону Альфа всего сущего, на пустяки вроде счастья оставаться человеком. Альфа, и Омега предоставляет такие интересные роли, что не хочется примеривать шекспировские.

На Реюньон я не вернусь. Лонг не должен обижаться из-за катера. Он столько заработал на моих поездках к Лемуру, что может купить новый. Болезненное влечение к чуду одних всегда помогает зарабатывать другим.

Пфайффер — пляж, покрытый песком фиолетового цвета (необычным фиолетовым цветом песок Пфайффера обязан частицам марганца, которые поток водопада смывает с окружающих холмов в океан).

Согласно Книге рекордов Гиннесса, пляж Хайямс-Бич, расположенный в 3 часах езды от Сиднея, покрывает самый белоснежный песок на Земле

Пляжи на острове Ланцарот (Канарские острова) покрывает черный песок вулканического происхождения

Причина, по которой Покрышкин аппелирует к историческим персонажам, выяснится в свое время.

Иоганн Гаспар Лафатер (1775–1778) — отец европейской физиогномики (научно не обоснованное учение, ориентированное на познание типа личности человека, его душевных качеств и относительного психосоматического состояния здоровья, исходя из анализа внешних черт лица и его выражения), автор четырехтомника "Физиогномические фрагменты". Он собрал и откомментировал богатейший эмпирический материал, который не утратил своей ценности и в наши дни. Будучи превосходным портретистом, он сам иллюстрировал свои работы, создав тем самым богатейшую галерею европейских характеров. Кроме всего прочего, он гастролировал по всей Европе и устраивал практические демонстрации своих исследований.

Теофраст (род. ок. 370 до н. э., в г. Эрес, остров Лесбос — ум. между 288 до н. э. и 285 до н. э., в Афинах) — древнегреческий философ, естествоиспытатель, теоретик музыки. Разносторонний учёный; является наряду с Аристотелем основателем ботаники и географии растений. Благодаря исторической части своего учения о природе выступает как родоначальник истории философии (особенно психологии и теории познания). Наибольшей известностью пользуется его сочинение «Этические характеры», сборник из 30 очерков человеческих типов, где изображаются льстец, болтун, бахвал, гордец, брюзга, недоверчивый и т. д., причём каждый мастерски обрисован яркими ситуациями, в которых этот тип проявляется.

Конгур — горный массив в хребте Конгурмузтаг вкитайской части Памира, расположен на территории Синьцзян-Уйгурского автономного района. Вершины Конгур (7649 м), Конгуртюбе (7530 м) и Музтаг-Ата(7546) — самые высокие пики хребта Конгурмузтаг.

Эпсомское Дерби — проводимые в Англии в Эпсоме скаковые и беговые испытания лошадей. Победитель награждается «Золотой Короной» — главным из трёх старейших классических призов. Эпсомское Дерби — национальное событие для Англии, собирающее на трибунах свыше 400 тысяч человек. Широкую известность Эпсомское Дерби получило также благодаря разнообразию женских головных уборов, в которых дамы прибывают на это событие.

Эдмонд Гарегинович Кеосаян (9 октября 1936 — 21 апреля 1994) — советский армянский кинорежиссёр, сценарист, работавший на Мосфильме и Арменфильме. Снял трилогию про Неуловимых мстителей.

реады или Орестиады — горные нимфы. Могли называться также по горам, где они обитали, — Киферонидами, Пелиадами.

Владислав IV Ваза, король польский и великий князь литовский

катер

залог

Гай Светоний Транквилл — древнеримский писатель, историк, личный секретарь императора Адриана.

В.С. Высоцкий — вечная ему память.

На самом деле действующий вулкан всего один — Питон-де-ла-Фурнез (Piton de la Fournaise), высотой 2.631 м.

Точка G

Краткое изложение новейших теорий, о которых пытается рассказать доктор Гоша

Теория пионера квантовой физики Дэвида Бома, ученика и последователя Эйнштейна, и известного нейрофизиолога Карла Прибрама

… — эффект, возникающий при приеме некоторых психотропных препаратов, когда кажется, что «ступаешь не на землю, а на тонкую невидимую пленку, слегка над землей».

«Шелест утренних звезд» — это вторая книга Вадима Зеланда «Трансерфинг реальности»

http://lurkmore.ru/БП

http://ru.wikipedia.org/wiki/Даты_конца_света_(список)

http://postnuclear.lasvik.ru

http://postnuclear.lasvik.ru/skwm/posthol_lib.html

Таншань, Северо-восточный Китай, (8,2 по Рихтеру) — более 655 000 человек погибло

Столкновение в аэропорту Лос-Родеос — крупнейшая авиационная катастрофа, произошедшая в воскресенье 27 марта 1977 года.

26 апреля 1986 года

Венера Виллендорфская — женская статуэтка, обнаруженная в одном из древних захоронений граветтской культуры близ местечка Виллендорф в Австрии

http://www.rian.ru/society/20080205/98397264.html

Ляпа вспоминает песню группы «Алиса»

Первая война в Персидском заливе, или Первая война в заливе (22 сентября 1980 года — 20 августа 1988 года) — вооружённый конфликт между Ираком и Ираном.

Людвиг Витгенштейн — австрийско-британский философ, который работал в основном в области логики, философии математики, философии разума и философии языка.

Акапулько — солнечный город

Николай Николаевич Страхов — русский философ, публицист, литературный критик, член-корреспондент Петербургской академии наук.

Подробнее о череде апокалипсисов рассказано в сборнике «Жизнь продолжается»

Подробнее в сборнике «Жизнь продолжается»

Red Tube — порносайт

Здесь речь идет о русском языке

Мастер и Маргарита

название Рабочей группы по финансовым рынкам.

Неужели все закончилось (украинск.)

Известно, что эти сигареты курили братья Стругацкие и Курт Кобейн

опасность

Автору не дает покоя вопрос воссоединения России и Украины

В 1890-х годах Карл Элзенер — владелец компании по производству хирургического оборудования начал производить «солдатский» нож

ФРС