В ночном небе над Москвой висели аэростаты, шел четвертый месяц войны.

На Лубянке, в одном из кабинетов с затененными светомаскировкой окнами, за столом, в желтом пятне света сидел лет тридцати пяти, крепкого сложения человек. С петлицами старшего майора госбезопасности[1], тремя орденами и знаком «Заслуженный работник НКВД» на коверкотовой гимнастерке. Фамилия его была Судоплатов, должность — начальник 2-го отдела НКВД СССР.

Это был опытный сотрудник контрразведки, начавший свой боевой путь мальчишкой еще в Гражданскую войну. Сначала рядовым бойцом, потом сотрудником Особого отдела[2] и оперативником губернской ЧК. Далее началась служба в центральном аппарате и выполнение спецзаданий в европейских странах — ликвидация основателя ОУН[3] Коновальца и предавшего идеи большевизма Троцкого[4].

В настоящее время он возглавлял отдел, занимавшийся разведкой, контрразведкой и организацией диверсионной деятельности в тылу противника.

Перед чекистом лежало дело оперативной разработки в глянцевой обложке, которое он внимательно изучал, делая временами карандашом пометки в блокноте.

Судоплатов Павел Анатольевич (7 июля 1907 г., Мелитополь, Российская империя — 24 сентября 1996 г., Москва, Россия

Разработка именовалась «Монастырь» и имела далеко идущие цели.

Месяц назад нарком НКВД Берия, желая скрасить мрачное настроение Сталина от чудовищных поражений Красной Армии на фронтах, докладывал вождю об успехах наркомата в борьбе с немецкой агентурой, забрасываемой в наши тылы, о выявленных и уничтоженных резидентурах, диверсантах и вредителях.

Вождь молча слушал, расхаживая по кабинету, а потом, подойдя вплотную к наркому, сказал:

— Плохо, Лаврентий, очень плохо.

— Не понял, товарищ Сталин? — побледнел тот лицом.

— Ты работаешь по хвостам, как в игре «казаки-разбойники». Одни бегут, вторые догоняют. А нужно совсем другое.

— Что именно? — вытянулся нарком.

— Упреждать. Для чего иметь своих людей там, где готовятся эти планы, и своевременно получать от них сведения. А при необходимости дезинформировать противника и срывать его планы. Ты меня понял? — вождь недобро блеснул глазами.

Что означает этот блеск, Берия хорошо знал и внутренне похолодел.

— Так точно, товарищ Сталин!

Берия Лаврентий Павлович (29 марта 1899 г., Мерхеул, Кутаисская губерния, Российская империя — 23 декабря 1953 г. Москва, СССР)

— В таком случае иди, я жду результатов.

Шагая к двери на деревянных ногах, нарком спиной чувствовал взгляд Хозяина[5]. Во взгляде том таилась угроза.

Вернувшись из Кремля на Лубянку, Берия тут же вызвал своего заместителя Абакумова, руководившего Особыми отделами, и Судоплатова. И учинил обоим начальственный разнос.

— Заберите свою филькину грамоту! — швырнул на стол подготовленную для доклада вождю справку. — Это не работа, детский лепет! Мне нужно упреждение! А именно агентурные позиции в Абвере[6], который ведет к нам заброску агентуры и устраивает диверсии!

— Лаврентий Павлович… — открыл было Абакумов рот.

— Молчать! — грохнул кулаком по столу нарком. — Немедленно продумать и дать конкретные предложения! Срок неделя! Пока свободны!

— Есть! — вздернули оба подбородки, повернулись через левое плечо и заскрипели сапогами к двери. Миновав приемную со скучающим у телефонов адъютантом, вышли в овальный с ковровой дорожкой коридор и молча разошлись в разные стороны.

Оба недолюбливали друг друга. Судоплатов считал Абакумова выскочкой и костоломом. В органы тот пришел с комсомольской работы в 1932-м и несколько лет служил оперуполномоченным в ГУЛАГе[7]. Потом занимался контрразведывательным обеспечением штабов и был начальником Ростовского управления НКВД, где проявил себя спецом по выбиванию из подследственных признательных показаний. Нарком это качество ценил и забрал умельца к себе заместителем.

Абакумов в свою очередь завидовал Судоплатову как опытному разведчику-нелегалу, не один год проработавшему за границей и осуществившему там ряд блестящих операций.

И не безосновательно завидовал. Дело в том, что у Судоплатова уже имелось то, что требовал с подачи вождя нарком. А именно — оперативная разработка с кодовым названием «Монастырь». Заведена она была в июле и ставила своей целью внедрение чекистской агентуры в немецкую военную разведку.

Для этого создали фиктивную антисоветскую организацию, дав ей название «Престол», якобы искавшую контакты с германским верховным командованием. Несмотря на основательные чистки, многие представители русской аристократии остались в живых, но все были под оперативным наблюдением.

Выбор пал на князя Глебова, некого Садовского и его жену. Все трое нашли пристанище в Новодевичьем монастыре, где общались с кругом своих знакомых. Никакой антисоветской деятельности не вели, контакты сводились к ностальгическим воспоминаниям и ожиданию прихода немцев.

Князь был в преклонном возрасте, но ясен умом, деятелен и пользовался авторитетом в кругах остатков былой аристократии. Ему не надо было доказывать преданность монархии. В подшивке журнала «Нива» за 1913 год имелся номер, посвященный приезду Николая II в Кострому по случаю 300-летия дома Романовых. На большой фотографии князь приветствовал царя от имени русского дворянства.

Второй человек в организации, Борис Александрович Садовской, принадлежал к поэтам «серебряного века»[8], в тридцатые годы ОГПУ[9] ликвидировало три монархические ячейки молодежи, группировавшиеся вокруг него и имевшие прогерманские настроения. От всего этого литератора хватил удар, и он передвигался в инвалидной коляске.

Под стать Садовскому была и его жена — Надежда Ивановна Воскобойникова, в прошлом близкая фрейлина императрицы. После ареста Романовых она вошла в тайное общество по спасению царской семьи, получив для этого восемь миллионов долларов от американцев. Однако попытка не удалась, а вскоре всех Романовых расстреляли.

Как и Глебов, Садовские состояли под негласным надзором в целях их возможного оперативного использования. Теперь такой момент настал, требовался катализатор…

Когда напольные часы в простенке гулко пробили десять вечера, Судоплатов перевернул очередную страницу, заложил ее карандашом и открыл лежавшую рядом коробку «Казбека». Достал оттуда папиросу, став разминать пальцами.

В обитую дерматином дверь постучали.

— Да! — Судоплатов, прикусив мундштук, чиркнул спичкой.

— Разрешите, товарищ старший майор? — шагнул из тамбура цыганистого вида старший лейтенант госбезопасности с картонной папкой в руке.

— Входи, Михаил, присаживайся, — выпустил ноздрями дым.

Старший лейтенант (фамилия его была Маклярский) прошел вперед, уселся за приставной стол и положил папку перед начальником.

— Вот, Павел Анатольевич, подобрал из своих агентов кандидата для введения в разработку.

Маклярский являлся достаточно молодым, но умным и хватким оперативником. В органы пришел в конце двадцатых, хорошо себя зарекомендовал себя на «земле»[10], за что был переведен в центральный аппарат, где служил под началом Судоплатова начальником 1-го отделения.

— Поглядим, — старший майор открыл папку и стал внимательно читать лежавшую внутри отпечатанную на машинке справку с грифом «совершенно секретно».

Там значилось: «Демьянов Александр Петрович, псевдоним ”Гейне”. Родился 19 октября 1910 года в Санкт-Петербурге. Русский, из дворян, потомок казачьего атамана Головатого. Отец — есаул царской армии, умер от ран в Первую мировую, мать Мария Николаевна, урожденная Кульнева — дворянка, выпускница Бестужевских курсов.

Полтора года обучался за границей, а потом в Ленинградском политехническом институте, откуда был отчислен как «социально чуждый элемент» и в 1929 году завербован ОГПУ. Жена — Татьяна и тесть, профессор Березанцев, также являются секретными сотрудниками.

В 1930-м Демьянов переведен на работу в Москву, работает инженером-электриком на «Мосфильме». Вхож в артистические круги, по заданию разведки устанавливает контакты с иностранными журналистами, дипломатами и театрально- художественной богемой, активно участвуя в их разработках. Свободно владеет немецким и французским языками. Обучен формам и методам агентурно-оперативной деятельности, в том числе с иностранцами. Смел, инициативен, хладнокровен».

Ниже: «начальник 1-го отделения 2 отдела НКВД СССР, старший лейтенант государственной безопасности Маклярский М. Б.» и размашистая подпись.

— Интересная кандидатура, — Судоплатов положил бумагу в папку, вернул ее отделенному начальнику. — Организуй мне завтра с этим Гейне контрольную встречу[11].

— На какое время?

— В девять утра.

— Есть, — тот встал со стула и, забрав документы, покинул кабинет.

Лампа на столе горела, пока за шторами не засерел рассвет, а потом погасла…

Следующим утром, прохладным и туманным, по Садовому кольцу неслась защитного цвета «эмка»[12]. Кольцо было пустынным, изредка встречались автомобили, в основном военные, на площади Маяковского с оборудованных огневых позиций в небо уставились длинными стволами две зенитки и бинокль наблюдателя.

Миновав площадь, машина сбавила скорость, свернула в узкий неприметный переулок и, скрипнув тормозами, остановилась. Хлопнули дверцы, из автомобиля вышли Судоплатов с Маклярским.

Чуть позже оба поднимались по ступеням лестничного марша одного из жилых домов за углом. На площадке третьего этажа остановились, старший лейтенант вынул из кармана ключи и отпер одну из четырех, выходящих туда дверей.

В прихожей оба сняли черные кожаные плащи с фуражками, повесили их на крючки, прошли в одну из комнат, где начальник отделения щелкнул выключателем. Двухрожковая люстра осветила неярким светом матово блестевшую там старинную мебель, вытертый ковер на полу и несколько копий картин Айвазовского на стенах.

Судоплатов уселся на один из венских стульев у стола и принялся листать лежавший там свежий номер «Огонька», Маклярский ушел на кухню, откуда вскоре тонко засвистел чайник.

Ровно в назначенное время в квартире раздались три коротких звонка. Старший лейтенант, сняв цепочку и отперев дверь, впустил посетителя. Они молча кивнули друг другу, вошедший расстегнул осеннее пальто и вместе со шляпой поместил на вешалку, вслед за чем был препровожден в комнату, где находился начальник.

— Будем знакомы, я — Павел Анатольевич, — отложив в сторону журнал, Судоплатов встал и протянул руку.

— Александр Петрович, — с достоинством пожал ее агент.

На вид ему было лет тридцать, тонкие черты лица выдавали аристократа, фигура подтянутая и спортивная. Одет был в темный элегантный костюм в елочку, светлую с полосками сорочку и при галстуке. Расселись за столом, завязалась непринужденная беседа. В ее ходе Судоплатов выяснил еще целый ряд фактов биографии Гейне, помимо указанных в справке.

Как оказалось, языкам Александра обучили мать и гувернантка, остзейская[13] немка, а первым наставником и учителем в разведке был Рудольф Абель[14], которого Судоплатов знал лично и глубоко уважал. Помимо прочего агент увлекался конным спортом и имел на Московском ипподроме скаковую лошадь, что использовал для установления связей с работниками зарубежных дипломатических ведомств и торговых представительств. Псевдоним «Гейне» при вербовке избрал сам, поскольку увлекался его поэзией и знал наизусть многие произведения.

Демьянов Александр Петрович, псевдоним «Гейне»

— Ну что же, для первого знакомства вполне достаточно, Александр Петрович, — констатировал начальник, — а теперь перейдем к вашему очередному заданию. Предупреждаю, оно весьма опасное, поскольку предполагает работу во вражеском тылу и в случае провала — вас ожидают пытки и смерть, фашисты в таких случаях не церемонятся.

— Я готов, — бесстрастно ответил собеседник.

— Позволю заметить, Павел Анатольевич, — вступил в разговор Маклярский, — с товарищем Демьяновым я работаю второй год, и в первые дни войны он потребовал отправки на фронт, что было обещано, но по линии разведки.

— В таком случае наши желания совпадают, — чуть улыбнулся начальник. — А теперь, Александр, слушайте и вникайте.

Спустя час, подробно изложив план операции, Судоплатов поинтересовался, есть ли вопросы?

— Имею два, — взглянул Демьянов на Судоплатова, — что будет с фиктивной группировкой стариков?

— Она под нашим наблюдением и безвредная. Так что пусть предаются ностальгии и мечтают, это не возбраняется. Слушаю второй?

— Хотелось бы побольше узнать про обстановку за линией фронта, она мне известна только в общих чертах.

— За это можете не беспокоиться, вся необходимая информация будет предоставлена.

Встреча с перерывом на чай с сушками продолжалась до полудня, а когда все детали обсудили, стороны распрощались, и Маклярский конспиративно выпустил агента из квартиры.

— Ну, как вам Гейне? — вернувшись из прихожей, вновь присел за стол.

— Поживем-увидим, — ответил старший майор. Начальник не любил давать поспешных оценок.

По прошествии недели они вместе с Абакумовым сидели в приемной Берии.

Три года назад Лаврентий Павлович сменил на этом посту Ежова[15], а до этого возглавлял соответствующие наркоматы в Закавказье, где проявил себя и был замечен Сталиным, и тот сделал его главой Лубянки. Новый нарком тут же отменил политику «Большого террора»[16], проводимую прежним наркомом, назначил на руководящие посты своих людей и создал мощную агентурную сеть советской внешней разведки в Европе, Японии и США. По натуре был жестоким, отличался высокой работоспособностью, с подчиненными был груб, но справедлив.

Его адъютант, полковник Саркисов, что-то записывал в журнале, время от времени отвечая на звонки: «Нарком занят». Последний уже час допрашивал у себя бывшего командующего 34-й армией генерал-майора Качанова. В результате ударов превосходящих сил вермахта под Старой Руссой его армия отошла на реку Ловать, а затем в район Демянска.

Для расследования обстоятельств поражения на Северо-Западный фронт выехала комиссия уполномоченных Ставки Верховного Главнокомандования во главе с армейским комиссаром 1 ранга Мехлисом[17]. Комиссия обвинила Качанова в самовольном отводе войск и пораженческих настроениях. Генерала арестовали, доставили в Москву, и теперь в отношении него велось следствие.

Председатель комиссии Мехлис, он же заместитель народного комиссара обороны и начальник Главного политуправления РККА, до революции являлся членом рабочей сионистской партии «Поалей Цион». С началом Гражданской войны стал большевиком и обретался в Гражданскую войну политработникам в штабах. Затем несколько лет был личным секретарем Сталина, утвердившим его на эту должность. Высшим руководством Красной Армии Лев Захарович по праву считался цербером[18]. Являясь болезненно подозрительным, мстительным и жестоким, он видел вокруг только врагов и вредителей, требуя в лучшем случае снятия таких с должностей, а в худшем расстрела.

Наконец в высокой двери тамбура послышались шаги, она отворилась. Сначала появился конвойный сержант с тяжелой кобурой на ремне, за ним подследственный в синих галифе, распоясанной гимнастерке со следами крови и споротыми петлицами, замыкал процессию второй конвойный. Когда процессия вышла из приемной, на столе адъютанта тренькнул телефон.

— Слушаю, Лаврентий Павлович, — приложил к уху трубку. — Есть, — опустил трубку на рычаг и взглянул на ожидавших: — Проходите.

Те встали, одернули мундиры и скрылись за начальственной дверью.

— Каков подлец! — встретил их Берия, нервно расхаживая по кабинету. — Бежал с армией с поля боя, как заяц, и не признает вины. Явный враг народа!

Остановился у резной тумбы в углу, налил из бутылки в стакан боржома, жадно выхлебал:

— Садитесь.

Когда, отодвинув стулья, оба присели за приставной стол, грузно опустился в кресло своего и Берия:

— Докладывай, Абакумов, ты первый.

— Согласно вашему указанию, Лаврентий Павлович, военная контрразведка пересмотрела свою стратегию и разработала новую. Она позволит более активно…

— Кончай миндальничать, ближе к телу, — резко оборвал его нарком.

— Понял, — втянул в голову в плечи комиссар госбезопасности 3-го ранга и доложил конкретику. Согласно ей всем Особым отделам фронтов армий и флотов предписывалось подобрать и забросить в тыл противника агентов с последующим их внедрением в части вермахта, вспомогательные войска, полицию и гестапо. Основной задачей для них поставить сбор информации о школах подготовки диверсантов на оккупированных территориях, проникновению в них, получению информации о личном составе и командовании, передаче ее в центр.

— И сколько таких агентов планируется к заброске? — сложил руки на груди Берия.

— Для начала по десятку с каждого фронта.

— Когда можно ожидать первых результатов?

— Месяца через три-четыре.

— Ну что же, принимается, — пожевал губами нарком и дополнил сказанное несколькими дельными указаниями, которые Абакумов тут же аккуратно записал в блокнот.

«Да. Что-что, а дело, в отличие от Ежова, он знает», — подумал Судоплатов, много раз убеждавшийся в этом, когда докладывал закордонные разработки и планы их реализации. Берия схватывал все на лету, всегда улавливал главное. Прежний же нарком, мстительный и злобный недомерок, оперативную работу знал слабо, компенсируя отсутствие опыта личной преданностью вождю, интригами и звериной жестокостью.

— Теперь послушаем разведку, — перевел на Судоплатова холодный взгляд хозяин кабинета.

— У нас, товарищ Берия, аналогичные предложения, направленные территориальным управлениям НКВД. А кроме того уже имеется разработка «Монастырь», имеющая целью внедрить агента сразу в Абвер, — коротко доложил старший майор.

— Вот как? — блеснули стекла пенсне. — Поподробнее, Павел Анатольевич, это интересно.

— Надеюсь, вы помните дела по монархическим организациям, группировавшимся в тридцатых вокруг Садовского?

— Как же, помню. Молодые фашисты, мы их всех выявили и расстреляли. А этого поэта «серебряного века» с женой-фрейлиной оставили на потом. Получается, пригодились?

— Именно, — кивнул Судоплатов и подробно доложил перспективы разработки.

— То есть сразу в дамки? — оживился нарком. — А почему не доложили раньше?

В отличие от большинства своих подчиненных, нарком всегда называл его на «вы», подчеркивая тем самым уважительное отношение.

— Подбирали агента для внедрения, чтобы мог заинтересовать немцев, — ответил старший майор.

— Когда планируете к заброске?

— Через месяц.

— Ну вот, Абакумов — учись, как надо, — взмахнув рукой, довольно изрек Берия. — Пока ты пишешь свои указания, Судоплатов уже действует.

— Я это учту, — налился краской контрразведчик.

— Значит так, — забарабанил пальцами по столу нарком. — Немедленно подготовьте мне по этому вопросу развернутую справку, буду докладывать Хозяину.

— Разрешите вопрос? — поворочал Абакумов шеей.

— Давай.

— Почему бы эту разработку не передать нам? По ней придется взаимодействовать с Генштабом, а его обслуживает военная контрразведка.

— Очень уж ты хитрый, Виктор Семенович. Хочешь и рыбку съесть и на х… сесть, — рассмеялся нарком. — Не выйдет. А вы, Павел Анатольевич, докладывайте мне результаты еженедельно, беру «Монастырь» на личный контроль. На этом всё. Больше не задерживаю.

Спустя час, приняв еще двух начальников и учинив одному разнос, Берия внимательно читал многостраничный документ с визами исполнителей на обороте. Завершив чтение, взял авторучку и поставил внизу последней страницы, где через два пробела значилось «Народный комиссар Внутренних дел СССР Берия», размашистую подпись.

Встав из кресла, запер справку в массивный сейф, а затем позвонил по «вертушке» Поскребышеву[19] в Кремль и записался на прием к Сталину на 23.00 вечера. Рабочий день вождя составлял пятнадцать-шестнадцать часов в сутки и заканчивался глубокой ночью. В таком же режиме трудились ЦК партии, Совет народных комиссаров, наркоматы и нижестоящие госструктуры. Ну а кто не выдерживал, от того освобождались, не взирая на прежние заслуги.

За десять минут до назначенного времени черный лаковый «паккард» Берии, тихо урча мотором, поднялся по брусчатке от ГУМа к Спасской башне. Охрана взяла под козырек, автомобиль въехал в темную арку ворот, повернул направо и, высветив сосновую аллею, остановился у Сенатского дворца с темными рядами окон.

Это парадное здание в Кремле, построенное известным архитектором Казаковым по воле императрицы Екатерины Великой, теперь использовалось как резиденция Совнаркома.

Нарком вышел из салона и потянул на себя дубовую, с начищенной бронзовой рукояткой дверь. В фойе из-за стола вскочил подтянутый лейтенант госбезопасности, вскинув к фуражке с синим околышем руку.

Берия молча кивнул, снял в раздевалке верхнюю одежду и, пригладив перед зеркалом волосы, поднялся мраморными ступенями на второй этаж. Здесь его приветствовал второй страж. Нарком снова кивнул и направился по алой ковровой дорожке в приемную. Там, сидя за обширным столом с телефонами и стопкой документов, что-то записывал в журнал приема средних лет лысый человек с одутловатым лицом, в темном габардиновом костюме.

— Кто сейчас у Хозяина? — пройдя к столу, пожал руку Поскребышеву нарком.

— Товарищ Калинин, — бесцветно ответил тот.

— Обождем, — Берия уселся на один из мягких стульев у боковой стены, положив на колени папку тисненой кожи. — Много записано на прием?

— Еще трое после вас, — поднял секретарь набрякшие глаза, оба замолчали.

Этот неприметной внешности человек много лет бывший помощником Сталина являлся ходячей энциклопедией и мог ответить на любой вопрос, который ему задавали. К тому же имел феноменальную память, пользовался доверием вождя, и нарком лелеял тайную мечту сделать его своим осведомителем. Но пока опасался.

В трубах отопления чуть потрескивал пар, маятник старинных каминных часов в углу размеренно отстукивал течение времени, навевая дрему и покой. На пятнадцатой минуте ожидания дверь, ведущая в кабинет Сталина, бесшумно отворилась, оттуда появился сухощавый старичок в очках и с козлиной бородкой.

— Здравствуйте, Михаил Иванович, — встав, приветствовал Всесоюзного старосту нарком.

Официально тот был вторым после Сталина руководителем государства, но мало что решал. В революцию Калинин пришел вместе с Лениным, считался хорошим организатором и пропагандистом, но силой характера не отличался. Еще в 38-м его жена была арестована по подозрению в участии в террористическом заговоре и находилась в тюрьме, но муж никаких мер к ее освобождению не принимал.

— Рад видеть, Лаврентий, — сунул ему Калинин худую руку и засеменил начищенными штиблетами к выходу.

На столе у Поскребышева брякнул телефон.

— Заходите, товарищ Берия, — сняв трубку, секретарь взглянул на наркома.

Тот встал, пробежал пальцами по мундиру с гербованными пуговицами и решительно вошел в кабинет Верховного.

— Здравия желаю, товарищ Сталин! — вытянулся у входа.

— И тебе не хворать, проходи, присаживайся, — послышался в ответ гортанный голос.

Кабинет вождя был просторным, с хрустальной под потолком люстрой, отделанными мореным дубом стенами, портретом Ленина над рабочим местом, цветной картой боевых действий в простенке и длинным столом для совещаний под зашторенными бархатными портьерами окнами.

— С чем пожаловал? — шевельнул усами вождь, ломая над коробкой папиросы «Герцеговина Флор» и набивая душистым табаком трубку.

— Доложить о перестройке работы наркомата в борьбе с немецкой агентурой, диверсантами и вредителями.

Присев за приставной стол, Берия извлек из папки машинописные листы справки.

— Слушаю, — Хозяин чиркнул спичкой и зачмокал губами, раскуривая трубку.

Доклад длился ровно час, и всё это время отец народов молчал, время от времени окутываясь синеватым дымом. Лицо оставалось беспристрастным, рысьи глаза с прищуром ничего не выражали.

Закончив, нарком вернул справку в папку и закрыл ее, в кабинете наступила напряженная тишина. А затем Верховный пожевал губами:

— Годится для начала. Кстати, а почему этот Садовской жив? Помнится, он проходил у вас по нескольким делам, где всех участников расстреляли.

«Ну и память», — мелькнуло в голове наркома. А вслух ответил:

— Оставили для возможного оперативного использования, товарищ Сталин, и теперь он очень пригодился.

— Выходит так, — раздумчиво сказал вождь. — Но почему только одно дело, да и то по линии Судоплатова, где военная контрразведка? У тебя Абакумов что, вообще мышей не ловит? В таком случае подбери другого заместителя. Мне нужен результат. Результат, ты понял? — И сдвинул густые брови.

— Понял, — нервно дернул щекой нарком. — Результат обязательно будет.

— Хорошо, иди, а справку оставь, я почитаю. И еще… доклад о проделанной работе на этом участке ежемесячно, — похлопал по столу ладонью.

Сталин Иосиф Виссарионович (настоящая фамилия Джугашвили, (9 декабря 1879, Гори, Российская империя — 5 марта 1953, Московская область, СССР)

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Разрешите идти?

— Иди, — последовал кивок. — Желаю удачи.

Когда за наркомом закрылась дверь, Сталин встал, подошел к окну, чуть отодвинул штору и стал задумчиво глядеть на прыгающих за стеклом по веткам снегирей, празднично смотревшихся на фоне снега.

И в памяти всплыла довоенная пора, Закавказье. В тот год он отдыхал на правительственной даче в Абхазии и решил устроить в резиденции праздник. Помимо руководителя республики Лакобы, туда были приглашены Ворошилов с Калининым, Берия и ближайшее окружение, многие с женами.

Накрытый в главном зале стол ломился от яств и горячительных напитков, выступал ансамбль местных танцоров, было весело и непринужденно. Гости поочередно произносили за здоровье вождя тосты, изощряясь в красноречии. Когда очередь дошла до наркома Обороны, тот произнеся здравницу, выпил свой бокал, после чего в восторге и под винными парами, дважды пальнул из револьвера в висевшую над столом зала люстру.

Кто-то из женщин взвизгнул, вниз посыпались мелкие осколки хрусталя, вино в бокалах припорошила штукатурка. Все, глядя на вождя, замерли.

— Да, Клим, — невозмутимо разгладил он усы, — хоть ты и главный «Ворошиловский стрелок», а мазила. Попал в белый свет, как в копейку.

Маршал, покраснев как рак, сунул револьвер в кобуру и молча сел, а Сталин повернулся к сидевшему рядом Лакобе.

— Нестор, покажи, как надо стрелять. Пусть учится.

— Просим! — вновь развеселились и захлопали в ладони гости.

Герой Гражданской войны, устанавливавший советскую власть в Абхазии, слыл непревзойденным снайпером. Он было стал отказываться, но хозяин настоял, бурно поддерживаемый остальными. Лакоба махнул стоявшему у одного из окон распорядителю (тот быстро подошел) и что-то прошептал ему на ухо.

Распорядитель испарился, через минуту возник снова в сопровождении курчавого повара в белом, турка-месхетинца[20]. Он держал в руке блюдце с куриным яйцом.

Пара отошла в дальний конец зала, начальник взял из рук повара блюдце и угнездил в его шевелюре яйцо. Лакоба поднялся из-за стола, достал свой револьвер, прицелился — грохнул выстрел, по лицу месхетинца потек желток.

— А-а-а! — восторженно завопила публика.

Лакоба, подойдя к турку, потрепал того по плечу:

— Молодец! Иди работай, дорогой.

Вождь попросил наполнить бокалы и поднял свой.

— За тебя Нестор, ты наш Вильгельм Телль, — и, не отрываясь, выпил.

Потом картина растворилась, на ветках снегири клевали ягоды рябины, вождь вернулся к текущим делам…

Назад Берия возвращался в противоречивых чувствах. С одной стороны доклад прошел относительно удачно, но, хорошо зная Сталина, он понимал — в случае отсутствия результата и перелома в борьбе с Абвером головы ему не сносить. Он вспомнил Ягоду с Ежовым и поежился, их судьба была не завидной.

Над столицей с хмурого неба сеялся первый снег, редкие удары колокола Смоленского собора Новодевичьего монастыря звали паству к вечерне.

Основанная великим князем Василием III четыре века назад, обитель, куда впоследствии Рюриковичами с Романовыми[21] насильно ссылались их опальные жены и где их обращали в инокинь[22], с приходом большевиков стала филиалом Исторического музея, но небольшая часть насельниц[23] в ней осталась. Сохранился и приют для бездомных, в том числе дворянского сословия, потерявших в годы революции своё жилье.

В первый же день войны митрополит Московский и Коломенский Сергий отслужил в Богоявленском кафедральном соборе воскресную литургию, призвав верующих и весь русский народ дать отпор фашистской нечисти, а после разослал аналогичное воззвание «Пастырям и пасомым Христианской Православной Церкви» по всем прихо дам. Власть это оценила и дала разрешение открыть ранее закрытые в стране храмы с проведением в них богослужений.

Садовской Борис Александрович (22 февраля 1881, Ардатов, Нижегородская губерния, Российская империя — 5 марта 1952, Москва, СССР)

По аллеям и тропинкам обители на звуки колокола группами и поодиночке шли верующие, как правило, старики и люди средних лет, чтобы вознести Господу свои молитвы за сражавшихся на фронтах родных и близких. В их числе следовал и Демьянов, в зимнем суконном шлеме со звездой, длинной комсоставской шинели, перетянутой ремнями, и с небольшим саквояжем в руке. Миновав собор, он свернул в боковой проход и спустя короткое время спустился по ступеням в притвор[24] Красной церкви.

Уже вторую неделю «Гейне» общался с членами «Престола», в круг которых его ввел их близкий друг, являвшийся агентом НКВД с псевдонимом «Старик». Он состоял при Историческом музее реставратором и, помимо основной деятельности, наблюдал за всеми, кто жил в монастыре.

Демьянов был представлен князю и Садовским как человек монархических взглядов и дворянин, а еще почитатель таланта Бориса Александровича.

На первой же встрече молодой человек весьма понравился Надежде Ивановне, весьма импозантной даме, когда галантно поцеловал ей руку и выдал несколько комплиментов.

— О, мон шер, — жеманно сказала она с прононсом, — в вас чувствуется благородное воспитание.

— Немного есть, — улыбнулся Александр. — Я из старинного рода атамана Головатого[25], отец был царским казачьим офицером, а мать выпускница Бестужевских курсов.

— Они живы?

— Увы. Отец умер от ран, полученных на германском фронте в пятнадцатом, мама проживает в Ленинграде.

— Чем занимаетесь, молодой человек? — близоруко щурясь, поинтересовался Глебов.

— Работаю инженером-электриком на «Мосфильме».

— Любите кинематограф?

— Весьма, но больше поэзию серебряного века, например, это…

И с пафосом прочитал:

Но призрак жив и будет жить всегда. О, Николай, порфиры ты достоин, Непобедимый, непреклонный воин, Страж-исполин державного гнезда. В деснице меч, над головой звезда, А строгий лик божественно-спокоен. Кем хаос европейский перестроен? Сжимает пасть дракону чья узда? Как в этом царстве благостного мира Окрепли кисть, резец, перо и лира, Как ждал Царьград славянского царя! Но черная опять проснулась сила И, торжествуя смерть богатыря, Чудовище кровавое завыло.

— с горечью завершил последние строки.

— Браво, браво, — захлопала в ладони Надежда Ивановна, а все это время молчавший Садовской умилился: — Да это же мой «Николай Первый»! А что еще знаете?

— Из ваших стихов практически все, они достойны восхищения.

— Спасибо, весьма тронут, — порозовел бледными щеками литератор.

Потом все вместе пили чай с крыжовенным вареньем и долго беседовали о прежних добрых временах и тревожном настоящем. А еще нелестно отзывались о советской власти, уповая на грядущие перемены.

С того дня Александр начал часто бывать в компании былых аристократов, став своим человеком. В один из вечеров, когда играли за столом в вист[26], князь, в очередной раз сдавая карты, поинтересовался, как Александр относится к большевикам.

— Большевики, Юрий Петрович, лишили меня будущего. Как я, по-вашему, должен к ним относиться?

— А к немцам? — поднял на него выцветшие глаза литератор.

— Нормально. Они цивилизованная нация и несут России освобождение.

— Мы тоже так считаем, — рассматривая в руках взятку, сказала бывшая фрейлина, а князь тяжело вздохнул: — Жаль, не можем им помочь.

На следующее утро, встретившись с Судоплатовым на явочной квартире, «Гейне» рассказал о состоявшемся разговоре, и тот усмехнулся:

— Этого следовало ожидать. Так что переходим к завершению внедрения…

Миновав длинный ряд глухих дверей в мрачном сводчатом коридоре, по которому изредка шмыгали похожие на ворон монахини, Александр остановился у предпоследней и постучал в нее костяшками пальцев.

— Да, — неясно послышалось изнутри, он открыл и вошел в просторную келью.

Садовской в свете семилинейной[27] лампы что-то писал, сидя в инвалидной коляске, а его жена, расположившись напротив, неспешно раскладывала пасьянс[28]. При виде Александра в красноармейской форме оба открыли рты.

— К-как прикажете вас понимать? — сглотнул слюну литератор, а Надежда Ивановна побледнела.

— Да не пугайтесь вы так — успокоил чету гость. — Меня призвали в армию, отправляют на фронт, зашел с вами попрощаться.

— Ах вот оно что, — первой опомнилась дама, и на ее лицо вернулись краски жизни. — Милости просим, Саша, раздевайтесь.

Демьянов, расстегнув портупею, повесил шлем с шинелью на крючок, а потом с саквояжем в руке прошел к столу, куда поочередно выложил качалку колбасы, пару банок сардин в масле, батон и в завершение поставил засургученную бутылку водки.

— Купил по случаю у знакомого директора гастронома.

— И кто вы по званию? — покосился Борис Александрович на его алые петлицы.

— Младший лейтенант связи, буду воевать в пехоте. А почему не видно Юрия Петровича? — оглянулся по сторонам.

— Одну минуту, — покатился Садовской к тихо потрескивающей дровами голландке, взял прислоненную рядом кочергу и несколько раз стукнул в боковую стену.

Вскоре за дверью зашаркали шаги, она, чуть скрипнув, отворилась, в проеме появился князь в толстовке и обрезанных валенках на ногах. В отличие от Садовских, виду гостя он не удивился и, пожав тому руку, изрек:

— Значит, все-таки призвали?

— На днях получил повестку, — ответил Александр. — Решил зайти к вам попрощаться, а потом сразу к себе в часть.

— Что-что, а заставить за себя воевать они умеют, — хмыкнул бывший предводитель дворянства. — Сучье племя.

— Фу, нехорошее какое слово, князь, — сморщила нос жена литератора.

— Какое племя, такое и слово, — пробурчал тот.

Затем Демьянов помог Надежде Ивановне накрыть стол, откупорив бутылку, разлил водку по стаканам и поднял свой:

— За победу, господа!

— Чью? — уставились на него три пары глаз.

— Тех, кого мы ждем, — и князь осушил свой стакан в три глотка.

Литератор с князем повторили, Надежда Ивановна чуть пригубила. Стали закусывать консервами и пахнущей чесноком краковской.

— Так получается, будете против них воевать? — сжевал очередной ломтик Глебов.

— Совершенно верно, — разлил Демьянов оставшуюся водку. — До первого, так сказать, боя.

— А потом? — тихо вопросила Надежда Ивановна.

Вместо ответа тот пробежал пальцами по столу.

— За это и выпьем, господа — заговорщицки сказал князь. И поднял стакан: — Прозит[29].

Затем крякнул «Хорошо» и занюхал горбушкой батона.

Настроение у всех заметно улучшилось, а когда перешли к чаю, вскипевшему на плите, литератор поочередно взглянул на жену с князем (те согласно опустили глаза) и вплотную придвинулся к Александру.

— Если у вас получится, а мы будем за то молиться, передайте на той стороне, что мы ждем их, а если понадобится какая помощь — сделаем всё, что в наших силах.

— Именно так, — решительно кивнули бывшая фрейлина с князем.

— Нынче в Германии в фаворе мой давний знакомый Кнут Гамсунг[30], — мечтательно сказал Садовский. — Нас познакомил Блок во время его приезда в Россию, и мы даже одно время состояли в переписке. Вот бы передать ему привет.

— Где-то там и друг моей юности полковник Улагай, — томно вздохнула супруга. — Но это всё в прошлом. А вот если в случае удачного исхода от вас придет весточка, мы будем очень рады, — бывшая фрейлина мигнула пушистыми ресницами на Демьянова.

— Или человек с паролем — многозначительно добавил князь, вздев вверх палец.

— И каков пароль?

— «Пути Господни неисповедимы», — приблизил вплотную голову.

— Я запомню, — утвердительно кивнул Демьянов. — А что за полковник Улагай? — обратился к даме. — Это не тот, что командовал Кубанской армией у генерала Врангеля?

— Однофамилец, — мечтательно сказала та. — Его звали Кучук, из знатного черкесского рода, близкий друг албанского царя, сейчас где-то в Югославии.

— Ясно.

Спустя еще час Демьянов покинул «единомышленников», сославшись, что в двадцать три часа нужно быть в части. На прощание бывшая фрейлина благословила Александра, литератор крепко пожал руку, а захмелевший князь облобызал в обе щеки.

Выйдя из монастыря тем же путем, Демьянов миновал площадь перед главным входом и свернул в ближайший переулок, где его ждал автомобиль, за рулем которого сидел Маклярский.

— Ну как? — поинтересовался он, когда хлопнув дверцей, «Гейне» уселся рядом.

— Все идет по плану, они даже благословили меня на переход к немцам.

— Зашевелились тараканы, — хмыкнул старший лейтенант и, провернув ключ, включил зажигание. «Эмка», заурчав мотором, тронулась с места, набрала ход и в сгущавшемся мраке понеслась к центру. В приглушенном свете фар кружились снежинки, по асфальту низко мела поземка.

— Да, ранняя в этом году зима, — переключил скорость оперативник.

— И к тому же морозная, — поплотнее укутался в шинель «Гейне».

— Кстати, ты не читал в «Красной Звезде» очерк «Завещание двадцати восьми павших героев»?

— Нет. О чем он?

— О подвиге роты солдат генерала Панфилова. В ноябре, как известно, фашисты вышли к Волоколамскому шоссе, до Москвы оставался последний рывок. На этом участке оборону держала стрелковая дивизия генерала Панфилова и конница Доватора.

Артиллерии у них практически не было, и когда немцы ввели в бой полсотни танков, против них выдвинули заслон из роты бойцов вооруженных стрелковым оружием, гранатами и ПТР[31]. Бой был страшный. Пройти фашисты не смогли, герои сожгли пятнадцать бронированных машин и уничтожили до роты пехоты. Двадцать восемь из них погибли.

— Да, то настоящие герои, — откликнулся напарник. — Я бы, наверное, так не смог.

Миновав Белорусский вокзал, затемненный и с безлюдной привокзальной площадью, выехали на пустынное Ленинградское шоссе, по которому изредка проезжали грузовые автомобили с бойцами в кузовах или грузами. Вскоре высотные дома с темными, заклеенными крест-накрест белыми полосами окнами закончились. У последнего дома стояли противотанковые ежи и зенитный пулемет-спарка, здесь у них проверили документы.

— Все нормально, можете следовать дальше, — махнул рукавицей старший поста в сторону полосатого шлагбаума. Один из бойцов в тулупе поднял его, автомобиль сделал между надолбами зигзаг и стал, урча, набирать скорость.

Теперь за стеклами была сплошная темень, лучи света высвечивали лишь местами разбитую гусеничной техникой, уносящуюся под колеса дорогу. Через десяток километров по сторонам возник высокий густой бор, а потом с левой стороны потянулся двухметровый сплошной забор с заиндевелой колючей проволокой поверху.

Автомобиль сбавил скорость и через пару сотен метров подвернул к дощатому стационарному КПП, дал короткий сигнал. Хлопнула входная дверь, к машине зарысил в синей фуражке и ватнике, придерживая кобуру на поясе, сержант. Маклярский, опустив стекло, предъявил развернутое удостоверение. Сержант, подсвечивая фонариком, молча прочел и поспешил обратно. Через минуту створки металлической глухой двери с легким шорохом открылись, машина въехала на обширную территорию. Это был особо секретный объект высшей школы Наркомата Внутренних Дел СССР для подготовки разведчиков и диверсантов, забрасываемых в глубокий тыл врага. На местном жаргоне он звался «обитель».

Свернув от КПП в одну из нескольких, проложенных в бору аллей, «эмка» подкатила к двухэтажному, с мезонином деревянному коттеджу под соснами и, не глуша двигатель, остановилась у входа.

— Ну, давай, Саша, отдыхай, — пожал руку Демьянову старший лейтенант, — а я назад в Москву, еще есть работа.

Хлопнув дверцей Александр вышел из кабины и проскрипел по снегу к крыльцу коттеджа, а машина, развернувшись, мигнула подфарниками и исчезла во мраке.

Внутри, в холле с задернутыми плотными шторами окнами и приглушенным светом, от высокой кафельной печи шло тепло, пахло сосновой смолою. Пошаркав сапогами по коврику у входа, Александр поднялся на второй этаж с коротким, в обе стороны коридором, остановился у одной из филенчатых дверей и, достав из кармана ключи, отпер номер.

Здесь он жил с того момента, как руководством «Мосфильма» был отправлен в длительную командировку в Алма-Ату, и проходил перед заброской специальную подготовку. Доставив «Гейне» первый раз на объект, Маклярский подмигнул: «Сейчас будет сюрприз», и он превзошел все ожидания.

Инструктором по подготовке оказался старый знакомый Рудольф Абель. Учитель с учеником тепло обнялись, но вопросов друг другу не задавали, что было обычным в их профессии.

Абель, из семьи российских немцев, имел блестящее образование, знал несколько языков и с 1927 года являлся кадровым сотрудником Иностранного отдела ОГПУ. Работал в нелегальных резидентурах Норвегии и Великобритании, где успешно занимался сбором разведданных, а еще был высококлассным радистом и знатоком шифров.

В годы ежовщины его карьера ненадолго прервалась, а затем возобновилась внутри Союза. Теперь Рудольф Иванович готовил на специальном объекте разведчиков, диверсантов и партизан для заброски в тылы противника. Их находилось здесь несколько десятков, все были на казарменном положении и проживали в таких же коттеджах, как Александр, упрятанных в бору. Занятие проводились в двух кирпичных двухэтажных зданиях со специально оборудованными классами, спортзалом и подземным тиром, а также на открытом полигоне. В классах читались специальные дисциплины, на полигоне и в тире велись практические занятия.

Курс подготовки был напряженный, по двенадцать часов в сутки, с перерывами на обед и ужин, длился он в зависимости от специализации от одного до трех месяцев. Общение меж курсантами сводилось до минимума, фамилий друг друга не знали, обходились вымышленными именами.

Имевший необходимый оперативный опыт Демьянов под руководством Абеля активно осваивал работу на передатчике. Особое внимание инструктор уделял работе на ключе на слух, правилам выхода на связь с разведцентром, методам шифровки и дешифровки радиограмм.

Дело облегчалось тем, что в свое время «Гейне» закончил три курса Ленинградского политехнического института по специальности инженер-радиомеханик. Уже спустя месяц он уверенно принимал и передавал двести знаков в минуту, в совершенстве знал рацию, основы и приемы шифрования.

Рудольф Иванович Абель (настоящее имя Вильям Генрихович Фишер), 11 июля 1903, Ньюкасл-апон-Тайн, Великобритания — 15 ноября 1971, Москва, СССР

Еще два инструктора занимались с ним подрывным делом, огневой подготовкой и рукопашным боем. Здесь все шло тоже достаточно неплохо, поскольку Александр был активным членом спортивного общества «Динамо» и «Ворошиловским стрелком»[32].

Помимо названного, его ознакомили в спецчасти с имевшимися там документами о структуре Абвера и гестапо, основными формами и методами их деятельности. В январе 42-го курс подготовки завершился, и на явочной квартире в Москве Судоплатов провел с «Гейне» подробный инструктаж.

Он касался порядка переброски агента в тыл немцев посредством сдачи в плен, акклиматизации и последующих действий.

— Главное, чтобы они поверили тебе, — попыхивая папироской, щурился от дыма начальник. — И заглотнули наживку, она весьма заманчивая. При этом учти, будет обязательно проведена проверка, и, уверен, не одна, Абвер это умеет.

— Легенда у меня реальная — путь проверяют, — пожал Александр плечами.

— Это да, — затушил окурок в пепельнице Судоплатов. — Я имею ввиду и другое, проверку на лояльность.

— В смысле?

— Тебе могут предложить расстрелять нашего пленного командира, комиссара или бойца. Что скажешь на это? — пытливо заглянул в глаза.

— Н-не знаю, — чуть побледнел агент.

— Расстреляешь, — жестко сказал начальник. — Или все дело насмарку. Это понятно?

— Но ведь то советский человек?

— Теперь нет. Всякий попавший в плен — изменник Родины и враг, как определил товарищ Сталин. Тебе ясно? — Судоплатов чуть подался вперед.

— Ясно, — зло блеснул глазами Демьянов. — Расстреляю.

— Правильный ответ, — встал из-за стола старший майор. — Ночуешь здесь, всё, что нужно, в квартире есть. Завтра в пять утра за тобой заедет Маклярский. Ну, желаю удачи, до встречи, — крепко тряхнул руку.

Когда он оставил квартиру, Демьянов долго не мог уснуть. За время секретной службы убивать ему приходилось — заброшенного в конце тридцатых диверсанта, отказавшегося сдаться. Здесь же было совсем другое. Но выбора не оставалось.

По опушке посеченного осколками бора извилисто тянулась линия обороны, со стрелковыми окопами, ячейками и блиндажами. Впереди, теряясь в морозном тумане, расстилалось обширное заснеженное поле с темневшими на нем заиндевелыми кустами и бурьяном. Там в предрассветной мгле тонко свистел ветер, гоня по насту колючую поземку.

В одном из блиндажей позади окопов сидел за дощатым столом комбат Башкатов в распоясанной гимнастерке и чистил разобранный пистолет. Перед ним горела карбидная лампа[34], в углу на снарядном ящике у раскаленной печки клевал носом телефонист, в темном углу на нарах храпели несколько солдат.

Блиндаж был добротный, в три наката, обшит свежим тесом, на котором выступила янтарная смола. Еще месяц назад в нем обитал немецкий комбат, от которого остались забытые впопыхах патефон с пластинками и синего бархата альбом с тонкой серебряной пластиной, на которой значилось: «Майор Эрих фон Хильден». В альбоме имелось десятка два фотографий, на которых майор был снят с семьей на фоне готического замка в горах, у греческого Акрополя и подножья Эйфелевой башни.

После изнурительных и продолжительных боев наступление немцев под Москвой застопорилось. Часть группы «Центр»[35] была отброшена назад, Западный фронт, перегруппировавшись и укрепив позиции, готовился к наступлению. Ночью в батальон прибыло пополнение — маршевая рота сибиряков-лыжников, сейчас отдыхавшая в землянках, в окопах находились только дежурные пулеметчики и боевое охранение.

Тихо насвистывая, Башкатов протирал масляной ветошью детали и размышлял, кого назначить командиром четвертой роты. Прежний выбыл по ранению, вопрос был не простой. Командиров в батальоне не хватало, взводами командовали сержанты. Наверху послышался скрип снега, дверь блиндажа, скрипнув, распахнулась, впустив клубы морозного пара и трех человек в белых маскхалатах.

— Ну как, капитан, всё готово? — сняв перчатку, пожал руку комбату первый, то же сделал и второй, а последний, с капюшоном на голове, молча присел в стороне на край нар.

— Так точно, — вщелкнул магазин в рукоятку ТТ Башкатов.

— Ну, тогда одевайся и вперед, — приказал первый.

Это был начальник полковой разведки майор Удальцов и пришедшие с ним Маклярский и «Гейне».

Капитан снял с гвоздя белый полушубок с шапкой, быстро перетянулся портупеей, сунул в кобуру пистолет и, прихватив висевший на гвозде автомат, первым шагнул к выходу. Край неба на западе чуть посветлел, со стороны немецких окопов взлетела и лопнула в небе зеленая ракета, высветив часть поля и за ними темную кромку леса.

Пройдя по узкому ходу сообщения в стрелковую траншею, группа свернула направо и через сотню метров остановилась у более мелкой траншеи, с замаскированной огневой точкой.

— Ну как тут у тебя, Маклаков? — спросил комбат у заснеженного бойца в тулупе, лежавшего за щитком «максима».

— Всё путем, товарищ комбат, — просипел тот. — Час назад фриц постреливал, а теперь стих. Не иначе перекуривает.

— Ладно, давай бди, — комбат похлопал пулемётчика по плечу и, согнувшись, первым скользнул в неглубокий ход, позади сопели остальные. Вскоре ход сошел на нет и пересекся с промоиной.

— Здесь ползком, — обернулся капитан. Шурша снегом, поползли, через несколько минут скатились в бомбовую воронку, на дне которой лежали длинные лыжи с палками.

— Ячейка передового охранения, — паря ртом, приблизил капитан лицо к Удальцову. — Ребят, как вы приказали, я убрал.

— Добро, — шевельнул губами Удальцов.

Несколько минут все наблюдали за дальним концом поля с немецкими позициями на взгорке. Там по-прежнему свистел ветер, но поземка прекратилась, мороз крепчал.

— Ну что, Саша, давай, — толкнул Маклярский в бок напарника.

Тот молча надел лыжи, затянул крепления, взял в руки палки, и остальные тихо вытолкнули перебежчика наружу.

«Шурх, шурх, шурх», — удалились от воронки шаги и стихли.

…Командир стрелковой роты лейтенант Вернер пил в своем блиндаже утренний кофе с коньяком и просматривал свежий номер «Фелькишербеобахтер»[36]. На титульном листе был запечатлен фюрер, державший с трибуны речь перед восторженной толпой арийцев[37], ниже шли несколько победных снимков с Восточного фронта. Они дополнялись сводками оттуда, выступлением доктора Геббельса[38] и ряда известных журналистов. Все это весьма бодрило, наполняя чувством патриотизма.

Лейтенант был родом из Баварии, где его отец имел пивоварню, в двенадцать вступил в гитлерюгенд[39], стал там членом НСДАП, а потом, закончив военное училище в Ганновере — пехотным офицером. С началом войны, являясь командиром взвода, принял участие в разгроме Польши, а два месяца назад принял под Москвой роту.

Война ему нравилась, нравилось и командовать людьми, устанавливая превосходство арийской расы. Русских считал унтерменшами[40], подлежащими уничтожению, презирал и ненавидел.

Чтение прервал негромкий стук в дверь, по ступеням скатился фельдфебель Ливински. В отличие от своего командира тот в партии не состоял, был из крестьян, но являлся рьяным служакой и регулярно отправлял на родину вещевые посылки.

— Господин лейтенант! — фельдфебель щелкнул каблуками. — К нам по минам, что установили саперы прошлой ночью, со стороны иванов[41] бежит человек.

— Вот как? — отложил в сторону газету Вернер. — Это интересно.

Быстро надел шинель изимнее кепи, натянул меховые перчатки, после чего оба поднялись наверх.

У бруствера траншеи, на площадке перед амбразурой МГ-34[42], гогоча и обмениваясь замечаниями, стояли несколько солдат, а вдали мелькала неясная фигурка быстро приближавшегося человека.

— Смирно! — рявкнул Ливински, гогот прекратился, все, хлопнув руками по ляжкам, вытянулись.

— Вольно, — кивнул Вернер и протянул ладонь за биноклем. Приложил к глазам, цейсовская оптика четко приблизила картину: белый балахон, широко раскрытый рот и локти, быстро мелькающие палками.

— Держу пари, подорвется, — ощерился стоявший рядом фельдфебель.

— А возможно, и нет, он на лыжах — продолжил наблюдение офицер.

Через сотню метров неизвестный дернулся, швырнул палки в стороны и наддал ходу, затем в его руке затрепетало белое, а ветер донес крик:

— Нихтшиссен! — Не стрелять, — опустив бинокль, приказал ротный пулеметчику Рашке, державшему неизвестного на прицеле.

Еще через несколько минут, запалённо дыша, беглец перемахнул через заснеженный бруствер, где его свалили, а затем, обыскав и стащив лыжи, подвели, держа за локти, к Вернеру.

— Вер бист ду?[43] — ткнул его офицер пальцем в грудь.

— Младший лейтенант РККА, добровольно перешел на вашу сторону, чтобы бороться с большевиками, — последовал ответ на немецком.

— О, лейтенант! — высоко вскинул брови Вернер. — Ты знаешь наш язык?

— Да. И у меня есть важные сведения для германского командования. Прошу организовать с ним встречу.

— Не спеши. Сначала расскажешь, кто ты и где служил. Ливински! — Вернер обернулся к командиру взвода.

Тот, вынув парабеллум из кобуры, махнул им в сторону блиндажа — вперед.

Когда спустились вниз, Вернер уселся за раскладной стол, фельдфебель приказал русскому «Стой!» и положил перед командиром изъятые у перебежчика карманные часы, перочинный нож, мятую пачку папирос «Пушка», спички и командирское удостоверение.

— Демьянофф Александр Пьетрович, — брезгливо развернул удостоверение ротный. — Командир стрелкового взвода 183-го пехотного полка.

— Совершенно верно, — утер рукавом мокрое лицо «Гейне».

— Ну и что у тебя за сведения для германского командования? — откинулся на стуле лейтенант.

— Они касаются антибольшевистского подполья в Москве, которое желает оказать помощь вермахту.

— Вот как? — высоко вскинул брови Вернер. — Дальше.

— Подробности, господин лейтенант, я уполномочен сообщить только Абверу.

— Откуда о нем знаешь? — поморщился немец.

— У нас серьезная организация, с обширными связями.

— Хорошо, — чуть подумал Вернер и бросил Ливински: — Увести и взять под охрану.

— Яволь! — щелкнул каблуками фельдфебель. — Давай, иван! — развернул пленного к выходу.

Наверху Ливински окликнул двух солдат, те отвели Демьянова в деревянный сарай в сотне метрах за линией обороны. Когда закрылась дверь и щелкнул навесной замок, перебежчик осмотрелся.

В тусклом дневном свете, проникавшем сквозь щели крыши, у боковой стены лежали остатки сена, а в глубине виднелось что-то накрытое брезентом. Подошел и, наклонившись, приподнял — на земляном полу аккуратным рядом лежал десяток убитых солдат вермахта в наглухо застегнутых шинелях и с инеем на лицах. У одного не было ног, от второго осталось лишь туловище, рядом темнел запекшейся кровью безголовый.

«Так вам и надо твари», — мелькнула мысль. Опустив брезент, Демьянов вернулся назад и, подгребя сапогами сено, уселся, прислонившись к бревенчатой стене.

Вскоре короткий день стал меркнуть, и Александр погрузился в сон, зябкий и тревожный. Ему снился бешеный бег по полю, свист ветра и ожидание выстрелов, а потом звяк палки на мине, и всё прокручивалось вновь.

Разбудил пинок в бок.

— Вставай, иван, — пританцовывая от холода, пробурчал солдат в кепи с длинным козырьком и в повязанной поверх него женской шали.

Толкая карабином в спину, солдат вывел пленного из сарая и погнал по тропинке в ту сторону, откуда привели. У блиндажа стоял колесный бронетранспортер в зимнем камуфляже с тихо работавшим мотором. Солдат и пленный спустились по обледенелым ступенькам вниз.

— Вот этот, — сказал сидящий в желтом свете настольной лампы Вернер гревшему у походной печки руки унтер-офицеру в белой каске с подшлемником и в стеганой, с капюшоном куртке. Унтер подошел к пленному, натягивая рукавицы:

— Форверст![44] — и показал на выход.

Сопровождаемый новым конвойным, Александр снова поднялся наверх. Они проскрипели к бронетранспортеру, и унтер, открыв стальную дверцу кузова, приказал пленному:

— Залазь!

Внутри, на откидной металлической скамейке у борта ежились от холода еще двое в такой же экипировке и со шмайсерами[45]на коленях, в полумраке светились огоньки сигарет.

— Садись напротив, засранец, — буркнул один. — И чтоб мне без фокусов, пристрелю как собаку.

Командир меж тем, захлопнув дверцу, прошел вперед, уселся в кабину водителя и махнул рукавицей — вперед. Бронетранспортер, взревев двигателем, стал набирать ход. Сверху в открытый кузов с пулеметом задувал ледяной ветер, от борта тянуло могильным холодом.

Сначала, переваливаясь на колдобинах, тяжелая машина едва ползла, потом тряска прекратилась, судя по всему, выбрались на рокадную[46] дорогу, водитель прибавил скорость. Ехали больше часа, дважды бронетранспортер останавливали на постах, где фельджандармы[47] с люминесцирующими бляхами на груди, подсвечивая фонариками, проверяли документы.

Затем под колесами загромыхал настил моста и почувствовался запах дыма. Машина, выполнив несколько поворотов, сбавила ход, дала короткий сигнал и на малом газу куда-то въехала.

Лязгнула дверца кузова.

— Выходи! — рявкнул снаружи унтер.

Закоченевший пленный шагнул вниз первым, за ним, чертыхаясь и кряхтя, выбралась охрана. Броневик стоял на огороженной забором с воротами, расчищенной от снега площадке с тускло святящими фонарями. Впереди желтел окнами кирпичный особняк, у которого был припаркован легковой «опель» и грузовик с брезентовым тентом, на крыльце, притоптывая ногами, маячил часовой.

Демьянова завели внутрь и усадили на скамью (солдаты по бокам), унтер, постучав, скрылся за одной из трех выходящих в коридор дверей. Через минуту вернулся и поманил «Гейне» пальцем — заходи.

В просторной, с высоким потолком комнате тихо потрескивала печь, за столом меж задернутых шторами окон сидел тощий гауптман с блестящей лысиной и Железным крестом на шее. Сбоку на диване попыхивал душистой сигаретой рослый лейтенант, в центре стояла табуретка.

Унтер усадил пленника на нее и, щелкнув каблуками, вышел.

— Итак, я офицер Абвера Штумпф. А вы Демьянов Александр Петрович, 1910 года рождения, уроженец Санкт-Петербурга, — взял гауптман лежавшее на столе малиновое удостоверение.

— Так точно, — привстал перебежчик.

— Сидите, сидите, — офицер Абвера благодушно махнул рукой.

Штумпф начинал службу в разведке еще при Гинденбурге[48], считался отменным специалистом, но по службе особо не продвигался, чему мешал излишний либерализм.

— Расскажите о себе, — сказал гауптман.

Демьянов рассказал, акцентировав внимание на своем дворянском происхождении, ненависти к большевикам и желании служить великой Германии.

— Похвально, похвально, — пожевал губами Штумпф. — Что имеете еще сказать?

«Гейне» подробно изложил свою легенду, а когда закончил, гауптман рассмеялся:

— Мы в паре десятков километров от Москвы. Кому это надо?

— Уже значительно дальше, — не согласился перебежчик. — Ваши войска отступают.

Штумпф взглянул на лейтенанта, последний гибко встал и, подойдя, дал пленному в челюсть — того снесло с табуретки. Уцепив за шиворот, лейтенант вернул допрашиваемого обратно на табурет и снова уселся на диван, закинув ногу на ногу.

— Не стоит делать подобных заявлений, молодой человек, — бесцветно сказал абверовец. — Это чревато. А теперь вас отведут в камеру, и вы напишите там всё, что рассказали, — нажал на столе кнопку.

Входная дверь отворилась, вошел тот же унтер-офицер, хлопнув руками по ляжкам:

— Слушаю, господин гауптман!

— Кох, определите нашего гостя в камеру и дайте ему бумагу с карандашом. Возможно, у вас есть просьбы? — взглянул на Демьянова.

— Я со вчерашнего дня ничего не ел, — потрогал разбитую губу перебежчик.

— Кох, потом накормите его. Выполняйте.

— Яволь! — дернул подбородком унтер и бросил пленному: — На выход.

Чуть позже Демьянов был доставлен в одну из камер подвала, расположенного рядом с домом. Там имелись нары с охапкой соломы, шаткий стол с лавкой и вонючая параша у входа. Александр осмотрелся, присел за стол и, взяв в руки карандаш, стал писать на оставленной унтером бумаге то, что рассказал ранее. Закончив, подошел к обитой железом двери, постучал. Лязгнув, открылась «кормушка», заключенный положил на нее исписанные листы с карандашом, те исчезли. Чья-то рука сунула взамен мятую миску с баландой и ложкой, а к ним ноздреватый кусок черняшки.

Усевшись за стол, Саша жадно схлебал баланду, закусывая черствым хлебом, затем, натянув на голову капюшон, прилег на нары. За решетчатым окошком свистела метель, на душе было пусто и безотрадно.

Утром Демьянова разбудил скрежет открываемой двери. Внутрь втолкнули избитого человека в комсоставской гимнастерке без ремня, с петлицами старшего лейтенанта.

— Суки, — утерев рукавом кровь с лица, присел рядом на нары новенький. — Тоже пленный? — Взглянул на Александра. Тот молча кивнул.

— Давно здесь?

— Со вчерашнего вечера. А ты?

— Вторые сутки. Знаешь, куда попали?

— Нет.

— В немецкую военную разведку. Отсюда два пути — или работать на них, или расстреляют. Меня, например, точно шлепнут, — харкнул на пол, — отказался стать предателем. Ну, а как ты?

— Тоже не буду, — шевельнул губами Демьянов.

— Слушай, — приблизив лицо зашептал. — Давай подорвем отсюда?

— Легко сказать, — вздохнул Александр. — Камера заперта и опять же охранник.

— Херня. Постучим в дверь, мол, просимся на допрос, а когда зайдет, оглушим и завладеем пистолетом. Подсменный ушел, сам видел, когда вели. На улице мороз под тридцать, все немцы в доме, а перед ним бронетранспортер с работающим мотором, чтобы не застыл. Прыгаем туда, выносим ворота и вперёд. Ну как? — заблестел глазами старший лейтенант.

Когда он всё это внушал, Александр почувствовал знакомый запах табака. Такой курил один из абверовцев.

— А бронетранспортер ты умеешь водить? — Демьянов скосил на соседа глаза.

— Не вопрос, я ж танкист. Был командиром роты.

Пошептались ещё, распределяя роли, а потом приступили к действиям.

Тихо отодрали ножку от стола, Демьянов стал с нею сбоку двери, а танкист, подойдя к проему, загремел в нее кулаком:

— Открывай, начальник!

Вскоре снаружи лязгнул запор, створка распахнулась, и в тот же миг «Гейне» саданул ножкой старлея по затылку.

Тот хрюкнул и с раскинутыми руками опрокинулся на спину.

— Цурюк[49]! — ворвались в камеру два охранника с парабеллумами, взяв Демьянова на мушку.

— Этот большевик хотел организовать побег, — подняв руки, отошел Александр к нарам.

Сунув оружие в кобуры, немцы уцепили беспамятного провокатора подмышки и вытащили наружу.

— Так-то лучше, — пробормотал пленный, усаживаясь на нары.

Еще трое суток его никто не вызывал, и всё это время Александр исправно получал баланду, хлеб и кружку пахнущего соломой чая. В полдень четвертого дня его вновь сопроводили из подвала в особняк к гауптману.

Штумпф, как и в прошлый раз, сидел за столом, перед ним лежала серая папка, на диване покачивал носком сапога лейтенант, стекла расшторенных окон серебрились морозными узорами. Табуретки не было, сесть не предложили, «Гейне» остановился в нескольких метрах от стола.

— У меня для вас две новости, — чуть помолчал Штумпф. — Одна хорошая, вторая плохая. С которой начинать?

— Желательно с хорошей, — пожал Демьянов плечами.

— Большевик, хотевший сбежать, повешен, вы нам здорово помогли.

— А плохая?

— В Москве нет никакой организации «Престол», — открыл гауптман папку, — а лица, на которых вы ссылаетесь, Садовского и его жену не знают.

На самом деле Штумпф лукавил. Внутри имелись полученные из Норвегии и Берлина шифровки, в которых сообщалось, что Кнут Гамсун действительно знаком с русским поэтом Садовским и состоял с ним в длительной переписке, бывший же полковник Улагай[50], ныне штурмбанфюрер СС, близко знает Воскобойникову, характеризует ее как ярую монархистку и весьма решительную даму.

«Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии. (Вариант «Барбаросса»).

Сухопутные силы должны использовать для этой цели все находящиеся в их распоряжении соединения, за исключением тех, которые необходимы для защиты оккупированных территорий от всяких неожиданностей.

Задача военно-воздушных сил — высвободить такие силы для поддержки сухопутных войск при проведении восточной кампании, чтобы можно было рассчитывать на быстрое завершение наземных операций и вместе с тем ограничить до минимума разрушения восточных областей Германии вражеской авиацией. Однако эта концентрация усилий ВВС на Востоке должна быть ограничена требованием, чтобы все театры боевых действий и районы размещения нашей военной промышленности были надежно прикрыты от налетов авиации противника и наступательные действия против Англии и особенно против ее морских коммуникаций отнюдь не ослабевали.

Основные усилия военно-морского флота должны также и во время восточной кампании, безусловно, сосредоточиваться против Англии.

Приказ о стратегическом развертывании вооруженных сил против Советского Союза я отдам в случае необходимости за восемь недель до намеченного срока начала операций.

Приготовления, требующие более продолжительного времени, поскольку они еще не начались, следует начать уже сейчас и закончить к 15.05.41 г.

Решающее значение должно принадлежать тому, чтобы наши намерения напасть не были распознаны».

(Из плана «Барбаросса»[52])

Над столицей Рейха занимался хмурый рассвет. По гранитной набережной канала Ландвер походным шагом следовала рота солдат, у эстакады[53] пожилая немка продавала с тележки горячие сосиски. На другой стороне канала, за металлической кованой оградой, в окружении старых каштанов возвышалось безликое, в четыре этажа здание из бетона и стекла, там располагалась штаб-квартира Абвера.

Для более глубокого уяснения темы, читателя следует познакомить с этой организацией.

Созданная в 1919 году на правах отдела военного министерства Германии, организация официально значилась как контрразведывательный орган рейхсвера[54]. В действительности же с момента возникновения Абвер вел активную разведывательную работу против Советского Союза, Франции, Англии, Польши, Чехословакии и других стран.

Разведработа проводилась через Абверштелле (звенья Абвера) при штабах приграничных военных округов в городах Кенигсберг, Бреславль, Познань, Штеттин, Мюнхен, Штутгарт и ряде других, а также официальные германские дипломатические представительства и торговые фирмы за границей. Звенья внутренних военных округов проводили только контрразведывательную работу.

Перед нападением на СССР в Абвере создали специальный орган, именующийся штаб «Валли», основная деятельность которого заключалась в организации разведывательной, диверсионной и контрразведывательной деятельности на территории Советского Союза.

Структура штаба включала в себя отделы «Валли-1», осуществлявший общее руководство военной и экономической разведкой на Восточном фронте; «Валли-2», ведавший абверкомандами и абвергруппами, проводившими диверсионную и террористическую деятельность в частях и тылах Красной Армии; а также «Валли-3», курирующий все низовые контрразведывательные подразделения. В их задачу входили борьба с советской разведкой, партизанским движением и подпольем на оккупированной территории, а также в прифронтовых районах.

При необходимости органу придавалась специальная авиаэскадрилья для переброски агентуры в советский тыл.

В это утро, в главном кабинете штаб-квартиры на втором этаже находились два человека. Один, с породистым лицом, в чине адмирала, сидел в кресле с высокой спинкой за большим полированным столом под портретом генерала Франко[55], а второй — полковник в форме вермахта[56], расположился за приставным, на котором лежала папка.

На первом следует остановиться отдельно. Звали его Фридрих Вильгельм Канарис, по должности он являлся шефом Абвера, имевшим у фюрера прозвище «хитрый лис».

Успешно закончив морской кадетский корпус и зная три языка, юный лейтенант принял участие в Первой мировой войне, начав ее корабельным офицером и проявив недюжинные способности к тайной войне, что было замечено командованием. В результате побывал с разведкомандировками в Южной Америке и США, а затем Португалии с Испанией, наладив сотрудничество с фашистскими режимами Салазара и Франко. Кроме того направлялся с особой миссией в Японию, где организовал для Германии строительство подводных лодок.

Осенью 31-го, получив звание капитана цурзее[57], командовал линкором «Шлезиен», став затем комендантом крепости Свинемюнде, а спустя еще четыре года вступил в должность начальника Абвера, ознаменовав ее блестяще проведенной операцией по оккупации Норвегии.

Именовалась операция «Везерюбунг-Норд» и заключалась в высадке морского десанта в бухте Нарвика с потоплением норвежских кораблей береговой охраны, захвате порта и понуждении гарнизона путем переговоров к сдаче.

А еще со времен нахождения в английском плену адмирал сотрудничал с английской разведкой МИ-6, являясь ее ценным информатором. В отличие от ближайшего окружения Гитлера, ярым нацистом не являлся, выступал против бесчеловечного обращения с военнопленными и тайно переправлял из Германии в США подлежавших уничтожению евреев.

Сидевший перед ним полковник был начальником отдела «Валли-1» по фамилии Баун, явившийся для очередного доклада.

— Я весь внимание, Людвиг, приступайте, — положил на стол локти в золотых шевронах адмирал.

— Слушаюсь, экселенц, — кивнул тот безукоризненным пробором на голове и открыл папку. — Итак, начиная с осени 41-го, моим отделом по согласованию с вами проведены следующие мероприятия: созданы региональные отделения и филиалы Абвера на оккупированных территориях в Литве, Латвии, Эстонии и Белоруссии; в Афганистане разведгруппа обер-лейтенанта Витцеля готовится к заброске в пограничный район на юге СССР, а девятая рота батальона «Бранденбург-800» десантирована на парашютах в районе Истринского водохранилища, осуществляющего водоснабжение Москвы для минирования и взрыва плотины. Помимо этого, — перевернул машинописный лист, — в лесном лагере Раваниеми завершена подготовка пятнадцатой роты «Бранденбурга» для организации диверсий на железной дороге Мурманск — Ленинград в целях исключение снабжения боеприпасами и продовольствием блокадного Ленинграда.

— Недурно, Людвиг, весьма недурно, — достал Канарис из коробки на столе бразильскую сигару, отрезал щипчиками кончик и щелкнул зажигалкой. — А что по оперативному составу? — Окутался клубами дыма.

— Численность каждого спецподразделения фронтовой разведки на Восточном фронте доведена до пятидесяти пяти — шестидесяти человек.

— Угу, — затянулся сигарой шеф Абвера, а затем, встав, неспешно прошел к висевшей сбоку на стене оперативной карте. Несколько минут молчал, всматриваясь, потом обернулся.

— Что скажете о контрнаступлении русских под Москвой?

— Это их последняя попытка, а скорее, агония, — пожал Баун витыми погонами на плечах. — Поражение России неизбежно.

— Тем не менее блицкриг[58] не удался, — вернулся адмирал за стол, опустился в кресло. — А поэтому нам следует несколько изменить стратегию.

— Секунду, экселенц, — извлек полковник из папки блокнот с авторучкой.

— До сегодняшнего дня мы забрасывали за линию фронта массу агентов из числа советских военнопленных, ставя перед ними задачи по сбору военной информации, вредительству, проведению диверсийи терактов. Как правило, они были недолговременными и с расчетом на быстрый эффект.

— Позволю заметить, в большинстве случаев мы его достигали, — вкрадчиво сказал Баун.

— Безусловно. Но теперь следует акцентировать внимание на внедрении наших людей в органы военного управления Красной Армии. Причем на долговременной основе.

— Вы полагаете, война затянется?

— Я этого не говорил, — смял в пепельнице окурок адмирал. — Но нам следует лучше знать их планы.

— Вас понял, — сделал запись в блокнот начальник.

Потом определил всё в папку и, щелкнув кнопками, встал.

— Разрешите идти?

— Идите. О проделанной работе доложите через две недели.

Когда Баун покинул кабинет, адмирал снова встал и подошел к одному из окон. Набережная была пуста, по свинцовой глади канала буксир тащил вереницу груженых барж, на последней трепетал флажок со свастикой.

«В унисон», — подумал Канарис.

Из своих резидентур в США, а потом Великобритании он получил шифровки, что Сталин активно ведет переговоры с Черчиллем и Рузвельтом об открытии Второго фронта, и те начали военные поставки в СССР Северным морским путем и по суше — через Иран. Более того, союзная Япония в войну с Россией не вступала. Всё это настораживало.

Размышления шефа Абвера прервал звонок внутреннего телефона, адъютант из приемной бодро доложил:

— К вам на прием майор Зелигер.

— Просите, — опустил трубку адмирал и снова присел за стол. Зелигер курировал работу диверсантов в Абвере и немало поднаторел в столь важном деле.

Через минуту дверь открылась, на пороге возник осанистый майор.

— Хайль Гитлер!

— Хайль, — приподнял Канарис руку и указал на стул, — с чем пожаловали, Отто?

— Получить разрешение на проведение операции по нашей линии на Кавказе, — майор присел сбоку, положив перед собой папку.

— Излагайте.

— Мои аналитики обобщили всю информацию, поступающую из резидентур в этом регионе и агентов-фланеров[59], из которой вырисовывается интересная картина. Там есть весьма свободолюбивая республика мусульман, именуемая Чечня. В свое время она была насильственно присоединена к России, но до настоящего времени тяготеет к независимости, регулярно поднимая против метрополии восстания. Последнее, подавленное НКВД, было в январе прошлого года.

— Это любопытно, продолжайте, — тут же заинтересовался Канарис.

— С началом войны большевики объявили в Чечне мобилизацию, но она сорвалась. Осенью объявили повторный призыв, результат оказался тот же. В настоящее время в горах скрываются более тринадцати тысяч человек, находящихся на нелегальном положении. Более того, из 114-й национальной дивизии, сформированной большевиками из чеченцев, дезертировал с оружием целый полк и тоже ушел в горы. В настоящее время нами завербованы два лидера этой вольницы, некие Хасан Исраилов и Майрабек Шерипов, готовые поднять очередное восстание при условии оказания им германской помощи.

— Ваше решение? — прищурился адмирал. Сообщение было весьма важным, поскольку немецкие войска рвались к нефтеносным районам Кавказа, захват которых лишал Россию стратегического сырья и обеспечивал им Германию.

— Помощь немедленно оказать, — выпятил подбородок Зелигер, — имею конкретные предложения.

— Излагайте.

— Для начала забросить в горы нашего эмиссара вместе с радистом, поручив установить связь с коллаборационистами[60] и пообещать всё, что требуют. Ну а в случае достижения договоренности, в чём уверен, десантировать к ним зондеркоманду оберлейтенанта Ланге с грузом оружия и боеприпасов. Она имеет опыт диверсий в подобной местности, укомплектована выходцами с Кавказа и послужит катализатором для последующего восстания.

— Отличная мысль, — чуть подумав, произнес шеф Абвера. — Сколько вам нужно времени на подготовку?

— Три месяца, экселенц. Как только в горах сойдет снег, можно начинать операцию. Кодовое название предлагаю «Шамиль».

— Это еще кто такой? — вскинул бровь Канарис.

— Историческая личность на Кавказе. Духовный наставник мусульман, фанатик и организатор войны против русских.

— Документы на проведение операции?

— Готовы, — достал Вернер из папки сброшюрованные листы и передал собеседнику.

На титульном, с оттиском «совершенно секретно» в правом верхнем углу листе уже значилось название операции.

— Похвальная оперативность, — адмирал вынул из кармана кителя золотой «паркер»[61], размашисто написал «Утверждаю» и учинил начальственную подпись.

«С начала текущего года германская военная разведка усилила переброску своей агентуры в ближайшие и глубокие тылы и части Красной Армии для проведения шпионской, диверсионной и другой подрывной работы. С 1 января текущего органами НКВД арестовано 7755 агентов противника, а всего с начала войны — 11 765 человек.

В отличие от прошлого года, когда германская военная разведка бросала в наши тылы наспех завербованных шпионов, диверсантов, распространителей провокационных слухов и пропагандистов «силы и мощи германской армии», значительная часть перебрасываемой в настоящее время германской агентуры обучена в специальных школах военных разведчиков и диверсантов.

НКВД СССР учтено 36 школ германской военной разведки на временно оккупированной территории, в которых обучается одновременно до 1500 разведчиков и диверсантов, завербованных противником из числа главным образом военнопленных командиров и бойцов Красной Армии. Большую часть своей обученной агентуры противник забрасывает через линию фронта и на самолетах группами в 3–4, реже — в 10–20 человек. Некоторые из них снабжаются портативными радиостанциями для передачи шпионских сведений по радио. Переброску своей агентуры на самолетах противник начал проводить с марта. За это время органами НКВД задержано 222 вражеских парашютиста, из них добровольно явилось 76 человек, убито при оказании сопротивления 15. У парашютистов изъято 74 радиостанции, значительное количество взрывчатых и зажигательных веществ, аппараты для подслушивания телефонных разговоров и различные принадлежности для диверсионных действий.

Из числа изъятых радиостанций немецких военных разведчиков используется для дезинформации противника 31 радиостанция. В числе задержанных парашютистов: 2 бывших старших командира Красной Армии, 2 политрука, 71 бывший средний командир, 134 бывших младших командиров и рядовых военнослужащих Красной Армии, находившихся в плену у немцев, 8 белоэмигрантов-кавказцев, 5 гражданских лиц. Из указанного количества вражеских парашютистов расстреляно 83 человека. 33 парашютиста расстреляны публично на месте их приземления в присутствии местных жителей, участвовавших в их розыске и задержании. На публичные расстрелы население реагировало положительно».

(Из сообщения НКВД СССР № 1407/Б в ГКО и ЦК ВКП (б) об итогах борьбы с агентурой немецкой военной разведки 7 августа 1942 года)

— Курсант Макс стрельбу закончил! — повернувшись набок, поднял вверх руку Демьянов.

— К мишеням! — прошелся позади лежавшего в снегу отделения лейтенант Кляйн.

Вскочив, те забросили за спины автоматы и порысили к склону песчаного карьера. Там каждый встал у фанерной поясной мишени, инструктор обошел все, делая замечания или говоря «гут».

— Ну что же, Макс, уже лучше, — остановился у последней, рядом с Демьяновым, насчитав десяток попаданий.

— Рад стараться, герр лейтенант! — вытянувшись, хлопнул курсант руками по бедрам.

— Ну, ну, — качнул тот наушниками фуражки и приказал строиться.

Уже третью неделю Демьянов находился в школе Абвера под Минском. Она располагалась в десятке километрах от города, в густом сосновом бору, куда вел заасфальтированный участок дороги от основной трассы, охраняемый стационарным эсэсовским постом и патрулируемый фельджандармами.

Судя по всему, до войны здесь был пионерский лагерь, на территории которого имелись кирпичный административный корпус, такая же столовая, пять щитовых домов, кочегарка с баней и еще какие-то строения. Всё это было окружено трехметровым забором из колючей проволоки с КПП и четырьмя пулеметными вышками по углам.

Здесь готовили для заброски в тыл к русским специально подготовленных агентов из числа бывших военнопленных. В их обязанности входили сбор разведданных, в том числе путем захвата командного состава РККА с последующим уничтожением; подключения к штабным линиям связи и их прослушивание; совершение актов вредительства и диверсий.

В первый же день доставки Демьянова в числе нескольких военнопленных, согласившихся на сотрудничество с Абвером, транспортным «Юнкерсом» из Гжатска, где находилась зондеркоманда[62] Штумпфа, личное дело нового курсанта весьма заинтересовало руководство. Это объяснялось полученной накануне из отдела «Валли-1» шифровкой (такие же поступили и в другие отделы) о подготовке из имеющегося контингента агентов для внедрения в штабные подразделения РККА. При этом в ней указывалось, что таковыми должны выступать бывшие офицеры и сержанты Красной Армии, отвечающие необходимым требованиям.

На следующее утро, после завтрака облаченного в форму рядового вермахта Демьянова вызвали к начальнику школы Вольфу. Майор Вольф был из тех, кого величают настоящим арийцем. Под два метра ростом, спортивного склада, русоголовый, со стальным взглядом и выпяченным подбородком. Любимой его книгой была «Майн кампф»[63], идеалом Бисмарк[64], увлечением — философия. Вольф уверенно продвигался по служебной лестнице, надеясь к завершению войны стать полковником.

А еще у майора был близкий друг, начальник местного гестапо штурмбанфюрер СС[65] Хофман, с которым они активно совершенствовали тактику допросов, содержавшихся в застенках врагов Рейха.

Хофман уже изучил личные дела вновь прибывших, и это майора весьма заинтересовало. Педантичный Штумпф приложил к материалам справку, в которой отмечалось наличие у перебежчика связей с антисоветским подпольем в Москве, достоверность которого подтверждалась проверкой.

Беседа в кабинете шла час, шла на немецком, знание которого у русских военнопленных было редкостью. Когда же выяснилось наличие у курсанта навыков в области электротехники, вопрос по существу был исчерпан. Вольф решил включить новичка в группу, сформированную по приказу вышестоящего начальства.

Об этом он сообщил Демьянову, но тот, поколебавшись, отказался.

— Как это понимать? — тяжело взглянул на собеседника майор. — В чем дело?

— До призыва я не имел отношения к армии и смутно представлю, в чем заключается штабная работа.

— Ещё?

— В случае провала меня тут же расстреляют.

— Непременно, — согласился Вольф. — А вы думали, у нас в бирюльки играют? Ошибаетесь. Кстати, если не согласны, я прикажу отправить вас в лагерь. Там долго не живут. Ну, так как? — протянул руку к телефону.

— Я согласен, — сглотнул слюну «Гейне».

— Верное решение, — усмехнулся майор. — А всему, что требуется, мы вас научим, можете не сомневаться, — повысил голос: — Юргенс!

Дверь кабинета открылась, на пороге возник фельдфебель, доставивший Александра на беседу.

— Отведите курсанта Макса в первый барак.

— Следуй за мной, — приказал фельдфебель.

Оставив кабинет начальника, оба вышли на крыльцо, где прогуливался часовой, спустились по ступеням и пошагали в направлении щитовых домов, окрашенных в зеленый цвет. Остановились у крайнего.

— Заходи, — открыл Юргенс входную дверь тамбура.

Внутри было тепло. Юргенс щелкнул выключателем, три лампы в жестяных абажурах под потолком осветили просторное, с крашеным полом и стенами помещение. Справа имелось несколько больших окон, слева тянулись отсеки с дверными проемами.

— Жить будешь в этом, — проскрипел фельдфебель начищенными сапогами в последний отсек. Там стояли двухярусные солдатские койки со свернутыми матрацами, между ними — тумбочки, впереди — табуретки.

В течение следующих суток особая группа была сформирована, в нее вошли девять человек. Пятеро в прошлом офицеры РККА от лейтенанта до капитана, остальные — бывшие сержанты. Кроме Демьянова семеро уже обучались здесь и были отобраны из других групп, последний вернулся из отпуска в Берлин после выполнения задания. Этот последний имел псевдоним Скиф, медаль «За храбрость»[66], раньше принимал участие в карательных операциях, он и был назначен старшим. Все вели себя отчужденно, близко не сходились, в отношениях сквозило недоверие.

Собранные здесь понимали, что они предатели. Они ненавидели советский строй и желали выслужиться перед новой властью, готовые на новые, самые тяжкие преступления, которые предстояло совершить.

Занятия начались сразу же и включали в себя освоение методов сбора разведывательной информации, её оценку и последующий анализ; изучение структуры РККА, её организацию и штабную деятельность; основы топографии, ориентацию с компасом и картой на местности, стрелковую подготовку, а также рукопашный бой.

Помимо названного серьёзное внимание уделялось изучению рации, умению работать на ключе, правилам радиообмена и шифровального дела. Вывозили курсантов и на немецкий военный аэродром в десятке километрах от объекта, где каждый совершил по учебному прыжку с парашютом.

Начинались занятия в семь утра, после утренней физзарядки и завтрака, длились с перерывами на обед и ужин до двадцати одного часа. В двадцать два, после вечерней поверки зажигалось ночное освещение и следовал отбой.

Все инструкторы, за исключением майора Воронцова, читавшего курс лекций по структуре и штабной деятельности РККА, были немцы — в разной степени владеющие русским языком и по-разному относившиеся к курсантам.

Инструктор по боевой подготовке лейтенант Кляйн, подтянутый блондин, не скрывал к подопечным своего презрения, считая низшей расой и недоумками; толстяк гауптман Охман, преподававший радиодело был всегда ровен и спокоен; обер-лейтенант Зайдель, обучавший методам сбора информации, отличался вкрадчивостью и любопытством к «исходному материалу».

Воронцов же, лет пятидесяти сухой и подвижный, был, судя по всему, в прошлом царским офицером и носил на мундире кроме Железного креста 2 степени знак выпускника академии русского Генерального штаба. В отношениях с курсантами отличался доброжелательностью, а порой даже впадал в ностальгию, вспоминая императора Николая и былое величие России.

С первых же дней обучения Демьянов проявил недюжинные способности в освоении рации и практических занятий на ней, в кодировке радиограмм и их дешифровке. Хорошо усваивал он и прочие дисциплины, кроме стрельбы и ориентировки на местности. Так требовала инструкция Лубянки.

При прочих равных Абвер отдавал предпочтение агентам, успешно осваивавшим радиосвязь как средство доставки нужной информации.

Серьезное внимание в школе уделялось и идеологической работе с курсантами. Ею занимался некий доктор Циммерман. Внешности был неприметной, щуплый, в очках и всегда в гражданском костюме с золотым партийным значком НСДАП[67] на лацкане пиджака. Каждое воскресенье, считавшееся выходным, после завтрака он устраивал в клубе просмотры кинороликов «Die Deutsche Wochenschau» (Немецкое еженедельное обозрение) о положении на фронтах и решающих победах третьего Рейха на земле, воде и воздухе над русскими, англичанами и американцами. Германские «люфтваффе» сметали бомбовыми ударами с лица земли советские города, танковая армия Роммеля успешно развивала наступление в Северной Африке, славные «кригсмарине» топили флот союзников на морском театре. Все это сопровождалось бравурной музыкой и восторженными комментариями за кадром, призванными возбуждать у зрителей патриотические настроения.

Помимо названного, доктор Циммерман организовывал выезды курсантов в одно из подразделений минского гестапо[68], где демонстрировалась практика ведения допросов, а еще на места проведения казней. Этим достигалось две цели — возбуждалась ненависть к врагам Рейха и демонстрировалась неотвратимость возмездия в случае измены.

На одном таком выезде Циммерман предложил курсантам поучаствовать в акции, и курсант Лютый хладнокровно выбил табуретку из-под ног приговоренного к виселице партизана. Остальные, в том числе Демьянов, беспристрастно за этим наблюдали.

После таких вояжей и просмотров в курилке происходило обсуждение увиденного. Все сходились во мнении, что стоит ждать скорой победы Германии в войне и строили планы на будущее. Оно представлялось радужным: получить за выполнение заданий награды и отпуска, а с наступлением мира вернуться домой в качестве новых хозяев.

— Тогда я развернусь, — дымя эрзац-сигаретой щурил глаза Скиф. — Истребую всё, что отобрали у папаши большевики, ну и заодно посчитаюсь с их семьями.

— А я стану бургомистром или старостой, — чмокал толстыми губами курсант Ткач, — буду учить тварей немецкому порядку.

Демьянов в подобных разговорах участия не принимал, ограничиваясь одобрительными репликами. При этом внимательно слушал других, вычленяя нужное о каждом.

Зрительные портреты своих «коллег» наряду с наставниками он уже врубил в память и теперь по мере сил дополнял психологическими.

Вот как запечатлелся начальник школы Вольф: лет сорока-сорока пяти, среднего роста, глаза выпуклые карие, волосы светлые с пробором. Нос длинный, прямой, губы тонкие, уши малые, контур треугольный. В разговоре часто дергает шеей (возможно, следствие ранения), походка нервная и порывистая.

Или доктор Циммерман: возраст за пятьдесят, низкорослый, лысый, близорук, носит очки. Нос с горбинкой, вислый, нижняя губа оттопырена, уши лопушистые. При ходьбе сутулится, стопы носками внутрь.

В аналогичном объеме «Гейне» держал в голове сведения и о других инструкторах школы, у которых обучался. Информация же о курсантах его группы была более предметной.

Например, о Скифе (у них завязалось нечто вроде дружбы) он знал, что тот в прошлом старшина, сын репрессированного в тридцать седьмом ученого-геолога, родом из Ленинграда, где осталась мать, особая примета — коронка желтого металла на верхней челюсти справа. Язык общения литературный, без жаргона, высокий интеллект и знание немецкого языка, люто ненавидит советскую власть.

Вызвавшийся казнить партизана Лютый по национальности крымский татарин, бывший младший лейтенант, в плен сдался, притащив раненного политрука, о чем как-то обмолвился в разговоре, имеет ярко выраженные монголоидные черты лица и внешностью напоминает Мусу из известного фильма «Путевка в жизнь».

Курсант Ворон, худосочный блондин, в прошлом военфельдшер, имеет выраженную косолапость, характерную для прибалта речь и привычку спать с открытыми глазами.

По ночам, когда барак засыпал и из отсеков доносился разноголосый храп, Демьянов анализировал почерпнутое за сутки, оставляя в памяти нужное и стирая наносное. А затем проваливался в сон, чуткий и неглубокий. Когда Циммерман устраивал очередной сеанс нацистской хроники или проводил идеологическую беседу, Александр отключал внимание и вспоминал жену Татьяну. С ней он познакомился два года назад при выполнении очередного задания.

Тогда для общения с иностранным дипломатом им поручили сыграть супружескую пару. Общение оказалось плодотворным, дипломата завербовали, а их знакомство продолжалось, завершившись счастливым браком.

А ещё Александр вспоминал, как стал чекистом. В их семье всегда царил культ служения отечеству, примером которого был пращур, казачий атаман Головатый. Отец считал, что Родина превыше всего и ее следует защищать от врагов, главными из которых признавал немцев. В войне с ними он и погиб, а потом свершилась революция. Александру тогда было всего семь лет, и их с матерью жизнь круто изменилась.

Исчезли гувернантка с горничной, а Демьяновых уплотнили, заселив в их квартиру на Литейном еще две семьи. Начался голод и борьба за выживание, они справились. Александр стал работать и поступил в Политехнический институт. Однако оттуда спустя два года он был отчислен как «социально чуждый элемент», а в 1929-м по доносу арестован за хранение оружия и «антисоветскую пропаганду».

На одном из допросов занимавшийся его делом следователь предложил в обмен на свободу стать секретным сотрудником ОГПУ, и Александр согласился. Сначала в душе была обида (пистолет подбросили, а пропаганду он не вел), но постепенно всё забылось, а новая работа пришлась по душе.

В последних числах февраля Скиф неожиданно исчез (все поняли, его отправили на задание), а в начале марта, после завтрака Демьянова вызвали к начальнику школы.

— Курсант Макс по вашему приказанию прибыл! — щелкнул он каблуками, войдя после стука в начальственный кабинет. Помимо Вольфа там присутствовал его заместитель, гауптман Хартманн, постоянно находившийся в разъездах.

— Присаживайтесь, — кивнул майор на стул сбоку от стола. Демьянов, сняв кепи, сел, выжидательно уставившись на майора.

— Итак, ваше обучение закончилось, — положил на подлокотники кресла руки Вольф, — пора переходить к делу.

— Я готов, герр майор, — последовал ответ.

— Людвиг, изложите курсанту его задание.

Стоявший у окна гауптман уселся напротив и сообщил, что через сутки, ночью курсант Макс вместе с радистом и связником будет самолетом заброшен за линию фронта в районе Наро-Фоминска.

— Далее вам надлежит пробраться в Москву, где необходимо связаться с людьми из «Престола». Они должны предоставить группе убежище, после чего займетесь сбором и передачей сведений военного характера. Интересует режим охраны русской столицы, насыщенность ее войсками, расположение штабов и объектов обороны. Дополнительные указания будете получать по рации. Это понятно? — пытливо взглянул на Макса Хартманн.

— Понятно, герр гауптман.

— Теперь о легенде, — повертел тот пальцами. — Все трое добираетесь в Москву из Смоленска, чтобы устроиться на работу, познакомились в дороге. Экипировка гражданская, документы подготовлены, рация с питанием тоже. Вопросы?

— Я обучен работе на ключе. Для чего в группе радист?

— Для большей мобильности. Сбор информации на вас и членах подпольной организации, связник — почтовый ящик, радист — средство передачи.

— Остальные члены группы знают о месте выполнения задания и его сути?

— Первое да, остальное в общих чертах.

— В таком случае вопросов больше не имею, герр гауптман, — привстал со стула агент.

— Ну, вот и отлично, — сказал все это время молчавший майор и снял трубку внутреннего телефона: — Крюгер, зайдите ко мне.

Через пару минут внутренняя дверь тамбура отворилась, на пороге возник молодцеватый обер-лейтенант, в приветствии «Хайль Гитлер!» выбросил вперед руку.

— Хайль, — приподняв свою, кивнул Вольф на Демьянова: — Займитесь.

— На выход, — отошел чуть в сторону обер-лейтенант, и они вместе покинули кабинет. Чем занимается Крюгер, Демьянов не знал, с курсантами тот не общался, на учебной территории появлялся редко.

Пройдя пустым коридором, оба поднялись по ступенькам на второй этаж и остановились на лестничной площадке с решетчатой стальной дверью. Обер-лейтенант набрал код, щелкнул замок, они вошли в небольшой холл с еще двумя, обитыми железом дверьми, нажал ручку левой.

Внутри вдоль стен стояли стеллажи с выдвижными ящиками, за столом междуними сидел преклонных лет человек с бородкой, в теплой шерстяной куртке и просматривал стопку каких-то папок с синими штампами на обложках.

— Господин Лемке, документы курсанта Макса, — обратился к нему Крюгер, указав агенту на стул.

Лемке оставил свое занятие, встав, прошел к стеллажам и через минуту вернулся с серым плотным конвертом в руке.

— Ознакомьтесь и забирайте, — вручил Демьянову.

Внутри был советский паспорт с его фотографией на имя Гаврилова Юрия Ивановича, 1912 года рождения, уроженца Рославля Смоленской области, русского, из рабочих, военнообязанного, со штампом прописки; диплом об окончании Одесского института инженеров связи и потрепанная трудовая книжка.

— Почти как настоящие, — внимательно просмотрел все Демьянов.

— Они и есть настоящие — заявил оберлейтенант. — Можете не сомневаться.

Агент сунул документы в карман мундира, оба оставили спецчасть и, спустившись вниз, вышли из здания черным ходом. Там Крюгер сел за руль стоявшего рядом легкового «опеля» и отвез обоих в режимную зону. Так назывался охраняемый участок территории за глухим, со спиралью «Бруно»[69] поверху забором, куда не допускался переменный контингент.

Внутри, меж разлапистых сосен находились два заглубленных в землю склада, а за ними — бревенчатый, с двухскатной черепичной крышей дом, из трубы которого в небо поднималась белесая струйка дыма.

Обер-лейтенант остановил машину у первого, оказавшегося вещевым склада, где толстый каптенармус[70], приказав агенту раздеться наголо, выдал ему пару нательного белья, мятый гражданский костюм с рубахой, свитер, кирзовые сапоги с носками и портянками, а в дополнение — старый полушубок, рукавицы и ватную ушанку.

— Гут, — оглядел Макса обер-лейтенант, — следуйте за мной.

Покинув склад, проскрипели по снегу к дому, поднялись на крыльцо, вошли внутрь. Дом был обычный, из двух комнат с кухней, в которой потрескивала печь. За дощатым столом в горнице сидели двое в гражданской одежде. Один лет тридцати, кряжистый и чубатый, второй моложе — худой, с русыми волосами. При виде немца оба вскочили с лавки, вытянулись.

— Знакомьтесь, ваш старший Гаврилов, — Крюгер представил Макса.

— Краснов, — сказал первый.

— Яшкин, — добавил второй.

Краснова Демьянов немного знал, встречались в столовой, второго видел впервые.

— Пока можете общаться, — взглянул на наручные часы Крюгер, — я буду через семь минут.

Когда прикрыв дверь, обер-лейтенант вышел, Александр, снял полушубок с шапкой, повесил их на гвоздь и, пригладив волосы, уселся за стол напротив членов его группы.

— Кто из вас радист? — обвел пару глазами.

— Я, — ответил Краснов.

— Сколько знаков выбиваешь?

— Если пугаюсь, до трехсот в минуту, — тряхнул тот чубом.

— И часто пугаешься?

— Бывает.

— Понял, учту на будущее. А ты, получается, мой связник? — перевел взгляд на Яшкина.

— Ну да, — кивнул тот. — Вообще-то я актер. Закончил перед войной театральное училище.

— Где?

— В Питере.

— Много болтаешь, — нахмурился Краснов. Все замолчали. Спустя назначенное время вернулся Крюгер, общение продолжилось вчетвером.

До самой выброски в казармы они больше не возвращались, изучая под руководством обер-лейтенанта свои, отпечатанные на машинке автобиографии, общую легенду, маршрут движения после приземления, читали свежие советские газеты.

Из них узнали, что советские войска отбросили немцев от Москвы на триста километров и развивают успех. На что внимательно наблюдавший за реакцией подопечных Крюгер заявил, что успехи большевиков временные, германские войска взяли в блокаду Ленинград и окончательный разгром Красной Армии не за горами.

— Поэтому обольщаться не советую, — заявил, покуривая сигарету. — Вы должны быть счастливы, находясь в рядах победоносного вермахта. Не слышу! — повысил голос, не получив ответа.

— Так точно, господин обер-лейтенант! — вскочив, рявкнули в три глотки.

— Садитесь, — презрительно скривил губы Крюгер, не иначе подумав про себя:

«Русские свиньи».

Поздним вечером следующего дня, выстроив одетую и с вещмешками группу, Крюгер еще раз провел короткий инструктаж и вывел всех на улицу. У дома стоял грузовик с тентом и солдатом за рулем. Погрузились в кузов, офицер сел в кабину, хлопнула дверца, тронулись.

— М-да, — поставил мешок с рацией на колени Краснов. — Доставят, как говорят, с комфортом.

— Заботятся о нас, — дурашливо гоготнул Яшкин.

Вскоре машина выехала из леса на трассу, под колесами монотонно загудел асфальт. Спустя полчаса свернули на подтаявшую грунтовку и остановились у КПП с шлагбаумом. Там Крюгер предъявил пропуск, а еще через километр въехали на территорию военного аэродрома, освещенного прожекторами, там подвернули к одному из металлических ангаров.

В ангаре группа получила парашюты и проследовала за обер-лейтенантом к взлетной полосе, на которой стоял «юнкерс» с уже запущенными моторами, погрузилась в грузовой отсек, уселась на одну из дюралевых скамеек вдоль борта, воздушный стрелок задраил входную дверь и исчез в полусфере с пулеметом наверху.

Рев усилился, машина тронулась с места и стала набирать ход. Через минуту тряска прекратилась, моторы заработали тише, начался полет.

Поддернув рукав полушубка, Демьянов взглянул на выданные Крюгером наручные часы «ЗИФ»[71]. Стрелки показывали половину первого. Александр знал расстояние от Минска до места выброски, а также крейсерскую скорость данного типа самолета, время в пути должно составить примерно три часа.

Неужели он скоро снова будет у своих, и весь этот кошмар кончится? Покосился на сидящих сбоку (те дремали или делали вид), тоже закрыл глаза.

В памяти возникли лица близких и картины мирной жизни, которая так внезапно оборвалась. А потом другие — те, которые так тщательно запоминал в школе: предателей и врагов. Монотонно гудели моторы «юнкерса», пахло керосином, от борта тянуло холодом.

Демьянов повернул голову к иллюминатору. За ним в просветах облаков, справа плыла желтая луна, далеко внизу белела заснеженная земля. «Да, не самая лучшая ночь для выброски», — подумал он, впадая в дрему.

Из нее вывел толчок. «Ауфштейн[72]», — пробурчал стоявший рядом стрелок в меховом комбинезоне и пошагал к входной двери. В иллюминаторе напротив плыла луна, ровно гудели двигатели.

— Шнель, шнель! — помахал от двери немец, отдраил на ней клинкет[73], и в отсеке засвистел ледяной ветер.

Один за другим группа вывалилась в темноту, на четвертой секунде Александр рванул кольцо. Над головой хлопнуло, и он закачался на стропах.

Приземлились они на широком заснеженном поле, в свете мерцающих звезд вдали просматривалась дорога, а с другой стороны зубчато темнел лес.

— Туда, — быстро свернув в охапку скользкий парашют, приказал Демьянов, и группа, тяжело дыша, порысила по хрусткому насту в нужном направлении.

Когда до опушки оставалась сотня метров, оттуда взлетела ракета и, лопнув в вышине, осветила мертвенным светом всех троих.

— Стоять! Руки вверх! — донеслась хриплая команда.

Бросив парашюты, ломанулись назад, из кустов ударил пулемет, трассеры с визгом прошли впритирку над головами.

— Не уйти, — просипел Краснов, останавливаясь и первым поднимая руки. То же сделали напарники. А к ним уже подбегало отделение русских в ватниках и с винтовками в руках: «Попались, гады!»

Последним подошел командир в белом полушубке, коротко приказал: «Обыскать!» и сунул в кобуру на поясе ТТ.

Бойцы обшмонали всех троих, отобрав личные вещи, а затем принялись за вещмешки. В одном обнаружили рацию.

— Диверсанты, твари, — ухмыльнулся командир. — Всех в машину.

Чуть позже под охраной солдат все трое тряслись в кузове полуторки. Край неба серел, звезды одна за другой гасли, на душе противно скребли кошки.

Минут через десять свернули с грейдера. Натужно завывая движком, грузовик запрыгал туда-сюда по колдобинам. Показалась околица деревни с постом на въезде. Миновав десяток изб с темными окнами, остановились на площади у небольшой церкви.

Хлопнула дверцы кабины. «С машины!», — ступив на землю, приказал старший. Два бойца, ловко выпрыгнув, открыли задний борт, остальные столкнули вниз пленных и, прихватив вещмешки с парашютами, погнали к церкви.

Отворив массивную дверь, втолкнули внутрь, позади ржаво лязгнул засов. Наощупь прошли вперед, под ногами зашуршала солома, сели.

— Да, влипли по самое мама не горюй, — тоскливо протянул Краснов.

— Нашли, где сбросить, суки, — плаксиво добавил Яшкин.

Демьянов молчал, осознавая всё случившееся.

Впрочем, думать долго не пришлось, снаружи забубнили голоса, брякнул засов, внутрь ударил тонкий луч электрического света. Поплясав по скрюченным фигурам, задержался на Яшкине.

— Выходи, — простужено сказал кто-то.

Яшкин встал и, ссутулившись, пошаркал к двери. Спустя полчаса подобным образом увели Краснова. Демьянов остался один. В Москве его инструктировали, что в подобном случае на допросе необходимо потребовать встречи с сотрудником Особого отдела и сообщить тому московский номер телефона, а еще пароль — «Вам привет от Гейне». Но что-то в их захвате было не так. Что — Александр не понимал и мучился раздумьями.

Наконец явились за ним.

— На выход, — махнул в проеме автоматом старший в маскхалате.

Демьянов тяжело поднялся, исполнил команду, шагнул через порог. Светало, над деревней слался легкий туман. Повели к ближайшей избе желтевшей двумя окнами. У нее стояла полуторка и мотоцикл с коляской.

Один из конвойных потянул на себя дверь, они вошли в темные с запахом дыма сени, а оттуда — в комнату с низким потолком. В дальнем левом углу, на стуле, дрожа пальцами, Яшкин жадно сосал окурок, за столом с керосиновой лампой сидел капитан с пехотными петлицами, сбоку, у завешенного плащ-палаткой окна стоял молодой, лет двадцати пяти лейтенант.

— Сесть, — подойдя вплотную, лейтенант показал на табуретку в центре.

Александр опустился на сидение, капитан взглянул на Яшкина и тот шустро встал:

— Это наш старший, товарищ капитан, кличка Макс, ему известна суть задания.

— Ну, что скажешь? — наклонился к нему лейтенант. В глаза бросилась медаль «ХХ лет РККА» на выцветшей гимнастерке. Такой награждались армейские командиры с выслугой не менее двадцати лет или участники Гражданской войны. И тут Демьянов понял, что не так: луна по разные стороны борта, а теперь вот медаль.

— Не слышу! — рявкнул из-за стола капитан. — Отвечать, быстро!

— Да пошел ты, — мотнул головой Саша и покатился по полу от удара в ухо.

— Встать, — прошипел лейтенант, — на место!

Пленный, кряхтя, встал, подошел к опрокинутому табурету, сунул пальцы в вырез сидения, и в следующий миг расколол им лейтенанту голову.

— Конвой! — шарахнулся от стола капитан, в дверь вломилась охрана. Демьянова сбили с ног и, скрутив руки, поволокли наружу.

— Твари, — утер разбитую губу Александр, когда снова оказался в церкви.

Сквозь дырявый свод внутрь приникали узкие лучи солнца, на стропилах чирикала стайка воробьев, из пролома к ним кралась кошка.

Через пару часов за стеной послышался звук мотора, у церкви скрипнул тормозами автомобиль. Снаружи брякнул засов, дверь открылась, через порог ступил Вольф в фуражке и шинели с меховым воротником.

— Поздравляю, Макс, вы успешно прошли экзамен…

«Ставка Верховного Главнокомандования приказывает дальнейшие усилия Западного и Калининского фронтов направить на окружение можайско-гжатско-вяземской группировки противника, для чего:

1. Командующему Калининским фронтом выделить часть сил для разгрома ржевской группировки противника и для занятия г. Ржев ударной группировкой силою двух армий в составе четырнадцати-пятнадцати стрелковых дивизий, кавалерийского корпуса и большей части танков, нанести удар в общем направлении на Сычевку, Вязьму с задачей, перехватив железную и шоссейную дороги Гжатск — Смоленск западнее Вязьмы, лишить противника основных его коммуникаций. В дальнейшем совместно с войсками Западного фронта окружить, а затем пленить или уничтожить всю можайско-гжатско-вяземскую группировку противника.

2. Не ожидая подхода кавкорпуса и окончательного сосредоточения всех сил ударной группировки в районе г. Ржев, наличными силами 39-й армии как основной силы главной группировки немедленно развить наступление в направлении Сычевка, Вязьма, а остальные силы вести вторым эшелоном за главной группировкой с таким расчетом, чтобы выйти в район Сычевки и занять Сычевку не позднее 12 января 1942 г.

3. Командующему Западным фронтом разгромить не позднее 11 января юхновско-мосальскую группировку противника, нанести главный удар силами ударной группы т. Белова и 50-й армии на Вязьму и тем завершить окружение можайско-гжатско-вяземской группировки противника во взаимодействии с войсками ударной группировки Калининского фронта.

4. Одновременно силами 20-й армии прорвать фронт противника и нанести удар в направлении Шаховская, Гжатск, часть сил армии от Шаховской направить в тыл лотошинской группировки противника и совместно с 30-й армией Калининского фронта окружить и уничтожить ее.

5. Получение подтвердить.

И. Сталин А. Василевский»

(Директива Ставки ВГК № 151141 от 7 января 1942 года командующим войсками Западного и Калининских фронтов об окружении Можайско-Гжатско-Вяземской группировки противника)

— Удачи! — хлопнул Макса по плечу борт-стрелок, и он вслед за Красновым шагнул в темноту ночи.

Легкие обжег холодный воздух, в лицо упруго ударил ветер. Потом над головой раскрылся парашют. Управляя стропами, Демьянов огляделся. Светлое пятно купола напарника виднелось ниже и далеко сзади, того явно относило.

Чувствуя приближение земли, сгруппировался и поджал ноги (в затылок отдался резкий удар), повалился набок. Его несколько метров протащило по снежному насту. Зацепившись носком сапога за кочку, остановился, встал на колени и быстро подтянул к себе упиравшийся парашют.

Держа парашютную ткань в охапке, побежал к смутно видневшимся вдали скирдам, у крайней, надергав мерзлой соломы, выкопал внизу нору, запихал туда скользкий шелк и тщательно завалил отверстие.

Прислушался, огляделся по сторонам — светлело. Поддернув на плече вещмешок, ходко пошел на север. С момента «сдачи экзамена» прошло три дня, теперь всё было по-настоящему. Вдвоем с Красновым (Яшкина расстреляли у церкви) их выбросили в районе Рыбинска, откуда нужно было раздельно добраться до Москвы. Там предстояло встретиться в заранее обусловленном месте, легализоваться и начать работу.

…По едва различимой дороге в предрассветной мгле, скрипя полозьями, двигался обоз. На передних розвальнях подергивала вожжами укутанная в платок Авдотья, рядом клевал носом бригадир Макарыч с берданкой (от волков), позади виднелись еще двое саней с тремя похожими на матрешек бабами. Кругом было ветрено и неприглядно, до Заячьей балки, где стояли колхозные стога, оставалась верста.

Авдотья с тревогой размышляла, хватит ли оставшегося в поле сена до весны, почему долго нет писем от мужа с фронта и о многом другом, что принесла война.

Внезапно в свинцовом небе раздался едва слышный гул, и проплыла тень самолета, а потом ниже возникло светлое пятно.

— Тпру! — натянула она вожжи и толкнула локтем старика: — Гляди.

— Ась? — завертел тот головой в треухе.

— Да не в степь, Макарыч, а туда, — ткнула рукавицей в небо.

— Вроде парашют, мать его ити, — пробормотал дед. — Не иначе, фрицы шпиёна скинули.

Пятно между тем стало меркнуть и исчезло в той стороне, куда двигался обоз.

— Что будем делать? — охнула Авдотья.

— Не боись, — кряхтя, вылез из саней дед и затопал валенками к ставшим позади саням. В свои шестьдесят пять он побывал на двух войнах, за первую имел «Георгия», а еще весьма крутой нрав. До войны работал ездовым в колхозе, а когда всех мужиков забрали на фронт, стал бригадиром. С утра до поздней ночи мотался по делам, организовывая работу, и неизвестно когда спал.

А когда месяцев назад к нему с бабкой после госпиталя на пару дней заехал внук Олежка, вместе с председателем организовал в сельсовете встречу с фронтовиком. До войны внук был первым в районе бузотером, а теперь явился с погонами младшего лейтенанта и орденом Красной Звезды на гимнастерке.

Народу набился полный сельсовет, бабы наперебой расспрашивали героя, не встречал ли он на войне их мужей. Потом председатель на них шикнул (установилась тишина), и односельчанин рассказал о положении на фронтах. Слушали внимательно, а когда закончил, разбитная девка Павлина с места закричала:

— Олежка, расскажи, за что получил медаль?!

— Не медаль, а орден, понимать надо, — укорил ее председатель, а докладчик засмущался: — Чего рассказывать?

— Расскажи, унучок, раз народ просит, — сказал сидевший в первом ряду дед.

— Значит так, — окинул глазами баб младший лейтенант. — Я командир среднего танка «Т-34». Готовилось очередное наступление, и мы получили приказ провести взводом разведку боем, вместе с нашей пехотой. Целью был участок немецкой обороны на берегу реки, где предстояло ее прощупать и выявить огневые точки. Утром, часов в пять, пехота влезла на броню, в небо унеслась ракета, после чего я дал механику команду «Пошел!», и мы рванули с места. Половину дистанции, прячась в тумане, прошли на предельной скорости, а когда у реки туман поредел, немцы ударили с берега так, что всем чертям стало тошно. Десант наш посыпался на землю кто куда, танк соседа справа задымил и попятился назад, мы же со вторым шпарим вперед и садим по фрицам из орудий с пулеметами, — отпускник взмахнул кулаком отпускник. — Минут через десять командую отход, механик врубил заднюю скорость и стал отползать назад, в примеченную слева, заросшую кустами низину. Там же, как на грех оказалось болотце, механик дал газ и стал его форсировать. Но куда там! Траки погрузились в донный ил, замолотили вхолостую, и мы сели на клиренс. «Давай, давай ходу!» — стал пинать механика в спину. Тот заработал рычагами, дергая машину вправо-влево, и тут нам впечатали снаряд в башню.

— Ахти! — всплеснула руками доярка Марфа, а сидевшая рядом с ней бабка Степанида перекрестилась.

— М-да, — покосился на них младший лейтенант и продолжил: — Машину тряхнуло, в лица нам секануло стальной крошкой, после чего всё стихло. Через пару минут, кашляя, мы оклемались, я, утерев морду от крови, приказал запускать двигатель — ни в какую. Сделали вторую попытку — результат тот же. «Ну, всё, — говорит сзади башнер[74], — сейчас они наведут нам решку». И точно. Вскоре со стороны немцев показался ихний «Т-3»[75], давший по нам пару выстрелов. Броня выдержала. Затем рядом с ним возник тягач, после чего обе машины покатили к низине. «Так, слушать меня! — говорю глядя в перископ. — Судя по всему, фрицы считают нас убитыми. Подпустим вплотную и откроем огонь. По моей команде». А эта шобла между тем приближается. «Т-3» лязгал гусеницами впереди, тягач шел с отставанием и чуть правее. «Хреново, если «панцер» зайдет к нам сбоку и лупанет в борт, — говорит стрелок-радист. — Там броня точно не выдержит».

«Всем молчать! — приказываю. — Ждать команды».

Сбоку заходить никто не стал (машины остановились в десятке метров напротив), башенный люк танка откинулся, и на кромку уселся фашист в пилотке. Из тягача выбрались еще трое, стащили с него буксирный трос и поволокли к «тридцатьчетвёрке».

«Сидеть тихо, — шепчу своим. — Пускай крепят».

Фрицы влезли в грязь, зацепили буксир за рым[76], после чего вернулись, и один махнул рукою водителю тягача. Тот врубил скорость, канат натянулся, потом прибавил обороты, и танк потихоньку двинулся вперед, освобождаясь от топи. А как только оказались на сухом, я скомандовал «Огонь!», и наводчик впечатал бронебойный под срез башни «панцера».

— Молодцы! — закричал с заднего ряда кто-то из пацанов.

— Ее раскололо как орех, — продолжил рассказчик, — немец тут же загорелся, а механик опять надавил стартер, и на этот раз получилось. Танк ожил, взревел двигателем, я приказал «Дави!», и мы прыгнули на тягач, как кобель на суку. Под днищем хрупнуло, машину колыхнуло, и через минуту, объезжая злосчастную низину, мы на полном ходу рванули к своим. Когда немцы опомнились и стали садить нам вслед из пушек, было уже поздно. Машина вышла из сектора обстрела. Вот такая была история, — закончил Олег. — Мне генерал вручил орден, а ребятам — медали «За отвагу». Присутствующие захлопали в ладоши…

…Наскоро переговорив с бабами, Макарыч матюгнулся «Выпалнять!», вернулся назад и, завалившись в сани, бросил соседке:

— Давай, кума, к балке.

Вновь мерзло заскрипел наст, тронулись. Минут через пятнадцать на дороге впереди что-то затемнело, нарисовался силуэт идущего навстречу человека.

Когда встречныйпоравнялся с первыми санями, бригадир выпрыгнул из них: «Руки вверх!», щелкнул затвором, незнакомца окружили бабы с вилами.

— Ну, поднял, и что дальше? — исполнил путник команду.

— Давай в сани, — махнул берданкой старик. — Да не вздумай баловать, у меня в стволе жакан, снесу башку на хрен.

Рослая молодка в фуфайке, молча уперла незнакомцу тройчатки[77] в бок, остальные ели его глазами.

— Ладно, будь по-вашему, — сняв вещмешок, грузно уселся в сани.

— Едем назад, — держа его на прицеле, приказал Макарыч бабам.

Обоз развернулся на дороге и последовал назад, спустя час въехал в деревню.

Стояла она на берегу реки, звалась Дмитриевка и насчитывала пять десятков дворов. Тут и там скрипели вороты колодцев, над крышами изб в посветлевшее небо поднимались тонкие струйки дыма, где-то мычала корова.

Подъехали к сельсовету с выцветшим красным флагом на фронтоне, остановились, незнакомца завели внутрь. Там в одной из комнат со старыми плакатами на стене председатель, инвалид, ругался по телефону с районом, в углу потрескивала дровами печь. Закончив, председатель брякнул трубку на рычаг, взглянул на вошедших.

— Вот, Леонид Михалыч, шпиёна поймали, — кивнул на доставленного бригадир.

— Точно, — добавила Авдотья. — С неба на энтом, как его, парашюте спрыгнул, — и ткнула пальцем в потолок.

— Кто такой? — оглядев чужака, нахмурился председатель. — Документы.

Незнакомец подошел к столу, расстегнул верхнюю пуговицу полушубка и, достав паспорт, вручил представителю власти.

— «Гаврилов Юрий Иванович, 1912 года рождения, уроженец Рославля Смоленской области», — развернув, прочитал председатель, шевеля губами. — Что делаешь в наших краях?

— Приехал в гости к свояку, — переступил Гаврилов с ноги на ногу.

— Где живет?

— В Прошино.

— Фамилия?

— Семенихин.

— Брешет, он Михалыч, — хмыкнула одна из стоявших у двери колхозниц. — Семенихиных там отродясь не было.

— Значит так, мил человек, — принял решение председатель. — Я тебя задерживаю до выяснения обстоятельств. Сидор[78] оставь тут, всё, что в карманах, сюда, — хлопнул по столу ладонью.

Гаврилов снял с плеча вещмешок, поставил на пол, а потом выложил из карманов дешевый портсигар, спички, перочинный ножик и в завершение изрядную пачку денег.

— Ты гляди сколько, — зашептались бабы.

Выдвинув из стола ящик, председатель сгреб всё туда, а взамен достал ключ и вручив деду:

— Отведите пока в амбар.

— Следуй на двор, — пробурчал тот. Все вышли из сельсовета.

В амбаре, куда заперли Гаврилова, было пусто, за исключением нескольких пустых бочек с ящиками и кипы льняной тресты[79] в углу. Арестант молча осмотрелся, улегся на тресту поворочался и уснул. Ночь выдалась тяжелая.

Проснулся от скрипа отворяемой двери, в проеме стоял боец в ватнике (на плече ППШ[80]), за ним Макарыч.

— Давай на выход, — приказал боец, — грабки за спину.

Отряхнувшись, пленный встал, свел позади руки, согнувшись, шагнул через порог.

У сельсовета зеленел газик (автомобиль ГАЗ-А) с брезентовым верхом, рядом перешептывалась стайка одетой кто во что ребятни. «Шпиона ведут», — пропищал кто-то.

— А ну кыш отсюда, — шугнул дед, и те-шустро разбежались.

У председательского стола прохаживался сержант госбезопасности в шинели перетянутой ремнями.

— Этот? — уставился на Гаврилова.

— Он самый, — с готовностью кивнул председатель.

— В машину.

Гаврилова поместили в автомобиль, прихватив всё, что изъяли, боец сел сбоку. «Трогай», — приказал, утроившись впереди, сержант шоферу. Газик, пыхнув синим выхлопом, развернулся и запрыгал по подтаявшим лужам.

Вскоре деревня скрылась в белесом тумане, выехали на грейдер, а потом на шоссейную дорогу, по которой изредка проходили автомобили. Спустя час впереди открылся ледяной простор Волги с застругами у берегов и раскинувшийся по ее сторонам город с жилыми кварталами, дымящими трубами заводов, корпусами фабрик и речным портом. Перед мостом с указателем «Ярославль» и зенитной батареей, уставившей стволы в небо, состоялась проверка документов, въехали на территорию и направились в центр.

Там, на одном из проспектов со звенящими трамваями машина остановилась у ворот серого, в три этажа здания, коротко просигналила. Железные створки отворились внутрь, машина закатилась в глухой, с высокой стеной двор. Там стояли еще несколько легковых автомобилей, припарковались рядом.

— Выходим, — приказал сержант, открывая дверцу. Боец, ступив на землю, уставил ствол автомата на задержанного.

Арестованного сопроводили на второй этаж и провели по длинному коридору в кабинет начальника областного МГБ[81], коим оказался крепкий, средних лет майор.

— Кто такой и с каким заданием сброшен? — поднял тот из-за стола набрякшие глаза.

— Это я сообщу Москве, а пока позвоните туда, — задержанный назвал номер и пароль.

— Вот как? — вскинул брови майор. — Хорошо. — И затрещал телефонным диском «ВЧ»[82].

— Здравия желаю, товарищ старший майор, — сказал через минуту. — Докладывает начальник Ярославского управления майор Губин. Вам привет от Гейне. Ясно, будет исполнено, — положил трубку. — С прибытием, товарищ, — встав из-за стола, подошел к агенту и пожал руку.

— У меня ещё сообщение, — покосился тот на сержанта с охранником.

— Оставьте нас, Бобков, — приказал начальник.

Когда за ними закрылась дверь, майор пригласил «Гейне» сесть, и тогда Демьянов рассказал ему о Краснове.

— Значит, будет добираться до Москвы с Рыбинского или Ярославского вокзала? — поинтересовался начальник.

— Именно. Его необходимо взять на посадке или в поезде, но непременно живым. Его приметы такие…

— А потом? — записал всё в блокнот майор.

— Доставить в столицу под конвоем, но я должен быть там раньше.

— Понял, сделаем, — нажал кнопку на столе Губин.

Через два часа транспортный «Ли-2» с Александром на борту вылетел с полевого аэродрома по назначению. На подмосковном Монино его уже ждал автомобиль, рядом с которым прохаживался Маклярский. Оба крепко обнялись.

— Ну, что тут у вас, Миша, нового? — усевшись в холодную кабину, спросил Демьянов.

— В «конторе» всё по-старому, — повернул ключ зажигания капитан. — Западный и Калининский фронты перешли к обороне, союзники с открытием своего тянут, как и раньше.

— А как мои?

— У них, Саша, всё нормально. Татьяна продолжает работать на «Мосфильме», Борис Александрович руководит в своей клинике. Кстати, я им уже сообщило твоем прибытии, начальник разрешил провести сутки с родней.

— Отлично. А как дела в Питере? Как ты знаешь, у меня там мать. Очень беспокоюсь.

— В начале года, после удачного наступления под Тихвином наше командование предприняло попытку прорыва блокады силами Волховского и Ленинградского фронтов. Но успеха не достигло. Зато по Ладожскому озеру проложили ледовую дорогу и в Ленинград бесперебойно доставляют продукты и другие необходимые грузы.

— Понял, — кивнул Демьянов и задумался. С началом войны он дважды звонил матери, предлагая переехать в Москву, на этом настаивали и жена с тестем. Но она категорически отказалась: «Я коренная ленинградка, сынок, и разделю судьбу города, чтобы с ним не случилось».

За время отсутствия Демьянова столица немного изменилась: на улицах стало больше автотранспорта и людей, работали предприятия, магазины и кинотеатры, активнее ходили трамваи, в небе исчезли аэростаты. Посветлели и лица людей. На них исчезла тревога, появились уверенность и надежда.

Миновав Москву из конца в конец, въехали в подмосковный поселок Одинцово, поблизости от которого у профессора Березанцева имелась в сосновом бору дача. Остановив машину у ворот, Маклярский высадил Демьянова и, развернувшись, тронулся обратно, пообещав заехать следующим утром.

Встреча с женой и тестем была радостной. По такому случаю они накрыли роскошный по военному времени стол, с вареной рассыпчатой картошкой, армейской тушенкой и солеными груздями. За возвращение Александра пили наливку и разведенный спирт.

— Ну, а что нового на «Мосфильме», Танюша? — утолив первый голод, спросил у жены Александр. — Что-нибудь снимаете?

— Часть сотрудников ушла в ополчение и на фронт, но киностудия работает. Сейчас начинаем съемки картины «Парень из нашего города» по мотивам одноименной пьесы Константина Симонова.

— А где он сам?

— Тоже отправился на фронт, военным корреспондентом.

Спустя час профессор уехал в Москву (дневал и ночевал в клинике), они с женой остались одни. Потом была ночь любви, а затем, всё еще не веря, что дома, он лежал, расслабившись на спине, Татьяна, обняв, сбоку.

— Как тебе было там? — она поднялась на локоть.

— Нелегко в чужом обличье, и кругом враги. Зубами бы их рвал, а приходилось угодничать и улыбаться.

— Да, фашисты звери, а не люди, — помолчала жена. — Месяц назад в газете «Правда» военкор Лидов написало о подвиге Зои Космодемьянской. Ей было девятнадцать лет, родом из небольшой деревни под Тамбовом, комсомолка. Боец диверсионно-разведывательного подразделения штаба Западного фронта, заброшенного зимой этого года в немецкий тыл. Они имели задание сжечь десять оккупированных населённых пунктов в Подмосковье и при его выполнении Зою захватили в плен. Фашисты зверски пытали ее и, не добившись раскаяния, повесили на деревенской площади. Перед смертью девушка призвала местных жителей уничтожать врага и погибла с честью.

— Это подвиг, — не задумываясь, сказал Александр. — Жертва во имя Родины.

И вспомнил, как их заставляли наблюдать за казнями в гестапо.

Говорили они еще долго, а потом уснули, по небу плыл месяц, в нём проглядывали звезды…

Вечером того же дня в синевший сумерками Рыбинск въехала крестьянская телега. На сиделке впереди чмокал губами пожилой мужик в малахае, укутанный в армяк, сзади нахохлился Краснов в старом ватнике и шапке, придерживая стоявшую рядом обшарпанную деревянную коробку с брезентовой лямкой.

Час назад они встретились на проселочной дороге, и мужик согласился подвезти до города. Усевшись сбоку, пассажир угостил его махоркой, тот, свернув козью ножку, закурил и дернул ременные вожжи: «Но, пошла, милая!» Лохматая киргизка[83] неспешно пошагала дальше.

Спустившись с невысокого поросшего осинником косогора, въехали на городскую окраину, представлявшую из себя мешанину частных домов, колеса загремели по булыжнику.

— Ну, вот и всё, мил человек, — остановив телегу на развилке, обернулся назад возница. — Отсюда до вокзала рукой подать, бывай здоров.

— Спасибо, отец, бывай, — слез пассажир с телеги и, повесив тяжелую коробку на плечо, заковылял на паровозные гудки и марево огней. За последние полгода он впервые шел без конвоя и соглядатаев, предоставленный сам себе. И пускай стал предателем, зато остался жить, это было для него главным.

Трусом себя Краснов не считал, летал с начала войны радистом на «ТБ-3», участвовал в ночных налетах на Берлин, за что был награжден медалью «За отвагу». В последнем полете, осенью 41-го их самолет был сбит на подлете к цели, выброситься успели он и штурман, оба попали в плен. Штурмана тут же расстреляли (был еврей), а его со сломанной ногой отправили в Аушвиц[84], где его ждали голод, издевательства, а после крематорий.

Но в лагерь приехали два офицера Абвера, отбиравшие радистов. Отказавшихся казнили, старший сержант Летяга (так его тогда звали) дал согласие и попал из лагеря в немецкий госпиталь, где его подлечили, а потом в разведшколу. Сначала хотел при первой же заброске сдаться и перейти к своим, да не тут-то было.

Через неделю курсантам зачитали приказ Сталина за № 270, по которому все, попавшие в плен, считались изменниками Родины и подлежали уничтожению, а их семьи репрессировались. И тогда, окончательно во всем разуверившись, он решил служить немцам. Иного выхода не имелось.

Вскоре Краснов был на городском вокзале: со стоявшими на путях составами, многочисленными эвакуированными и воинскими командами. Гражданские сидели на своих вещах, ожидая посадки, бойцы бегали с котелками за кипятком к титану и смолили цигарки, на небольшой толкучке рядом, откуда наносило вкусным запахом, что-то продавали и меняли.

Осмотревшись, Краснов прохромал в обшарпанное здание вокзала, тоже забитое людьми, где протолкался к железнодорожным кассам. Те были закрыты.

— Слышь, землячок, — тронул за плечо небритого мужика, сидевшего на фанерном чемодане под одной из касс, — когда ожидается поезд на Москву?

— В два ночи, — сладко зевнул тот. — Только билетов уже того, нету.

— Как так?

— Да вот так. Кончились.

— И как же быть?

— Попробуем без них, не впервой, — хмыкнул тот и отвернулся.

Долго задерживаться в зале было не с руки, Краснов, переступая через ноги и вещи, снова пробрался к выходу, вышел наружу и направился в тень железнодорожных пакгаузов, у которых тоже виднелись люди. У крайнего лежали несколько старых шпал, уселся на одну, осторожно поставив ящик рядом. Потом свернул из остатков махры козью ножку, чиркнул спичкой и закурил, а когда поднял голову, рядом стоял в длинной черной шинели и кубанке усатый милиционер.

— Куда едем, гражданин? — козырнул рукой в перчатке представитель закона.

— Так что на работу в Углич, — встал на ноги Краснов.

— Документы.

Заплевав окурок, сунул за отворот шапки и полез рукой за пазуху.

— Вот, — развернув тряпицу, протянул с синей печатью справку.

Милицейский, сняв с нагрудного ремня фонарик, включил его и прочитал: «Колхозник Васин Семен Петрович отпущен на отхожий промысел в город Углич Ярославской области. Председатель Едомского сельского Совета Воробьев».

— Почему не на фронте? — вернул.

— Инвалид я, с детства хромой, — похлопал по ноге «колхозник».

— А в ящике что?

— Струмент по сапожному делу, показать?

— Не надо, — отмахнулся страж порядка и направился к другим, стоявшим по соседству людям, где тоже стал проверять документы, задавая вопросы.

«Вроде пронесло», — подумал Краснов, вновь усаживаясь на место, и почувствовал голод. С момента приземления ничего не ел, нужно было подкрепиться. Сняв с плеча замызганный вещмешок, раздернул горловину, извлек оттуда газетный сверток, развернул и съел пару вареных картошек с черным хлебом. Достав из шапки цигарку, докурил и предался размышлениям. Они касались столицы, где никогда не был, и выполнения задания.

Главное, чтобы туда добрался напарник, который знал все детали.

Как только репродуктор хрипло объявил посадку на Москву и окутанный паром состав с пыхтящим паровозом стал втягиваться на платформу, Краснов в числе первых бросился штурмовать вставший напротив пустой вагон. Кричащая и матерившаяся толпа внесла его мимо прижатого к двери проводника в тамбур, где он шустро занял место у окна третьего плацкарта.

Когда заталкивал под деревянное сидение ящик, рядом плюхнулась грудастая, с корзиной и тугим мешком баба:

— А ну-ка потеснись, дядя!

Вскоре вагон был набит под завязку, проводник заорал: «Провожающие на выход», а через минуту по составу прошел металлический лязг сцепок.

За окнами медленно поплыл перрон с оставшимися пассажирами, многие из которых пытались пристроиться на подножки. Одним это удавалось, другим нет, вслед неслись ругань и крики.

«Ну, вот и поехали», — чуть расслабился Краснов, незаметно оглядывая соседей. Напротив сидели боец в кургузой шинели с болезненным лицом (не иначе после госпиталя), худенькая, в осеннем пальто девушка и вихрастый подросток в фуфайке. Со второй полки свисали две пары ног в кирзовых сапогах и женских ботах.

— Кто без билетов, готовьте за проезд, — бурча, прошел по вагону проводник.

Поезд между тем замедлил ход и снова остановился, что вызвало недовольство пассажиров. Затем в тамбуре хлопнула дверь, в проходе возник хмурый капитан с красной повязкой на рукаве шинели и двумя солдатами:

— Проверка документов!

Миновали одно купе, второе — офицер просматривал паспорта и другие бумаги, бойцы держали руки на автоматах. Остановились у третьего, начальник патруля скользнул взглядом по лицам.

Первым протянул красноармейскую книжку солдат, капитан пролистал и вернул, принял у девушки паспорт. Таким же макаром проверил остальных и взял потертую справку у Краснова.

— Колхозник? — пробежал ее глазами.

— Ну да, — кивнул тот. — Отпущен в Углич на заработки.

— Бери вещи, пойдешь с нами, — сунул Красновскую справку за обшлаг шинели. — Что неясно? — повысил голос, видя, что тот колеблется.

— Да нет, я ничего, — встал со своего места Краснов и шагнул к проходу.

— А вещи?

— У меня только мешок, — развел руками.

— Брешет, товарищ начальник, — хмыкнула соседка. — У него под лавкой ящик.

— Это не мой, — вызверился на нее Краснов.

— Твой-твой, сама видала, как ставил.

— Шульга, — обернулся капитан к солдатам.

Один тут же протиснулся в купе, вытащив на свет фанерный ящик с лямкой.

— Во-во, энтот самый, — закивала головой в платке баба.

— На выход, — приказал начальник патруля. И второй солдат ткнул Краснова прикладом в спину: — Давай топай!

В комендатуре его обыскали, найдя под сапожными инструментами рацию.

— Что скажешь на это? — поставил ее на стол комендант. Отвечать было нечего.

— Расстрелять бы тебя на месте, да права такого не имею, — снял трубку телефона. — Алло? Дежурный НКВД? Из транспортной комендатуры, майор Артюхов. Приезжайте, мы задержали немецкого диверсанта.

Через десять минут на перроне скрипнули тормоза, в помещение вошли трое — старший лейтенант и два бойца с автоматом.

— Этот? — кивнул офицер на понуро сидевшего на лавке Краснова.

— Он самый, — кивнул Артюхов.

— Обыскали?

— Да, оружия нет, только передатчик.

— Вставай, поедешь с нами, — приказал старший лейтенант.

«Постановлением СНК СССР от 27 июня 1941 г. № 1756-762сс на НКВД СССР возложена охрана тылов фронтов Действующей Красной Армии. Для выполнения этой задачи были сформированы управления войск НКВД по охране тылов фронтов: Карельского, Ленинградского, Волховского, Северо-Западного, Калининского, Западного, Брянского, Юго-Западного, Южного, Крымского и 7-й отдельной армии. Войсками НКВД по охране тыла по состоянию на 1 апреля с.г. задержано лиц, подлежащих фильтрации, — 842 432 человека, из них: выявлено дезертиров из фронтовых частей Красной Армии — 47 398; военнослужащих, отставших и потерявших свои части — 636 477; вышедших из окружения — 3 869; находившихся в тылу у противника — 30 707; уклонившихся от службы в Красной Армии — 1 286; граждан без документов и нарушителей прифронтового режима — 76 081. Из лиц, задержанных органами разведки войск НКВД охраны тыла, разоблачено: шпионов, террористов, диверсантов и бандитов — 1 627; ставленников немецких властей, пособников врага и прочего контрреволюционного элемента — 3 798. Пограничными войсками собрано в тылу действующих частей и сдано на сборные пункты трофейного оружия: танков и бронемашин — 14; орудий разного калибра — 211; снарядов различных — 22 546; минометов — 67; пулеметов станковых и ручных — 357; винтовок — 4 218; патронов винтовочных — 13 363 749; ружей противотанковых — 19. Войска НКВД по охране тыла Красной Армии помимо выполнения задач по охране тыла участвовали в боевых действиях на фронте вместе с частями Красной Армии и по заданию командования фронтов выполняли разведывательно-диверсионные задачи в тылу противника. За время войны войска НКВД понесли потери убитыми, умершими от ран, пропавшими без вести и ранеными 78 658 человек, из них начсостава — 6752 человека. Из числа личного состава войск HКВД за отличие в боях 13 бойцам и командирам присвоено звание Героя Советского Союза, а 3200 награждены орденами и медалями Союза ССР. В целях улучшения организации и охраны тыла Действующей Красной Армии НКВД СССР проведены следующие мероприятия:

1. В апреле сего года НКВД СССР проведено совещание начальников войск НКВД по охране тыла фронтов, на котором они были тщательно проинструктированы по вопросам дальнейшего улучшения охраны тыла Действующей Красной Армии.

2. Для руководства пограничными войсками НКВД, участвующими в охране тыла Красной Армии, и внутренними войсками НКВД, расположенными гарнизонами в полосе фронтовых тылов в составе Главного управления внутренних войск НКВД СССР, организовано Управление войск НКВД по охране тыла Действующей Красной Армии, на которое возложена ответственность за организацию и охрану тыла фронтов.

3. Для проведения оперативно-чекистских мероприятий по задержанию и разоблачению немецкой агентуры, проникающей в тыл фронтов, введены должности заместителей начальника Управления войск НКВД по охране тыла фронта по оперативно-чекистской работе, на которые назначены опытные оперативные работники НКВД СССР.

Народный комиссар внутренних дел СССР Л. Берия».

(Докладная записка НКВД СССР № 743/Б в ГКО об итогах деятельности войск НКВД по охране тыла Действующей Красной Армии по состоянию на 1 апреля 1942 г. и мероприятиях по улучшению организации и охраны войскового тыла 28 апреля 1942 г.)

— Лицом к стене, — приказал охранник в форме МГБ. Заросший щетиной человек в распоясанной рубахе и опорках[85], держа руки за спиной, уткнулся лбом в штукатурку.

— Вперед, — брякнул связкой ключей страж, заперев решетчатую дверь сзади.

Прошли низким бетонным коридором с тускло горящими вверху забранными в сетки фонарями, остановились у обитой железом глухой двери.

Охранник потянул за ручку на себя, буркнув: «Вперед», очутились в беленом известкой помещении без окон и с казенной мебелью.

— Заключенный номер 73 по вашему приказанию доставлен! — отрапортовал конвойный сидевшему в глубине за столом капитану госбезопасности.

— Свободен, — кивнул капитан, и когда тот вышел, показал рукой на привинченный к полу табурет.

Краснов, хромая, прошел вперед и сел, положив руки на колени.

— Так и будем врать? — прищурился Маклярский.

— Ящик не мой, — набычился арестованный. — Сам я колхозник и инвалид, ваши чего-то напутали.

— Эти коды с таблицами нашли в подбое[86] твоих сапог, — показал Маклярский несколько вощеных листков. — Что скажешь на это?

— Сапоги купил по случаю три дня назад на барахолке. У какого-то солдата.

Несколько часов назад Краснова доставили под охраной на Лубянку где поместили во внутреннюю тюрьму. Там его сразу же посетил следователь — лейтенант, тщательно записавший показания и давший на прощание по зубам, а теперь допрашивал капитан. Ставки явно повышались.

— Ладно, — нажал тот кнопку под столом. — Поглядим, что скажешь сейчас.

Дверь снова бесшумно отворилась, в кабинет вошел Демьянов в костюме с галстуком и присел на стул сбоку от коллеги.

— Вот и снова встретились, Краснов. Здравствуй.

— Продался, с-сука, — взглянув исподлобья, заиграл тот желваками на щеках.

— Ошибаешься, приятель. Я лейтенант госбезопасности и выполняю задание. А вот ты точно продался.

— Ладно, закончим этот разговор, — уставился агент в пол. — Вам всё равно всё известно. Пускайте меня в расход.

— Это всегда успеется, — ответил капитан. — Но у нас есть предложение.

— Какое? Искупить кровью? Сомневаюсь, — отвердел скулами.

— Это почему?

— Нам в разведшколе школе читали приказ Сталина, все попавшие в плен являются изменниками родины и подлежат расстрелу, а их семьи репрессиям.

— Есть такой, — переглянулись чекисты, — но бывают исключения из правил.

— Вон оно что! И какие?

— Пойти с нами на сотрудничество. В этом случае вина прощается.

— А если нет? — блеснул глазами Краснов.

— Тогда расстрел, — пожал плечами Маклярский. — Так что давай выбирай, пока есть время.

В воздухе возникло напряженное молчание, откуда-то сверху глухо доносились крики.

— Ну, так как? — нарушил его Демьянов. — Такое предлагается только раз. Второго не будет.

— Хорошо, — дернул кадыком допрашиваемый. — Черт с вами, я согласен.

— Ну, вот и договорились, — чуть улыбнулся Маклярский, а Демьянов встал со стула: — Иди сюда.

Краснов, понуро подошел, ему пододвинули лист бумаги с авторучкой.

— Пиши.

— Что писать? — отвинтив колпачок, поднял глаза.

— Как твоя настоящая фамилия? — спросил Демьянов.

— Летяга Василий Ильич.

— Я, Летяга Василий Ильич, в добровольном порядке даю согласие на сотрудничество с органами НКВД в деле борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и другими врагами советского государства, — продиктовал Маклярский.

— Написал, что дальше?

— В целях конспирации избираю для себя псевдоним «Краснов».

— Так я ж у немцев Краснов?

— Ничего, будешь и у нас, так надо. А теперь внизу подпись и число.

— Готово, — отложив ручку, подвинул бумагу капитану. Тот внимательно прочел, сложил и сунул в нагрудный карман кителя.

— А теперь еще вопрос, у тебя семья имеется? — положил на стол локти.

— Да. Жена и дочка. Отправил в начале войны за Урал к родителям.

— Держи, — капитан протянул задержанному несколько листов бумаги и карандаш. — Напишешь им, мол, был в окружении, а теперь снова воюешь. Мы передадим.

— Вот как? Спасибо, — повлажнел глазами Краснов.

— Ну, а теперь пока отдыхай, — снова нажал Маклярский кнопку.

Тот же охранник увел радиста в камеру. Когда их шаги в коридоре стихли, оба закурили.

— Как думаешь, — пустил носом дым Александр, — на него можно положиться?

— Судя по тому, что прослезился, что-то в душе осталось.

Чуть позже они с Демьяновым сидели в кабинете Судоплатова, докладывая о вербовке.

— Ну что же, — ознакомившись с подпиской, Судоплатов вернул ее капитану. — Переходим к следующему этапу вашей с Красновым легализации, Саша. Для тебя подобрана квартира на Сивцевом Вражке, хозяева в эвакуации в Ташкенте, а радисту оформим паспорт и определим на жительство в монастырь. Когда думаешь навестить поэта с князем?

— Завтра с утра.

— Тогда обустраивайся и за дело.

Выйдя от начальника, оба спустились лифтом вниз, предъявив на выходе удостоверения, сели в одну из служебных «эмок», стоявших во дворе, и через десять минут в синих сумерках въехали в череду арбатских переулков.

Сивцев Вражек являлся одним из них, считался уголком старой Москвы, был застроен особняками девятнадцатого века, в прошлом доходными и купеческими домами. Свернули во двор одного, кирпичного с мезонином[87], в окружении старых лип, остановились у черного входа.

Александр прихватил чемодан с вещами (собрала жена), вслед за Маклярским поднялся по вытертыми ступеням на второй этаж. Туда выходили две обитых войлоком двери с кнопками звонков, капитан отпер левую, вошли, щелкнул выключателем. Квартира была двухкомнатная с паркетом, санузлом и телефоном, внутри тепло и уютно.

— После встречи с нашими «подпольщиками» жду на явочной квартире, — отдал жильцу ключ Маклярский. — Бывай, — дружески хлопнул по плечу.

Когда машина, урча, отъехала от дома, Александр осмотрел свое новое жилье и открыл платяной шкаф. Там висела офицерская шинель с шапкой, внизу стояли сапоги и потертый кожаный портфель, а на полке лежали сложенные стопкой гимнастерка с галифе. Чуть позже, вскипятив на кухне чайник, он поужинал прихваченными бутербродами, разобрал постель в спальне и улегся спать.

Утром разбудил стук метронома из репродуктора. Умывшись под краном, намылив щеки, Демьянов побрился и прошел на кухню. Отдернув занавеску, выглянул в окно. На востоке меж крыш домов розовело небо и летали голуби, день обещал быть погожим.

Позавтракав оставшимся бутербродом и кипятком, Александр оделся в командирскую форму, прихватил портфель и, погасив в квартире свет, вышел из дома.

Вокруг было пустынно, на улице встречались редкие прохожие, рядом с продовольственным магазином разгружали машину с хлебом, у окошка стояла очередь.

Спустя полчаса он подходил к закрытому «Торгсину»[88] на Смоленской площади, где уже толкалась и разноголосо шумела барахолка. На ней продавалось всё — от подержанных вещей и дров до продуктов. Там у инвалида в солдатском бушлате, рассчитавшись абверовскими деньгами, Александр купил бутылку водки, а у разбитной краснорожей спекулянтки — полкило сала и кирпич хлеба, поместил всё в портфель. Протолкавшись к выходу, услышал мелодию гармошки и слова песни.

Бьется в тесной печурке огонь, На поленьях смола, как слеза. И поет мне в землянке гармонь Про улыбку твою и глаза.

— растягивая меха и перебирая по двухрядке пальцами, хрипловато пел безногий инвалид в тележке, Демьянов остановился рядом и стал слушать.

Про тебя мне шептали кусты В белоснежных полях под Москвой. Я хочу, чтобы слышала ты, Как тоскует мой голос живой…

— выдал музыкант очередной куплет, и Александр почувствовал, как по коже побежали мурашки. Этой песни он никогда не слышал, она брала за душу.

Дослушав до конца, полез в карман. Нагнувшись, положил в лежавшую у тележки шапку со звездочкой пять червонцев и спросил:

— Браток, как называется эта песня?

— Землянка, — ответил инвалид.

— А кто написал?

— Не знаю, лейтенант, — поднял вверх глаза. — Впервые услышал в госпитале.

От рынка Александр направился к недалекой остановке. Там сел в подошедший трамвай, спустя полчаса вышел в Хамовниках[89] близ монастыря.

Из-за далеких лесов на востоке поднималось солнце, в березовой роще за прудами орали грачи, чувствовалась весна.

— Бом-м!.. — разнесся по окрестностям колокол Успенского собора[90], созывая прихожан к заутрене. Теперь их шло много больше, чем прошлой осенью, состав тот же — женщины, старики и дети. Миновав арку ворот, Демьянов перекрестился на золоченые купола собора и пошагал по мокрой брусчатке знакомой дорогой.

Свернув в боковой проход, спустился по ступеням в притвор Красной церкви, звеня подковками по истертым плитам сводчатого, давно не беленого коридора. В конце остановился у нужной двери обитой мешковиной, постучал в лутку[91] и потянул за кованую ручку на себя.

Внутри помещения в неярком свете потолочной лампочки на шнуре Садовской с Глебовым играли за столом в шахматы, на стене, водя по сторонам кошачьими глазами, тихо стучали ходики.

При виде гостя у поэта отвисла челюсть, а князь выронил на доску белого ферзя. Садовский за зиму похудел и осунулся, Глебов же выглядел бодрым и здоровым.

— Здравствуйте, господа, — плотно прикрыл за собой дверь Демьянов. — Не ждали?

И пройдя к столу, пожал обоим руки.

— Э-э-э, — протянул поэт, князь же шустро пробежав к входу, тихо задвинул засов, вернулся и прошептал с видом заговорщика: — Вы с той стороны?

— Оттуда, — кивнул гость, поставив на пол портфель. — А где же Надежда Ивановна?

— Уехала отоварить карточки, вернётся часа через два, — нервно разгладил на коленях шерстяной плед Садовской.

— Да вы раздевайтесь и присаживайтесь за стол, — суетился Глебов. — Мы уж думали, больше не свидимся.

— Типун вам на язык, Юрий Петрович, что вы такое говорите, — пожурил приятеля хозяин.

Чуть позже, подавшись вперед и затаив дыхание, оба слушали усевшегося напротив Демьянова. Тот сообщил, что прибыл в столицу по заданию немецкой разведки и по легенде долечивает в одном из госпиталей последствия контузии.

— А это вам, — достав из портсигара папиросу, вынул из мундштука и передал Глебову бумажный цилиндрик.

Тот развернул чуть дрожавшими пальцами, близоруко щурясь, прочитал и молча передал Садовскому.

В послании, отпечатанном мелким шрифтом, значилось: «Германское командование выражает вам признательность в деле борьбы с большевизмом и приказывает:

— активизировать антисоветскую пропаганду среди населения, всячески восхваляя гитлеровскую Германию и новый европейский порядок;

— вести агитацию за немедленное окончание войны;

— развернуть диверсионную и саботажническую деятельность;

— приступить к созданию подпольных ячеек в промышленных и областных городах СССР».

— Наконец-то, — вернул записку Демьянову поэт и перекрестился. Александр шагнул к печке, открыв топку, бросил листок в огонь, наблюдая, как тот становится пеплом.

— Теперь, господа, дальше, — закрыв, снова присел к столу. — Ваша задача вести пропаганду с агитацией только среди лиц, которых хорошо знаете и доверяете. Это ясно?

— Ясно, как божий день, — согласно кивнули подпольщики.

— Диверсиями, а также саботажем буду заниматься я со своими людьми, прошедшими специальную подготовку.

— Получается, вы вернулись не один? — оживились собеседники.

— Не один, и мне нужно поселить в обители связника. Место здесь отдаленное от центра, народ тихий, короче, самое подходящее.

— Что же, попробуем, — тут же согласился Львов.

— Да, через нашего общего знакомого, — добавил Садовской.

— Это который реставратор?

— Совершенно верно, Александр Петрович. Это надежный и проверенный человек.

— В таком случае через сутки мой связник зайдет к вам. Пароль «Пути Господни неисповедимы», надеюсь, не забыли?

— Как же, как же, — качнул головой князь.

— И последнее, заходить к вам часто не буду, дабы не примелькаться, все вопросы через связника.

— Ясно, — переглянулись собеседники.

После этого, щелкнув замками, гость выложил из портфеля на стол всё, что купил на рынке, со словами «Это вам гостинец», выразил сожаление, что не увидел Надежду Ивановну, и попросил передать ей привет. После чего Львов, тихонько отодвинув засов, выпустил его из кельи.

Спустя еще час Александр стоял на лестничной площадке дома в Оружейном переулке, у двери явочной квартиры. Трижды нажал кнопку звонка, дверь приоткрылась, и он, шагнулза порог.

— Ну как? — запирая дверь, щелкнул замком Маклярский.

— Всё нормально, — Демьянов повесил на крючок шапку, стал расстегивать пуговицы шинели.

Из прихожей прошли в зал, там сидел человек лет пятидесяти, в пенсне, с бородкой клинышком, чем-то похожий на доктора. Это был агент «Старик» — реставратор Исторического музея.

— Здравствуйте, уважаемый, — подойдя ближе, приветствовал его Демьянов.

— Рад снова видеть, Александр Петрович, — встав, мягко пожал тот гостю руку.

— Для вас, Леонид Николаевич, имеется задание, — сказал Маклярский, когда оба присели за стол.

— Внимательно слушаю, — последовал ответ.

— На днях к вам обратятся Садовской или Львов по поводу поселения в обители человека, — продолжил Демьянов. — Нужно обязательно им помочь.

— Хорошо, я поговорю с директором, нам как раз нужен истопник, прежний уволился, — согласно кивнул Старик.

— Ну, вот и отлично, — резюмировал Маклярский, — теперь перейдем к следующему вопросу.

Вопрос касался обстановки на объекте, бытующих там настроений и мнений. А еще старший лейтенант выплатил агенту вознаграждение в сумме пятисот рублей. По информации Старика был выявлен и арестован «сигнальщик», пускавший ракеты во время налетов немецкой авиации с крыши высотного жилого дома.

Спустя еще час осведомитель конспиративно покинул квартиру, а туда после звонка на Лубянку приехал Судоплатов, которому доложили о результатах встречи.

— Неплохая работа, — сказал он, внимательно выслушав подчиненных, — подготовку мы завершили, начинаем действовать.

Через двое суток в монастыре появился новый истопник (то был Краснов), а ночью третьих суток в радиоцентр Абвера под Смоленском ушла первая шифровка: «Прибыл на место, легализовался. Устроился на железную дорогу, приступаю к работе». В ответ поступила встречная шифровка: «Ждем результатов, удачи».

…За окном, мерцая звездами, синела апрельская ночь. Маклярский с Демьяновым сидели в кабинете начальника Горьковского управления НКВД майора госбезопасности Рясного. Это был высокого роста крепкий человек, с жесткой густой шевелюрой и квадратным подбородком.

— Ну что, будем начинать, Василий Степанович? — взглянул Маклярский на наручные часы (стрелки показывали без пяти три).

— Пора, — снял тот трубку телефона. — Ковальцов, у тебя всё готово? Ясно. Тогда начинай, а мы понаблюдаем, — опустил на рычаг.

Затем, пригласив следовать за собой, открыл балконную дверь, все вышли на свежий воздух. Отсюда открывался вид на затемненный город: с массивами жилых домов, цехами фабрик и заводов, с блестящей под луной и с уже свободной ото льда Волгой.

На второй минуте у горизонта на западе полыхнуло (донесся едва слышный взрыв), и на том месте возникло зарево, окрасившее небо в причудливые краски.

— Что и требовалось доказать, — подмигнул Демьянову Маклярский.

Сутки до этого они вместе с Рясным готовили ложную диверсию на участке железной дороге Горький — Жолнино. Задача облегчалась тем, что в первый год войны немецкие «люфтваффе»[92] разбомбили там состав с нефтью и несколько покореженных цистерн с ее остатками до сих пор ржавели под откосом. Их и решено было подорвать, заложив взрывчатку.

— Впечатляющая картина, — обернулся назад Рясной. — Сейчас рота НКВД по охране тыла на пару дней оцепит тот участок, чтобы мышь не проскочила, а утром будет сообщение в городской газете, ну и запустим через агентуру механизм слухов[93].

Этим же днем отдельская «эмка» ровно гудела мотором по трассе в сторону Москвы. За рулем сидел Демьянов, рядом читал свежий номер «Горьковской коммуны» Маклярский. На первой полосе после сводок с фронта имелась заметка о ночном взрыве на железнодорожном перегоне Горький — Жолнино, призывающая граждан быть бдительными. А на местных базарах, вокзале и в порту люди перешептывались о проведенной вредителями диверсии.

В мае Демьянов с Маклярским выехали на Урал, где на одном из военных авиазаводов была организована вторая подобная «диверсия» — со сливом информации о ней местными чекистами находящемуся в разработке немецкому агенту-информатору.

После очередной шифровки, переданной Красновым за линию фронта о проделанной работе, Абвер выразил группе удовлетворение, предложив наращивать результаты. Когда же курирующий операцию Судоплатов в очередной раз докладывал о ней наркому, тот высказал мнение подключить к ней военную разведку РККА.

— В этом случае у нас появляется возможность более широкой дезинформации противника, вплоть до стратегической.

— У меня такое же мнение, — согласился старший майор. — Но оно требует согласования с Генеральным штабом.

— Это я беру на себя, — заявил Берия.

Спустя пару дней нарком снова вызвал его к себе:

— Вопрос решен с маршалом Шапошниковым[94]. А участвовать в работе по их линии будет полковник Штеменко. Так что договоритесь с ним о встрече.

— Разрешите идти?

Берия молча кивнул. Судоплатов, захватив папку, вышел из кабинета.

Штеменко он знал давно, приходилось пересекаться по службе на Западной Украине. Тогда, в 1939-м, полковник в числе других командиров РККА проводил там войсковую операцию по возврату в состав СССР этих исконно русских территорий, а Судоплатов организовывал работу по борьбе с националистическим подпольем.

В настоящее время Штеменко являлся заместителем начальника оперативного управления Генерального штаба, курируя Юго-Западный и Западный фронты. Созвонившись с ним, Судоплатов выехал на встречу в военное учреждение.

— Сколько лет, сколько зим? — встретил гостя полковник в своем кабинете. — Проходи, Павел Анатольевич, садись. С чем приехал, знаю, давай сразу за дело.

Разработка «Монастырь» его сразу заинтересовала, как и первые результаты, полковник тут же предложил следующее решение: с учетом планов военного командования РККА, он лично готовит необходимую дезинформацию, которую, согласовав с Шапошниковым, предоставляет НКВД для последующей реализации.

Штеменко Сергей Матвеевич (7 февраля 1907; станица Урюпинская Донской области, Российская империя — 23 апреля 1976, Москва, СССР)

— Всего один нюанс, Сергей Матвеевич, — прервал коллегу старший майор. — Для Абвера она должна проистекать из вашего ведомства.

— Хотите определить сюда «Гейне»? — подкрутил усы Штеменко.

— Желательно. Это повысит его ценность в глазах германской разведки.

— Ну что же, — чуть подумал генштабист, — я согласен.

«10 мая 1942 г.

Совершенно секретно

Командирам подразделений войск по охране тыла Красной армии Западного фронта Копия: Начальнику Особого отдела НКВД Западного фронта.

Согласно ориентировке НКВД СССР N 1825/Б от 15.04.42 разыскивается агент германской разведки Шкель, он же Соловьев, 1918 г. р., уроженец города Ленинграда, образование среднее, в прошлом член ВЛКСМ, кандидат в мастера спорта по борьбе.

Отец Шкеля (Соловьева), геолог, в 1937 г. осужден как враг народа, мать проживает в Ленинграде.

Сам объект в начале войны, являясь старшиной Красной Армии, перешел с оружием в руках на сторону немцев. Осенью 1941 г. окончил Минскую школу Абвера.

Три или четыре раза, в том числе старшим группы, забрасывался в тылы Западного и Калининского фронта для выполнения разведывательных и диверсионных заданий. За их успешное выполнение германским командованием награжден серебряной медалью.

Зимой 1942 г. при возвращении из очередного задания подорвал на рокадной дороге штабной автомобиль, захватив оперативные документы, а при переходе линии фронта убил двух бойцов передового охранения.

В совершенстве владеет стрелковым оружием и приемами рукопашного боя, знает немецкий язык. Особо опасен при задержании.

Словесный портрет: рост — средний; фигура — плотная; волосы — темные; лоб — высокий; глаза — карие; лицо — продолговатое; брови — густые дугообразные; нос — тонкий, прямой, с горизонтальным основанием. Особая примета — металлическая коронка слева в верхней челюсти.

Начальник войск по охране тыла Западного фронта полковник Сухарев».

Постукивая колесами на стыках, скорый поезд Минск-Берлин мчался сквозь густые пущи и леса к столице Рейха. За затемненными окнами синела летняя ночь, по небу плыла желтая луна, в конце состава гремела бронированная платформа с зенитными пулеметами.

В мягком купе одного из вагонов сидел на диване Вольф, потягивая из плоской фляжки мартель[95] и дымя египетской сигаретой. Напротив, за задернутой шторой похрапывал сосед — интендантский полковник.

Майор был экстренно вызван в штаб «Валли-1» и терялся в догадках, чем это вызвано. Его школа под Минском работала исправно, поставив на поток выпуск нужных кадров, провалов было не больше, чем в других разведшколах, и совесть Вольфа на этот счет была чиста. Тем не менее вызов настораживал, в главную штаб-квартиру Абвера начальников его уровня приглашали не часто.

Сделав еще глоток, майор завинтил колпачок фляжки, загасил окурок в пепельнице и, раздевшись, улегся спать — утро вечера мудренее. Состав чуть покачивало, на столике позвякивала ложечка в подстаканнике, обстановка располагала к спокойствию.

Хмурым утром (накрапывал дождь) состав втянулся под кованые своды Лертского вокзала на берегу Шпрее. Вольф распрощавшись с попутчиком, вышел на перрон, где, наняв такси, назвал шоферу адрес.

— Слушаюсь, господин майор, — включил тот счетчик, машина плавно тронулась с места.

— И часто случаются бомбежки в городе? — проводив взглядом мелькнувшие за окном развалины жилого дома, спросил сидевший позади Вольф.

— По ночам иногда случаются, — ответил, глядя вперед, шофер.

— И кто прилетает?

— В основном русские. Бывают и американцы на своих летающих крепостях[96], но реже.

На очередном перекрестке автомобиль встал на красный свет. Перекресток, чеканя шаг, пересекала колонна солдат с винтовками и ранцами за спиной, над колонной неслась песня:

«Ставка Верховного Главнокомандования приказывает в период с 28 июля по 5 августа 1942 г. общими усилиями левого крыла Калининского фронта и правого крыла Западного фронта провести операцию с задачей очистить от противника территорию к северу от р. Волга в районе Ржев, Зубцов и территорию к востоку от р. Вазуза в районе Зубцов, Карамзино, Погорелое Городище, овладеть городами Ржев и Зубцов, выйти и прочно закрепиться на реках Волга и Вазуза, обеспечив за собой тет-депоны[109] в районе Ржева и Зубцова, для чего:

1. Калининскому фронту создать основную группировку в составе 30-й армии силою не менее одиннадцати стр. дивизий, трех стр. бригад, восьми танковых бригад, десяти арт. полков РГК и нанести удар с фронта Ново-Семеновское, Плотниково в общем направлении Полунино, Ржев с задачей прорвать фронт обороны и, обеспечивая себя справа наступлением трех стр. дивизий и слева не менее двух стр. дивизий, главными силами овладеть городом Ржев, переправами через р. Волга и железнодорожным узлом.

Дальнейшей задачей для этой группировки иметь удар в восточном направлении с целью совместно с 29-й армией окончательно очистить от противника северный берег р. Волга.

Вспомогательный удар фронту нанести левым флангом 29-й армии силою не менее трех стр. дивизий, одной танковой бригады и трех арт. полков РГК вдоль северного берега р. Волга в общем направлении на Зубцов.

Готовность к операции — 28 июля.

2. Западному фронту, приняв от Калининского фронта в оперативное подчинение 31-ю армию в составе трех стр. дивизий, двух арт. полков РГК и двух танковых бригад со всеми армейскими учреждениями, частями и транспортом, силами 31-й и 20-й армий в общем составе не менее четырнадцати стр. дивизий, четырех стр. бригад, десяти танковых бригад и двадцати арт. полков РГК, нанести удар с фронта Алешево, Василевское в общем направлении на Зубцов.

Ближайшая задача фронта прорвать оборону противника и, обеспечивая себя с юга, выйти на р. Вазуза и прочно закрепиться. Готовность к операции — 31 июля.

3. Для усиления указанных фронтов начальнику Генерального штаба к 26 июля 1942 г. перебросить и передать: а) для Калининского фронта пять стр. дивизий, шесть танковых бригад, два арт. полка РГК (152 мм), четыре арт. полка УСВ и 10 дивизионов М-30; б) для Западного фронта одну стр. дивизию, шесть танковых бригад, 16 дивизионов М-30 и 2-й кав. корпус.

4. Командующему ВВС КА тов.

Новикову совместно с начальником Генерального штаба не позднее 19 июля представить план использования и боевых действий авиации в указанной операции с привлечением к ней не менее 1100 самолетов, из них 600 истребителей — за счет авиации Калининского и Западного фронтов и авиации Ставки Верховного Главнокомандования.

И. Сталин

А. Василевский»

(Директива Ставки ВГК № 170514 командующим войсками Калининского и Западного фронтов о проведении наступательной операции в районе Ржева. 16 июля 1942 г. 22 ч. 00 мин.)

Через месяц после убытия Скифа и отправке еще двух шифровок с дезинформацией Абверу Судоплатов принял решение об активизации разработки и захвате в оперативных целях немецкого агента. Для этого подготовили и передали очередную шифровку, где сообщили о частых поломках рации, попросив замены.

Вскоре пришел ответ — два курьера доставят в Москву новый передатчик. Одновременно предлагалось сообщить о месте встречи и пароле.

Рассмотрели несколько вариантов, остановились на предложенном Демьяновым — квартире тестя. Как уже упоминалось ранее, он был известным московским врачом, вместе с дочерью (женой Александра) являлся негласным сотрудником НКВД, оба дали согласие на участие в операции.

Борис Александрович Березанцев относился к той части русской интеллигенции, которая признала советскую власть и честно ей служила. Сын земского врача, ставший известным психоневрологом и профессором медицины, он заведовал клиникой, читал лекции студентам и имел обширную частную практику. Его пациентами являлись известные люди Москвы, сотрудники иностранных посольств и консульств, бывшие дворяне.

При очередном сеансе связи Абверу сообщили адрес квартиры Березанцева и пароль (тот дал подтверждение о приеме), а спустя две недели, вечером в дверь квартиры профессора позвонили. Выйдя в прихожую, Борис Александрович отпер замок и приоткрыл дверь — на лестничной площадке стояли два военных с вещмешками.

— Чем обязан, молодые люди?

— Вы доктор Березанцев?

— Да.

— Мы слышали, вы сдаете комнату.

— Как же, сдаю и не дорого, прошу вас, — назвав условную фразу, снял дверную цепочку. — Таня! — обернулся назад. — К нам гости.

Из кухни появилась миловидная, лет двадцати пяти женщина, подошла и приветливо улыбнулась.

— Игорь, — галантно поцеловал ей руку высокий блондин с погонами капитана.

— Вадим, — представился второй, коренастый лейтенант с угрюмым взглядом.

— Как добрались? — спросил хозяин, когда прошли в гостиную и он предложил гостям сесть. — Привезли что нам нужно?

— Да, доставили. Рацию с питанием и запасные детали к старой, всё здесь, — похлопал капитан ладонью по стоявшему рядом вещмешку.

— Таня, убери, пожалуйста, — взглянул на дочь Борис Александрович, и та унесла его в другую комнату.

— С дороги, наверное, проголодались? — оглядел профессор агентов.

— Есть такое дело, — сказал Игорь, а напарник молча сглотнул слюну.

— В таком случае вместе поужинаем. Танюша!

— Слушаю, папа? — заглянула в комнату дочь.

— Накрой, будь добра, на кухне, покормим наших дорогих гостей.

Чуть позже все сидели за столом, где дымился в кастрюле рассыпчатый картофель, на тарелке розовело тонко нарезанное сало, а ещё имелись соленые огурцы и хлеб.

— Предлагаю для знакомства по сто грамм, — достал хозяин из кухонного шкафа заткнутый пробкой, довольно емкий пузырек. — Медицинский спирт, хорошо для нервов, — налил гостям по половине стакана, себе четверть, а дочери чуть-чуть.

— За знакомство, — поднял свой стакан хозяин. Не чокаясь, выпили, гости с аппетитом принялись есть.

Когда опорожнили тарелки, хозяйка подложила им ещё, выпили по второй — за победу Великой Германии. К концу ужина у агентов стали заплетаться языки, Татьяна разобрала им постели в одной из спален, и профессор отправил обоих спать.

Вскоре оттуда донесся разноголосый храп. Выждав еще десять минут, Борис Александрович прошел в свой кабинет, откуда, приложив к мембране ладонь, позвонил по телефону.

Спустя полчаса в прихожей тихо провернулся ключ, в квартиру скользнули две тени.

— Там, — показал пальцем на дверь дальней спальни Березанцев.

Оперативники прокрались в спальню и в свете глядевшей в окно луны обыскали вещи прибывших, заменив в лежавших на стульях кобурах с ТТ боевые магазины на холостые. Столь же незаметно удалились, Татьяна тихо прикрыла входную дверь.

Утром, после завтрака курьеры сообщили, что прогуляются по городу, а ночью уйдут, хозяева не возражали. Потом оба спустились вниз, вышли из подъезда, о чем-то поговорили и разошлись в разные стороны. За ними тот же пристроилась наружка[110].

Лейтенанта взяли на Курском вокзале спустя час, когда тот наблюдал за отходящими воинскими составами, а с капитаном не задалось. Его попытались арестовать в квартире женщины, с которой тот успел познакомиться, но сбив с ног одного из оперативников, капитан выпрыгнул с третьего этажа в окно и сломал ногу. Когда же к нему подбежали из оцепления, рванул зубами ворот гимнастерки, раздавив зашитую там ампулу с цианистым калием.

Абверу сообщили шифровкой, что курьеры благополучно прибыли, но новую рацию не доставили (разбилась при приземлении). Вскоре немцы прислали вторую пару с грузом, которую аналогичным образом тоже задержали.

В Берлин же ушла новая шифровка «груз успешно доставлен, продолжаем вести работу».

Из числа схваченных предателей двое дали согласие на сотрудничество, один отказался, и его расстреляли. Теперь от имени «Престола» работала уже пара передатчиков — из Москвы и Горького. Сфера его деятельности расширялась.

На одну из очередных встреч с Демьяновым Маклярский приехал с забинтованной головой.

— Где это тебя? — поинтересовался приятель.

— Ерунда, — отмахнулся тот. — Брали группу диверсантов.

— Здесь, в Москве?

— Близ Истринского водохранилища[111], хотели подорвать шлюзы. Одна такая попытка уже была в октябре 41-го силами воздушного десанта, который уничтожил наш ОМСБОН[112]. Ну а теперь фрицы предприняли вторую, группой особого подразделения «Бранденбург-800».

— Это еще что за зверь? — хмыкнул Демьянов.

— Сейчас расскажу, в профессиональном плане может пригодиться. Кое-что об этом «Бранденбурге» нам было известно. Теперь знаем больше, двух диверсантов захватили живыми, дают развернутые показания. Это воинское формирование специального назначения вермахта, а курирует его Абвер. Сформировано в 39-м в виде отдельной роты, впоследствии развернутой в батальон, а теперь в полк. Он выполняет военные задачи методами специальных служб, добиваясь за счёт маскировки и введения противника в заблуждение эффекта внезапности, который используют следующие за ним части вермахта. «Бранденбург» участвовал в захвате Дании с Норвегией, перерезав магистрали и захватив стратегические мосты; десантировался во Франции с применением тех же методов и средств маскировки; принимал участие в операциях в Северной Африке и Греции.

— Да, серьезный противник, — оценил Александр, оба закурили.

— Теперь чем отметились эти гады у нас, — выпустил носом дым рассказчик. — В начале войны они захватывали мосты, переправы и плацдармы, препятствовали вывозу в тыл и уничтожению секретной документации военных частей и гражданских учреждений, а еще ликвидировали командиров с политработниками РККА. Ну, а этим летом они приняли участие в захвате Майкопа с его нефтепромыслами и пытались организовать националистическое восстание на Северном Кавказе.

— Получилось?

— Задавили на самом корню. Остатки добивают в горах.

— Да, Миша, не знал, что ты занимаешься и другими операциями кроме нашей, — покачал головой Демьянов.

— Приходится, — рассмеялся Маклярский. — У меня ведь Саша, несколько направлений.

…На дворе стояла осень. В Москве с деревьев, кружась, опадала листва, налеты немецкой авиации по ночам становились всё реже.

В одну из таких ночей в рабочем кабинете Сталина на Ближней Даче в Кунцево сидели пятеро. Сам вождь, недавно назначенный начальником Генштаба генерал-полковник Василевский, командующий Западным фронтом генерал-полковник Конев, командующий Калининским фронтом генерал-лейтенант Пуркаев и нарком НКВД Берия. Слушали доклад Василевского о текущем положении на фронтах.

Оно было неутешительным: летнее наступление советских войск на Ржевском направлении провалилось, шли тяжелые оборонительные бои под Воронежем и в Донбассе, немцы рвались к Сталинграду и на Кавказ.

Закончив доклад, Василевский сел, а вождь в свою очередь встал и, заложив руки за спину, начал прохаживаться по кабинету.

— Что же у нас получается, товарищи? — Сталин остановился у висящей на стене карты боевых действий, пестрящей отметками и флажками. — Разбили немцев под Москвой и только? Не вижу инициативы, действий и результатов, — обернувшись, холодно блеснул глазами.

— Инициатива имеется, товарищ Сталин, — поднялся со своего места Пуркаев. — На Ржевском направлении мы готовим очередное наступление, кодовое название «Марс», которое планируем развить и выйти к Волге.

— А что на Юго-Западном? — взглянул вождь на начальника Генерального штаба.

— Там положение серьезное, — снова встал Василевский. — 6-я армия Паулюса, получив значительное подкрепление, развивает наступление на Сталинград, а 1-я танковая Клейста — на Кавказ.

— Чем можем помочь генералу Гордову?[113] — вновь заходил по кабинету Сталин.

— Усилим его армию частями Ватутина и Рокоссовского. А кроме того у нас с товарищем Берией имеется предложение.

— Вот как? — негромко произнес вождь. — Я слушаю.

Василевский взглянул на Берию, тот поднялся.

— По данным нашего берлинского резидента, в ставке Гитлера просчитывают вероятность нашего контрудара под Сталинградом, более того, считают его реальным.

— Верно считают, — кивнул Верховный.

— Эту реальность необходимо подтвердить.

— Каким образом?

— Подбросим информацию о нанесении контрудара на Ржевском направлении.

— Но там действительно готовится наступление, — вернулся на место Сталин и сел в кресло. — Ты что несешь?

— В течение лета разведкой немцев в передовых частях Западного фронта захвачены в плен три бойца и офицер штаба полка. Так что у них точно есть подозрения. А если поступит шифровка от ценного агента, у нас такой есть, будет уверенность.

— И они, клюнув на это, снимут часть войск из-под Сталинграда?

— Точно так, — блеснул стеклами пенсне Берия. — Мы на это очень надеемся.

— Ваше мнение, товарищ Пуркаев? — стал набивать табаком трубку Сталин.

— Утром начальник Особого отдела доложил мне о ликвидации ими немецкой разведгруппы, — поднялся командующим фронтом. — Один остался жив и на допросе сообщил: шли для захвата контрольного «языка», немецкое командование подозревает о наступлении. Так что я не возражаю.

— А что думает товарищ Конев?

— Лично я против, — встал генерал-полковник. — В таком случае мы теряем фактор внезапности.

Вождь примял пальцем табак, чиркнул спичкой и окутался синеватым дымом. В кабинете наступила тишина, в углу качался маятник часов.

— Хорошо, — наконец нарушил тишину Сталин, — предложение Генерального штаба и НКВД принимается. Но под вашу ответственность, — взглянул на инициаторов. Те с каменными лицами уставились в пространство.

Вечером, настроив в подсобке передатчик, Краснов отстучал на ключе в смоленский центр Абвера очередную, подготовленную Демьяновым радиограмму. Там сообщалось о точной дате наступления советских войск под Ржевом, а также наименования соединений.

С этого момента операция продолжилась под кодовым названием «Монастырь».

Группу усилили еще одним сотрудником из управления Судоплатова — майором госбезопасности Ильиным, придав ей для радио-технического обеспечения Рудольфа Абеля.

— …М-да, весьма интересно, Людвиг, — заявил Бауну Канарис, прочитав занесенную тем дешифровку сообщения Макса.

— Совершенно верно, экселенц, — Баун достал из папки машинописную бумагу. — Здесь сведения, ранее полученные по данному вопросу из иных оперативных источников. Они полностью совпадают с сообщением.

Адмирал прочел и ее, довольно хмыкнув:

— Есть о чем доложить фюреру.

Затем, отпустив полковника, набрал по прямому проводу рейхсканцелярию, и спустя полчаса его черный «Мерседес-Бенц» въехал на особо охраняемую территорию Вильгельмштрассе, 77. Часовые взяли на караул, лимузин, скрипнув тормозами, остановился.

Имперская канцелярия была отстроена по указанию Гитлера на месте дворца польского князя Радзивилла[114] всего за год и представляла собой обширный архитектурный комплекс из бетона и мрамора, стали и стекла, призванный отражать господство национал-социализма и поражать размерами. Все детали интерьера, декор, мебель и даже посуда изготавливались специально вручную лучшими мастерами рейха. Здесь же размещались и личные апартаменты фюрера площадью более четырехсот квадратных метров.

Неспешно выйдя из автомобиля, глава Абвера направился по мрамору плит меж готических статуй к главному входу, по бокам которого вытянулись эсэсовцы в черном, и поднялся по ступеням в обширный зал. Пройдя длинным гулким коридором в малую приемную (у дверей стояла вторая пара охранников), сообщил адъютанту, подполковнику Энгелю, о своем прибытии и уселся на один из мягких стульев, положив на колени папку шагреневой кожи.

Через несколько минут из кабинета появился Геббельс, кивнул Канарису и вышел из приемной, а туда, одернув китель, шагнул адъютант.

— Прошу, господин адмирал, — вернулся и прикрыл за вошедшим высокую створку двери.

Кабинет фюрера впечатлял размерами, пятью зеркальными окнами, выходящими в сад и роскошью отделки: потолком из резного палисандра, панелями, обрамленными красным мрамором, и громадным золотым орлом, державшим венок со свастикой. По периметру с позолоченных медальонов на посетителей взирали четыре добродетели: Мудрость, Здравомыслие, Храбрость и Справедливость.

— С чем пришли, Вильгельм? — обернулся стоявший у дальнего окна Гитлер и обозревавший цветущий сад. Он недолюбливал шефа Абвера, считая того хитрым лисом, но ценил как профессионала высокого класса. — Присаживайтесь, — вернулся к рабочему столу. — Я вас слушаю.

Адмирал присел в кресло, выдержал приличествующую паузу и сообщил фюреру о полученной радиограмме.

— Насколько можно доверять вашему агенту? — шевельнув щеткой усов, подался вперед рейхсканцлер.

— Я считаю его надежным и проверенным источником, мой фюрер. Так что вполне.

— Откуда у него такая информация?

— Он служит в Генеральном штабе русских офицером связи.

— Недурно, весьма недурно, — тряхнул косой челкой. — Умеете вы внедрять своих людей, этому следует отдать дань.

— Такая профессия, мой фюрер, — бесцветно ответил шеф Абвера.

— Хочу видеть эту шифровку.

— Пожалуйста, — открыл папку адмирал. — Это она и справка о подтверждении информации из других источников.

Фюрер нервно схватил и забегал по строчкам глазами, Канарис молча наблюдал.

— Так, — Гитлер отложил бумагу в сторону и нажал на столе кнопку. Створка двери приоткрылась, на пороге возник адъютант.

— Герхард, вызовите ко мне Кейтеля[115] и Йодля[116], немедленно.

Встав, заложил руки за спину и порывисто заходил по кабинету.

Спустя короткое время все сидели за большим столом для совещаний, обсуждая донесение шефа разведки. При этом мнения разделились — фельдмаршал осторожничал и предложил шефу Абвера дополнительно всё проверить, Йодль сразу же высказался «за».

Все это время фюрер нервно елозил на стуле, выражая явное нетерпение, а потом решительно заявил:

— Мы не можем игнорировать столь важную информацию, налицо возможность ускорить поражение русских, окончательно разгромив их под Москвой. А поэтому следует перебросить часть войск Сталинградского направления под Ржев Моделю. Паулюс с Готом обойдутся там своими силами.

— Будет исполнено, мой фюрер, — дернул подбородком фельдмаршал, Йодль молча нахмурился, опасаясь возражать.

— И немедленно подготовьте для командования армий «Центр» соответствующий приказ с указанием даты наступления русских, — встав из-за стола, заложил рейхсканцлер руку за лацкан мундира. Затем проскрипел начищенными ботинками к громадному макету Земного шара в углу кабинета и застыл у него в позе мыслителя.

Гитлер верил в свое великое предназначение, желая повелевать миром.

Он родился в семье таможенного чиновника и особыми талантами не блистал. Окончил школу лишь с двумя отличными оценками: по физкультуре и рисованию. Пос-ле смерти родителей, в семнадцать лет он перебрался в Вену, где пытался поступить в художественную академию, но провалился уже в первом туре. Несколько лет перебивался продажей своих рисунков, малевал вывески и рекламу, а затем, получив наследство умершей тетки, переехал в Мюнхен, где занялся самообразованием.

С началом Первой мировой войны призвался на фронт, где дослужился до ефрейтора, получив ранение и несколько наград. Когда же война закончилась, вплотную занялся масштабной агитацией, став лидером политического движения народной рабочей партии. Под его влиянием она очень скоро превратилась в нацистскую.

В 1923-м пытался организовать путч[117] (тот не удался) и был осужден за государственную измену. Из пяти лет в тюрьме отсидел год и, выйдя на свободу, вновь возглавил националистическое движение. Труды героя не пропали даром, и он поэтапно оказался на вершине власти, став рейхсканцлером, развязав преследование коммунистов и отправив четыре тысячи из них в концлагеря. А после кончины президента Гинденбурга в тридцать девятом принял на себя полномочия главы государства и верховного главнокомандующего вооружёнными силами.

Ну, а затем была война. Для начала Германия вторглась в Польшу, за месяц разгромив ее войска, захватила Бельгию с Норвегией, а потом Францию, развязала войну с Британией в Атлантике и Северной Африке.

Аппетиты ширились, амбиции росли, и поскольку главным своим врагом Гитлер считал коммунистов, 22 июня 1941 года без объявления войны он напал на Советский Союз. По плану «Барбаросса» на его захват отводилось три месяца.

Но с первых дней вторжения всё пошло не так. Советские войска оказывали яростное сопротивление противнику, под Москвой немецкую группировку остановили, а затем разгромили. План молниеносной войны провалился.

И теперь, глядя на «Земной шар», фюрер мечтал о реванше. Постепенно пелена перед глазами рассеялась, он обернулся к застывшим позади военачальникам и пролаял:

— За работу, господа! Нас ждет победа!..

…В 7 часов 30 минут 25 ноября 1942 года начался артиллерийский обстрел немецких позиций армии по всему Калининскому и Западному фронтам. От грохота сотрясалась земля. Спустя полтора часа советские войска перешли в наступление, началась военная наступательная операция «Марс».

Немецкие части были готовы к удару, и продвижение вперед КраснойАрмии встретило яростное сопротивление. Предполагалось, что прорыв линии фронта займет меньше суток, в связи с чем через несколько часов после начала атаки на левый берег реки Вазуза переправились конные части, обозы и тыловые подразделения. Однако плацдарма для этого движения еще не было, в результате немецкая авиация нанесла сокрушительные удары по местам их массового скопления. Проблему удалось решить только спустя неделю.

К 5–6 декабря на участке фронта 41-ой армии сложилась опасная ситуация — она частично была окружена. Командовавший всей операцией генерал армии Жуков приказал прорвать кольцо и продолжать наступление, сковывая силы противника.

На данный момент он отлично понимал, окружить 9-ую армию вермахта не удастся, поскольку Модель организовал глубоко эшелонированную, грамотную оборону. Остановить же наступление на этой стадии означало позволить немцам перебросить силы на оказание помощи армии Паулюса. Поэтому было принято стратегическое решение — несмотря на сложность ситуации, продолжить наступление.

Утром 18 декабря войскам, понесшим тяжелые потери, было передано боевое распоряжение № 079. Оно требовало немедленно перейти к оборудованию захваченных рубежей для обороны. На этом операция «Марс» закончилась, сказавшись на последующем сражении за Сталинград.

Наступление лишенной подкреплений армии Паулюса там замедлилось, она увязла в локальных боях, а затем Красная Армия перешла в наступление, окружив врага в районе Калача и полностью разгромив его к февралю 43-его.

Общие потери противника за время наступления советских войск на сталинградском направлении составили свыше 800 тысяч человек, около 2 тысяч танков и штурмовых орудий, более 10 тысяч орудий и минометов, до 3 тысяч боевых и транспортных самолетов. Гитлеровский вермахт полностью лишился 32 дивизий и 3 бригад, а 16 других дивизий потеряли от пятидесяти до семидесяти пяти процентов личного состава.

Всего же за период гигантской битвы под Сталинградом, длившейся 200 дней и ночей, немецко-фашистские армии потеряли около 1,5 миллионов солдат и офицеров — четвертую часть всех войск Третьего рейха, действовавших тогда на советско-германском фронте.

Количество пленных, взятых советскими войсками за период битвы, по данным учета Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, превысило 154 тысячи человек. Состоялся коренной перелом в войне, а в Германии объявили трехдневный траур.

Одной такой ночью Демьянов и Краснов проводили очередной сеанс связи с разведцентром Абвера, отправив ему очередную дезинформацию. Оттуда пришло подтверждение о получении, а затем встречное сообщение.

Закончив прием, радист выполнил дешифровку и со словами «Ни хрена себе» протянул радиограмму Александру. Там значилось, что за заслуги перед Великой Германией тот награжден Железным крестом 2-го класса с мечами в бронзе.

— Такое дело полагается обмыть, — стал приводить рацию в исходное Краснов, на что получил ответ «Пошел к черту». Сунув бумагу в карман, награжденный отправился на встречу с Маклярским.

— Да, Саша, — прочтя ее, сказал тот. — Теперь ты у них особо ценный агент, нужно порадовать начальство.

В тот же день Судоплатов поставил в известность о столь важном событии Берию.

— Маладцы! — тряхнул нарком зажатой в руке радиограммой. — Знай наших! — заходил по кабинету. — Завтра же, Павел Анатольевич, подготовьте мне представление о награждении Демьянова орденом «Красной Звезды», а Березанцевых медалями «За боевые заслуги». Что мы, хуже немцев?

— Есть, Лаврентий Павлович, — чуть улыбнулся Судоплатов и вышел.

Спустя месяц нарком лично вручил разведчику награду, пожелав дальнейших успехов. Эту, как и положено, «обмыли» на явочной квартире в тесном кругу: Маклярский с Ильиным, Абель и Демьянов.

Главное командование сухопутных войск. 13.3.1943 г. Генеральный штаб сухопутных войск. 5 экз. Оперативный отдел (Первый эшелон). Экз. № 5. № 430163/43 Совершенно секретно.

Только для командования.

Следует ожидать, что русские после окончания зимы и весенней распутицы, создав запасы материальных средств и пополнив частично свои соединения людьми, возобновят наступление.

Поэтому наша задача состоит в том, чтобы по возможности упредить их в наступлении в отдельных местах с целью навязать им, хотя бы на одном из участков фронта, свою волю, как это в настоящее время уже имеет место на фронте группы армий «Юг». На остальных участках фронта задача сводится к обескровливанию наступающего противника. Здесь мы заблаговременно должны создать особенно прочную оборону путем применения тяжелого оружия, совершенствования позиций в инженерном отношении, установки на необходимых участках минных заграждений, оборудования тыловых опорных позиций, создания подвижных резервов и т. д.

Подготовку к этому следует начать немедленно на фронтах всех групп армий. Она должна включать в себя в первую очередь пополнение личным составом и техникой соединений, предназначенных для наступательных действий, предоставление им отдыха и повышение уровня их боевой подготовки, а также максимальное усиление и укрепление участков фронта, где предполагаются чисто оборонительные действия с нашей стороны. Командованию группами армий представлять донесения о проделанных работах за каждую неделю (к каждому понедельнику). Главному командованию сухопутных войск организовать планомерное пополнение частей личным составом и усиление их техникой, особенно тяжелым оборонительным оружием.

Задачи групп армий

Группа армий «А»

Как только погода станет благоприятной, произвести намеченное сокращение фронта на кубанском плацдарме с целью высвобождения сил для группы армий «Юг».

Командование группой армий «А» должно ясно осознать, что главнейшей, хотя и требующей лишений и больших усилий, задачей является высвобождение сил для других фронтов. Чем больше сил будет высвобождено и, самое главное, чем скорее это произойдет, тем лучше и эффективнее группа армий выполнит свою задачу. Для переброски войск следует использовать все средства и способы.

Далее задача группы армий состоит в удержании любой ценой кубанского плацдарма — Крыма. Необходимо всеми средствами совершенствовать оборонительные позиции на побережье Крыма с тем, чтобы, как и на Западе, сделать ихнеприступными для вражеских десантов.

Группа армий «Юг»

Максимально укрепить оборонительные позиции по реке Миус, на остальных участках Восточного фронта и по р. Северный Донец. Необходимо определить танкоопасные направления и особо усилить их противотанковыми средствами. Передний край должен проходить там, где он сейчас проходит. Ни в коем случае нельзя допустить создания противником плацдармов на западном берегу рек.

На северном фланге группы армий немедленно приступить к формированию достаточно боеспособной танковой армии, сосредоточение которой должно быть закончено к середине апреля с тем, чтобы по окончании весенней распутицы перейти в наступление против русских. Цель этого наступления состоит в том, чтобы ударом из района Харькова в северном направлении во взаимодействии с ударной группировкой 2-й армии уничтожить действующие перед фронтом 2-й армии вражеские силы. Относительно деталей этого наступления, порядка подчинения и выделения сил и средств будет отдан специальный приказ.

Группа армий «Центр»

Прежде всего необходимо принять меры по дальнейшему улучшению обстановки между 2-й армией и 2-й танковой армией, продолжать совершенствовать оборонительные позиции в инженерном отношении и усилить их противотанковыми средствами. При этом особое внимание обратить на выступ в районе Кирова, на район севернее и северо-восточнее Смоленска, а также западнее Великих Лук.

Далее необходимо создать ударную группировку, которую использовать для наступления во взаимодействии с войсками северного крыла группы армий «Юг». Силы для этого высвободить путем отвода войск 4-й и 9-й армий из района Вязьмы на сокращенную линию фронта (на позицию «Бюфель»).

Конкретные задачи в связи с этим будут поставлены специальным приказом. Точно так же отдельным приказом будет определено, какие силы, высвобождающиеся путем отвода войск 4-й и 9-й армий из района Вязьмы, выделить в резерв главного командования.

Группа армий «Север»

Поскольку в первой половине лета на фронте группы армий «Север» наступления проводить не предполагается, сосредоточить все усилия для максимального укрепления обороны по всему фронту. Необходимо ускоренными темпами ликвидировать недостатки в инженерном оборудовании позиций на всех участках фронта, которым до сих пор по тем или иным причинам уделялось мало внимания.

Дивизии, высвободившиеся в результате сдачи Демянского выступа, использовать для усиления обороны и для создания необходимого оперативного резерва. Необходимо снова привести войска в порядок. Продолжать создание крупных артиллерийских групп и обеспечение их запасами боеприпасов. Выделить подвижные артиллерийские резервы, способные быстро передвигаться с одного участка фронта на другой.

Особенно важно усилить оборону на южном крыле группы армий, в районе Старой Руссы и на всем фронте южнее и юго-восточнее Ленинграда, так как следует ожидать наступления противника на южном участке фронта группы армий в направлении Пскова с целью отрезать группу армий, а также в районе Ленинграда с целью ликвидации угрозы городу.

Во второй половине лета (в начале июля) предполагается провести операцию против Ленинграда. Операция будет проведена при максимальном сосредоточении всей имеющейся в распоряжении артиллерии, с использованием новейшего наступательного оружия. Для этого необходимо заблаговременно начать развертывание артиллерии и создание запасов боеприпасов.

Конкретные задачи в связи с этим будут поставлены специальным приказом. Распоряжения относительно пополнения войск личным составом, вооружением и боеприпасами, а также о выделении дополнительных дивизий и резервов главного командования будут направлены в штабы групп армий особо. Относительно оборудования тыловых опорных позиций см. приказ ставки № 8. Карты с указанием рубежей, предназначенных для оборудования тыловых опорных позиций, будут отправлены в штабы группы армий. Командующим группами армий доложить к 25 марта о своих планах. Донесения о ходе оборонительных работ представлять по понедельникам.

Адольф Гитлер

(Оперативный приказ № 5.Директива о ведении боевых действий в ближайшее время)

Темный абрис «юнкерса» неслышно проплыл в звездном небе над поляной, подсвеченной с трех сторон кострами, оставив за собой шесть светлых пятен.

— Внимание! — дал команду человек в фуражке и плащ-палатке, сухо клацнули затворы автоматов.

Пятна между тем превратились в парашютные купола, и как только первый опал у дальнего костра, последовала вторая команда: «Захват!». Колыхнулись ветки, с разных концов на свет метнулись тени, навстречу хлопнули несколько пистолетных выстрелов, в ответ коротко рыкнул ППШ, всё стихло.

Меж догорающих костров, подняв вверх руки и не успев освободиться от строп, горбились четверо, пятый, подплывая кровью, валялся на траве с раскинутыми руками.

— Всех обыскать и найти последнего, — вошел в круг света старший.

— Слушаюсь, товарищ капитан, — ответила одна из теней. — Бугров, с первым отделением осмотреть окрестности, второму выполнять приказ.

Удаляясь, зашуршали шаги, начался обыск приземлившихся. Рядом с капитаном складывали туго набитые вещмешки, на один из парашютных куполов летели отобранные автоматы, пистолеты с финками и гранаты.

— Кто старший? — подошел офицер к одному из задержанных, тот харкнул ему под ноги и отвернулся.

«Хрясь», — коротко мелькнул кулак. Любитель плеваться рухнул на траву.

— Встать! — рявкнул капитан. Ушибленный, шатаясь, встал на ноги. — Повторяю вопрос, — капитан выдернул из кобуры ТТ.

— Вон тот, который жмур, — выплюнув зуб, кивнул парашютист на мертвого.

— Кто радист?

— Я.

— Кличка?

— Шаман.

— Молодец, Шаман, пока живи, — хлопнул по плечу. — Увести.

Двое бойцов отвели Шамана в сторону.

Сбоку послышался треск кустов и сопение, вернулось отделение.

— Вот, нашли — доложил Бугров. — Парашют с контейнером.

Трое поднесли кипу скользкого шелка и зашитый в брезент тюк.

— Ганичев, у тебя всё? — повысил голос капитан, повернувшись в ту в сторону, где завершался обыск.

— Точно так, — донеслось оттуда.

— Добро. Пленных и всё барахло в машину!

Спустя десять минут поляна опустела, с опушки леса донесся звук отъезжающего грузовика. Оперативная группа НКВД провела захват очередной группы диверсантов, заброшенных в глубокий тыл по шифровке «Гейне».

Радиоигра продолжалась. Немецкая агентура теперь забрасывалась не только в Москву, но и в другие города: Свердловск, Челябинск, Новосибирск, где у «Престола» якобы имелись свои опорные пункты. Абвер пожелал узнать их адреса для самостоятельного использования, однако «Гейне» радировал, что в целях конспирации они постоянно меняются или являются подвижными, в результате германская разведка сняла вопрос.

Как следствие, часть забрасываемой агентуры ликвидировалась, остальные склонялись к сотрудничеству и работали под контролем. Главным по-прежнему оставалась дезинформация противника о планах советского командования, железнодорожных перевозках войск и боевой техники.

Но если достоверность планов Абвер проверить не мог, то перевозок — вполне, и по этой причине НКВД вместе с военными постоянно организовывали ложные.

Параллельно отправляемым «Гейне» шифрограммам нужными направлениями к фронтам шли надежно охраняемые войсками тыла эшелоны-пустышки, в которых перевозились замаскированные макеты танков с орудиями, реактивных минометов и другой техники.

Случались и досадные промашки, одна такая едва не привела к срыву операции.

На запасных путях Воронежской узловой станции, откуда отправлялся такой состав, охрана задержала двух подозрительного вида лиц, выбиравшихся из-под брезента платформы с «техникой». Однако при доставке в комендатуру один, завладев оружием, убил старшего патруля и сбежал. Организованный в городе поиск результатов не дал. Поскольку это была прифронтовая зона, поиск по указанию Москвы расширили, подключив армейский СМЕРШ[118], результаты оказались те же.

А спустя трое суток из отдела военной контрразведки с передовой доложили— при попытке перехода линии фронта застрелен неизвестный. Туда срочно выехали оперативники НКВД с захваченным агентом, последний опознал в убитом своего напарника.

Далее состоялось разбирательство, по результатам которого оставшиеся в живых патрульные были отправлены в штрафбат, а комендант города, полковник, стал капитаном.

Во втором случае недавно захваченный и перевербованный радист при очередном выходе в эфир попытался дать Абверу условный сигнал о своей работе под контролем, поставив точку вместо запятой в подготовленной им радиограмме — не получилось. «Ошибку» исправили, шифровка ушла к хозяевам, а двурушника заменили и впоследствии расстреляли по приговору военного трибунала.

Между тем значимость «Престола» вообще и Демьянова-«Гейне» в частности у немецкого командования приобретали все более высокий статус. Теперь многие его сообщения докладывались непосредственно Канарису, а о наличии агента в Генеральном штабе РККА глава Абверапоставил в известность самого фюрера.

Более того, ценность передаваемой «Гейне» информации была определена не Лубянкой, а германским Верховным командованием и английской разведкой. Уже в это время его донесения принимались радиостанциями Абвера в Софии и Будапеште. Среди них были сведения о важнейших решениях Ставки, суждениях маршала Шапошникова и других советских военачальников, другая заслуживавшая внимания информация.

Опережая ход событий, следует отметить, что бывший шеф немецкой разведки в Софии и Будапеште Рихард Клатт в своих показаниях, данных впоследствии американцам, рассказал, что донесения Макса высоко оценивались в отделе «Иностранных армий Востока» и Генеральном штабе сухопутных войск Германии. Как правило, решения по конкретным вопросам не принимались до поступления от службы Абвера полученной от него информации.

Бывший руководитель немецкой разведки на Восточном фронте генерал Гелен в своих послевоенных мемуарах вспоминал «об источнике из Москвы как большом достижении Канариса».

В конце 1942-го года советской разведке удалось на короткое время наладить сотрудничество с руководящим работником шифровальной службы Абвера— полковником Шмитом. Он оттуда успел передать ряд важных разведывательных материалов, полученных немцами из Москвы. При анализе они оказались дезинформацией «Гейне». Шмит, связанный помимо прочего с британской разведкой, передал их и туда — оформленных в виде ориентировок штаба сухопутных войск вермахта.

Интересно отметить, что дезинформационные материалы «Гейне» трижды возвращались на Лубянку. Впервые в феврале 43-го через Шмита; затем в марте того же года — через члена «кембриджской пятерки»[119] Бланта, который также сообщил, что немцы имеют важный источник в высших военных сферах в Москве. А в апреле английская разведка передала миссии связи советской разведки в Лондоне изложение сообщения «Гейне» в Берлин, якобы полученное агентурным путем, скрыв при этом, что она читает немецкие шифры.

Ещё в мае 41-го английские ВМС атаковали в Северной Атлантике немецкую подводную лодку U-110, захватив на ней секретную шифровальную машинку «Энигма» и разгадав ее коды.

О том, что у Абвера имеется ценный источник в штабе Красной Армии, Сталину сообщил английский премьер Черчилль в том же году на переговорах в Тегеране.

При всём этом следует отметить, что некоторые сотрудники германских спецслужб сомневались в безукоризненности сообщений «Макса», но в целом считали — он заслуживает доверия.

Шеф внешнеполитической разведки Германии Вальтер Шелленберг имел некоторые сомнения в части достоверности информации московского резидента. Он поделился этим с начальником генштаба сухопутных войск генералом Гудерианом. Тот ответил, что было бы безрассудным отказаться от этой линии, поскольку материалы уникальны, и других возможностей, даже близко стоящих к этому источнику, нет.

К весне 1943 года перед гитлеровским руководством встала задача выработки дальнейшей стратегической линии и плана боевых действий на летний период с целью взять реванш за поражение под Сталинградом. Для этого германское верховное командование занялось разработкой очередной стратегической операции с кодовым названием «Цитадель».

Цель — «путём концентрического наступления окружить находящиеся в районе Курска советские войска и уничтожить их». При этом предполагалось «широко использовать момент внезапности», «обеспечить максимальное массирование ударных сил на узком участке» и «осуществить наступление в возможно быстром темпе». Успешное завершение операции должно «высвободить силы для выполнения последующих задач, в особенности подвижные соединения», и планируемая гитлеровским командованием «победа под Курском должна явиться факелом для всего мира».

План, над которым работали лучшие военные умы Третьего рейха, успешно сверстали в режиме особой секретности.

Для участия в предстоящей масштабной битве немцы задействовали по две тысячи самолётов и танков, десять тысяч единиц артиллерийского орудия и пятьдесят дивизий общей численностью девятьсот тысяч человек. Предполагалось протаранить линию советской обороны, бросив на штурм авиацию и бронетанковые соединения, после чего закрепить успех с помощью пехотных частей.

В последующие планы вермахта входило развёрнутое наступление с целью выхода в тыл советским войскам для дальнейшего продвижения на Москву. Одновременно победа под Курском должна была продемонстрировать мощь немецкого оружия и подтвердить его несокрушимость.

«Цитадель» представили на утверждение Гитлеру, однако за несколько дней до этого план уже лежал на столе рабочего кабинета Сталина.

— Неплохо, весьма неплохо, — внимательно читая перевод, сказал Сталин сидевшему напротив Берии.

Год назад в Швейцарии советская разведка приобрела некого агента «Люци», имевшего выходы на партийную нацистскую верхушку и германский Генеральный штаб. Он и оказался тем лицом, которое смогло добыть копию столь важного документа, передав его своим русским друзьям. Правда, не безвозмездно, а за весьма солидное вознаграждение.

Перед началом операции немецкое командование позаботилось о разведывательном обеспечении, получив от своей зафронтовой агентуры и поисковых групп необходимую информацию о количестве и дислокации советских войск в районе Курска и прилегающей к нему территории.

Соответствующее задание получил и Макс, вскоре проинформировавший Абвер о том, что русские готовят наступление к северу от города и на Южном фронте, перебрасываемые туда войска недостаточно мобильны для маневра, а их использование затруднено.

В таких «максимально выгодных» для фашистской Германии условиях началась операция «Цитадель».

На северном фасе Курской дуги соединения и части 9-й армии противника сосредоточились в исходных районах для наступления. Войска Центрального фронта приготовились к обороне. Поскольку советское командование знало не только дату, но и время начала наступления, РККА нанесла упреждающий удар, так называемую артиллерийскую контрподготовку. Немцы понесли первые потери, эффект внезапности был утрачен, управление войсками нарушено.

Наступление фашистов началось в пять тридцать утра 5 июля после артиллерийской и авиационной подготовки.

В первый день гитлеровцам с пятой атаки удалось-таки прорвать оборону первого эшелона и вклиниться не более, чем на шесть-восемь километров в глубину.

6 июля враг опять начал наступление с артиллерийской и авиационной подготовки. Советское командование нанесло контрудар, однако большого эффекта он не имел, удалось только на отдельных участках потеснить противника на один-два километра.

В первые два дня наша истребительная авиация увлекалась воздушными боями с истребителями гитлеровцев и оставляла бомбардировщики противника без внимания. Воспользовавшись данной возможностью, те прорывались сквозь оборону, и бомбы успешно достигали цели. Впоследствии эта ошибка была устранена.

7 и 8 июля велись бои за второй рубеж обороны. Противник вводил все новые и новые силы, но советские войска успешно сдерживали атаки.

9 июля немецкое командование задействовало в битве почти все соединения, входящие в состав 9-й армии. В резерве у командующего осталась только одна танковая дивизия и одна пехотная.

Следующие два дня гитлеровцы не смогли продавить русскую оборону.

12 июля наступление возобновилось, но из-за ударов советских войск на Брянском фронте севернее Курского выступа последовал приказ ставки вермахта войскам 9-й армии перейти к обороне.

На южном фасе события развивались несколько иначе. Здесь наступательные действия немцев начались еще 4 июля, но основная операция развернулась на следующий день. После продолжительной артиллерийской подготовки и налетов авиации фашисты перешли в наступление. Оно велось частями и соединениями 4-й танковой армии оперативной группы генерала Кемпфа на двух направлениях главных ударов. В первый день немцы смогли вклиниться в оборону советских войск на глубину восемь-десять километров и продолжили наступление в сторону флангов. А в ночь на 6 июля вышли на второй рубеж обороны советских войск, постепенно вводя свежие силы и увеличивая натиск.

7-8 июля противник продолжил наращивать усилия и медленно продвигался вперед. Одновременно в воздухе развернулся авиационный бой. За первые три дня наши летчики провели более 80 воздушных сражений и сбили свыше 100 самолетов люфтваффе.

К 9 июля резервы Воронежского фронта были исчерпаны, а противник продолжал вводить все новые и новые силы. В сложившихся условиях Ставка приказала передать командующему фронтом две армии из состава Степного военного округа и выдвинуть ещё три на Курско-Белгородское направление.

10-11 июля в действиях противника уже наметился кризис. Гитлеровцы предприняли обходной маневр в сторону Прохоровки.

Там 12 июля состоялось крупнейшее в военной истории танковое сражение. С обеих сторон в нем участвовало до 1200 танков. Немецкий танк «Тигр» по своим боевым возможностям превосходил Т-34, но в этом сражении верх одержали советские войска. Противник исчерпал весь наступательный потенциал и, не добившись прорыва к Курску с юга, начал отходить.

Гитлер проиграл битву на Курской дуге. Сражение, которое должно было завершиться быстрым окружением миллионной группировки советских войск, окончилось полным крахом для вермахта. От этого поражения гитлеровская Германия так и не оправилась.

И свою немалую роль в нем сыграла отечественная разведка.

«Господину подполковнику Шерхорну.

1. Выражаю Вам и Вашим людям моё восхищение и полную признательность по поводу Вашей храброй стойкости. Само собой разумеется, что я буду стремиться оказывать Вам и в дальнейшем всемерную помощь.

2. Немедленно после проведения десантной операции (подробности устно через унтер-офицера Вильде) боевая группа снимается с места, так как в данном случае её местонахождение, бесспорно, будет открыто.

3. В зависимости от расположения неприятеля в Вашем районе и состояния Ваших частей должно быть принято решение, как провести переход в район расположения ближе к фронту. Ваши соображения доложите. Как потом провести возвращение к нашим линиям (просачивание мелкими группами или прорыв общими силами), будет зависеть от состояния положения на фронте.

4. Ежедневные радиосообщения отдельных групп армейской группе являются крайне необходимыми для осуществления руководства и обеспечения.

5. Я выражаю надежду, что Вам удастся пробиться с возможно большим числом храбрых воинов и продолжить совместно с нами борьбу за свободную и счастливую Великую Германию. Да здравствует фюрер!

Главнокомандующий армейской группой „Центр“ генерал-полковник Рейнгардт. Главная квартира, 26.Х.44 г. (№ 1500/44)»

«Верно: Начальник 4-го Управления НКГБ СССР комиссар госбезопасности Судоплатов».

Ранним сентябрьским утром железнодорожный воинский состав, погромыхивая на стыках рельс, приближался к Минску. По сторонам плыли густые, в красках осени леса, мелькала синеварек и озер, порой мимо проносились тёмные, сожженные хутора и деревни.

В купе одного из пульмановских вагонов[120] на полках покачивались спящие офицеры, за откидным столиком сидел Демьянов и задумчиво глядел в окно. Сутки назад он был откомандирован в штаб 1-го Белорусского фронта, чему предшествовали определенные события.

Первым являлась операция советских войск «Багратион» по освобождению территории республики, вторым — прошедшее накануне совещание у Сталина.

В его кремлевский кабинет (теперь вождь чаще работал там), были вызваны начальник разведывательного управления РККА Кузнецов, руководитель военной контрразведки «СМЕРШ» Абакумов и представитель НКВД Судоплатов. Отец народов[121] был в маршальском мундире с золотыми погонами, встретил всех доброжелательно. Для начала, попыхивая трубкой, выслушал доклады приглашенных о состоянии дел на фронте тайной войны, а затем встал и, расхаживая по кабинету, сказал следующее.

— Операция «Багратион», товарищи, развивается успешно. Наши войска освободили значительную территорию Белоруссии, окружили и ликвидировали крупные группировки противника в районах Витебска, Бобруйска, Вильнюса и Бреста, сейчас на подходе к Минску. В этой связи у меня возникла мысль, — остановился. — По докладам Рокоссовского[122], в лесных массивах Белоруссии остаются немецкие группировки, которые Гитлер может использовать для войны в нашем тылу. А что если нам создать свою, ложную, дав на этот счет дезинформацию Гитлеру? Она сработает как мышеловка для других подобных групп и потребует от немцев дополнительного ресурса.

Вслед за этим маршал неспешно вернулся назад и опустился в кресло, приглашенные переглянулись.

— Разрешите мне, товарищ Сталин? — одернув китель, поднялся начальник СМЕР-Ша.

— Слушаю, товарищ Абакумов, — кивнул Сталин поседевшей головою.

— Мое ведомство готово заняться этим вопросом после небольшой проработки.

— А зачем она? — перевел взгляд на Судоплатова. — Павел Анатольевич, чем у вас сейчас занят «Гейне»?

— Тем же, чем и раньше, товарищ Сталин, — тоже встал Судоплатов. — Радиоигрой с немецкой разведкой.

— Ее надо чуть изменить, — в глазах вождя мелькнула смешинка. — Так что займитесь этим вопросом вы, а товарищи Кузнецов с Абакумовым помогут.

— Слушаемся, товарищ Сталин, — ответили в три голоса.

— В таком случае все свободны, — почмокал чубуком вождь, — жду от вас доклада, товарищ Судоплатов.

Оставив кремлевский кабинет, все трое проехали на Лубянку, где, оговорив вопросы взаимодействия, расстались, вслед за чем начальник управления доложил о встрече и задании Берии.

— Нам оказано особое доверие, — выпятил подбородок Лаврентий Павлович. — Вы уж меня не подведите, Павел Анатольевич. Срочно за работу.

Поднявшись к себе, Судоплатов вызвал заместителя — майора госбезопасности Эйтингона и начальника 2-го отдела Маклярского вместе с Абелем. Когда все расселись за столом, поставил задачу.

— Выходит, начинаем новую игру? — повертел в руках карандаш Маклярский.

— Получается так. И учтите, по инициативе Верховного.

— Ничего себе, — прогудел Эйтингон, остальные переглянулись.

Заместитель Судоплатова был рослым, лет сорока человеком, подвижным и с густым баритоном. В восемнадцать стал большевиком, а спустя год — чекистом. Начинал в Белоруссии, оперуполномоченным, стал замначальника Гомельской ЧК, откуда по личному указанию Дзержинского был переведен в центральный аппарат. Совмещая со службой, обучался на восточном факультете Военной академии Генштаба и в 30-х по личному указанию Сталина ликвидировал в Манчжурии китайского генерала Джан Цоу Линя, ведшего тайные переговоры с Японией о создании на границе СССР враждебного государства.

После этого был направлен в Испанию, где возглавил советскую резидентуру и руководил партизанским движением против генерала Франко. Когда испанские фашисты пришли к власти, Эйтингон совершил невозможное — эвакуировал республиканских добровольцев и испанское золото сначала во Францию, а потом в Мексику, где существовала испанская эмиграция.

В 1940-м вместе с Судоплатовым провел операцию по ликвидацию Троцкого, а с началом нападения гитлеровской Германии на Советский Союз занялся организацией первых отечественных подразделений спецназа, создав на базе группы внешней разведки отдельную мотострелковую бригаду особого назначения.

После этого под дипломатическим прикрытием вылетел в Турцию, где в Стамбуле провел террористический акт в отношении германского посла фон Папена. Вот такой активный заместитель был у Судоплатова.

Следующие несколько часов разрабатывали план и оговаривали детали, а затем на оперативной карте выбирали место начала операции. Сошлись на местечке Березино.

Оно находилось в сотне километров к востоку от Минска на берегу одноименной реки, рядом проходила автострада, местность кругом являлась болотистой и лесистой. По ней операции дали и название.

Кстати, в этих местах сто с лишним лет назад русская армия разбила на переправе отступавшую из России европейскую армию Наполеона Бонапарта.

План действий заключался в следующем: Демьянов откомандировывается в распоряжение штаба 1-го Белорусского фронта в Минск, там его встречает начальник разведотдела Чекмазов, поставленный в известность о проведении операции. Эйтингон, Абель и Маклярский со старшим оперуполномоченным Щорсом выезжают в подмосковные лагеря немецких военнопленных, где из завербованных формируют ложную группу из пятнадцати человек во главе со старшим офицером и под охраной взвода автоматчиков ОМСБОН отправляются к назначенному месту.

По прибытию группа скрытно размещается в лесу, где переобмундировывается, Эйтингон встречается в обусловленном месте с «Гейне», и операция начинается.

Разошлись поздним вечером, с утра назначенные лица выехали в лагеря. Спустя еще несколько дней ложную группу сформировали под началом некого подполковника Шерхорна. Это был лет сорока пяти, сухощавый офицер, награжденный двумя Железными крестами.

По результатам работы с ним Щорс представил Судоплатову рапорт, в котором значилось: «Военнопленный подполковник Шерхорн Генрих, 1897 года рождения, уроженец города Аппелерен. Проживал в Шаумбурге по Вессералле. Здесь же проживает его семья. Кадровый офицер, по профессии администратор коммунального хозяйства, командир 36-го полка 286-й дивизии тыловой охраны.

Эйтингон Наум Исаакович (6 декабря 1899, Шклов, Могилёвская губерния — 3 мая 1981, Москва)

Взят в плен 09.07.1944 года в районе Минска, член НСДАП с 1933 года. Настроен пессимистично. В победу Германии не верит. Органами государственной безопасности подполковник Генрих Шерхорн был завербован, и ему присвоен псевдоним ”Шубин”».

Щорс был молодым, подающим надежды оперработником и внуком легендарного начдива Красной Армии Николая Щорса, погибшего в Гражданскую войну.

…Спустя еще час, дав длинный гудок, состав стал замедлять ход и, гремя стрелками, втягиваться на сожженную окраину Минска. Потянулись закопченные остовы домов, покореженный металл и развалины. Миновав окраину, состав вкатился на одну из платформ лежавшего в руинах вокзала (по вагонам прошел лязг сцепок), остановился.

Распрощавшись с попутчиками, Демьянов прихватил вещмешок, спустился на перрон, закурил, огляделся и пошагал к вокзальной пристройке с надписью «Комендатура». Там его встретил порученец начальника штаба фронта, через несколько минут от комендатуры, урча мотором, отъехал «джип» с брезентовым верхом.

А тем временем с одной из последних теплушек состава выгружалась группа Эйтингона. Слышались негромкие команды и шарканье сапог.

Офицеры сели в камуфлированную «эмку», остальные — в две затянутые брезентом полуторки. Машины углубились в городские развалины, бывшие когда-то жилыми кварталами, площадями и улицами.

— Что натворили, подлецы, — сказал, наблюдая в окошко автомобиля Маклярский.

— Всё придется отстраивать заново, — добавил сидевший рядом Абель.

Оставив позади город, выехали на испятнанную воронками трассу Минск — Могилев. Сидевший за рулем капитан войсковой разведки по фамилии Лесик прибавил скорость.

По обе стороны автострады стояла на обочинах и валялась в кюветах брошенная фашистами техника, в заросших репейником полях ржавели подбитые самоходки и танки, рыжели брустверы окопов и траншей. Оттуда наносило запахом падали. Изредка встречались понуро бредущие навстречу колонны пленных под охраной.

— А как вам здесь? — повернул Лесик голову к Эйтингону.

— Совсем другая картина, — кивнул козырьком майор госбезопасности.

— Просто душа радуется, — добавили сзади.

— В боях за Минск, по первым подсчетам, немцы потеряли около семидесяти тысяч убитыми, более тридцати тысяч взяты в плен, среди них двенадцать генералов, — переключил скорость Лесик.

— Не за горами и логово[123], — сказал Эйтингон, все замолчали.

Переехав вброд неширокую светлую реку, оставили позади Смиловичи, а когда миновали остатки небольшого городка Червень, старший группы разрешил короткую остановку в придорожной роще.

— Десять минут на перекур и оправку! — дал команду командир ОМСБОНа майор Борисов. Это был лет тридцати приземистый крепыш, в прошлом фронтовой разведчик.

Неделю назад со своим взводом майор принимал участие в захвате группы диверсантов, имевших задание уничтожить Сталина. Операция в режиме повышенной секретности разрабатывалась службой Имперской безопасности[124] и состояла в переброске специально подготовленных агентов в глубокий советский тыл, с проникновением тех в столицу и расстрелом автомобиля вождя из реактивного переносного оружия «Панцеркнакке».

Однако операция была обречена на провал. Произошла утечка информации — в руки советской контрразведки попали материалы по псковской разведшколе «Цеппелин», полученные при захвате объекта партизанами. Из них стало ясно, что в школе шла подготовка диверсанта с очень важным заданием. Информацию взяла в разработку военная контрразведка «СМЕРШ».

Спустя короткое время из зафронтовой резидентуры в Риге была получена шифровка о прибытии туда специально оборудованного транспортника «Арадо» с повышенными летными характеристиками и экипажем из германских асов.

В ночь с 5 на 6 сентября служба воздушного наблюдения доложила о пересечении линии фронта однотипным самолетом, который был обстрелян в районе Можайска и совершил вынужденную посадку.

Спустя трое суток его вместе с экипажем обнаружила и захватила поисковая группа НКВД при участии взвода Борисова, а входе допроса на месте выяснилось, что в направлении Ржева отправились два диверсанта в советской форме (мужчина и женщина) на мотоцикле «цундап» с коляской, которых задержали вблизи села Карманово.

Мужчина был в форме майора НКВД и с удостоверением личности на имя заместителя начальника отдела контрразведки «СМЕРШ» 39-й армии 1-го Прибалтийского фронта Таврина, а женщина представлялась младшим лейтенантом Шиловой, его сотрудницей.

При обыске у них были обнаружены семь пистолетов, радиостанция, реактивное переносное оружие «Панцеркнакке» и снаряды к нему, специальная мина, ручные гранаты, 428 тысяч рублей советских денег, 116 печатей и штампов, а также десятки различных бланков, обеспечивающих изготовление многих советских документов.

Диверсантов тут же доставили на Лубянку, где с ними началась кропотливая работа…

Автоматчики оцепили немцев, все сделали свои дела, и колонна двинулась дальше. В Березино въехали спустя час, когда солнце поднялось из-за зубчатых лесов, уходящих к далекому горизонту.

Поселок казался небольшим, частично разрушенным и покинутым, за исключением зенитной батареи на берегу. Там, у моста, капитан предъявил пропуск, под колесами громыхнул настил, переехали на другую сторону и по проселку углубились в сосновый бор. Спустя несколько километров песчаная дорога сошла на нет, остановились.

— Дальше пешком, — выключил зажигание Лесик. Стало слышно, как потрескивает, остывая, мотор, в открытые окна вливался душистый запах хвои, где-то по дереву дробно стучал дятел.

Выгрузились. Борисов дал команду пересчитать немцев, узкой тропой по двое углубились в густую чащу леса. Вброд перешли неглубокий ручей, через километр по деревянной кладке — мшаное болото, вышли на усеянную иголками поляну с вековыми соснами. Под ними виднелось несколько крытых дерном землянок и наполовину врытое в землю строение из жердей.

— Бывший партизанский лагерь, — обернулся назад разведчик и громко свистнул. Словно ниоткуда на поляне возникли трое в пятнистых маскировочных халатах и с автоматами наизготовку.

— Как обстановка? — спросил Борисов, когда подошли ближе.

— Нормально, товарищ капитан, — приложил руку к капюшону старший. — Кругом покой и тишина, словно и войны нету.

В одной из землянок их дожидалось обмундирование вермахта и предметы экипировки с оружием, во второй землянке — ящики и мешки с продуктами. Прибывшие из Москвы переоделись (немцам выдали по три патрона на ствол и гранаты без запалов), выставили охранение, занялись обживанием лагеря.

— Ну, давай обратно в Минск, Николай, — пожал руку Лесику Эйтингон. — Доложи кому надо, мы на месте, можно начинать работу.

На следующий вечер Демьянов отправил из штаба 1-го Белорусского шифровку за линию фронта. «В районе Березины скрывается остаточная немецкая группировка, численностью до двух тысяч человек, потерявшая связь с командованием и испытывающая острую нужду в продовольствии с боеприпасами».

Спустя неделю он получил ответную, в которой предлагалось установить с группировкой контакт, в целях оказания нужной помощи и высылки радиста. Завязался радиообмен, по результатам которого в первых числах сентября ночью над лесным массивом появился двухмоторный транспортный «Арадо», сбросивший на сигнальные костры у озера Песочное, в километре от лагеря груз и трех парашютистов.

На земле их приняли бойцы ОМСБОНА во главе с Борисовым и Маклярским, всех «гостей» без боя задержали, у одного оказался коротковолновый передатчик. Вместе с грузовыми контейнерами доставили в лагерь, где радистом занялся Эйтингон.

После часа интенсивной работы с ним унтер-офицер Курт Киберт дал согласие на сотрудничество, которое тут же и оформили подпиской, и на следующие сутки Киберт под контролем Абеля вышел в эфир, сообщив немецкому командованию о благополучном приземлении и получении адресатом груза.

Между тем в Берлине о наличии крупной группировки вермахта в тылу Красной Армии доложили самому Гитлеру.

Летом 44-го группой заговорщиков во главе с генералами Беком и фон Тресковом на фюрера было совершено покушение. После чудовищного взрыва, после которого фюрер лишь чудом уцелел, здоровье его изрядно подкосилось. Рейхсканцлер паралитично дергал головой, часто впадал в истерики и плохо владел одной рукой.

Заговорщиков арестовали, во время обысков были обнаружены их дневники с перепиской, вскрылись предыдущие планы переворота и убийства фюрера, начались повальные задержания упоминаемых там лиц. В результате, по решению суда были казнены двести офицеров и чиновников, в том числе один фельдмаршал, девятнадцать генералов, двадцать шесть полковников и девять дипломатов. Оказался в этом списке и адмирал Канарис, у которого обнаружили дневниковые записи, подтверждавшие его сотрудничество с британской разведкой.

Большинство осуждённых, по личному приказу Гитлера, казнили не на гильотине, как гражданских преступников, и не через расстрел, как военных, а вешали на рояльных струнах, прикреплённых к крюку мясника на потолке в тюрьме Плётцензее (чтобы подольше мучились).

Несмотря на все эти события, фюрер оставался достаточно активным, строил планы тотальной войны[125] и весьма озаботился белорусской группировкой, планируя развернуть в соединение и использовать для партизанских действий в русском тылу.

Для этого в ставку был вызван главный специалист рейха по специальным операциям, оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени[126]. Это был двухметровый детина со шрамами от дуэлей на лице, из которого геббельсовская пропаганда сделала героя нации.

Единственной удачно проведенной им операцией под кодовым названием «Дуб» было похищение в 1943-м году итальянского дуче Муссолини[127], находившегося после свержения в заключении в горах, куда группа Скорцени десантировалась на планерах.

Охрана сдалась без боя, и дуче под овации доставили в Берлин.

Последующие же три операции герой нации успешно провалил.

Так операция «Длинный прыжок» по убийству на переговорах в Тегеране Сталина, Черчилля[128] и Рузвельта[129] была раскрыта советской разведкой с ликвидацией связников Скорцени и немецкой резидентуры; операция «Гриф» по захвату генерала Эйзенхауэра[130] закончилась уничтожением диверсионной группы американцами; не удалась и попытка уничтожения лидера югославских партизан Иосипа Броз Тито[131].

— Отто, — шаркая ногами, подошел Гитлер к вытянувшемуся оберштурмбанфюреру. — Вам поручается особое задание по снабжению наших героев, сражающихся в русском тылу, всем необходимым для проведения терактов и диверсий с последующим выводом их на нашу территорию. Весьма надеюсь на вас, — глядя снизу вверх, похлопал по плечу.

— Будет сделано, мой фюрер! — выбросил Скорцени руку в нацистском приветствии и щелкнул каблуками.

С этого момента операция, получившая у немцев название «Волшебный стрелок», стала набирать обороты: командиру «партизан» Шерхорну присвоили звание полковника, о чём уведомили по рации, а ночные сбросы грузов и диверсантов для отряда стали проводиться регулярно.

На земле их принимали оперативники НКВД со всеми вытекающими последствиями, а в Берлин уходили шифровки об успешных боях с тыловыми частям Красной Армии, выведении из строя линий связи, захвате пленных и даже подрыве воинского эшелона.

Чтобы убедиться в достоверности поступающих сведений, Скорцени произвел в район действия отряда негласную выброску нескольких своих десантников, но та была обезврежена чекистами на подходе с перевербовкой старшего и отправкой им радиограммы: «Проверка проведена, достоверность действий подтверждаем».

Всё то время, пока оберштурмбанфюрер доставлял грузы, «солдаты Шерхорна» пробивались на запад. По пути они «неоднократно вступали в бой с тыловыми частями РККА, проводили диверсии, брали пленных, собирали «неоценимую» разведывательную информацию».

Это требовало огромной работы по подготовке косвенно подтверждающих легенду данных. Такими были заметки в газетах «о ликвидации бандформирований в тылу», приказы по войскам охраны тыла об усилении бдительности, сообщения в Абвер местной агентуры и многое другое.

К зиме 1944 года разросшийся «отряд Шерхорна» разделился на три колонны, и гитлеровцам пришлось опекать уже три боевые группы. Немецкие радисты постоянно засекали переговоры их между собой и просьбы о помощи (в поте лица трудились радисты на Лубянке). «Шерхорн» продолжал принимать грузы и агентов.

В декабре в расположение части выбросились четверо агентов — этнические белорусы, прошедшие подготовку в «абвер-команде 103», обладающие сведениями о местной агентуре. С выходом ложных отрядов к границам Польши стали прибывать агенты-поляки. Большинство «успешно внедрились», начав «поставлять информацию и проводить диверсии».

Командование вермахта высоко оценило мужество бойцов Шерхорна. В одном из контейнеров чекисты обнаружили многочисленные награды с незаполненными бланками. Сам полковник приказом фюрера от 16 марта 1945 года был награжден Рыцарским Железным крестом.

Однако в самом начале столь успешно проводимая Лубянкой игра едва не провалилась.

На стол наркома НКГБ Белоруссии Цанавы легло донесение о появлении в районе озера Песочное на одной из заброшенных партизанских баз военного формирования, состоящего из солдат вермахта, пособников гитлеровцев и дезертиров Красной Армии.

К счастью, торопиться с его ликвидацией нарком не стал, а сообщил о донесении в Москву, предложив использовать обнаруженную группу в оперативных целях. За подписью Берии оттуда пришел ответ о проведении в том районе спецоперации и оказании ее участникам всяческого содействия. Эйтингон же получил от Судоплатова строгое внушение с требованием усиления конспирации.

«Березино» продолжалась вплоть до 5 мая 1945 года, когда радисты ложного отряда приняли из штаба сухопутных войск Германии последнюю радиограмму: «С тяжелым сердцем мы вынуждены прекратить оказание вам помощи. На основании создавшегося положения мы не можем также больше поддерживать с вами радиосвязь. Что бы ни принесло нам будущее, наши мысли всегда будут с вами, кому в такой тяжёлый момент приходится разочароваться в своих надеждах».

За время проведения операции немцами в советский тыл было совершено 39 самолетовылетов и выброшено 22 германских разведчика, которые были арестованы четвертым управлением НКГБ СССР, 13 радиостанций, 255 мест груза с вооружением, боеприпасами, обмундированием, медикаментами, продовольствием и 1 777 000 рублей советских денег.

В понедельник 30 апреля 1945 года бесноватый Адольф Гитлер, страшась справедливого возмездия, пустил себе пулю в висок в подземном бункере, второго мая Берлин пал, над рейхстагом взвилось Красное Знамя, а в ночь с восьмое на девятое мая был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. Великая Отечественная война закончилась.

По такому поводу двадцать четвертого июня на Красной площади в Москве состоялся парад Победы. Утро выдалось пасмурным, временами моросил дождь, но трибуны перед мавзолеем были заполнены до отказа, вдоль фасадов ГУМа были выстроены участвующие в параде войска.

В девять пятьдесят пять на трибуну мавзолея под бурные аплодисменты поднялись руководители Партии и Правительства во главе со Сталиным, в десять над площадью раздался перезвон курантов, парад начался.

Под звуки торжественного марша из ворот Спасской башни на белом жеребце выехал принимавший парад маршал Жуков, навстречу от Исторического музея — маршал Рокоссовский. На середине площади встретились, второй отдал рапорт первому, вместе стали объезжать войска, поздравляя с Великой Победой.

— …р-р-ра!!! — дружно откликались войска, эхо отражалось от стен Кремля и уносилось в небо. Закончив объезд, Жуков слез с коня, поднялся на трибуну мавзолея, и над площадью зазвучал усиленный микрофонами его голос.

«Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, сержанты и старшины, офицеры армии и флота, генералы и адмиралы!

Товарищи рабочие и работницы, колхозники и колхозницы, работники науки, техники и искусства, служащие советских учреждений и предприятий.

Боевые друзья!

От имени и по поручению Советского Правительства и Всесоюзной Коммунистической Партии большевиков приветствую и поздравляю вас с великой победой над германским империализмом.

Сегодня столица нашей Родины — Москва от имени Родины чествует доблестных советских воинов, одержавших эту победу. Сегодня воины-победители, питомцы сталинской военной школы, пронесут по улицам Москвы и мимо стен седого Кремля свои боевые знамена, покрытые бессмертной славой многочисленных побед.

Четыре года назад немецко-фашистские полчища по-разбойничьи напали на нашу страну. Советский народ вынужден был оставить мирный труд и взяться за оружие, чтобы отстоять честь, свободу и независимость своего Отечества. Война с фашистской Германией — этим коварным и сильным врагом — явилась для нас тяжелым и грозным испытанием. Дело стояло, как указывал товарищ Сталин, — о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том, быть нашим народам свободными или впасть в порабощение.

Вначале ход войны был неблагоприятным для нас. Мы терпели военные неудачи, и у нас были моменты отчаянного положения. Враг подбирался к сердцу нашей Родины — Москве и готовился торжествовать победу. В то время не только враги, но и многие наши друзья за границей считали, что Красная Армия не выдержит мощного натиска немецкой военной машины. Однако наш народ и наша Красная Армия не падали духом. Вооруженные гениальным сталинским предвидением, вдохновляемые партией Ленина-Сталина, мы были твердо уверены в победе своего правого дела.

Отстаивая каждую пядь родной земли, проявляя в боях чудеса героизма, советские войска настойчиво учились бить врага наверняка, бить по всем правилам сталинской военной науки. И они научились этому. Отразив натиск немецких войск, Красная Армия под водительством своего гениального полководца маршала Сталина перешла в решительное наступление, очистила от врага советскую землю, перенесла войну на территорию Германии, наголову разгромила гитлеровскую армию и водрузила знамя победы над Берлином. Так подлые немецкие захватчики разделили участь всех прочих захватчиков, посягавших на нашу священную землю. Подняв меч против нас, немцы нашли гибель от нашего меча.

Парад Победы. Красная площадь, Москва, 24 июня 1945 года

Соединенными усилиями великих держав — Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Великобритании — фашистская Германия повержена в прах. Ее чудовищная военная машина разрушена. Преступное гитлеровское правительство уничтожено. Очаг немецко-фашистской агрессии в Европе ликвидирован. Человечество избавлено от своего злейшего врага — германского фашизма.

Ныне все признают, что в достижении исторической победы над Германией Советский Союз сыграл главную, решающую роль. На протяжении трех лет Красная Армия один на один сражалась против вооруженных сил Германии и ее сателлитов. В течение всей войны основные силы немецкой армии были прикованы к советско-германскому фронту и здесь же Красной Армией были истреблены или захвачены в плен.

На советско-германском фронте был растоптан авторитет германского оружия и предрешен победоносный исход войны в Европе. Война показала не только богатырскую силу и беспримерный героизм нашей армии, но и полное превосходство нашей стратегии и тактики над стратегией и тактикой врага. В победоносном исходе Отечественной войны мы видим торжество нашей передовой сталинской военной науки.

В Отечественной войне Красная Армия с честью оправдала великое доверие народа. Её славные воины достойно выполнили свой долг перед Родиной. Красная Армия не только отстояла свободу и независимость нашего Отечества, но и избавила от немецкого ига народы Европы. Отныне и навсегда наша победоносная Красная Армия войдет в мировую историю как армия-освободительница, овеянная ореолом немеркнущей славы.

Отечественная война завершена. Одержана победа, какой еще не знала история. Источниками этой великой победы являются наш социалистический строй, мудрое руководство большевистской партии, правильная политика Советского Правительства, морально-политическое единство народов нашей страны, исполинская сила Красной Армии и доблестный труд советского народа. Мы победили потому, что нас вёл к победе наш великий вождь и гениальный полководец Маршал Советского Союза — Сталин!

Товарищи!

Победу над германским империализмом мы завоевали ценою тяжелых жертв. В жестоких битвах с врагом пало смертью храбрых много наших боевых друзей — лучших сынов и дочерей нашего народа. На алтарь Отечества, ради победы, они отдали самое дорогое — свою жизнь. Сегодня, в день великого торжества, почтим их священную память и произнесем — Вечная слава героям, павшим в боях за нашу Советскую Родину!

После четырех лет ожесточенных сражений мы вступили в период мирного развития. Из тяжелой войны, которую пришлось нам вести, Советское государство вышло еще более могучим, а Красная Армия — самой передовой и сильной армией в мире. Но нам, советским людям, не пристало зазнаваться и успокаиваться. Нам нужно и в дальнейшем укреплять военно-экономическую мощь нашей Родины, неустанно совершенствовать свое боевое мастерство, изучать богатейший опыт Отечественной войны, развивать нашу советскую военную науку.

Товарищи!

Сегодняшний день войдет в историю как яркая демонстрация силы и могущества нашего государства и его вооруженных сил. Нет сомнения, что и в дальнейшем наша Красная Армия и наш Военно-Морской Флот будут верным стражем наших великих завоеваний, готовым всегда и везде отстоять государственные интересы Союза Советских Социалистических Республик.

Да здравствует наша победа!

Слава победоносным воинам, отстоявшим честь, свободу и независимость нашей Родины!

Слава великому советскому народу — народу-победителю! Слава вдохновителю и организатору нашей победы — великой партии Ленина-Сталина!

Слава нашему мудрому вождю и полководцу, Маршалу Советского Союза Великому Сталину!»

Как только отзвучали последние слова, тишину площади разорвал исполняемый военным оркестром Гимн Советского Союза, ударили залпы праздничного салюта, а после него последовала команда «К торжественному маршу!»

Открыла смотр рота юных барабанщиков — воспитанников суворовских училищ. Далее проследовали штандарты фронтов. За ними, чеканя шаг, прошли сводные полки десяти фронтов; они следовали друг за другом в том же порядке, в котором закончили войну, по принципу от северного к южному. Первым шли войска Карельского фронта под командованием генерал-майора Калиновского, а последним — 3-го Украинского под командованием гвардии генерал-лейтенанта Бирюкова.

Марш сводных полков завершала колонна солдат, которые несли 200 опущенных знамён и штандартов разгромленных немецких войск. Под дробь барабанов они были брошены к подножию мавзолея.

Завершился парад Победы около полудня маршем «Слава Родине» в исполнении сводного оркестра.

Вместе с другими приглашенными на гостевых трибунах стояли Судоплатов, Эйтингон, Абель, Маклярский и Демьянов. Но для них война не закончилась. На невидимом фронте мира не бывает.

Судьбы героев повести сложились неоднозначно, а порой трагично.

Александр Петрович Демьянов после войны вместе с женой был направлен с разведывательной миссией в Париж. Вернувшись оттуда, демобилизовался в звании капитана государственной безопасности и работал инженером-электриком в одном из московских научно-исследовательских институтов. Умер от инфаркта в 1975 году, во время прогулки на Москве-реке, похоронен на Введенском кладбище.

Полковник государственной безопасности Михаил Борисович Маклярский уволился из органов государственной безопасности в 1947 году в связи с болезнью, после чего занялся кинематографией, написав сценарий первого советского фильма о спецслужбах «Подвиг разведчика», ряд пьес и литературных произведений, стал членом Союза писателей СССР. Руководил «Совэкспортфильмом», в 1951-м был арестован по делу о «сионистском заговоре в МГБ», через два года освобожден и продолжил работу директором Высших сценарных курсов. Умер в 1978 году, похоронен на Кунцевском кладбище.

Полковник государственной безопасности Рудольф Иванович Абель (Вильям Генрихович Фишер) с окончанием войны продолжил службу в разведке в качестве резидента-нелегала в США, предоставляя СССР материалы об американском ядерном проекте. В 1957-м году из-за предательства радиста был арестован ФБР и приговорён к тридцати двум годам тюремного заключения. Спустя пять лет обменян на американского летчика — шпиона Пауэрса, вернулся к работе во внешней разведке и служил там до конца жизни, участвуя в подготовке разведчиков-нелегалов. Читал лекции в Высшей школе КГБ СССР, занимался художественным творчеством. Умер в 1971 году, похоронен на Донском кладбище.

Подполковник государственной безопасности Игорь Александрович Щорс, в мирное время участник атомного проекта СССР, связанного с разработкой урановых месторождений за рубежом и доставкой ядерного сырья для военного назначения. Автор многочисленных научных и технических предложений по его переработке. Далее продолжил службу в центральном аппарате МГБ СССР начальником подразделения. С выходом в отставку в 1954-м году возглавил крупную угольную шахту «Беринговская» на Чукотке, сделав ее передовой в регионе. После выхода на пенсию вернулся в Москву, став директором плавучего дома отдыха, занимался литературным и мемуарным творчеством. Умер в 1998 году.

Генерал-майор государственной безопасности Наум Исаакович Эйтингон, с 1945 года заместитель начальника отдела «С» НКГБ СССР, занимавшегося сбором и обобщением разведданных по созданию ядерного оружия. В послевоенные годы возглавлял операции по уничтожению антисоветских партизан, проводимые СССР против «лесных братьев» в Литве и Западной Белоруссии. Организатор ликвидации деятелей украинского националистического движения: бывшего советского функционера Шумского и греко-католического епископа Ромжи. В 1951-м арестован по «делу о сионистском заговоре в МГБ». После смерти Сталина освобождён по личному распоряжению Берии и назначен на руководящую должность в системе МВД СССР. Спустя два года вновь арестован как член «банды Берии» и приговорён к двенадцати годам лишения свободы. В 1964 году из заключения освобожден, работал старшим редактором в издательстве «Международная книга». Умер в 1981 году, похоронен на новом Донском кладбище в Москве. Спустя одиннадцать лет реабилитирован посмертно.

Генерал-лейтенант государственной безопасности Павел Анатольевич Судоплатов после войны занимал ряд руководящих должностей в системе государственной безопасности, последняя — начальник Бюро № 1 МГБ СССР по диверсионной работе за границей. Совмещая службу с учебой, заочно окончил Военно-юридическую академию Советской армии. В 1953 году арестован по обвинению в заговоре как пособник Берии и Военной коллегией Верховного Суда СССР приговорен к пятнадцати годам лишения свободы. Виновным себя не признал, отбывал наказание во Владимирской тюрьме, где перенес три инфаркта и ослеп на один глаз, став инвалидом второй группы. Освобожден по отбытии срока, занимался литературной деятельностью, опубликовав ряд книг о советских спецслужбах, активно участвовал в ветеранском движении. При жизни реабилитирован Генеральной прокуратурой Российской Федерации, скончался в 1996 году, похоронен в Москве на новом Донском кладбище.

Старший майор госбезопасности — специальное звание сотрудников начальствующего состава НКВД и НКГБ СССР в период 1935–1943 годов. Соответствовало званию комдива РККА.

Особый отдел — наименование военной контрразведки ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД — Комитета государственной безопасности СССР.

ОУН — Украинская организация националистов, ярый враг советский власти.

Троцкий — Лев Давидович. Он же Лейба Давидович Бронштейн. Один из организаторов Октябрьской революции и создателей Красной Армии. Впоследствии оппозиционер, высланный из страны и лишенный советского гражданства.

Хозяин — прозвище Сталина между собой у тогдашней номенклатуры.

Абвер — орган военной разведки и контрразведки Германской империи, Веймарской республики и Третьего рейха; в 1921–1944 годах входил в состав Верховного командования вермахта.

ГУЛАГ — Главное управление исправительно-трудовых лагерей — подразделение НКВД СССР, МВД СССР, Министерства юстиции СССР, осуществлявшее руководство местами заключения и содержания в 1930–1960 годах.

Серебряный век — образное название периода в истории русской поэзии, относящегося к концу XIX — началу XX века.

ОГПУ — переименованная ЧК, Объединенное Государственное Политической Управление.

«Земля» — термин у оперсостава, означающий работу на периферии и в низовых звеньях.

Контрольная встреча — конспиративная встреча начальствующего состава НКВД (НКГБ, МГБ, КГБ) с агентом в целях проверки качества работы с ним оперативника, у которого тот находится на связи или ранее полученной информации.

«Эмка» — расхожее название отечественного легкового автомобили ГАЗ М-1 серийно производившийся на Горьковском автомобильном заводе с 1936 по 1942 год

Остзейская немка — жительница Прибалтики из числа местных немцев.

Рудольф Иванович Абель — он же Вильям Генрихович Фишер. Советский разведчик — нелегал, полковник государственной безопасности, орденоносец. Прототип героя фильма «Мертвый сезон».

Ежов Николай Иванович — советский партийный и государственный деятель, Народный комиссар внутренних дел СССР (1936–1938), один из организаторов массовых репрессий, известных как «Большой террор». Впоследствии признан врагом народа и расстрелян.

«Большой террор» — репрессии, осуществлявшиеся органами НКВД в 1936–1938 годах по отношению к партийно-советскому активу, командному составу РККА и гражданскому населению.

Мехлис Лев Захарович — советский государственный и военно-политический деятель, генерал-полковник. Один из организаторов массовых репрессий в РККА.

Цербер — мифологический трехголовый пес, охраняющий выход из царства мёртвых в Аиде. Иносказательно — человек с повадками сторожевого пса.

Поскребышев Александр Николаевич — государственный, политический и партийный деятель СССР, генерал-майор. Личный помощник Сталина.

Месхетинец — этническая группа населения, проживающая на территории Грузии и Абхазии.

Рюриковичи, Романовы — царские династии в России.

Инокиня — обитательница монастыря, стоящая на первой ступени получения церковного сана.

Насельница — женщина, проживающая и работающая в монастыре «во славу Божью», но, как правило, без цели принятия монашества.

Притвор — передняя, проходная часть храма.

Головатый Антон Андреевич — казачий атаман, войсковой судья, бригадир русской армии, один из основателей и талантливый администратор Черноморского казачьего войска, инициатор переселения черноморских казаков на Кубань.

Вист — азартная карточная игра, предшественница бриджа и преферанса. Известна с XVIII века.

Семилинейная лампа — осветительный керосиновый прибор, конца XIX — начала XX века.

Пасьянс — карточная игра для одного человека.

Прозит — традиционный европейский краткий тост на латыни, переводится как «Ваше здоровье!»

Кнут Гамсунг — норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1920 год. Сторонник нацистов и почитатель Гитлера.

ПТР — противотанковое ружье системы Дегтярева или Симонова.

«Ворошиловский стрелок» — военнообязанный 30-х годов, овладевший стрелковым делом и успешно сдавший соответствующие нормативы.

Нихтшиссен — не стрелять! (нем.)

Карбидная лампа — фонарь, в котором источником света служит ацетиленовое пламя, получаемое химической реакцией карбида кальция с водой.

Группа «Центр» — оперативно-стратегическое объединение войск вермахта во время Второй мировой войны, самая мощная из трёх групп армий нацистской Германии, сосредоточенных для нападения на СССР по плану «Барбаросса».

«Фелькишербеобахтер» — (Народный обозреватель) — немецкая газета. С 1920 года печатный орган НСДАП. Газета издавалась ежедневно в издательстве «Franz-Eher-Verlag». Последний номер вышел 30 апреля 1945 года.

Ариец — псевдонаучный термин, раса, расовая группа, якобы включающая в себя индоевропейские народы и их предков и физически и интеллектуально превосходящая другие расы.

Доктор Геббельс — немецкий политик, один из ближайших соратников и последователей Адольфа Гитлера.

Гитлерюгенд — молодежная военизированная организация третьего Рейха.

Унтерменш — недочеловек. Философско-антропологический, впоследствии пропагандистский расистско-евгенический термин из идеологии немецких национал-социалистов.

Иваны — презрительное название русской нации германцами.

МГ-34 — немецкий пулемёт времён Второй мировой войны. Отличался высокими характеристиками.

Вер бист ду? — Ты кто такой? (нем.)

Форверст — вперед (нем.)

Шмайсер — расхожее название пистолета-пулемета MP 38 (MP 38/40, MP 40). Состоял на вооружении вермахта во время Второй мировой войны.

Рокада — железная, шоссейная или грунтовая дорога в прифронтовой полосе, проходящая параллельно линии фронта. Используются для маневрирования войск и перевозки материальных средств.

Фельджандарм — служащий военной полиции в вермахте.

Гинденбург — фельдмаршал, рейхспрезидент Германии с 1925 по 1934 годы.

Цурюк — назад (нем.)

Улагай Кучук — белогвардейский офицер, полковник. Впоследствии эмигрант, один из лидеров «Мусульманского комитета по освобождению Северного Кавказа», штандартенфюрер СС и военный преступник.

Кайзер — германский титул монарха.

План «Барбаросса» — план нападения Германии на СССР, основанный на принципе молниеносной войны, блицкрига.

Эстакада — протяжённое инженерное сооружение, состоящее из ряда однотипных опор и пролётов.

Рейхсвер — вооружённые силы Германии в период с 1919 года по 1935 год, ограниченные по составу и численности условиями Версальского мирного договора.

Франко — испанский военный и государственный деятель, каудильо Испании в 1939–1975 годах. Генералиссимус.

Вермахт — вооружённые силы фашистской Германии в 1935–1945 годах.

Капитан цурзее — офицерское звание в немецких кригсмарине, соответствующее капитану 1 ранга.

Блицкриг — (молниеносная война) метод ведения скоротечной войны, согласно которой победа достигается в короткие сроки, исчисляемые днями, неделями или месяцами, до того, как противник сумеет мобилизовать и развернуть свои основные военные силы.

Агент-фланер — секретный сотрудник, используемый для слежки и наблюдения за объектами.

Коллаборационисты — лица осознанно, добровольно и умышленно сотрудничающие с врагом в его интересах и в ущерб своему государству.

Паркер — расхожее название авторучки одноименной марки.

Зондеркоманда — (специальный отряд) название ряда различных формирований специального назначения в нацистской Германии.

«Майн Кампф» — в переводе «Моя борьба». Автобиографическая книга Гитлера, квинтэссенция идеологии нацизма.

Бисмарк — первый канцлер Германской империи, осуществивший план ее объединения.

Штурмбанфюрер — звание в СС и СА, соответствовало званию майора в вермахте.

Медаль «За храбрость» — одна из наград Третьего рейха для восточных народов.

НСДАП — национал-социалистическая немецкая рабочая партия.

Гестапо — политическая полиция в нацистской Германии.

Спираль Бруно — противопехотное заграждение в виде винтовой спирали из нескольких пересекающихся нитей колючей или обычной проволоки.

Каптенармус — должностное лицо в европейской армии, ведавшее хранением и выдачей продовольствия, обмундирования и оружия.

Часы «ЗИФ» — одна из первых марок советских наручных часов.

Ауфштейн — встать (нем.)

Клинкет — рычажный запор металлической двери.

Башнер — командир танкового орудия.

«Т-3» — средний немецкий танк.

Рым — устройство для буксировки.

Тройчатки — крестьянские вилы с тремя зубьями.

Сидор — вещмешок (жарг.)

Треста — льняная или конопляная солома.

ППШ — советский пистолет-пулемет образца 1941 года системы Шпагина.

МГБ — министерство государственной безопасности.

ВЧ — высокочастотная связь, применяемая для секретных переговоров.

Киргизка — порода степной неприхотливой лошади.

«Аушвиц» — (он же «Освенцим») немецкий лагерь смерти в Польше.

Опорки — изношенные сапоги с отрезанными по щиколотку голенищами.

Подбой — внутренняя подкладка сапога.

Мезонин — надстройка над средней частью жилого дома, часто с балконом.

«Торгсин» — советская организация, занимавшаяся обслуживанием гостей из-за рубежа и советских граждан, имеющих валютные ценности.

Хамовники — исторический район Москвы.

Успенский собор — православный храм Московского Кремля, расположенный на Соборной площади.

Лутка — дополнительная рама вокруг полотна двери.

Люфтваффе — военно-воздушные силы фашистской Германии.

Механизм слухов — одна из форм деятельности спецслужб.

Шапошников Борис Михайлович — русский и советский военачальник, военный и государственный деятель, военный теоретик. Маршал Советского Союза.

Мартель — марка французского коньяка.

Летающая крепость — американский четырехмоторный бомбардировщик, спроектированный и построенный компанией «Боинг».

«Лили Марлен» — популярная в германском вермахте песня.

Резидентура — группа агентов-нелегалов, действующая на территории вражеского государства.

Х/б — хлопчато-бумажное обмундирование (жарг.)

КПП — контрольно-пропускной пункт.

Фикса — зубная коронка (жарг.)

Ленд-лиз — государственная программа, по которой Соединённые Штаты Америки поставляли своим союзникам во Второй мировой войне боевые припасы, технику, продовольствие, медицинское оборудование и лекарства, стратегическое сырьё, включая нефтепродукты.

«Цундап» — марка германского мотоцикла, состоявшего на вооружении вермахта.

Кирзачи — сапоги из прочной хлопчатобумажной ткани особой пропитки.

Враг народа — термин, введённый во времена Французской революции для обозначения противников режима и для обоснования массового террора. Активно применялся до 50-х годов в СССР.

Старица — участок прежнего русла реки, который со временем превратился в отдельный бессточный водоём.

Кайенский перец — приправа с сильно выраженным жгучим вкусом. Способна отбивать нюх собак, может использоваться как средство самообороны.

Самоходка — артиллерийской самоходное гусеничное орудие.

Тет-депон — предмостное укрепление, плацдарм, используется преимущественно для создания защитного периметра, в котором могут размещаться войска или имущество, чтобы способствовать дальнейшему увеличению завоеванной территории или служить запасной точкой на случай угрозы поражения.

Наружка — служба наружного наблюдения (жарг.)

Истринское водохранилище — крупный гидроузел. Используется для водоснабжения Москвы и регулировки стока воды из бассейна реки Истры в Москву-реку.

ОМСБОН — Особый мотострелковый батальон особого назначения войск НКВД в годы Великой Отечественной войны.

Гордов Василий Николаевич — генерал-полковник, советский военачальник, командующий войсками Сталинградского фронта в 1942 году.

Радзивиллы — богатейший род в Великом княжестве Литовском, в 1518 году первым в государстве получивший княжеский титул Священной Римской империи.

Кейтель Вильгельм Густав — немецкий военный деятель, начальник штаба Верховного командования вермахта, генерал-фельдмаршал.

Йодль Альфред Йозель Фердинанд — военный деятель Германии, начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта, генерал-полковник.

Путч — попытка совершить государственный переворот небольшой группой заговорщиков.

СМЕРШ — (дословно Смерть шпионам) название военной контрразведки РККА в период с 1943 по 1945 годы.

Кембриджская пятерка — ядро сети советских агентов в Великобритании, завербованных в 30-х годах в Кембриджском университете советским разведчиком Арнольдом Дейчем.

Пульмановский вагон — большой пассажирский спальный железнодорожный вагон, по имени американского фабриканта спальных вагонов.

Отец народов — образ, применявшийся советской публицистикой с 1936 года к Сталину, ставший впоследствии нарицательным.

Рокоссовский Константин Константинович — один из крупнейших полководцев Второй Мировой войны. Маршал Советского Союза и Маршал Польши. Командовал Парадом Победы на Красной площади в Москве.

Логово — нарицательное название ставки Гитлера в Берлине.

Служба имперской безопасности — руководящий орган политической разведки и полиции безопасности Третьего рейха.

Тотальная война — концепция ведения агрессивной войны с применением любых средств и способов массового уничтожения вооруженных сил и мирного населения противника.

Скорцени — немецкий диверсант австрийского происхождения, оберштурмбанфюрер СС, получивший широкую известность в годы Второй мировой войны, благодаря геббельсовской пропаганде.

Муссолини — итальянский политический деятель, лидер фашистской партии и премьер-министр Италии. Его личность, наряду с Адольфом Гитлером и Франсиско Франко, стала воплощением идеологии фашизма для всего мира. Повешен в 1945 году итальянскими партизанами.

Черчилль — британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в годы Второй мировой войны, ярый враг Советского Союза.

Рузвельт — 32-й президент США, одна из центральных фигур мировых событий первой половины двадцатого века, возглавлял США во время великой депрессии и Второй мировой войны.

Эйзенхауэр — видный американский военачальник, генерал армии. Руководил англо-американскими силами при форсировании десантными силами пролива Ла-Манш и высадке войск в Нормандии 6 июня 1944 года. Впоследствии президент США.

Иосип Броз Тито — югославский революционер, политический, государственный, военный и партийный деятель. Лидер Югославии с 1945 года вплоть до своей смерти в 1980 году.