Костер постепенно догорал. Черная ночь спускалась с гор, все ближе подступая к альплагерю, и вот уже вокруг ничего нельзя было разглядеть, кроме красных огоньков мерцающих во тьме углей. Они продолжали весело потрескивать, изредка вспыхивая и на мгновения выхватывая из темноты лица сидевших вокруг костра людей. Профессор Тетерников, зябко кутаясь в куртку-канадку, не сводил глаз с сына Григория и его невесты Лизы — милой белокурой девушки, которая, положив голову Грише на плечо, внимательно слушала, как тот поет, перебирая озябшими пальцами струны гитары. Точно так же они сидели на даче у костра совсем недавно… Ели шашлык и, слушая альпинистские песни в исполнении Григория, любовались золотым убранством Серебряного бора. Подумать только, это было всего два месяца назад! Профессор стряхнул с себя наваждение и прислушался к песне:

— Молодые люди, пора устраиваться на ночь. — Профессор решительно встал и, неприязненно посмотрев в сторону, где особняком расположились два офицера КГБ, колдовавшие над спиртовкой, продолжил: — Завтра подъем в шесть утра. Мы в пяти километрах от места. Переход предстоит трудный, а потому советую хорошо выспаться. Всем спокойной ночи. — Профессор еще раз посмотрел на сына и, присев на корточки, начал расшнуровывать вход в палатку.

— Понимаете, мой Лева всегда был фантазером. Еще в молодости, а мы поженились в июне сорок седьмого, он, я хорошо это помню, постоянно перечитывал книгу Артура Конана Дойла «Затерянный мир». Тогда он просто заболел этим романом. Зачитал книгу, что называется, до дыр. Я, конечно, в душе по-доброму посмеивалась над этими его фантазиями. А он самозабвенно твердил, что обязательно найдет этот самый затерянный мир. С годами он и вправду становился похожим на профессора Челленджера. Помните, у Конана Дойла это весьма колоритный персонаж. Смешно, но Лева даже внешне постепенно стал походить на главного героя этой книги. Стал таким же прямолинейным, грубоватым и бесшабашным, что ли…

Я не перебивала вдову профессора Тетерникова и, слушая ее, украдкой осматривалась. Профессорская семья занимала большую трехкомнатную квартиру элитного даже по нынешним временам «генеральского» дома на Беговой улице. Комната, в которую меня пригласила Маргарита Петровна, была большая — метров под тридцать. По-видимому, раньше здесь была профессорская столовая. Высоченные потолки с лепными гипсовыми карнизами создавали ощущение небывалого простора. Чешская стенка еще советских времен смотрелась в этом помещении совсем низкой, просто игрушечной, и, казалось, подошла бы скорее для домика куклы Барби, а не для этой просто необъятной комнаты. Впрочем, первое впечатление несколько компенсировалось длинными рядами застекленных светлых книжных полок, тоже чешских, в несколько ярусов идущих вдоль всей стены до самого потолка и до отказа заставленных книгами. Они располагались так высоко, что мне даже подумалось, что без помощи стремянки достать нужную книгу с самого верхнего ряда совершенно нереально.

— Мы переехали в эту квартиру сразу после свадьбы, в 47-м, — видимо по-своему расценив мой интерес к обстановке, пояснила Маргарита Петровна. — А до нас с 37-го и всю войну квартира стояла опечатанная. Сами понимаете… А потом… Потом, когда произошла эта трагедия с Левой… — женщина запнулась, — в общем, у нас был обыск, и всю мебель вывезли. Вот пришлось потом все новое покупать.

— А если не секрет, над чем работал ваш муж последние несколько лет перед той роковой экспедицией? — спросила я и осторожно, двумя пальчиками, подняла явно антикварную и почти невесомую чашечку, отпила маленький глоточек прекрасно заваренного зеленого чая с ароматом жасмина и так же осторожно поставила обратно.

— Милая моя, Лева никогда и ничего не рассказывал мне о своей работе. Они же с Гришей служили в каком-то секретном научном отделе при Академии наук. Но поскольку муж и сын были археологи, то я, конечно, могла примерно догадываться, чем они занимаются. Я думаю, — вдова горько усмехнулась, глядя на меня, — что исключительно археологическими раскопками. Будь они прокляты.

— А какими конкретно раскопками и где, вы не знаете? — продолжала настаивать я, плюнув на условности и пропустив мимо ушей горькую шутку собеседницы.

— К сожалению, — Маргарита Петровна развела руками, — здесь я вам помочь вряд ли чем смогу. Хотя постойте. За несколько дней до той злосчастной экспедиции Лева притащил домой небольшую картонную коробку. Я, естественно, сразу поинтересовалась, что в ней. А муж злобно зыркнул на меня и очень неохотно, прямо сквозь зубы, пробурчал что-то о фрагментах какого-то старинного щита. Я, правда, ничего не поняла, но, видя его состояние, расспрашивать дальше не стала. Да, точно, так все и было. А на следующий день он снова вернулся домой позже обычного, и на этот раз в чрезвычайно возбужденном состоянии. И с таким, знаете, нездоровым блеском в глазах, прямо с порога, мне заявил: «Я, кажется, нашел его». Я, естественно, сразу спросила: «Кого?» Он посмотрел на меня, право слово, как на полную дуру и раздраженно пояснил: «Не кого, а что. Затерянный мир, конечно!» После такого заявления, как вы сами понимаете, мне оставалось только покачать головой и отправиться готовить Леве вечерний чай. Он пил только травяной, заваренный особым способом. И больше мы с ним к этому вопросу не возвращались. Он мне так ничего тогда и не рассказал, а я, конечно, обиделась и больше расспрашивать не стала. А еще через несколько дней он уехал в ту экспедицию на Алтай и погиб.

— А ваш сын Гриша? Он тоже ничего не рассказывал вам о работе, которой занимался? — спросила я, отважившись попробовать кусочек домашнего вишневого пирога, который, впрочем, оказался просто восхитительным.

— Гриша был полной противоположностью отца. Очень расчетливый и практичный. Даже не знаю, в кого он пошел. Наверное, в моего деда. Тот до революции был купцом первой гильдии и тоже славился своей расчетливостью, порой граничащей с жадностью. Так вот, от Гриши чего-то добиться было вообще невозможно. На все мои вопросы он, как правило, отшучивался, по-видимому боясь меня обидеть прямым отказом. Но и только. Это скорее Лева со своей экспрессивностью в запале мог о чем-нибудь проболтаться. Но только не Гриша.

— Понятно. Скажите, а какие-нибудь бумаги профессора или сына у вас сохранились? Может быть, дневники прошлых экспедиций, записные книжки, письма?

— Что вы, деточка, какие бумаги? Я же говорю, после того как Лева погиб в той экспедиции, у нас дома был обыск, и они выгребли все, до последнего клочка бумаги. Ничего не осталось. Даже, как я уже говорила, зачем-то всю мебель вывезли. Мои письма к мужу и те забрали. Обещали, правда, вернуть, да так и не отдали обратно. Только библиотеку и вернули.

— Подождите, Маргарита Петровна, — мгновенно насторожилась я, — вы сейчас сказали: Лева погиб. А ваш сын Гриша? Он ведь тоже был в составе той экспедиции? Насколько я знаю, там, в горах, они погибли все? Или я ошибаюсь?

— Да нет, вы не ошибаетесь. Просто Гришу хоронили в закрытом гробу. Единственного. И мертвым я его не видела. Он так и остался в моей памяти живым. Поэтому я все еще и надеюсь. Наверное, на чудо. Вы уж простите меня. Сколько лет прошло, а я все жду. — Маргарита Петровна промокнула глаза старомодным кружевным платочком, тряхнула головой и уже спокойным и твердым голосом сказала: — Не обращайте на меня внимания. Я и сама умом все понимаю. Просто, наверное, так жить легче.

— А вам сообщили что-нибудь об обстоятельствах трагедии? Вам известно, что произошло тогда в горах?

— Увы. Для меня исключения делать не стали. Так что мне известно лишь то, что и всем. Сказали, что сошла мощная снежная лавина и накрыла весь их лагерь. Хотя я и не понимаю, как такое могло произойти. Ведь Гриша был очень опытным альпинистом. Мастером спорта международного класса. На его счету, несмотря на молодой возраст, было уже немало достаточно сложных восхождений. В том числе и на Эльбрус.

— Маргарита Петровна, простите, но я должна задать этот вопрос. У вашего сына была девушка?

— У Гриши была невеста Лиза. Они собирались пожениться весной шестидесятого. Да видно, не судьба…

— А что с ней стало потом? Вы не поддерживали с ней связь после гибели сына?

— Она погибла вместе со всеми. Ее фамилия Каменева. Лиза Каменева. Она работала старшим лаборантом у мужа. И входила в состав той проклятой экспедиции, — женщина всхлипнула, и на глазах у нее снова выступили слезы.

— Простите, ради бога. Я не знала, — смутилась я.

— Ничего. Столько лет прошло. Я уже привыкла.

— А вам известно, что на рабочем столе вашего мужа была обнаружена очень странная записка? Как вы думаете, что профессор Тетерников мог иметь в виду, написав: «Я ухожу»?

— Я вам уже говорила, что Лева был неисправимым романтиком. И в некоторые моменты жизни вел себя просто как ребенок. Несмотря на то, что прошел всю войну. Поэтому я бы на вашем месте не стала придавать этой записке особого значения.

— Но ведь он действительно ушел. Ушел из жизни. Может, он предчувствовал что-то? Вы не замечали ничего странного в его поведении в последнее время?

— Милая моя, если говорить честно, то вся жизнь моего мужа была чередой довольно странных, а порой и совершенно нелепых поступков. А посему вычленить последние дни перед экспедицией и оценить все, что происходило непосредственно до трагедии, я, извините, не могу. Пожалуй, самым странным было, как я уже, впрочем, говорила, его заявление о том, что он нашел свой затерянный мир. Хотя я думаю, что, скорее всего, в данном конкретном случае он выразился несколько иносказательно. Леве иногда были свойственны довольно витиеватые высказывания, смысл которых частенько не сразу доходил до собеседника. И потому я абсолютно уверена, что в данном контексте его выражение «затерянный мир» — просто аллегория. И не более того. Вы ведь, надеюсь, сами не допускаете мысли, что мой муж действительно нашел настоящий затерянный мир с этакими живыми динозаврами и птеродактилями? И именно в том качестве, в котором мы привыкли представлять себе нечто подобное?

— Все может быть. Особенно в наше время. Я, честно говоря, уже привыкла ничему не удивляться, — вздохнула я. — Вам, как человеку советской формации и, так сказать, старой закалки, воспитанному к тому же на строгих атеистических принципах марксизма, конечно, трудно себе представить некоторые природные явления, ставшие в последнее время вполне обыденными. А, скажем, лет так двадцать назад за одно предположение о том, что такое может быть, вполне реально было не только вылететь с работы, но и загреметь в лагеря, причем на немалый срок. Да что я вам рассказываю? Вы и сами наверняка все знаете не хуже, а даже лучше меня, как это все происходило раньше. Но теперь-то, слава богу, мы живем в другое время, и уже нет необходимости отрицать очевидные вещи или делать вид, что мы их не замечаем. Ведь так? Наука же не стоит на месте, и если уж говорить о всякого рода затерянных мирах, параллельных измерениях и тому подобных вещах, то волей-неволей приходится признаваться себе, что они существуют сплошь и рядом. А потому я не стала бы так уверенно отрицать возможность существования того, чем был так одержим ваш муж.

— Ну знаете, мы так можем, пожалуй, до такого договориться… Кстати, можно еще разок взглянуть на ваши документы?

— Пожалуйста. — Я извлекла из сумочки и во второй раз продемонстрировала Маргарите Петровне свое служебное удостоверение.

— Поймите меня правильно, — закончив внимательно рассматривать мои документы, хозяйка квартиры сняла очки и, положив их на стол, продолжила, — у меня в свое время тоже, правда, очень давно, был хоть и незначительный, но все же достаточно неприятный опыт общения с вашими, так сказать, коллегами. И я должна заметить, что тогда они вели себя совсем по-другому. Если не сказать больше… — Маргарита Петровна осеклась, не закончив фразы, и чисто машинально дотронулась тонкими пальцами до небольшого и еле заметного шрама странной треугольной формы на левом виске.

— Я догадываюсь, о чем вы, — поспешила я ей на помощь. — Но вы должны понимать, что в нашей, как мы ее сами называем, конторе существуют совершенно разные отделы. Например, подразделение, в котором работаю я, не занимается расследованием убийств, преступлений против государства и, как следствие этого, запугиванием фигурантов по делу, — нагло соврала я не моргнув и глазом, — а уж тем более свидетелей, — для пущей убедительности развела я руками, — поверьте, совершенно не наш профиль.

— Да и времена, слава богу, действительно изменились, — вздохнула Маргарита Петровна и стала убирать со стола.

— Фамилия, имя, отчество, год и место рождения? — коротко стриженный верзила в расстегнутом кителе немигающим взглядом покрасневших от бессонницы глаз смотрел на нее в упор. Вопрос прозвучал очень тихо. Следователь произносил слова, казалось даже не разжимая тонких бледных губ. И постоянно вытирал носовым платком короткую толстую шею и узкий лоб, на котором то и дело проступали крупные капли пота.

Машу же, стоявшую перед ним на подгибающихся от усталости и дрожащих от страха ногах, бил озноб. Зубы непроизвольно выбивали дробь, и взять себя в руки у девушки никак не получалось.

— Ну? Я жду, — следователь нетерпеливо постучал пером по столу.

— Федорова Мария Дмитриевна, родилась в Москве в 1918 году, — запинаясь, тихо произнесла девушка, чувствуя, что начинает терять сознание. — Разрешите, я присяду? — из последних сил пролепетала она и покачнулась, обхватив руками живот.

— Садись, — верзила кивнул на привинченный к полу железный табурет. — На каком месяце? — выразительно посмотрел следователь на уже хорошо заметный живот девушки.

— Восьмой пошел, — ответила Маша и опустила глаза.

— Замужем?

— Нет.

— Очень хорошо. Для вас это очень хорошо, — констатировал следователь. — Скажите, а в каких отношениях вы состояли с гражданином Каменевым Петром Васильевичем?

Теперь Машу бросило в жар. И тут же промелькнула ужасная мысль:

«Неужели знают?»

И, собрав остатки воли, она как можно равнодушнее выдавила из себя:

— Ни в каких. Я работала в научной группе профессора Каменева лишь вторым ассистентом и всего несколько месяцев. Личных отношений со своим непосредственным начальником не имела, если вы это имеете в виду.

— Именно это я и имею в виду. Ну что же, это даже очень для вас хорошо, что не имели никаких отношений с врагом народа. Но как сотрудник вышеупомянутого отдела вы должны были быть в курсе всего происходящего в институте. Отсюда вопрос: вел ли профессор Каменев какие-либо антисоветские разговоры в вашем присутствии? Или, может быть, в присутствии других сотрудников? — следователь устало прищурился.

— В рабочее время ничего подобного я не слышала. Все наши беседы касались исключительно научных аспектов проблемы, которой мы занимались по долгу службы. А в свободное время я с профессором никогда не общалась. Насколько мне известно, после работы он сразу уезжал домой или в Академгородок.

— А если хорошо подумать? — Голос следователя прозвучал угрожающе-вкрадчиво. Он встал из-за стола и вплотную подошел к девушке. Волна липкого страха снова захлестнула ее.

— Об антисоветских настроениях профессора Каменева мне ничего не известно.

— Ну, допустим. — Громила отступил на шаг и опять внимательно посмотрел на Машу. — Бог с ним, с вашим профессором. Тем более что он освободил нас от хлопот, пустив себе пулю в голову. Буквально за полчаса до ареста. Кто-то предупредил эту сволочь. Но все дело в том, что главная проблема осталась. Меня интересует, куда делся весь архив профессора.

У девушки буквально перехватило дыхание. Сделав над собой неимоверное усилие, чтобы не выдать себя, Маша как можно тверже сказала:

— Я не знаю. У меня не было доступа к таким документам.

Неожиданный и сильный удар по лицу буквально смел девушку с табурета. Она отлетела в угол и сильно ударилась о стену, едва успев инстинктивно прикрыть руками живот. Следователь вразвалочку подошел к Маше и, крепко схватив за воротник, сильным рывком поднял девушку на ноги. Платье затрещало, пуговицы, отлетая одна за другой, застучали дробью, прыгая по бетонному полу. Белый кружевной воротничок не выдержал, оторвался и остался в руках следователя. Тот, на мгновение отпустив девушку, брезгливо посмотрел на воротничок и швырнул его на грязный затоптанный пол. Но тут ноги девушки подломились в коленях, и она, не удержавшись, снова упала на бетонку. Оказавшись на холодном полу, девушка зажмурилась, ожидая очередного удара, а когда через минуту открыла глаза, следователя в кабинете уже не было. Маша отползла в сторону и, прижавшись спиной к шершавой стене, натянула задравшийся подол платья на колени. Почувствовав сильные толчки в животе, она замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям. Падение не прошло даром. Ребенок в утробе матери продолжал толкаться. Мария попыталась успокоиться и прикрыла глаза. Через несколько минут хлопнула дверь, и в кабинет вошли трое.

— Не признается? — спросил один из вошедших, высокий капитан с неприятным прищуром глаз на узком бледном лице. — А она ничего, хорошенькая. В его неприятном говоре Маша безошибочно угадала прибалтийский акцент.

Следователь развел руками:

— Я с ней по-хорошему, а она не понимает.

Капитан с бледным лицом не спеша подошел к застывшей с широко раскрытыми глазами девушке, наклонился и, взяв ее за подбородок, посмотрел прямо в глаза:

— Ну, будем говорить?

— Я правда ничего не знаю. Поверьте, профессор был очень скрытным человеком. Да мне он бы никогда не доверил результаты своих исследований, — быстро заговорила девушка, чувствуя, как ребенок в животе опять заворочался.

— Ну, предположим, тебе он не доверял, а кому тогда? Не мог же он застрелиться, не оставив надежному человеку свой архив? Понимаешь, какое тут дело. Обыски у него в городской квартире и в Академгородке результатов не дали, — доверительно наклонившись к самому лицу девушки, прошептал капитан. — А вчера «ЗИС» Каменева видели около твоего дома в Большом Гнездниковском. И причем, что самое интересное, уже не в первый раз. Ты ведь там живешь?

Уловив слабый кивок девушки, он продолжил:

— Мужа у тебя нет. А значит, что у нас получается? А получается, милая моя, что ребенок этот, — вдруг рявкнул следователь, — профессорский. И оставить документы он мог только тебе. Поняла? — заорал он и, схватив девушку за волосы и накрутив их на кулак, поволок по полу в центр кабинета.

— Так что либо ты нам все рассказываешь и показываешь, где документы, или, — он гадко усмехнулся, откровенно разглядывая исцарапанные ноги девушки в разодранных чулках, — или мы тебя прямо сейчас разложим здесь на троих, и это, я обещаю, будет самым приятным из того, что тебя ждет впереди. Ну? — рявкнул он, — будешь говорить?

— Поверьте, я, честное слово, ничего не знаю, — пролепетала Маша, судорожно одергивая платье и не сводя испуганных глаз с капитана, который, пожав плечами, уселся перед ней на жалобно скрипнувший стул, закурил и, забросив ноги в начищенных до блеска хромовых сапогах на стол, спокойным голосом приказал:

— Ну, тогда раздевайся.

Профессор Тетерников развязал тесемки рюкзака и достал с самого дна пухлую полевую сумку. Затем зажег «летучую мышь» и склонился над потертым целлулоидом, сквозь который хорошо была видна первая страница рукописи, исписанная стремительным угловатым почерком профессора Каменева:

«…14-го месяца Козы, 12-го дня Земли разверзнется Syava sara (черная голова) первой пещеры, что в asta bann (в восьми днях) от arvant apre (быстрой глубокой воды), где пасутся aspa ansura (белые лошади) и тогда вспыхнет sugda (священный) и ugra (мощный) огонь. Raxway (пронзит) он pita (отца) и его bala (военную дружину). И предстанет каждый из них перед почившей. И откроются drava (врата) putura (сыну) со священным щитом, и не убоится он огня и станет мужем Zariva (царевны) на века. И тогда spada (войско) его останется с ним. И обретет он spanta sati (бессмертие), и все zaranya (золото) мира будет его и не будет для него границ между миром мертвых и миром живых, между прошлым и будущим. Когда высохнет русло реки. Все сможет он…»

Профессор убрал сумку обратно в рюкзак и, выглянув из палатки, крикнул в темноту:

— Гриша, вы еще не улеглись?

— Нет. Сейчас затушу костер, и будем устраиваться.

— Хорошо. Перед сном загляни, пожалуйста, ко мне.

Через несколько минут Григорий залез в палатку профессора и шепотом спросил:

— Что, папа?

— Завтра в районе десяти вечера мы будем на месте. Не забудь рюкзак с древним щитом. Войдешь в пещеру одним из первых. Запомни, что бы ты там ни увидел и что бы ни произошло, ты должен остаться в пещере. И ничего не бойся.

— А я ничего и не боюсь. Отец, а нельзя как-нибудь сделать так, чтобы вы с Лизой не входили туда? Или хотя бы предупредить ее, как себя вести?

— Это не поможет. Ты же читал текст, сохранившийся на скифском щите? Все должно закончиться хорошо. Так что не начинай заново. Мы с тобой все решили. Ты не хуже меня знаешь — обратного пути уже нет, — рассердился профессор. — Все. Иди спать и помни: Лизе ни слова, ни полслова. Иначе ты все испортишь. Ступай.

Григорий развернулся и, наклонившись, молча вышел из палатки в темноту ночи.

Профессор же неторопливо завязал тесемки на входе в палатку, снял куртку и залез в спальный мешок. Бросил взгляд на часы — 22.00. Снова достал рукопись, пролистал от начала до конца, задерживая взгляд на некоторых страницах. Закончив читать, быстро убрал обратно. Часы наконец показали полночь. Профессор встал, накинул куртку и, осторожно расшнуровав выход из палатки, вылез наружу. Стояла безветренная морозная ночь. Призрачный лунный свет как нельзя кстати почти совсем не пробивался сквозь низкие тяжелые облака. Тетерников посмотрел направо, туда, где темнела палатка, в которой расположились на ночлег офицеры КГБ. Вокруг стояла тишина. Ни разговоров, ни огонька. Лагерь спал. Прижимая к груди планшетку с рукописью, профессор осторожно двинулся по крепкому снежному насту налево, поднимаясь все выше по самой кромке заснеженного берега ручья. Прошел метров двести, оглянулся и, убедившись, что за ним никто не идет, присел за огромный камень, черной скалой возвышающийся из русла ручья и окруженный со всех сторон тонким прибрежным льдом. Профессор расстегнул планшетку, достал рукопись, взял верхний лист и быстро поднес к нему пляшущий на ветру огонек бензиновой зажигалки. Пламя радостно побежало вверх, и профессор бросил горящий лист на лед. Туда же полетели один за другим остальные листы манускрипта. Через несколько минут пламя охватило всю рукопись, а еще через минуту все было кончено. Профессор посмотрел на горстку сгоревшей бумаги, черным пятном темнеющую на белоснежном прибрежном льду, и с силой ударил по нему ногой. Лед негромко хрустнул, покрылся паутинкой трещин и рухнул в холодную воду ручья. Течение быстро подхватило обломки оплавленного льда со следами пепла, и ручей с тихим журчанием навсегда поглотил прах рукописи. Убедившись, что все сделано на совесть и рукописи больше не существует, профессор наконец присел на камень и, едва переведя дух, закурил.

— Товарищи офицеры, — скомандовал Суходольский, как только распахнулась дверь и в кабинет быстрым шагом вошел генерал Тарасов.

Мы встали по команде из-за стола и, дождавшись, пока генерал пройдет на свое место и махнет рукой, сели на место.

— Итак, — генерал обвел нас начальственным взглядом, — кто из вас доложит первым?

— Разрешите? — первой поднялась я.

— Ростова, докладывайте, — кивнул генерал.

— Итак, сначала в двух словах. В ноябре 1959-го Академией наук СССР была организована научная экспедиция на Алтай в составе девяти человек. Возглавлял экспедицию профессор Тетерников. На пятый день пути лагерь путешественников погиб под лавиной. В живых не осталось никого. Это, так сказать, фабула. Теперь — подробности. Задача экспедиции обозначена в архивах, да и в уголовном деле о гибели девяти человек, на мой взгляд, весьма туманно. По информации следователей, которые разбирались тогда со всем этим, профессор Тетерников со своими сотрудниками должен был пройти по местам древних стоянок и захоронений скифских племен. А также исследовать уникальные каменные алтари древней кочевой цивилизации. Так что задача перед учеными стояла вполне мирная. Однако в этом деле, на мой взгляд, есть очень много шероховатостей и совершенно непонятных моментов. Например, почему экспедиция отправилась в путь в ноябре? В это время года на Алтае уже свирепствуют сильные морозы. Так что заниматься какими-либо раскопками на местах стоянок скифов в это время года, как вы сами понимаете, вообще невозможно. В ноябре ложится довольно массивный снежный покров. Спрашивается, как ученые собирались под снегом не только обнаружить эти самые места обитания древних племен, но и исследовать их? Абсолютно непонятно. К тому же в состав группы Тетерникова по каким-то уж совсем загадочным причинам входили два сотрудника КГБ. Зачем? Опять не ясно. Теперь о вероятной причине трагедии. По официальной версии, всех членов экспедиции погребла под собой внезапно сошедшая с гор лавина. Но в состав экспедиции входили очень опытные альпинисты. Как они могли проморгать такую, пусть и теоретическую, опасность? Ведь даже начинающие скалолазы знают назубок все признаки формирования снежных лавин и умеют безошибочно определять лавиноопасные места. И уж тем более никогда не позволят себе становиться лагерем там, где существует хоть малейшая опасность столкнуться со столь неприятным явлением природы. Кроме того, вызывает несомненный интерес то, что трагедия с группой Тетерникова произошла буквально в нескольких сотнях метров от высокогорного плато, на краю которого летом 1993 года археологи Института археологии и этнографии Российской академии наук обнаружили неизвестную ранее пещеру. В ней оказалось богатое скифское захоронение. Начались раскопки, как предполагалось, вполне рядового могильника. Однако вскрытие захоронения неожиданно привело ученых к целому ряду уникальных открытий. Ученые, тщательно исследовав содержимое гробницы, нашли в нем останки лошадей в богатейшей сбруе, железные ножи, глиняную посуду, а под ними в деревянном саркофаге лежала женщина определенно европейской внешности, совершенно несвойственной коренным жителям Алтая. В общем, перед учеными неожиданно предстала самая настоящая мумия, причем прекрасно сохранившаяся. Так вот, в местном фольклоре задолго до открытия этой гробницы существовала древняя легенда, повествующая об удивительной женщине — могущественной и прекрасной принцессе Алтая: «…На высокогорном плато, на юге Алтая, раскинувшемся на высоте около трех километров над уровнем моря, у подножия великих гор Табын-Богдо-Ола, находится таинственный горный мир, населяемый сынами неба». Далее в легенде говорится, что, по рассказам древних скифов, осевших на этих землях много тысяч лет назад, до них эту местность населяли могущественные существа, сошедшие на нашу планету со звезд и обладающие сверхъестественными способностями. А совсем рядом с ними, среди недосягаемых для обычных людей высоких вершин великих гор Табын-Богдо-Ола жил тогда великий и могущественный Хуанди…

— Ростова, — недовольно заворчал генерал, — ты опять за свое? Ты действительно всерьез полагаешь, что все это может иметь отношение к экспедиции Тетерникова?

— Возможно, что самое прямое. Итак, как рассказывают скифские предания, после нескольких лет проживания на Земле Хуанди и часть его команды вошли в пасть огнедышащего дракона, отлитого из меди, и, как гласят легенды, улетели назад к звездам. Кстати, по преданию, звездных десантов было два, и их высадка имела место быть не только на Алтае, но и на территории современной Чили, — сделала я эффектную, как мне показалось, паузу и замолчала.

— Ростова, не знаю, как это у тебя получается… Но ты и на этот раз угадала. О Чили, а вернее, чилийских Кордильерах мы еще сегодня поговорим обязательно, — как-то странно посмотрев на меня, пробормотал генерал, — а пока мы все внимательно слушаем про Алтай.

— Я думаю, что группа профессора Тетерникова вовсе не собиралась изучать какие-то там мегалиты, как указано в официальном научном плане института, а прямиком направлялась к этой самой пещере, которую древние скифы, как выяснили ученые, называли пастью дракона, а местные жители испокон веков именуют гору, у подножия которой находится эта пещера, горой мертвецов. Я очень тщательно проанализировала маршрут группы. И вот, пожалуйста, что у меня вышло, — я положила перед генералом карту Алтая, — это их маршрут, места стоянок, место гибели. А здесь, — поставила я жирную точку карандашом, — обнаруженная археологами в 1993 году пещера. Сами видите — они явно шли к пещере, и вполне целенаправленно, — я снова ткнула карандашом на место гибели ученых, — и я почти уверена, что все они погибли не от лавины, а после того, как попытались войти в пещеру.

— Как раз по твоим выкладкам выходит, что до пещеры они не дошли. На каком расстоянии от нее были обнаружены трупы? — Генерал нетерпеливо постучал по столу пальцами.

— На расстоянии от 30 метров до полукилометра. Разброс тел был зафиксирован довольно значительный. Кроме того, местные жители наблюдали на горе мертвецов яркую вспышку и огненные шары, которые…

— Стоп. Никаких огненных шаров, будем считать, там не было. А что касается членов экспедиции… Все трупы были обнаружены на большом удалении от пещеры. Значит, что? Правильно. Значит, в пещеру они не входили. Все это больше смахивает на простое совпадение. Ну сама посуди, откуда они могли еще в 1959 году знать о существовании пещеры, которую археологи открыли только в 1993 году? И потом, ученые, обнаружившие пещеру в 93-м, не только входили в нее, но даже занимались там раскопками. И ничего с ними не случилось. Ведь так? Я все правильно понимаю? — с сарказмом усмехнулся Тарасов. — А раз так, то и нечего забивать себе голову разной ерундой. Будем считать, что трагедия разыгралась в непосредственной близости от скифского могильника по чистой случайности. И давай-ка поставим на этом жирную точку. Алтайский край, насколько я знаю, весь пронизан древними легендами и сказаниями. И там в любом селении старожилы тебе такого порасскажут, что разобраться со всем этим целой жизни не хватит. Так что будем считать, что историю про скифов и инопланетян мы внимательно выслушали и прониклись, а теперь давай-ка все-таки по существу дела. Ты подготовила аналитическую справку по аналогичным несчастным случаям с туристами?

— Да, подготовила. Разрешите зачитать? — не слишком вежливо буркнула я.

— Зачитывайте.

— Всего за указанный период в различных походах погибли пятьдесят туристов. Из них 27 человек входили в состав туристических групп, где в результате несчастных случаев погибли один или несколько человек. Эти эпизоды по понятным причинам я опускаю. А вот 23 человека входили в состав групп, погибших полностью, но для полноты картины я постаралась проанализировать практически все похожие случаи. Картина вырисовывается неоднозначная. Итак. Ноябрь 1959 года, погибла группа Тетерникова на Алтае — 9 ученых-археологов; февраль 1959 года, группа Дятлова — 9 туристов из Свердловска на Урале; январь 1973 года — группа Кузнецова, 10 туристов из Куйбышева в Мурманской области; август 1993 года — группа Коровиной, погибли 6 туристов, выжила только одна девушка. У всех погибших установленная причина смерти — переохлаждение, но все, на мой взгляд, не так однозначно. — Я сделала паузу и выжидательно посмотрела на начальника.

— Дальше. — Генерал решил воздержаться от комментариев и только махнул рукой.

— Еще была аналогичная трагедия в Карпатах, но там все чисто. Действительно, сошла лавина и накрыла пятерых студентов. Все они не имели серьезного опыта и характеризуются как любители. Инцидент не имел абсолютно никакого резонанса. Небольшая заметка в криминальной хронике нескольких местных газет, и все. Через несколько недель после трагедии об инциденте забыли. Несогласных с заключением судебно-медицинской экспертизы и выводами следствия по делу не нашлось, в том числе и среди родственников. Теперь что касается трагедии на Урале…

— Коротко доложите по Бурятии и Мурманской области и завершите отчет подробным докладом по группе Тетерникова, — резко перебил меня генерал.

Я запнулась, соображая, что бы это значило, и посмотрела на Суходольского, который, как всегда, лишь пожал плечами и, опустив голову, уткнулся в бумаги, делая вид, что готовится к докладу. Я хотела было разозлиться, но потом благоразумно решила все же не лезть в бутылку и спокойно продолжила:

— Бурятия. В августе 1993 года в Иркутск из Казахстана прибыла группа туристов из семи человек, целью которой было восхождение на хребет Хамар-Дабан. Синоптики обещали хорошую погоду, и группа отправилась в горы. В ее составе было трое юношей, три девушки и 41-летняя руководительница, имевшая звание мастера спорта по пешеходному туризму. С погодой синоптики, однако, не угадали. Со слов бывшего замначальника Забайкальской региональной поисково-спасательной службы, несколько дней в горах шел снег с дождем, дул сильный порывистый ветер.

Приблизительно в 11.00 5 августа, когда туристы уже собирались покинуть стоянку, одному туристов стало плохо. Далее, со слов единственной выжившей, туристы стали падать один за другим. Шесть человек умерли почти одновременно — перед этим они катались по земле, рвали на себе одежду, хватаясь за горло. Выжившая девушка сказала, что у некоторых шла кровь из ушей. Сама же она быстро спустилась вниз к лесу, который стоял примерно километрах в трех от места трагедии. И, по-видимому, таким образом быстро покинула эпицентр воздействия.

В 1993 году бурятские судмедэксперты установили при вскрытии, что все туристы погибли от переохлаждения. Мне удалось связаться с бывшим начальником бюро судебно-медицинской экспертизы Республики Бурятия, вот что он рассказал по телефону.

Я положила на стол и включила диктофон:

«Добрый вечер, Владилен Матвеевич, меня интересуют ответы на три вопроса. Могли ли туристы погибнуть от переохлаждения? Во-вторых, могли ли они отравиться чем-то? И в-третьих, были ли на телах какие-то повреждения?

— Здравствуйте, Наталья Александровна. Прежде всего мы внимательно изучили внешние условия, в которых произошла трагедия. Необходимо было определить, что могло убить туристов. Ведь все случилось высоко в горах при низкой температуре и сильном ледяном дожде. Плюс нужно было учесть большую физическую нагрузку и кислородное голодание. В таких условиях смерть человека может наступать быстро. Были случаи, когда при подобных обстоятельствах люди умирали от переохлаждения в течение двух часов. При вскрытии нами были обнаружены признаки общего охлаждения организма. В мышцах отсутствовали питательные вещества. И это дало основание поставить диагноз — переохлаждение. Кроме того, мы выявили у погибших отеки легких и изменения сердца и печени, характерные для белковой дистрофии. Это косвенно позволяло предположить, что они могли голодать. Травмы были зафиксированы незначительные, возможно полученные при падении с высоты собственного роста. Таким образом, вопрос, почему шесть туристов погибли в считаные минуты и из-за чего разные по физической форме люди, прошедшие за 4 дня акклиматизацию в высокогорье, упали замертво с признаками белковой дистрофии, до сих пор остается открытым…»

— Теперь по группе Кузнецова. В конце января 1973 года десять студентов авиационного института из Куйбышева, ныне Самара, отправились в лыжный поход на Кольский полуостров. Маршрут был выбран несложный — II категории. По плану на переход отводилось меньше недели: 25 января группа вышла из поселка Ревда, а уже 31-го должна была добраться до Кировска. На второй день пути при прохождении перевала в горах Ловозерских тундр над рекой Чивруай при невыясненных обстоятельствах все десять студентов погибли. Официальная причина смерти — также переохлаждение.

Первых погибших обнаружили случайно: с отставанием в один день тем же маршрутом шла группа студентов МАИ. На перевале они наткнулись на уже почти занесенные снегом пять тел. Сделали фотографии, нашли в вещах погибших документы одного из руководителей группы и, дойдя до Кировска, доложили спасателям о ЧП. Позже к поискам были привлечены военнослужащие из Кандалакшской дивизии. Еще двух членов группы удалось найти только в марте. Их тела находились примерно в 300 м от места обнаружения первых погибших. Через месяц в 3 км от основной группы нашли еще 2 тела. По мнению спасателей, молодые люди шли в сторону Умбозера, пытаясь найти места для спуска с плато. Сил вернуться назад им не хватило. Все материалы по факту гибели десяти человек пропали. Погибших в Куйбышеве по неизвестной причине хоронили в закрытых гробах. Прокуратура Мурманской области на наш запрос ответила, что в архивах документов о происшествии на Чивруае не найдено, и сообщила, что прокуратура области не располагает сведениями о факте возбуждения уголовного дела в связи с указанным фактом.

В прокуратуре Самарской области также заявили, что материалы уголовного дела уничтожены по истечении установленного срока хранения. В МВД России сообщили, что в архивных фондах ведомства также нет никаких документов по чивруайской трагедии. В Минобороны РФ, которое направляло своих военных и технику на поиски тел туристов, на запрос о наличии архивных документов, имеющих отношение к трагедии, ответили отрицательно. В нашей пресс-службе мне сообщили, что ответ на запрос займет не менее месяца и обещали предоставить информацию о наличии либо отсутствии уголовного дела в архивах КГБ СССР позднее. Сначала я было подумала закинуть туда официальную бумагу, но потом поняла, что эта история не наша. Долгое пребывание на Кольском полуострове действительно негативно влияет на людей. У одних просто болит голова, другие теряют сознание, третьи слышат песнопения и чьи-то голоса. Причина, видимо, в том, что там существуют так называемые геопатогенные зоны. Согласно тектонической карте, в районе Сейдозера действительно имеются разломы земной коры, происходит активное выделение радона.

Лично я тоже несколько раз бывала на Кольском полуострове, и никаких проблем со здоровьем у меня никогда не возникало. Более того, я не нашла ни одной научной работы, доказывающей влияние магнитных аномалий на физическое состояние человека. Так что, считаю, что общего с гибелью группы Тетерникова здесь тоже нет.

— Ростова, — поморщился генерал, — вы сотрудник правоохранительных органов и болеть ничем не должны априори. Я вас понял. Вывод?

— Вывод простой. Прямую аналогию с гибелью группы Тетерникова имеет только трагедия, произошедшая в том же 1959 году с группой Дятлова на Урале. Нравится вам это или нет…

— Хорошо, я вас услышал, — снова оборвал меня Тарасов. — Что нового по Тетерникову?

— Вчера я беседовала с вдовой профессора. Она, как мы и предполагали, точной информацией о научных изысканиях мужа не располагает. Или не хочет об этом говорить. За время нашего общения у меня сложилось впечатление, что вдова явно чего-то недоговаривает. И еще. О сыне Григории, погибшем вместе с ее мужем, постоянно говорит как о живом. Так вот, к концу разговора у меня даже появилось стойкое убеждение, что она именно не оговаривается, а на самом деле уверена, что ее сын жив.

— Ну этому-то как раз может быть и вполне логическое объяснение. Ведь тело ее сына на месте трагедии найдено не было. Вот она, как мать, вероятно, все еще надеется и ждет. Что еще? — спросил генерал.

— Я же говорю, ничего. За исключением того, что у Григория была невеста. Лиза Каменева. По ней тоже, считаю, нужно будет собрать всю возможную информацию. Пока же нам известно только, что она погибла вместе со всеми в той самой экспедиции. Для качественного понимания полной картины необходимо отработать все возможные связи и прижизненные контакты. И еще. Маргарита Петровна утверждает, что тело ее сына не только было найдено, но она сама же его и хоронила. Правда, в закрытом гробу.

— Вот даже как? — удивленно изогнул бровь генерал. — Интересно. А из материалов дела следует совершенно другое. Ваше мнение?

— Вполне возможно, что тот факт, что тело одного из участников экспедиции найти не удалось, был скрыт от родственников умышленно. Как говорится, в интересах следствия.

— Похоже на то. Но все равно стоит прокатиться на место захоронения Григория и осмотреться на месте. Кстати, а где он похоронен?

— На Ваганьковском. Рядом с отцом.

— Вот Суходольский завтра и займется этим. Необходимо посмотреть на могилку. Ибо, по всей вероятности, придется проводить эксгумацию. Для полноты, так сказать, картины. Кстати, Ростова, ты подготовила все имеющиеся фотоматериалы по алтайской трагедии?

— Конечно. — Я протянула генералу флешку.

— Молодец. — Генерал взял ее и вставил в компьютер. — Теперь о главном. Из-за чего, собственно, разгорелся весь этот сыр-бор. Вы, наверное, удивлены, чего это генерал пытает вас о делах давно минувших дней? Дело в том, что, как недавно стало известно из агентурных источников, в прошлом году в чилийских Кордильерах, — генерал выразительно посмотрел на меня, сделав паузу, — в полном составе погибла американская научная экспедиция. Чем они там занимались, нам пока неизвестно. Зато известно другое, — генерал выдержал эффектную паузу, — абсолютно идентичный случай был зафиксирован у нас на Алтае в 1959 году. Именно поэтому я попросил вас собрать мне всю имеющуюся на сегодняшний день информацию по той давней трагедии. А теперь, товарищи офицеры, внимание на экран. — Генерал развернулся к прозрачному стеклянному экрану, висевшему у него за спиной. — Это фотографии, которые удалось получить с места гибели американской экспедиции. — Генерал взял лазерную указку, и тут же на экране появились цветные снимки. —  Как вы видите, расположение тел на месте трагедии в Чили и на Алтае практически идентично. Кроме того, и в первом, и втором случаях трупы полураздеты. Причем одежда на всех без исключения телах сильно повреждена. Складывается полное впечатление, что пострадавшие в панике сами срывали с себя одежду. Но при этом какого-либо постороннего воздействия на людей зафиксировано не было. То есть я хочу сказать, что причин для паники у них вроде бы как и не было.

— Товарищ генерал, — не совсем тактично перебила я начальника, — вы сказали, что причин для паники не было. Я не могу говорить за америкосов, но в случае на Алтае, как я уже докладывала, в ночном небе местные жители наблюдали светящиеся шары и сильнейшую вспышку на вершине горы. Разве такие необычные природные явления не могут послужить причиной для паники?

— Ростова, — сразу нахмурился генерал, — вы слышали когда-нибудь о таком понятии, как «Бритва Оккама»?

Я, конечно слышала, но из вежливости отрицательно покачала головой, давая возможность генералу в очередной раз блеснуть эрудицией.

— Поясняю, — с удовлетворением начал Тарасов. — Это принцип, который гласит: если есть два способа объяснить одно явление, следует выбрать тот, что проще. В философии под этим термином понимается инструмент, помогающий эффективно. Еще Стивен Хокинг в «Краткой истории времени» в 1988 году написал, что, может, и существует во вселенной что-то сверхъестественное, но лучше исключить из теории все домыслы, которые мы не можем наблюдать.

— Но, товарищ генерал, местные жители как раз и наблюдали светящиеся шары и сильнейшую вспышку на вершине горы.

— Возможно. Но еще раз повторяю — нужно отбрасывать маловероятные, неправдоподобные объяснения. То есть, иными словами, если мы хорошо слышим топот копыт, то это скорее лошадь, чем зебра. Я понятно говорю? А вам, как врачу по образованию, должно быть известно, что современная медицина, официальная разумеется, вовсю пользуется этим, например, при определении болезни.

— Я поняла. Во время диагностики медики рассматривают все симптомы болезни, которые есть у пациента, а затем постепенно, на основе анализов, исключают не подтвердившиеся и маловероятные диагнозы. Так, при эпидемии банального гриппа пациента, проявляющего симптомы этой вирусной инфекции, скорее всего, будут лечить именно от него, а не от чего-то более редкого и экзотического. Другими словами, лечить его будут сначала от гриппа и в последнюю очередь от пляски святого Витта. Согласна. Но все же я считаю, что принцип упрощения при недостатке информации крайне опасен, — не сдавалась я. — Ведь еще Эйнштейн говаривал: «Все следует упрощать до тех пор, пока это возможно, но не более того».

— Рассматривая простое и сложное объяснения с точки зрения этого принципа, вы можете легко увидеть, что если простое объяснение является полным и исчерпывающим, то для введения в рассуждение дополнительных фактов просто нет достаточных оснований. Как в нашем случае, — парировал генерал.

— Но посмотрим с другой стороны, если такие основания есть — значит, простое объяснение уже не является полным и исчерпывающим, то есть условия для применения вашей «Бритвы Оккама» уже не выполняются.

— Тогда, Ростова, — уже не на шутку рассердился генерал, — раз вы снова уперлись и вас, так сказать, на кривой козе не объедешь, потрудитесь собрать больше фактов. Реальных весомых фактов, а не этих ваших домыслов и фантазий. Пока я ваш начальник, я буду придерживаться своей гипотезы. Нулевой гипотезы; и принимать по умолчанию, что не существует связи между двумя наблюдаемыми нами событиями, во всяком случае, пока вы не сможете мне доказать обратное.

Иными словами — If it looks like a duck, swims like a duck and quacks like a duck, then it probably is a duck[1]. Проще, Ростова, проще нужно быть. А то вас опять поволокло незнамо куда. Я молчу, не прерываю, а вы и рады стараться…

— Я считаю, что «duck-test»[2] хорош, но абсолютно неприменим к нашей ситуации, у нас слишком мало информации, — не сдавалась я. — Я бы здесь процитировала первое следствие закона Мерфи: «Все не так просто, как кажется на первый взгляд».

— Теперь обратите внимание на лица погибших. — Генерал сделал вид, что не слышал ни моей реплики, ни вопроса. — Вне всякого сомнения, все эти люди перед смертью испытали сильный испуг. Причем и в первом, и втором случаях, — генерал повысил голос, но так и не удостоил меня даже взглядом. Хотя по его интонации даже мне стало понятно, что терпение моего начальника уже на исходе.

Но я решила просто так не сдаваться.

— А есть данные, какие повреждения были зафиксированы на телах погибших? Я имею в виду американцев, — спросила я, все еще находясь под впечатлением от увиденного.

— Ну, Ростова, вы как всегда. Слишком много хотите. Американская сторона нам свои результаты, как вы сами понимаете, никогда не предоставит. Поскольку экспедицию они снаряжали в обстановке строжайшей секретности и мы, по идее, о ней ничего знать не должны. Впрочем, я жду дополнительной информации от нашего агента, предоставившего нам эти снимки. Возможно, что-то он и сможет добавить. Но маловероятно. Поскольку наш человек занимает там должность руководителя среднего звена и необходимой степени допуска к секретной информации такого рода не имеет. Но в любом случае он уже и так сделал немало. Так что, за неимением большего, будем исходить из того, что есть. А именно, судя по внешнему виду тел, повреждения если и были, то внутренние. Заслуживает внимания и внешний вид глаз пострадавших. На снимках вы можете хорошо видеть, что глазные яблоки у всех трупов напоминают сваренные вкрутую яйца. Пока это все. Суходольский, вам слово.

— Касательно результатов вскрытия погибших членов экспедиции Тетерникова: внешние повреждения на самих телах незначительные. Ушибы, ссадины. А вот внутренние повреждения достаточно серьезны. В отдельных случаях имеют место даже множественные переломы ребер. Все это, конечно, как вы сами понимаете, никак не может быть вызвано падением с высоты человеческого роста, и, естественно, возникает целый ряд «непоняток». Простите за выражение. Теперь, что касается глаз потерпевших. Состояние сетчатки вызывает еще большее количество вопросов. Дело в том, что у всех членов экспедиции глаза подверглись, как утверждают эксперты, воздействию неизвестного происхождения. Возможно, это было какое-то излучение. Какое, пока не ясно. Но, вне всякого сомнения, оно вызывает полную и необратимую слепоту вследствие сильнейшего ожога сетчатки и следующего за ним обширного отека тканей глазного яблока.

— То есть все члены экспедиции по неизвестной нам пока причине ослепли? А разве сильная вспышка неизвестной природы не может вызвать такого рода повреждения глаз? — не унималась я.

— Нам об этом ничего не известно. Во всяком случае, пока. Хотя, возможно, подчеркиваю, возможно, вы в чем-то и правы. Если все же отталкиваться от официальной версии, то все они погибли от переохлаждения. Вероятно, именно слепота не дала возможности потерпевшим, во-первых, выбраться из-под снега, а во-вторых, развести костер и обогреть себя. Упреждая ваш следующий вопрос, Ростова, сразу уточню: у членов экспедиции следов алкоголя в крови не обнаружено.

— А… — открыла было я рот.

— А тот медицинский спирт, который был во флягах ученых, был именно этиловым, — перебил меня генерал. — То есть метилового спирта у погибших не было. Хотя я понимаю, что на первый взгляд картина смерти от метанола очень типична. И дает полную клиническую картину, возникающую у человека при употреблении внутрь, по ошибке либо в результате чьего-либо злого умысла, метилового спирта. Если, конечно, не брать в расчет состояние тканей глаз потерпевших.

— А вы не допускаете вероятность того, что все-таки мы имеем дело с банальным отравлением метиловым спиртом? — прямо спросила я. — Клиническая картина действительно типична для отравления метанолом. Результаты экспертизы не могли были подтасованы?

— Что вы имеете в виду? — нахмурился генерал.

— Ростова, по-видимому, имеет в виду, что членам экспедиции по ошибке, а может, и умышленно могли выдать вместо безвредного, а в зимних условиях даже полезного медицинского спирта — метанол, — подал реплику Суходольский.

— Вот именно. И чтобы скрыть чью-то преступную халатность, результаты экспертизы… как бы это покорректнее выразиться… ну, немножко изменили, что ли. — развела я руками.

— Ну, допустим, что все так и было. Хотя это и маловероятно, — задумчиво произнес Тарасов. — Но как тогда быть с американской стороной? У них тоже перепутали и выдали отраву вместо качественного продукта? Что-то я не верю в такие совпадения. Кроме того, когда вы ознакомитесь с материалами вскрытия и судебно-медицинской экспертизы, то, вне всякого сомнения, обратите внимания на тот факт, что у потерпевших зафиксированы разной степени ожоги сетчатки. И это — следствие именно внешнего воздействия. А вот какого, это вам, Ростова, и предстоит выяснить.

— Разрешение на эксгумацию мы сможем получить? — решила я сразу взять быка за рога.

— Сможем, — сразу согласился генерал. — Необходимо будет сделать повторную судебно-медицинскую экспертизу. Думаю, что при грамотной аргументации мы получим необходимые бумаги. Хотя подозреваю, что это будет очень непросто, — заерзал начальник в кресле. — В этой связи вам в срочном порядке необходимо подготовить мне обзорную справку по причинам смерти всех участников алтайской экспедиции. В оной все изложить предельно коротко. Отразив только суть вопроса. Все самое, на ваш взгляд, важное. И главное — к завтрашнему вечеру доложить мне рабочие версии. Ростова, вам все понятно? Под рабочими версиями я имею в виду именно рабочие версии. И чтобы ни о каких инопланетянах, шаманах и прочей нечисти я больше от вас не слышал! Свободны! А тебе, Ростова, что, письменное распоряжение нужно? — генерал повысил голос, видя, что я продолжаю сидеть, несмотря на то что остальные ринулись из кабинета, что называется, теряя тапки.

— Товарищ генерал, разрешите задержаться? — спросила я, дождавшись, пока наконец за Суходольским закроется дверь.

— Ну, что там еще у тебя? — устало заворчал Тарасов. — Излагай, только быстро. — И посмотрел на часы: — У меня селектор через десять минут.

— Товарищ генерал, я вас дольше пяти минут не задержу. Может быть, я, конечно, непроходимая дура, но мне пока совершенно неясна задача, которая перед нами стоит. Какова цель всех наших последних, так сказать, телодвижений? Что мы должны найти? Или кого? Понимаете, я не могу плодотворно работать, не видя перед собой конечной цели…

— Да… — развел руками генерал. — Поверить не могу, что во всем нашем отделе только у одного сотрудника возник этот вопрос. — Поскольку времени у нас мало, поясню вкратце. Наша задача — найти бумаги Тетерникова. Выяснить, какими исследованиями он занимался, и если результаты его работ оказались за океаном, то каким образом. А уже имея эту информацию, оценить весь, так сказать, масштаб. То есть дать предварительное заключение относительно того, представляют ли те давние научные наработки профессора в настоящее время какую-либо угрозу обороноспособности нашей страны. А окончательное и авторитетное мнение выскажут уже ученые мужи. Но для этого им нужны документы и научные выкладки профессора Тетерникова. Без них мы не поймем, с каким именно феноменом столкнулись наши ученые. Поняла?

— Теперь более-менее все ясно. Спасибо.

— Ну, а раз тебе теперь все ясно, то вперед и с песнями…

— Наташка, что ты там сегодня так упорно плела генералу про легенды древнего Алтая? — Мишка повернулся и достал из холодильника запотевшую бутылку водки. — Зря ты злишь старика.

— Мы, конечно, не можем судить о том, что именно воздействовало на американских ученых… — проговорила я, задумчиво глядя на Суходольского, накрывающего на стол. — Но вот что касается группы Тетерникова… Понимаешь, Мишка, какая петрушка, в материалах дела зафиксировано, что у членов нашей экспедиции было в общей сложности шесть фотоаппаратов. Два «ФЭДа» и четыре «Зорких». Так вот, эти два «ФЭДа» так и не нашли, но вот остальные аппараты были обнаружены и приобщены к делу. И самое интересное то, что в одном аппарате хорошо сохранилась отснятая пленка. Мне удалось посмотреть несколько снимков, сделанных членами экспедиции. Так вот, на последнем кадре пленки, заряженной в фотоаппарате «Зоркий», запечатлена очень яркая вспышка. По данным экспертизы, это именно вспышка света, причем очень мощная, засветившая почти весь кадр. О дефекте пленки в данном случае речь не идет. Мало того, ты обратил внимание, как генерал рявкнул на меня, едва я заикнулась про группу Дятлова? А ведь дятловцы погибли при точно таких же обстоятельствах! Конечно, навскидку, но параллель — налицо. Как думаешь, чего это Тарасов так взъелся, услышав о Дятлове?

— Наташка, ты же знаешь, — Суходольский ловко свернул пробку с аппетитно запотевшей бутылки водки и продолжил, — старик терпеть не может всех этих твоих мистических составляющих. А на Урале… Нет, ты только почитай, что в интернете про экспедицию Дятлова пишут. То это инопланетяне, то испытания секретного оружия, то… Генерал дал тебе понять, чтобы ты не лезла туда. Вот и не лезь.

— Ладно. Его недвусмысленный намек я поняла, все же не дура. Но согласись — все равно это странно.

— Ростова, ну что ты за человек такой непонятливый? Тебе сказали заниматься Алтаем, а ты уже на Урал нос суешь!

— Ладно, поняла я. Хотя, насчет интернета… Я посмотрела мельком… Там, на Урале, тоже нашли несколько фотоаппаратов, и на одном снимке — такая же вспышка…

— Ростова! Садись уже за стол и забудь про Урал. Там и без нас разберутся.

— Уже забыла. Вернемся к Тетерникову. Вот скажи мне на милость, что могло на столь удаленном и труднодоступном горном плато дать такой яркий световой эффект?

— Наташка, ты просто неисправима. Да такой эффект могло дать все что угодно. Бортовая фара воздушного судна, например, — предположил Мишка, продолжая ловко кромсать докторскую колбасу.

— Мимо. Я уже проверила. Над этим районом в 1959 году не было зарегистрированных воздушных коридоров. И потом, члены группы Тетерникова были отнюдь не дикарями, и их, согласись, вряд ли бы так сильно напугал мирно следующий своим курсом воздушный лайнер. И уж тем более я абсолютно уверена, что прожектор, каким бы мощным он ни был, вряд ли способен вызвать у человека такой сильнейший ожог сетчатки, следствием которого стала бы полная и необратимая слепота. Хотя знаешь… — задумалась я на секунду, — надо проверить, а не было ли, ну так, чисто случайно, у кого-нибудь из членов экспедиции телескопа? Я где-то читала, что если посмотреть в мощный телескоп на солнце, то можно ослепнуть… Хотя нет, все это бред сивой кобылы. Не могли же все девять человек смотреть в телескоп одновременно. Да и портативных телескопов, в смысле переносных, тогда еще не выпускали…

— Ну не знаю, — пожал плечами Суходольский, — ладно, давай по маленькой, а потом покумекаем. — Мишка выпил, закусил хрустящим огурчиком и, откинувшись на спинку стула, спросил: —Слушай, Ростова, а ты сама-то во все это веришь? Только честно? И потом, откуда, по-твоему, Тетерникову было известно о местонахождении пещеры с мумией? Все это как-то шатко. Ты не находишь?

— В общем-то, нахожу. Но все равно в этом всем есть что-то такое. Понимаешь, в материалах дела упоминается о каком-то древнем скифском щите. Якобы профессор взял его из Исторического музея для исследования, причем всего за несколько дней до того, как отправиться в экспедицию. И не вернул. А при обысках на квартире и в кабинете профессора реликвию так и не нашли. Хотя вывезли, по словам вдовы, все что можно, включая даже мебеля. Для чего-то же он этот щит взял? И не просто забрал из музея, а, по всей вероятности, еще и потащил с собой в экспедицию. Непонятно. Может, именно на щите было что-то написано про пещеру или о том, как ее найти? Ладно, завтра утром, — я посмотрела на часы, — часикам к десяти заеду к вдове профессора, нам нужно получить ее согласие на эксгумацию. Если все будет нормально, отзвонюсь тебе. А ты с утреца дуй прямо к генералу, заберешь у него постановление на эксгумацию. Потом бери за хобот следователя и сразу — на Ваганьково. Надеюсь, с эксгумацией ты справишься и без меня.

— Но, Наташка… — попробовал завести старую пластинку Суходольский.

— Ладно. Пошутила я. Завтра на Ваганьково вместе поедем. Все равно мне туда Маргариту Петровну везти. Заодно папину могилу навещу.

Следователь прокуратуры, молодая красивая девка из нашего Следственного управления, сразу видно, вчерашняя выпускница Академии, вырядилась на подобного рода следственное действие, мягко говоря, слегка вызывающе. Молодежный тонкий пуловер, переливающийся всеми цветами радуги, яркая клетчатая мини-юбка. Завершали прикид цветные полосатые гольфы, как у клоуна, и кроссовки совершенно невообразимого ядовито-желтого цвета.

— Ну и цаца, — присвистнул Суходольский, едва она вылезла из черной служебной «Волги», поправила роскошные темные волосы, упавшие на лицо, и стремительным шагом направилась к нам.

— Всем привет, — панибратски поприветствовала она нас, хотя видела впервые. — Ну что, все в сборе? Вдова и понятые на месте? Возражений не имеется?

— Маргарита Петровна не вдова, а мать, — тихо поправила я ее.

— Хорошо. Я вас услышала. Судмедэксперт на месте? Отлично. Понятые? Это, я вижу, вы, молодые люди?

Молодые люди запойного вида лет под сорок, небритые и сильно помятые, дружно закивали.

— Если все в сборе и возражений ни у кого не имеется, то можем начинать. — Следователь достала из ярко-желтой сумочки и включила маленький блестящий диктофон: — Начало — 13.30 эксгумацию тела Тетерникова Григория Львовича проводит следователь прокуратуры лейтенант юстиции Симина Александра Владимировна. Следственные действия проводятся в присутствии судебно-медицинского эксперта Т.П. Иванова. Съемка следственных действий производится… — сунула она диктофон под самый нос судмедэксперту:

— Зеркальной фотокамерой SONY, запись производится на флеш-карту один и семь мегабайт, — быстро проговорил он, предварительно откашлявшись.

— Понятые… — Следователь покосилась на двух заросших щетиной и оттого поразительно похожих на дикобразов кладбищенских сторожей.

— Молчнов Евгений, — еле внятно пробурчал один из них, пониже ростом, с яйцевидной формой головы и красными, то ли от недосыпа, то ли от беспробудного пьянства слезящимися узкими глазками.

— Представьтесь, пожалуйста, полностью, — недовольно повысила голос следователь, — четко называем свои фамилию, имя, отчество! — И ткнула диктофон прямо мужику под нос.

Тот отшатнулся, еле удержавшись на ногах, и, растерянно озираясь по сторонам, обиженно засопел.

— Ну, смелее, — снова подскочила к нему следователь, — и, показав пальцем место в диктофоне, куда нужно говорить, проворчала: — Так мы с вами до вечера не управимся. А еще гроб выкапывать! Ну, соберитесь уже.

Понятой снова, с опаской глядя на следователя, приблизил губы вплотную к микрофону и, смешно вытянув шею, проблеял:

— Григорьевич я.

— Отличненько. А теперь полностью! Или я что-то непонятно объясняю? — начиная заводиться, громко повторила следователь.

— Молчнов Евгений Григорьевич…

— Теперь вы, — следователь поднесла диктофон его напарнику. Этот мужичок оказался явно покрепче и посообразительней. Он без всяких ужимок, быстрым и ровным, хорошо поставленным приятным баритоном, будто всю жизнь только этим и занимался, представился:

— Кочанов Илья Петрович.

— Могила находится на 196-м участке Ваганьковского кладбища. Ухожена. По периметру металлическая ограда, окрашенная в зеленый цвет, — забубнила Симина в диктофон. — Начинайте, — кивнула она рабочим, и те с готовностью схватились за лопаты.

Сначала мужики ловко подковырнули лопатами, поставили на попа и отодвинули к ограде массивную гранитную могильную плиту. Затем под их инструментами исчезли все зеленые насаждения заботливо ухоженного цветника, потом в нас полетели комья глины. Мы, устав уворачиваться, отошли чуть в сторонку и закурили. Когда рабочие погрузились в яму уже по плечи, из могилы донесся характерный деревянный стук.

— Стоп, — кинулась к могиле следователь. Но у самой ямы резко притормозила, заглянула осторожно, вероятно боясь свалиться вниз. — Осторожно очистите крышку. И подержите конец рулетки. — С этими словами она бросила рабочим серебристую ленту измерительного инструмента. Прищурила один глаз, глядя на вытянутую из могилы рулетку, и опять включила диктофон:

— Гроб находится на глубине один метр семьдесят сантиметров в сгнившем состоянии. На отдельных уцелевших досках крышки видны остатки обивки. Вероятно, использовался красный материал. Крышка прибита к корпусу железными гвоздями. Вы снимаете? — обернулась она к эксперту-криминалисту. Уловив его кивок, наклонилась над могилой и крикнула рабочим:

— Снимайте крышку!

Тотчас из могилы послышался тихий треск отрываемых гнилых досок. Потом все стихло.

— Эй, вы там, — крикнула следователь в яму, — крышку вытащите наверх и сами вылезайте. Мне нужно сфотографировать и описать тело. Вы что там, заснули? Я к кому обращаюсь?

— А тут нет никакого тела, — послышался озадаченный голос одного из рабочих. — Гроб пустой. Ну так что, мы вылезаем?

Я на всякий случай осторожно взяла под руку вдову профессора и сразу почувствовала, как Маргарита Петровна стала медленно оседать на землю, увлекая меня за собой. Ко мне кинулся Суходольский, и мы, подхватив женщину под безвольно повисшие руки, усадили ее на скамейку, очень кстати вкопанную у соседней могилы. Я быстро достала из сумки припасенный заранее раствор аммиака и, открыв флакон, поднесла его к лицу Маргариты Петровны. Она вздрогнула всем телом и открыла глаза.

Тетерников назначил ей встречу, еще точно не зная до конца, что хочет сказать. Но, увидев ее прекрасное лицо, чуть тронутое февральским морозцем, решил признаться во всем. Он предложил ей свою руку и сердце, умолял выйти за него замуж. В отчаянии сбивчиво лепетал о том, что не мыслит своей жизни без нее и, в отличие от Каменева, никогда не опустился бы в отношениях с ней до пошлого адюльтера. Она слушала молча и как будто внимательно, а потом вдруг звонко рассмеялась ему прямо в лицо и заявила, что даже если у него и был шанс, то он его уже безнадежно упустил. Потому как она уже несколько недель беременна. Беременна от профессора Каменева! Он был в ярости. Не помня себя, он пришел домой, взял перо и быстро, будто боясь, что совесть наложит запрет на его излияния, настрочил донос в НКВД на своего любимого учителя. Если бы он только мог тогда знать, чем все это закончится!

Тетерникова бросило в жар. Носовой платок, которым он то и дело вытирал лоб, давно промок насквозь, капли пота собирались и капали с кончика профессорского носа на бесценную рукопись. Профессор снял и протер запотевшие очки. Он продолжал читать рукопись, удерживая ее в дрожащих и липких от возбуждения руках. Тетерников понимал, что необходимо успокоиться, взять себя в руки. Тайна, которой владел его учитель профессор Каменев, оказалась слишком страшной. Она абсолютно не укладывалась не только в привычные рамки исторического соцреализма, но и вообще опровергала все, казалось, незыблемые законы природы. Несмотря на это, при всем своем желании профессору Тетерникову не приходило в голову ни одного веского аргумента против доводов, приведенных в рукописи Каменева.

«Нет, — ошеломленно думал Тетерников, нервно теребя мятые страницы, — такого просто не может быть! Все это не более чем вздорный и вредный вымысел, родившийся в воспаленном мозгу сумасшедшего… Хотя кому, как не мне, лучшему ученику профессора Каменева, знать своего учителя. Я же всегда восхищался им, его дерзким и часто своеобразным подходом к работе, стремлением абсолютно все подвергать сомнению и глубочайшему научному анализу… А если к этим его неординарным качествам присовокупить еще и великолепное знание античных языков и скифской клинописи! И наконец, его на редкость живой ум ученого мужа. И все же, — профессор решительно встал с кресла, — эту рукопись необходимо уничтожить, сжечь, а пепел развеять по ветру. Чтобы ни одного слова, ни одной буквы не уцелело! Страшно подумать, как Каменев — ученый с мировым именем — мог так безответственно отнестись к столь величайшему открытию. Взять и вот так запросто уйти из жизни, пустив себе пулю в голову, а величайшую тайну человечества в виде своей бесценной рукописи оставить на хранение молодой любовнице. Слабой беременной женщине, которой столько пришлось пережить в лагерях. Одному богу известно, как эта женщина выдержала, прошла все круги ада, но сохранила доверенную ей тайну. И все равно Тетерников никак не мог понять, почему профессор Каменев спрятал рукопись в своем доме, в квартире, практически доступной любому вошедшему туда, а не доверился ему — своему лучшему ученику? Профессор содрогнулся при одной мысли, что бы ждало все человечество, попади эти мятые листки, испещренные торопливым угловатым почерком светила отечественной археологии, к этим костоломам из НКВД, проводившим обыск на квартире профессора. Просто чудо, что тайник так и не был ими обнаружен. Не говоря уже о том, что пустая квартира простояла опечатанной столько лет! Только божьим промыслом можно объяснить этот невероятный факт. Ведь стоило только кому-нибудь получить ордер и заселиться в эту квартиру… Ужас! Профессор похолодел, представив, как новые счастливые жильцы втаскивают в старую профессорскую квартиру свои пожитки, мебель. Затевают ремонт. Начинают циклевать потемневший от времени дубовый паркет. Вот одна паркетина отлетает, обнажается небольшая ниша под полом. Рабочий опускает туда свою руку и вытаскивает на свет божий пыльную папку. Удивленно открывает ее, и на только что отциклеванный пол, еще усыпанный свежими стружками, падают один за другим листы… Тетерников почувствовал, что стоит еще немного пофантазировать на эту тему, и его точно хватит удар. И тут его озарила внезапная догадка:

«Конечно! Профессора кто-то определенно предупредил об аресте, но слишком поздно. И он, хорошо зная себя, будучи уверенным, что наверняка не выдержит пыток, решает добровольно уйти из жизни. Но как он мог так хладнокровно обречь на страшные страдания своего еще не родившегося ребенка, который находился во чреве матери? На что он рассчитывал? Что НКВД не известно о его любовной связи со старшей лаборанткой? Но об этом если не знала, то уж точно догадывалась половина института!

Определенно, рукопись еще сыровата, — начал понемногу приходить в себя Тетерников. — Здесь не хватает экспериментальной части. Все выводы основываются на скифских текстах, многие из которых еще требуют более детальной расшифровки. Нетрудно было догадаться, что по замыслу Каменева к завершению работы должна была привести полная расшифровка текста, сохранившегося на фрагментах древнего скифского щита, обнаруженного им же на Алтае. Но эту работу профессору завершить так и не удалось. Все в институте знали, что буквально через неделю после возвращения из экспедиции Каменев застрелился. А бесценная находка — скифский щит — была передана на хранение в Государственный исторический музей».

— Товарищи офицеры! — скомандовал Суходольский, и мы, как послушные оловянные солдатики, подскочили со своих мест, приветствуя входящего генерала.

Тарасов, как обычно, быстро прошел к своему столу и кивнул нам, грешным, головой, позволяя сесть.

— Товарищ генерал, разрешите? — поднялась я.

— Давай, Ростова. Все равно лучше тебя никто не доложит. Ну что, более-менее разобрались в ситуации?

— Ну, до полной ясности нам еще пахать и пахать. Сами знаете, что, сидя в кабинете на, извиняюсь, жо…, много не нароешь.

— Ростова!

— Но в целом картина по группе Тетерникова складывается следующая.

Пятого ноября 1959 года профессор Тетерников получил разрешение от руководства своего института на проведение научной экспедиции на Алтае. А уже десятого рано утром группа профессора в составе 9 человек добралась поездом до Барнаула. Как я уже вам докладывала, в составе экспедиции были семеро сотрудников института и два сотрудника КГБ. Хронология событий восстановлена мною по обнаруженному на месте трагедии дневнику Тетерникова. Прибыв в Барнаул, они отметились в местном отделении Академии наук и, взяв водителя с машиной, проследовали по Чуйскому тракту до поселка Кош-Агач, а это примерно 550 км. В пути они были примерно 8 час. Учитывая, что Чуйский тракт пересекают два перевала — Семинский и Чике-Таманский, а средняя скорость, которую может развить «полуторка» в данных условиях, — 70 км в час, то в Кош-Агач они прибыли около десяти вечера десятого ноября. Заночевали в селе. Утром одиннадцатого оформили документы у пограничников, там уже начиналась пограничная зона, и продолжили свой путь до села Беляши. Ночь экспедиция провела на турбазе. Двенадцатого утром, взяв проводника и сменив машину на лошадей, они отправились дальше. Примерно через три часа достигли долины ручья Судобай. Там, исследуя, как записано в дневнике профессора, какие-то мегалиты, провели остаток дня. Вечером на берегу одноименного ручья они разбили лагерь и заночевали в палатках. На следующий день тринадцатого ноября экспедиция двигалась по следующему маршруту: ручей Судобай — перевал Кара-Булак, который находится на высоте 2800 метров над уровнем моря. Кстати, прямо под этим перевалом и находится плато Укок. Но это я так, уточняю в порядке допинформации. Далее археологи шли по берегу реки Кара-Булак до перевала и разбили лагерь в верхнем течении рядом с водопадом. По записям в дневнике профессора выходит, что последний переход они совершили за семь часов. На следующий день четырнадцатого ноября экспедиция прошла вдоль горного отрога, спустилась в долину реки Кара-Булак и достигла места ее впадения в реку Ак-Алаха. Далее они следовали по левому берегу реки до горного массива Табын-Богдо-Ола, который местные жители именуют не иначе как «Пять священных вершин». Эти горы обрамляют плато Укока с южной стороны. Далее Тетерников описывает красоты алтайской природы, их я опускаю по понятным причинам, и пишет, что, по старинному преданию, название этим горам дал сам Чингисхан. На этом записи в дневнике профессора заканчиваются. Таким образом, — я расстелила на столе генерала карту горного Алтая, — они достигли вышеуказанного Горного массива за шесть часов конного перехода и стали обустраиваться на свой последний ночлег, — я обвела на карте круг, — вот место гибели группы.

— Что по метеосводкам района? — спросил генерал.

— Я запросила архив у метеорологов. Они утверждают, что в период с десятого по пятнадцатое ноября 1959 года в интересующем нас районе буранов, метелей и сильных снегопадов отмечено не было. Толщина снежного покрова местами достигла к пятнадцатому ноября 45 сантиметров. Температура воздуха держалась в диапазоне: дневная 18–23 градуса ниже нуля, а ночная — 27–28 градусов мороза.

— И тем не менее что-то на фоне внешне мирной и спокойной картины все-таки произошло. И это что-то привело к трагической гибели всех членов экспедиции. Вы ознакомились с отчетами поисковых групп, обнаруживших тела? — Генерал встал и принялся, по обыкновению своему, прохаживаться по кабинету.

— Товарищ генерал, если акты судебно-медицинской экспертизы худо-бедно еще доступны для ознакомления, хотя и подозреваю, что в сильно усеченном варианте, то с интересующими нас отчетами спасателей, которые вылетали на место трагедии и непосредственно участвовали в извлечении тел из-под снега, все не так просто. Дело в том, что о странных, если не сказать больше, обстоятельствах гибели группы было доложено лично тогдашнему генсеку Хрущеву. Я думаю, это поспешило сделать именно наше с вами ведомство. И, вероятно, по его личному указанию все лишнее из отчетов было убрано. То есть сохранились только те документы, которые полностью соответствовали официальной версии. А именно: смерть ученых и двух сотрудников КГБ повлекла за собой снежная лавина, похоронившая под собой лагерь и людей, смерть которых, по заключению медиков, наступила от переохлаждения. То есть, проще говоря, все они замерзли — и точка. От себя, с вашего позволения, еще добавлю, что данная формулировка является очень общей. Это все равно что написать в медицинском заключении, что смерть наступила от острой сердечной недостаточности. Этот термин означает только то, что у потерпевших остановилось сердце. И ни в коей мере не указывает на истинную причину, повлекшую за собой смерть. Так что, как вы сами видите, если не принимать во внимание все эти яркие вспышки, которые наблюдали местные жители, и другие странности, то нам, — развела я руками, — остается только одно.

— И что же? — прищурился генерал.

— Принять официальную версию как единственно верную и сдать все эти документы, — я хлопнула ладонью по большой стопке выцветших папок, лежащих передо мной на столе, — в архив… А еще лучше — в макулатуру. Если, конечно, ее еще где-то принимают.

— Ростова, — повысил голос генерал, — не хами. Хорошо, я согласен выслушать твои соображения. Что там у нас на этот раз? Шаманы? Или инопланетяне? Ладно, — Тарасов махнул рукой, увидев, как я после его последних слов поджала губы, — не обижайся. Я весь во внимание. — Начальник уселся в свое кресло и, подперев ладонями голову, с обреченным видом приготовился слушать.

— Ну, хорошо, — начала я, — и дабы все же настроить всех здесь присутствующих на деловой лад, сразу скажу, что по своему географическому расположению плато Укок находится в непосредственной близости от государственной границы с Монголией и, соответственно, является частью пограничной зоны. Рядом с плато, всего в нескольких километрах, располагается пограничная застава. Посмотрев на карту местности, я сразу подумала, что если в небе над плато действительно были видны столь яркие вспышки, то, скорее всего, пограничные наряды, несшие службу в непосредственной близости от горного плато, просто не могли их не заметить. А, как мне хорошо известно, любая информация обо всех необычных, как, впрочем, и самых обычных явлениях или происшествиях, зафиксированных в зоне ответственности пограннарядов при несении службы по охране госграницы, в обязательном порядке фиксируется в Книге службы. С точным указанием места, времени, описанием самого явления или происшествия, и, кроме того, лица, доложившие об этом, собственноручно подписываются подо всем этим. Вот, — я вытащила из кожаной папки, которую все время до этого, дожидаясь удобного момента, держала на коленях, лист бумаги, — это выписка из Книги службы погранзаставы «Аргамджи» за 14.11.59 года. Здесь, среди всего прочего, есть чрезвычайно интересная и важная для нас запись. — Я выдержала эффектную паузу. — Зачитываю: «Пограничный наряд в составе ст. сержанта Игнатьева В. С. и рядового Лопатина М. Т., несший службу в «секрете» в урочище Кызылтаж, в 21:07 часов заметил в небе, ориентировочно у подножия горы Найрамдал, яркую вспышку белого света. Вспышка была такой силы, что осветила все окрестности в радиусе более пяти километров. При этом вокруг в течение примерно десяти минут было все видно как днем…» Я думаю, что это, вне всякого сомнения, является документальным подтверждением того, что вспышка все-таки была. Независимо от того, хотим мы этого или нет, — запустила я в огород моего дорогого начальника увесистый булыжник.

— Ну хорошо, — нехотя согласился генерал, — а что это нам дает?

— Пока не знаю, но впоследствии этот факт может иметь ключевое значение во всей этой истории. Я намерена в ближайшее время связаться по этому вопросу с учеными из Новосибирского института экспериментальной физики небесных тел. Возможно, они дадут какое-либо объяснение этому явлению. Теперь о рабочих версиях. Хочу еще раз обратить ваше внимание на тот факт, что в дневнике профессора Тетерникова имеется запись о том, что 12 ноября утром, перед тем как группа покинула турбазу и продолжила движение, к ней присоединился некий проводник. Который и сопровождал ученых до самого плато. Таким образом, группа состояла уже не из 9, как нам было известно ранее, а из 10 человек. По имеющимся же пока в нашем распоряжении данным, на месте трагедии было обнаружено всего восемь трупов. Я говорю «пока», так как уверена, что все сохранившиеся сведения об этом происшествии, мягко говоря, кем-то умело подкорректированы. Так вот, на плато были обнаружены, повторюсь, восемь тел. Тела Григория Тетерникова, как нам теперь уже точно известно, среди них не было. Это девятый так и не найденный спасателями труп. Отсюда сам собой напрашивается следующий, вполне закономерный, вопрос: куда делся еще один труп? Я имею в виду тело проводника.

— Возможно, он проводил группу до плато и вернулся обратно на турбазу? — предположил Суходольский.

— Именно так я сразу и подумала. Но потом прикинула, что, учитывая тот факт, что группа Тетерникова достигла плато Укок и стала устраиваться на ночлег вечером, а точнее, по данным дневника Тетерникова, в 18:40, когда начало уже смеркаться, а по данным метеорологов темнота наступила на плато Укок в эти сутки в 19:30, то я сразу предположила, что проводник ни за какие коврижки не отправился бы в обратный путь по темноте. Конечно, понятно, что он прекрасно знал дорогу, но вот на ночной спуск с перевала Кара-Булак, находящегося на высоте 2800 метров, да еще верхом, он вряд ли бы решился. Я переговорила со знающими людьми, и они объяснили мне, что это было бы с его стороны верным самоубийством. Даже спешившись и ведя лошадей в поводу, он почти наверняка свернул бы себе в темноте шею. Поэтому я приняла как бесспорный факт то, что проводник остался в ту роковую ночь на ночевку в лагере Тетерникова.

— По вашей версии выходит, что раз проводник остался в лагере, то и лошади, стало быть, тоже? — выстрелил коварным вопросом генерал.

— А действительно, — встрял Суходольский, — в деле нет ни одного слова об обнаруженных на месте трагедии лошадях, живых или мертвых.

— Давайте о лошадях чуть позже, — махнула я рукой.

— Но ведь факт отсутствия на месте стоянки археологов лошадей как раз и не позволяет принять ночевку проводника в лагере за бесспорный факт! — уперся Мишка.

— Ну хорошо, — устало сдалась я, — но вы же, товарищ генерал, сами просили по существу. Если вы настаиваете… Михаил, тебя интересует, куда подевались лошади? Что ж, даю уважаемому собранию справку… Давно известно, что животные, и дикие, и домашние, обладают способностью предчувствовать различные катастрофы как природного, так и техногенного характера. Землетрясения, смерчи, различного рода аварии. Эту способность животных предчувствовать приближение опасности изучают две вполне серьезные науки — сейсмобиология и биосейсмология. Таким образом, эта способность представителей животного мира неоднократно доказана научно. Вот несколько примеров. — Я достала из папки пару листков и, усмехнувшись, глядя на Суходольского, зачитала: — «Сентябрь 1927 года. Крым. Примерно за 12 часов до начала подземных толчков коровы отказались от корма и стали тревожно мычать, лошади рвались с привязи, кошки и собаки выли и скулили». Далее — Ашхабад. 1948 год. На местном конезаводе перед землетрясением лошади выбили ворота конюшни и вырвались наружу. Через два часа здание рухнуло от подземного толчка. И так далее и в том же духе на десяти листах. Данные взяты из открытых источников, то бишь из периодических изданий тех лет. Так что отсутствие лошадей как раз доказывает то, что в момент нахождения на плато экспедиции Тетерникова что-то там произошло, причем явно не техногенного характера. Еще вопросы будут? Про лошадей, я имею в виду. Товарищ генерал, я могу продолжать? По существу?

— Ну, Ростова! Уела, ничего не скажешь. Вот, Суходольский, учись, как работать надо! Продолжайте, Ростова.

— Итак, по поводу проводника. Я запросила архив в Барнауле, и мне пришел интересный ответ, — невозмутимо продолжила я, — а именно — выписка из оперативно-разыскного дела N3456/59 от 23.11.59 года о пропаже без вести гражданина Урбонаса Я. М., 1912 года рождения, уроженца Латвии, работавшего в то время старшим егерем на турбазе «Джазатор». Как вы уже поняли, это и есть тот самый проводник.

— А что же, уголовное дело по факту исчезновения данного гражданина не заводили? — удивился генерал.

— Нет. Уголовное дело не заводили. Следователь не нашел достаточных оснований для этого. В резолюционной части оперативно-разыскного дела указано, что признаки криминального характера исчезновения гражданина Урбонаса Я. М. в ходе следствия выявлены не были. По показаниям начальника турбазы Попова, гражданин Урбонас был направлен проводником группы профессора Тетерникова. Все личные документы он имел при себе. Конфликтов в коллективе с его участием не было. Угроз в его адрес не поступало. На работе гражданин пользовался заслуженным уважением. К обязанностям относился якобы ответственно. В общем, был весь такой пушистый и белый. В тот день, а именно 12 ноября 1959 года, он отправился в горы вместе с группой профессора. В его обязанности входило довести членов экспедиции до плато Укок и не позднее 19 ноября вернуться на базу. Однако в оговоренный ранее срок тот не вернулся. Поскольку связи с группой Тетерникова не было, Попов подождал еще три дня и обратился в милицию. Поиски гражданина Урбонаса положительных результатов не дали, и дело, как и положено, спустя 15 лет благополучно ушло в архив. Соответственно, нет ничего удивительного в том, что по справке Барнаульского городского отдела милиции местонахождение данного гражданина до настоящего момента неизвестно.

— В итоге на сегодняшний день мы имеем как минимум двух пропавших без вести, — глубокомысленно изрек Суходольский. — С сыном Тетерникова все более или менее понятно. Скорее всего, его тело до сих пор покоится где-то в горах, но вот пропажа проводника… А вы не допускаете мысли, что это именно он имел при себе метиловый спирт, отравил всех членов экспедиции и скрылся. Благо наверняка знал на маршруте каждую тропку?

— В принципе, за неимением лучшего, можно принять и эту версию, — задумчиво сказала я. — Но у него в этом случае должен был быть мотив. И мотив нехилый. А он пока не просматривается.

— Ростова, я понимаю, что тебе кажется гораздо интереснее версия с инопланетянами, — усмехнулся генерал, — но, поверь мне на слово, в жизни большинство преступлений совершается как раз на бытовой почве, а те, которые на первый взгляд не имеют каких-либо рациональных объяснений, либо не раскрываются вовсе — но таких дел мало, либо эти самые объяснения находятся позже. А что до мотивов… Я уверен, что если хорошенько копнуть, то в далеком и забытом всеми прошлом обязательно отыщется что-то, что могло в конечном итоге привести к столь печальной развязке, — закончил свою речь генерал и воззрился на меня.

— Товарищ генерал, поймите, я ни в коем случае не против проверки бытовой версии, но вы ведь сами говорили о том, что в организме потерпевших ни метилового, ни какого-либо другого алкоголя не обнаружили, — бросила я еще один меткий камень в огород своего оппонента в генеральских погонах.

— Совершенно верно. Но, если вы помните, я также сказал, что метилового спирта просто не было у участников экспедиции. А если там присутствовал посторонний человек, то это в корне меняет дело. И потом, не вы ли выдвинули довольно смелое предположение о том, что результаты вскрытия могли быть подтасованы? Поскольку, как я понял из вашего доклада, имеющимся документам по группе Тетерникова доверять безоговорочно нельзя, то, я думаю, мы поступим следующим образом: Суходольский возьмет на себя труд выяснить, кто из медиков, проводивших вскрытие погибших на перевале, еще жив в настоящее время, и, если таковые остались, побеседует с ними. Есть некоторая вероятность того, что эта дополнительная информация позволит нам увидеть более достоверную картину произошедшего.

— Суходольский, и ищи лучше, а то если никого из медиков в живых уже не осталось, — проворчала я, — то тогда тебе придется делать эксгумацию тел всех остальных участников экспедиции.

— А ты, Ростова, не очень-то радуйся, — остудил мой пыл генерал, — тебе задачка предстоит не легче. Запросишь из Барнаула дело о пропаже этого проводника целиком. И тогда уже крути, верти как хочешь. Пробей этого Урбонаса, или как там его, по всем нашим и милицейским картотекам и по паспортным столам. И главное — ищи мотив! Носом землю рой, а мотив найди! Мне что-то подсказывает, что причина всей этой истории скрыта в очень далеком прошлом.

— А если мотива все же нет? — заупрямилась я. — Если его в природе не существует? Тогда что — все насмарку?

— Ростова, у тебя на руках, то есть, считай, в производстве, будет дело о пропавшем без вести гражданине. Поэтому польза от твоего расследования определенно все равно будет. Только имей в виду, больше трех дней на этого проводника у тебя нет. Поняла?

— Да за эти три дня я и дело-то заполучить из Барнаула не успею, — возмутилась я.

— А ты прояви смекалку, свое упрямство, наконец, напрягись и успей. А то там, где не нужно, твоему упорству можно прямо позавидовать, а тут какое-то дело получить из Барнаула — уже целая проблема. Я понимаю, еще из Интерпола… И то успевала, умудрялась найти подход, а тут? В общем, не зли меня, Ростова, иди с богом и работай. Время уже пошло.

Смекалку свою я все же проявила — отправила запрос в Барнаул с оказией. Туда летел на один день по своим делам знакомый милицейский опер. По счастливой случайности в этот же день в Москву из Барнаула возвращался наш фельдъегерь. Таким образом, мне оставалось только состыковать их обоих в аэропорту и ждать, пока самолет из Барнаула не совершит посадку в Шереметьеве. Заполучив заветную папку, я заперлась у себя в кабинете и приступила к изучению документов.

На второй минуте изучения документов, подшитых в тоненькую картонную папочку и именуемых в таком виде не иначе как оперативно-разыскное дело N 3456/59, мне стало понятно, что совсем не простым парнем был этот бесследно исчезнувший в ноябре 1959 года старший егерь турбазы «Джазатор» гражданин Урбонас Я. М. Нет, на работе он, что вполне естественно, характеризовался очень даже положительно, но вот в прошлом, как оказалось, а именно до 1945 года, марта месяца, был сотрудником НКВД, и по документам выходило, что долгое время капитан Урбонас Я. М. служил не где-нибудь, а в системе Главного управления Сиблага. Об этих натасканных на человеческое мясо спецах я была в свое время наслышана от знающих людей. Особенно много воплей и слюней пришлось по этому поводу на период девяностых, когда совсем ошалевшие от вседозволенности демократы всех мастей, ошибочно принимая анархию за свободу и гласность, визжали о зверствах в лагерях ГУЛАГа на всех телеканалах и площадях. Справедливости ради надо сказать, что если бы они узнали тогда всю правду, то многие борцы за демократию тех времен мгновенно слегли бы с инфарктами. А посему таинственная фигура пропавшего проводника, уволившегося в запас в звании капитана, заинтересовала меня просто чрезвычайно. Нужно, подумала я, чувствуя горячий след, делать запрос в кадры. А они уже ответят, где в настоящее время находится запрашиваемый нами материал. Здесь возможны варианты. Дело может находиться в Главном архиве РФ или в Управлении кадров ФСБ России, а может, и в Центральном архиве МВД России. Однако без подписи генерала тут в любом случае не обойтись. Личное дело сотрудника просто так нам никто не даст. Кроме того, необходимо продумать, как убедительно пристегнуть гражданина Урбонаса Я. М. к нашему расследованию. Поскольку генералу почти наверняка придется в запросе как-то обосновывать наш интерес к этому гражданину. Хотя я точно знала, что у нашего генерала была возможность получить такого рода информацию и не вполне официальным путем, несмотря на всю секретность. Конечно, была вероятность вытянуть очередную пустышку, но я чувствовала, что в личном деле проводника что-то есть. Не очень-то лица прибалтийских национальностей рвались в то непростое время служить в таких гнилых местах, как Сиблаг. Возможны, конечно, исключения, но я почему-то была уверена — без серьезного залета по службе здесь не обошлось. А выяснить, чем и когда провинился этот Урбонас и за что конкретно его отправили в столь далекую ссылку, если, конечно, я была права, можно было, только тщательно изучив и проанализировав его личное дело и проследив все его перемещения по службе. В этом плане особой информативностью всегда отличалась так называемая «Анкета специального назначения работника НКВД (МВД СССР)», которая существовала в наших органах начиная еще с 1920-х годов. Правда, в системе военного делопроизводства этот документ повсеместно стали заводить только в 1930-е годы, и применялся он исключительно для сбора точных и исчерпывающих сведений о командно-начальствующем и политическом составе войск НКВД-МВД СССР. Анкета полностью заполнялась и подписывалась лицом, на которое заводилось личное дело. Данные анкеты тщательно проверялись и заверялись лицом, ответственным за работу с кадрами, как правило помощником начальника штаба части по строевой подготовке, и скреплялись синей гербовой печатью подразделения. Данные, содержащиеся в этой анкете, всегда являлись наиболее полными и не менялись, а только дополнялись в течение всего периода службы сотрудника. Правда, сведения, содержащиеся в этом документе, всегда являлись секретными. Вот именно этот документ на нашего фигуранта Урбонаса я и собиралась заполучить через нашего генерала…

…«Урбонас Ян Мартынович, родился 15.12.1912, место рождения — усадьба Кикос, ныне Латвия. Латыш, капитан НКВД (02.09.1937). В РККА с 1929 г., в НКВД-МГБ с янв. 1934 г., член компартии с 1932 г. Окончил 4-ю Киевскую артиллерийскую школу (06.1931–01.1933). Начальник прожекторной станции артиллерийской бригады (02.1933– 12.1933). Старший следователь Главного управления НКВД СССР (01.1934–11.1937). От занимаемой должности освобожден, назначен в распоряжение 7-го отделения Сиблага (01.1938). Начальник лагпункта «Мыюта» ГУЛАГ НКВД СССР (01.1938–03.1946). С апреля 1946 г. в запасе. С ноября 1959 г. считается без вести пропавшим. Центральный архив РФ». Я закончила читать и бросила папку на стол. «Все, — подумала я. — Круг почти замкнулся. Осталось совсем немного, еще чуть-чуть». Я это чувствовала. Нужно только выяснить, что такого натворил Урбонас, будучи следователем на Лубянке. Я была практически на сто процентов уверена, что этот товарищ имеет самое непосредственное отношение ко всей этой темной истории. Неспроста он пропал. Ой как неспроста. Что-то у них там произошло. И это что-то был наверняка серьезный конфликт. Одной стороной конфликта, как мне виделось, был господин Урбонас, это, как говорится, к бабке не ходи. А вот вторая сторона была мне пока неизвестна. В принципе это мог оказаться любой из членов экспедиции. Исключая разве что Лизу Каменеву. Я видела ее фотографию в доме Тетерникова и была уверена — такая хрупкая и милая девушка вряд ли стала бы участвовать в конфликте, который, по-видимому, закончился убийством. В том, что проводник экспедиции мертв, я уже почти не сомневалась. И у меня этому убеждению была очень веская причина. Отпечатки пальцев Урбонаса, как бывшего сотрудника НКВД, имелись в его личном деле. И до сих пор они нигде не засветились. В свою очередь, этому тоже было два вполне убедительных, как мне казалось, объяснения. Или хозяин отпечатков был давно мертв, или, что совсем маловероятно, но все же, залег на дно в какой-нибудь глубинке и до сих пор сидел безвылазно в своей норе. Однако в это верилось с трудом. Урбонас был в свое время сотрудником НКВД и, соответственно, должен был иметь определенный склад характера, как правило присущий людям нашей профессии. Конечно, исключения могли иметь место, но только не в данном конкретном случае. В этом я была убеждена. Кроме того, из его личного дела косвенно следовало, что, будучи следователем центрального аппарата на Лубянке, он совершил какое-то должностное преступление. По всей видимости, это должен был быть очень серьезный проступок, если его сослали в такую тьмутаракань! И в результате, просто невероятно, за целых девять лет он не получил ни одного очередного звания! Да, с одной стороны, вероятно, проступок он совершил очень серьезный. Но, с другой стороны, не настолько, чтобы попасть под следствие. Иначе, учитывая специфику конца 30-х, его просто прислонили бы к стенке и влепили пулю в затылок. Ан нет. Вывернулся как-то. Ладно. Теперь было хоть ясно, где копать.

— Ростова, поделись с нами своими соображениями, сделай одолжение, порадуй старика. — Генерал был сегодня в прекрасном расположении духа и потому позволил себе быть с нами ласково-добродушным. Но я, да и все остальные присутствующие хорошо знали, что такое настроение генерала было обманчивым, как жаркая погода в марте месяце. Суходольский, тот и вовсе насторожился, аж голову в плечи втянул. Но генерал делал вид, что не замечает нашей напряженности, и продолжал играть с нами, как кошка с мышкой.

«Ладно», — мысленно согласилась я с навязанными мне правилами игры и встала для доклада.

— Товарищ генерал, версию о треугольнике, я имею в виду возможный конфликт между Урбонасом и двумя сотрудниками КГБ, которые входили в состав экспедиции Тетерникова, можно смело отбросить. Никаких пересечений до экспедиции на Алтай у них не было. И, судя по всему, быть не могло. Лейтенант Мирошниченко, 1937 года рождения, воспитывался в детском доме в Горьком. Окончил там же десятилетку и поступил в школу госбезопасности в 1955 году. Окончил ее как раз в июне 1959 года и всего четвертый месяц работал оперуполномоченным КГБ по Горьковской области. Для участия в экспедиции был направлен по разнарядке центрального аппарата. Я разговаривала с их кадровиком по телефону. Удалось сразу дозвониться к нему домой. Он, конечно, давно пенсионер, но вошел в положение. Сразу все вспомнил и очень подробно и вполне толково изложил. Дня через три его объяснение получим в письменном виде. Так вот. Тогда выбор был сделан в пользу Мирошниченко совершенно случайно. Пришла разнарядка, они и отправили в Москву самого молодого и неопытного. Согласитесь, этим и по сей день грешат многие начальники.

— А родители этого Мирошниченко? — Генерал смотрел выжидающе. — Вы выяснили, кто они? Если репрессированные, то сразу имеем мотив.

— Отец, Мирошниченко Матвей Ильич, погиб в шахте в 1937 году. Практически сразу после рождения сына. Мать, Мирошниченко Мария Николаевна, умерла при родах. Других родственников не имел. Так что, как видите, — развела я руками, — с Мирошниченко мимо. Второй сотрудник КГБ, погибший в экспедиции, — Атлетов Ашот, армянин. С Мирошниченко погодок. Сотрудник Наро-Фоминского отдела КГБ по Московской области. Прибыл также по телеграмме из Главного управления. С его сослуживцами и кадровиками связаться пока не удалось. Те из них, кто проживал на территории РФ, уже умерли. Остался ли кто из родственников на родине в Армении, пока неизвестно. Хотя чисто теоретически можно предположить, что между ним и Урбонасом произошла ссора, закончившаяся смертью второго. Армяне, как известно, народ эмоциональный. Но, проверяя эту версию, все равно плясать нужно от трупа Урбонаса. А его у нас нет. Считаю, что необходимо опросить людей на турбазе «Джазатор» и местных жителей поселка Мыюта, где находился вверенный Урбонасу лагпункт. Я предварительно поинтересовалась. Там, в этой Мыюте, находилась так называемая «командировка», где содержались исключительно женщины. Возможно, удастся зайти именно с этой стороны.

— Понятно, как говорится — нет тела, нет дела, — хмыкнул Суходольский. — Честно говоря, я сильно сомневаюсь, что по нашим запросам там будут рыть землю. Скорее всего, отпишутся, и все. У них там наверняка своих забот хватает.

— А кто говорит про запросы? — возмутилась я. — Михаил, вы уже давно должны были постигнуть простую житейскую истину: если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, — сделай его сам.

— Ты на что намекаешь? — задохнулся от возмущения Суходольский, начисто забыв о присутствии генерала. Такое нарушение субординации, естественно, не могло сойти ему с рук, и ответ последовал незамедлительно.

— Суходольский, — повысил голос генерал, — я, случайно, вам не мешаю? Может, мне выйти?

— Извините, товарищ генерал, — спохватился Мишка, но было поздно.

— Вам, товарищ полковник, следует более уважительно относиться к старшим. Впрочем, ваше воспитание — это не мое дело. Но, пользуясь своим более высоким положением в этом, — генерал многозначительно обвел взглядом кабинет, — помещении, позволю себе напомнить вам некоторые пункты Устава Вооруженных сил. Так вот, прежде чем обратиться к младшему по званию, следует испросить на то разрешения у более старшего начальника, находящегося рядом. Продолжайте, Ростова.

— Я считаю, что необходимо создать специальную следственную группу с самыми широкими полномочиями и незамедлительно командировать ее по маршруту Тетерникова. На мой взгляд, это тот самый случай, когда информацию придется добывать самим и на «земле», как говорят опера. В архивах информация, как правило, однобокая и неполная. Я, конечно, понимаю, что господин Суходольский не в восторге от моей идеи самостоятельно лазить по Алтайским горам, — ехидно посмотрела я на пристыженного полковника, — но другого выхода я лично не вижу, — села я на место.

— Ну что же, — генерал внимательно посмотрел мне прямо в глаза, — если вы считаете фигуру Урбонаса нуждающейся в детальной разработке, то, пожалуй, что, кроме как посетить Алтай, другого пути у нас действительно нет. А самих членов экспедиции, то бишь ученых, отработали?

— Там тоже ничего для нас интересного нет. Обычные люди. Со своими, конечно, прибамбасами, не без этого. Одним словом, — ученые, — открыла я другую папку. —  Начальник экспедиции, профессор Тетерников Лев Иванович, как оказалось, был женат второй раз. Первая жена умерла при родах. Таким образом, получается, что Григорий Тетерников вовсе не родной сын Маргариты Петровны, второй жены профессора, с которой я беседовала. И она ни словом мне об этом не обмолвилась. Впрочем, это вполне естественно. Я на ее месте тоже лишний раз не стала бы распространяться на эту тему. Тем более что я об этом и не спрашивала. Теперь — Лиза Каменева. Старший лаборант. Родная дочь профессора Каменева. Ее отец возглавлял институт до 1937 года. Участвовал в качестве руководителя в нескольких научных экспедициях на Тибет и Алтай. Кстати, именно он и нашел во время своей последней экспедиции пресловутый скифский щит, взятый Тетерниковым из Исторического музея за несколько дней до печально известных нам событий. В ноябре 1937 года, буквально за несколько минут до того, как за ним пришли молодчики из НКВД, профессор Каменев застрелился. Странно в этой истории то, что Лиза родилась по документам в феврале 38-го, а жена Каменева умерла за несколько лет до этого. Кто настоящая мать девушки, установить пока не представляется возможным. Известно только, что до 1947 года она воспитывалась в специальном детском доме N 15/45 НКВД Вологодской области. Детский дом этот просуществовал до 1953 года и интересен тем, что в нем содержались исключительно дети «врагов народа». Те, чьи родители были репрессированы и осуждены по политическим статьям. Как известно, детям, попавшим туда, сначала присваивались номера, а потом давались другие имена и фамилии. Каким образом Лиза Каменева, попавшая в дом малютки НКВД в грудном возрасте, узнала, что она дочь профессора Каменева, — решительно непонятно. Правда, Каменевой Елизаветой она снова стала только в апреле 1954 года. А до этого по документам значилась как Варвара Александровна Афанасенко. Я выяснила, Афанасенко — директор детского дома, и больше половины детей получили взамен своих настоящих фамилий фамилию директора. Впрочем, это тоже вполне обычная практика тех лет. Интересно то, что профессор Каменев работал над своей темой совместно с группой ученых, в которую входил и наш потерпевший — Тетерников. Тогда еще, правда, не профессор, но подающий очень большие надежды младший научный сотрудник. Его волна арестов не затронула…

— А остальных сотрудников Каменева? — быстро спросил генерал.

— Он единственный из всех был освобожден буквально через несколько дней после ареста. Все остальные ученые, входившие в группу Каменева, были осуждены к длительным срокам заключения.

— А вы не находите, что это само по себе более чем странно. — Генерал остановился и обвел нас тяжелым взглядом. — Их научный руководитель за несколько часов до ареста пускает себе пулю в лоб, все сотрудники оказываются на Лубянке… и в итоге — в лагерях. А Тетерников благополучно возвращается через несколько дней к себе домой?

— Мало того, — продолжила я, — работает в том же институте до самой войны, добровольцем уходит в ополчение. Воюет, судя по личному делу, очень даже неплохо. Получает ранение под Москвой. После госпиталя возвращается в строй и доходит-таки до Берлина. В результате орденов и медалей — полная грудь. Войну закончил майором. В 1946-м возглавляет вышеупомянутый институт и работает там до 1959 года, ноября месяца. Дальше вы знаете. Экспедиция на Алтай и трагическая гибель.

— Получается, что Тетерников был своего рода правопреемником исследований профессора Каменева? Или они занимались разными темами? — спросил генерал.

— Сейчас, конечно, сказать сложно, ведь документов никаких не осталось. Да и из сотрудников Каменева, я проверяла, никто из лагерей так и не вернулся. Таким образом, Тетерников — единственный уцелевший, тогда сами знаете, какие были времена. Конечно, понятно, что, учитывая интерес профессора к древнему щиту, найденному Каменевым, можно предположить, что Тетерников после войны продолжил работать над темой Каменева. Просто мы не знаем пока, что это была за тема. Как вы помните, перед последней экспедицией Тетерников забрал из своего кабинета все до последней бумажки. Куда он это все дел — большой вопрос. Но без этой информации у нас ничего не получится. Нам нужно хоть от чего-то оттолкнуться, — пожала я плечами.

— Ну хорошо. — Генерал встал и стал нарезать круги по кабинету. — Давайте с самого начала.

— Лейтенант! — во все горло гаркнул капитан Урбонас, пошатнувшись, встал из-за стола и, смахнув на пол ополовиненную бутылку водки, направился к двери. — Лейтенант! Зэка номер 579 ко мне! Срочно!

— Товарищ капитан, вы бы прилегли отдохнуть, — сочувственно глядя на начальника, проговорил заглянувший в дверь лейтенант.

— Я сказал, зэчку эту ко мне немедленно! А то я тебя самого раком поставлю!

Лейтенант молниеносно исчез за дверью.

Урбонас нетвердым шагом подошел к криво висевшему на дощатой стене пыльному и мутному зеркалу. Поскреб щетину на подбородке. Из зеркального сумрака на него смотрел осунувшийся, неопределенного возраста субъект с темными сизыми мешками под опухшими от пьянки глазами, давно превратившимися в щелочки. Капитан размахнулся и со всей силы шарахнул кулаком по стене. Зеркало качнулось и рухнуло на пол, с тонким звоном разлетевшись на тысячи осколков. Урбонас с досады пнул кучу темного, скрипнувшего под его сапогом стекла и обернулся на скрип двери. Лейтенант быстро впихнул заключенную в комнату и торопливо выскочил наружу. Та, еле удержавшись на ногах, остановилась на пороге. Урбонас молча разглядывал вошедшую, будто видел впервые. Слегка наклонив голову вперед, он чувствовал, как сильнейшее желание, как всегда, начинает зарождаться где-то в районе паха и затем стремительно, жгучими, нестерпимыми волнами-толчками охватывает все тело, заставляя огнем полыхать лицо. Мышцы наливаются необыкновенной силой, а в груди разрастается что-то дикое, заставляющее полностью терять контроль над собой. Маленькое слабое существо стояло в дверях перед ним, и он упивался полной и безраздельной властью над этой женщиной. Над женщиной, из-за которой рухнула вся его карьера, полетели псу под хвост такие сладкие и, казалось, легко достижимые мечты. Вся его жизнь съежилась из-за нее до этого маленького пятачка убогой Мыюты. Вечно заснеженной и морозно-колючей. Как он ненавидел это место с его вечным пронзительным скрипом раскачивающихся на ледяном ветру тусклых ржавых фонарей, длинными рядами заиндевевшей колючей проволоки и убогой колченогой деревянной вышкой с пулеметом посреди сугробов плаца, по периметру которого стояли занесенные снегом почти под самую крышу деревянные бараки! Урбонас встряхнул головой. Сейчас он повалит эту женщину на пол и будет бить. Пока не схлынет с него лютая ненависть. Капитан сделал шаг вперед. Нет, несмотря ни на что, эта маленькая, но стойкая женщина уже не боялась его. Время, когда она страшилась его, буквально цепенея от ужаса, прошло. Это было давно. Несколько лет назад. Когда он первый раз допрашивал ее на Лубянке. Но только сейчас он отчетливо понял, что тогда она боялась совсем не за себя, а за своего еще не родившегося ребенка. А сейчас страха в ее глазах больше не было. В них светилась только ненависть. Лютая и страшная. Он вдруг понял это совершенно отчетливо. Она не боялась его. Его, который мог в одно мгновение лишить ее жизни, и она, подобно многим, могла превратиться в маленький снежный и безымянный холмик на окраине этой самой вьюжной Мыюты. И тогда она уже точно никогда не увидит свою дочь. Он вспомнил, как сам приехал в тюремную больницу и буквально вырвал из ее рук маленький теплый сверток, тут же зашедшийся громким плачем. Как вез этот насквозь пропахший мочой орущий комочек в Дом малютки НКВД и с облегчением сдал неприветливой нянечке в засаленном белом халате. И сразу почувствовал, как будто целая гора свалилась с плеч.

«Не зря все-таки говорят, — подумал он тогда, — что палач и жертва испытывают друг к другу ни с чем не сравнимые чувства».

Вдруг она подняла взгляд и внимательно посмотрела ему прямо в глаза. Нет, еще раз убедился он, она не боится его, захлебывающегося собственной злобой, она презирает его! Ярость охватила Урбонаса. Он сейчас покажет этой шалашовке! Он увидит наконец слезы отчаяния в этих бесцветных и, казалось, навсегда потухших, а некогда таких озорных и задорных глазах! Ей все равно рано или поздно придется рассказать ему, куда она спрятала архив профессора. Но если она хочет и дальше подвергать себя таким мучениям, пожалуйста! Но признание он все равно вырвет из нее и тогда… Урбонас даже прикрыл глаза от этой приятной мысли. Тогда его наконец оценят по заслугам. Можно будет вернуться в управление в Москву и получить такое долгожданное звание майора. Капитан вновь посмотрел на девушку, и ярость снова захлестнула его.

— Ну что? — Урбонас встал, легко скинув ноги со стола, и подошел к ней. — Будешь и дальше молчать? Я сейчас предлагаю тебе хорошую сделку. Ты рассказываешь мне, куда делся архив профессора, а я навсегда исчезаю из твоей жизни. Даже могу пообещать тебе, что сразу, как только меня переведут в Москву, я найду твою дочь и позабочусь о ней, пока ты не выйдешь на поселение. По-моему, очень хорошее предложение, как ты считаешь? — Урбонас опять усмехнулся, заметив, как при упоминании о дочери в уголках глаз девушки блеснули слезы. — Тебе сейчас стоит всего-навсего кивнуть мне головой, и ты тут же покинешь этот кабинет. Я оставлю тебя в покое на целую неделю. Ты отдохнешь, будешь усиленно питаться, а потом расскажешь мне, куда ты спрятала бумаги Каменева, и все твои мучения сразу закончатся. Ну? Я жду.

Девушка подняла голову и долгим взглядом потухших глаз посмотрела на своего мучителя. Казалось, даже небольшая искорка надежды проскочила в этих глазах. Но уже через мгновение она взяла себя в руки и, упрямо сжав губы, отрицательно качнула головой.

— Ну как знаешь — у меня время еще есть, в отличие от тебя. — Капитан сплюнул на пол и крикнул в закрытую дверь: — Лейтенант, ко мне!

Лейтенант бочком протиснулся в кабинет и поднял взгляд на заключенную. Жалость снова захлестнула его, казалось накрыв с головой.

— Хватит пялиться! — недовольно рявкнул капитан. — Впрочем, если хочешь, можешь взять ее прямо здесь и сейчас. — Лейтенант испуганно шарахнулся в сторону и отрицательно замотал головой. — Так, Семенов, — капитан сел за стол, — зэка номер 579 — в карцер до утра.

— Товарищ капитан, на улице минус сорок три. Замерзнет…

— Выполнять, я сказал! — рявкнул Урбонас.

Когда за ними закрылась дверь, Урбонас встал и подошел к окну. Через заметенный снегом плац шел лейтенант в длинном по колено овчинном тулупе с закинутым за спину автоматом. А впереди брела подгоняемая ледяным ветром и утопая по колени в сугробах маленькая девичья фигурка. Капитан не отходил от окна до тех пор, пока они не миновали большой желтый дрожащий круг света от раскачивающегося на шквальном ветру фонаря и не скрылись в темноте за углом барака…

— Товарищ капитан! — Урбонас с трудом разлепил веки. Голова гудела как колокол. Во рту ощущалась кислая вонь рвотных масс. — Товарищ капитан! — Пытаясь найти источник раздражающего звука, Урбонас повернул голову и увидел испуганное лицо лейтенанта, который сильно тряс его за плечо.

С трудом подняв голову чуть выше, капитан тут же почувствовал сильнейший позыв к рвоте и поспешно перегнулся через край кровати. Лейтенант очень вовремя с жутким грохотом пододвинул к кровати жестяной тазик, в который тут же, толчками освобождая желудок, полилась зловонная жидкость. Капитан, почувствовав наконец некоторое облегчение, понял, что в состоянии подняться, медленно встал и вопросительно уставился красными воспаленными глазами на лейтенанта:

— Ну, что там у нас случилось?

— Вас к телефону. Начальник 7-го отделения. Срочно.

Урбонас, сопя и проклиная на чем свет стоит вышестоящее начальство, посмевшее потревожить его в такую рань, быстро накинул овчинный тулуп и резво выскочил на улицу. От обжигающего морозного воздуха ему враз полегчало, и он, взяв в руки черную и тяжелую эбонитовую трубку телефона, почувствовал себя уже значительно лучше.

— Капитан Урбонас у аппарата, — стараясь говорить бодрым голосом, доложил он.

— Ху…нас! — отозвался на том конце провода начальник. — Быстро бери руки в ноги и выезжай ко мне. Через два часа прибывает генерал. Ты меня понял? — прохрипели в трубке.

— Какой генерал? — заикаясь, проблеял Урбонас.

— Ты что там, в своей Мыюте совсем мозги себе отморозил? — грозно спросили. — Сам… приезжает. Сегодня у меня проводит совещание, а завтра по всем командировкам Чуйского тракта с инспекцией двинет. К тебе первому. У тебя же — женская. Так что оставь за себя этого, как его? Ну, ты меня понял. Молодого. И чтоб порядок был! Пока будешь у меня на совещании, пусть твой зам все говно подчистит. И чтоб комар носа! И смотри у меня, чтобы никаких жалоб со стороны спецконтингента не было. Если что, ты меня знаешь — сгною. Ты все понял? Давай. Жду.

Урбонас положил трубку и только тогда понял, что протрезвел окончательно. Вспомнил, что было вчера вечером, и, мгновенно вспотев, как был, в тулупе и валенках на босу ногу, опрометью бросился прямо через сугробы в карцер. Распахнул дверь и замер на пороге. Помещение камеры было пусто.

— Лейтенант! — белугой взвыл капитан. — Где ты, чтоб тебя черти разорвали!

— Здесь я, — шумно задышал в затылок лейтенант.

— Зэчка где?

— Я приказал отнести ее в барак к Верке-фельдшеру, — промямлил лейтенант. — Утром я зашел в карцер, а она уже холодная вся и без сознания. Так и отнесли к Верке в барак.

— У-у! — взвыл Урбонас и, схватившись за голову, выскочил на улицу. Пронесся, не замечая сугробов, в женский барак, влетел и снова замер на пороге. На столе, застеленном белоснежной простыней, вытянувшись во весь свой небольшой рост, лежала она. Чистая, умытая, с умиротворенным выражением лица отмучившейся грешницы. Тонкие белые руки спокойно лежали вдоль тела покойницы. Чистенькая роба, отглаженная темно-синяя юбка, на ногах бумажные носки. А вокруг толпа женщин. В скорбных темных платках. На землистого цвета лицах, обращенных к нему, — ничем не прикрытая ненависть. И не просто ненависть, а лютая, испепеляющая и не знающая страха и границ. Урбонас, не выдержав этого взгляда сотен горящих ненавистью женских глаз, попятился к двери и, едва ощутив спиной ее холодные доски, развернулся и стремглав выскочил наружу, едва не сбив с ног лейтенанта…

— Таким образом, — закончила я доклад, — мы имеем все основания полагать, что интересующие нас события так или иначе завязаны на проводнике со столь яркой биографией. Связь Урбонас — Лиза Каменева я сразу отметаю. Она в то время была еще совсем младенцем. Тетерников провел на Лубянке всего три дня и потому, как мне кажется, вряд ли успел поиметь «зуб» на органы. Хотя тот факт, что среди остальных членов экспедиции Тетерникова не было репрессированных, пока абсолютно ни о чем не говорит. Скорее даже наоборот. Но все возможные связи Урбонас — Тетерников я бы со счетов не сбрасывала. Наш профессор — пока единственный выживший из всех сотрудников института, оказавшихся в застенках НКВД в приснопамятных тридцатых. А посему, — обратила я свой взгляд к генералу, — считаю целесообразным искать тех, кто еще из всей этой компании уцелел после ареста. А для этого до нашей командировки на Алтай считаю необходимым самым внимательным образом ознакомиться со всеми делами, которые вел Урбонас в свою бытность следователем на Лубянке. И, по возможности, опросить всех уцелевших фигурантов. Если таковые остались еще в живых. Уверена — мотив, если он, конечно, есть, мы найдем в этих документах.

— Ну что же, если возражений нет, — обвел нас внимательным взглядом генерал, — я дам команду предоставить вам, Ростова, все интересующие материалы.

— И, пожалуйста, сделайте официальный запрос в Исторический музей по поводу этого злополучного скифского щита. Возможно, они успели сделать какие-либо описания или даже фотографии раритета. Ну, и если уж совсем повезет, то неплохо было бы встретиться с сотрудниками музея, видевшими, а еще лучше, державшими в руках этот экспонат, — добавила я.

— Попробуем, — вздохнул Тарасов, — материалы по всем делам Урбонаса, скорее всего, хранятся в нашем Центральном архиве. Суходольский, завтра займись этим. Я же, со своей стороны, на всякий случай отправлю запрос в Главный информационно-аналитический центр МВД РФ на Новочеремушкинскую, где централизованно хранятся сведения об арестах, осуждениях, отбывании наказаний и, главное, месте хранения архивных уголовных дел. А вот в Исторический музей вам, Ростова, лучше съездить самостоятельно. Чтобы полностью исключить формальный подход руководства музея. Ну, вы понимаете, о чем я говорю. Так что завтра Суходольский — в архив, а Ростова — в музей. Если возражений нет, то все свободны.

— Ну, предмет, который вас интересует, назвать боевым щитом, конечно, нельзя. — Несмотря на все усилия, встретиться и поговорить с кем-нибудь из старейших работников музея мне так и не удалось. Как назло, все они были в отпуске или давно на пенсии. Так что я решила — раз уж все равно приехала, терпеливо выслушать мнение по этому вопросу молодого специалиста. —  Это был предмет не прикладного, так сказать, назначения, а скорее ритуального. — Совсем юная девчушка Света, лет двадцати с небольшим от роду, энергично подхватила меня под руку и решительно поволокла к выходу на Красную площадь. — Курить хочу, просто сил нет, — пояснила она. — Если вы, конечно, не против. А то в помещении музея это запрещено. Приходится курить там, — махнула она рукой в сторону ГУМа.

Я не возражала, ибо, во-первых, сама была не прочь подымить, а во-вторых, прекрасно знала, что в курилке контакт практически с любым человеком устанавливается куда быстрее, чем на рабочем месте.

— Так вот, — начала девушка, торопливо прикуривая длинную тонкую сигарету, — насколько я могу судить, а сама я фрагментов щита, естественно, не видела, это был набор, причем неполный, обыкновенных бронзовых табличек, покрытых клинописью. Ну это такая скифская письменность, — пояснила она. — Профессор Каменев во время своей экспедиции на Алтай еще в 37-м году обнаружил эти таблички в древнем скифском захоронении. По утверждению профессора, этими самыми бронзовыми элементами был покрыт деревянный щит похороненного в могильнике неизвестного скифского воина. Но поскольку щит от времени уже рассыпался в прах, а само захоронение к моменту обнаружения оказалось уже частично разграблено, фрагменты щита с клинописью были разбросаны на довольно большом расстоянии друг от друга. А потому Каменеву удалось собрать лишь неполный комплект. При сопоставлении найденных фрагментов, правда, уже в Москве, выяснилось, что не хватает трех штук. Поскольку находка имела большое историческое значение, руководством института сразу было принято решение на следующий сезон провести более тщательное исследование могильника. Но, как известно, профессор Каменев покончил с собой, а потом началась война, и вторая экспедиция на Алтай состоялась только в ноябре 1959 года и закончилась, как я слышала, ужасной трагедией.

— А скажите, почему экспедиция профессора Тетерникова отправилась в путь в ноябре? Вы не находите, что это не совсем, а точнее — совсем не подходящее время для проведения раскопок на Алтае?

— Нахожу, — жадно затянувшись сигаретой, ответила Света, — но, насколько я понимаю, заявку на проведение экспедиции подавал в ученый совет сам Тетерников, а он тогда имел там большой вес. И ее, в смысле заявку, естественно, утвердили. Поскольку изначально она уже была заявлена в утвержденном научном плане института. Странно, конечно, но тем не менее это так.

— Ну хорошо, а расшифровкой этих табличек кто-нибудь занимался? Сейчас известно, что было написано на фрагментах?

— Расшифровкой сразу по прибытии в Москву занялся сам Каменев. У него в то время была репутация великолепного знатока античных языков и скифской клинописи. Но, — девушка еще несколько раз жадно затянулась сигаретой, — насколько мне известно, после смерти профессора все материалы по его работам таинственным образом исчезли. Так что по этому вопросу вам лучше все-таки обратиться сразу в центральные архивы ФСБ. Поскольку научно-исследовательский институт профессора Каменева был тогда в прямом подчинении НКВД и в настоящее время, а именно с 1960 года, к сожалению, не существует. Возможно, этой темой занимался после войны преемник Каменева профессор Тетерников. Он, кстати, и возглавил институт после войны. Но в любом случае вам лучше всего запросить архивные материалы. Может, там что-то и сохранилось. В нашем же музее фрагменты щита находились на хранении всего несколько месяцев, так что сами понимаете, — развела руками Светлана. — Хотя, скорее всего, на табличках не было ничего сенсационного. Как правило, скифы ограничивались тем, что просто перечисляли основные даты жизни захороненного воина и сильно преувеличенные описания его прижизненных подвигов. По крайней мере, это было у скифов в порядке вещей. Так что особых сенсаций от расшифровки этих образцов клинописи я бы не стала ожидать.

— По Историческому музею у нас пока полный тупик. Как выяснилось, фрагменты древнего щита хранились в музее всего несколько месяцев, а посему их в глаза никто не видел. Интересный факт. В комплекте бронзовых табличек, привезенных Каменевым с Алтая, не хватало трех штук. Поскольку, по утверждению сотрудницы музея, захоронение к моменту обнаружения было уже частично разграблено. Сотрудница музея предположила, что полной расшифровкой клинописи, скорее всего, занимался Тетерников. Причем уже после войны. Во всяком случае, она уверенно назвала в качестве преемника Каменева именно его, — доложила я, постоянно сдувая со лба прилипающие от жары кончики волос. Жара в кабинете Тарасова стояла просто невероятная. И почему только он не включит кондиционер, гадала я. — Но до Тетерникова раритетами плотно занимался сам Каменев. У него была репутация лучшего в СССР специалиста по скифской клинописи. Однако после его смерти все документы таинственным образом также исчезли. Просто Бермудский треугольник какой-то! По этой причине, что именно записано на найденных на Алтае табличках, на сегодняшний день не известно никому, в том числе и сотрудникам музея. Но тем не менее определенно вырисовывается истинная цель экспедиции Тетерникова. Я считаю, что на самом-то деле искали они недостающие таблички с клинописью. Вероятно, Каменеву не удалось полностью восстановить текст из-за отсутствия этих самых трех элементов. Правда, сотрудница музея Светлана, с которой мне удалось пообщаться, так сказать, накоротке, уверенно пояснила, что на таинственных табличках ничего сенсационного, скорее всего, нет. Только вот непонятно, из-за чего тогда весь сыр-бор.

— Вот, — будто угадав мои мысли, огорченно развел руками генерал, — что-то снова испортилось в этой чертовой системе кондиционирования. Так что потерпите немного. Я лично уже вторые сутки задыхаюсь от жары. Суходольский, теперь вам слово.

— В архиве мне удалось выяснить следующее — все фигуранты дел, а Урбонас вел только политических, говорили о жестокости и нарушении элементарных человеческих прав. Так, например, бывшие подследственные указывали на постоянные избиения и применение пыток. Причем все они как один упоминали о печатке или перстне Урбонаса, которым он наносил тяжелые увечья подследственным. Вот выдержка из показаний гражданки Самойловой И.Г.: «…Старший следователь Урбонас, требуя признать вину моего супруга комкора Самойлова в контрреволюционной деятельности, избивал меня ногами, чем нанес мне увечья, которые не позволяли продолжать трудовую деятельность. При этом самые болезненные удары следователь наносил имеющейся у него на безымянном пальце левой руки золотой печаткой в виде треугольника. Эти травмы были очень болезненны и не заживали потом длительное время…»

— Стоп! — почти крикнула я. — Суходольский, у тебя есть полный список дел, которые вел Урбонас?

— Конечно, есть, — удивленно посмотрел на меня Мишка и протянул папку, — вот, держи, только не нервничай ты так.

Я схватила папку и начала быстро пролистывать, просматривая фамилии подследственных. Закончив, я бросила папку на стол и пробормотала:

— Не может быть.

— Чего не может быть? — Мишка начинал злиться. — Ты уж снизойди до нас, простых смертных, объясни, в чем дело.

— Мишка, ты уверен, что в твоем списке указаны все дела, которые вел Урбонас? — глухо спросила я.

— Абсолютно. А что, что-то опять не так?

— В том-то и дело, что все не так! — в сердцах воскликнула я. — Понимаешь, этот перстень, ну, треугольной формы… У матери Григория Тетерникова есть треугольный шрам на левом виске.

— И вы, конечно, сразу решили, что этот шрам не что иное, как следы пыток в застенках НКВД? Ростова, не делайте мне весело, как говорят в Одессе. Вы не находите, что это было бы слишком просто? — раздраженно спросил генерал.

— Нет, не нахожу. Она так и сказала — цитирую: «…У меня в свое время тоже, правда, очень давно, был хоть и очень незначительный, но все же достаточно неприятный опыт общения с вашими, так сказать, коллегами…»

— Ну и что, — усмехнулся Суходольский, — может, она имела в виду своего участкового, который, замотанный прорвой безнадежных дел и ловлей шпаны, отказался принять у нее заявление на аморальное поведение мужа соседки? Или еще что-то в этом роде.

— А шрам у нее откуда? — упрямо повторила я.

— Да откуда угодно! С велосипеда упала в детстве или на катке! Иногда ты, Ростова, меня просто удивляешь!

— И все равно, — уперлась я, — нужно это проверить! То, что ее нет в списках подследственных Урбонаса, еще ни о чем не говорит. Просто у нас пока мало информации. Ведь если предположить, что следователь Урбонас и Маргарита Петровна пересекались, то… То это — стопроцентный, просто железобетонный мотив для убийства Урбонаса.

— Пока, Ростова, у нас нет ни малейших фактов, подтверждающих вашу версию. Хотя весьма и весьма вкусную, не спорю. Но и убийство Урбонаса пока еще не факт, а только ваше, Ростова, предположение.

— Может, стоит еще раз встретиться с Маргаритой Петровной? — задумчиво спросила я.

— Нет. Я считаю, что разговор с ней пока стоит отложить. По крайней мере до получения информации из Главного информационно-аналитического центра МВД. Возможно, там что-то и будет на нашу вдову. И, кроме того, для предметного разговора с ней, как я понимаю, вам необходимо точно убедиться в том, что Урбонас мертв. И не просто мертв, а убит. И знать точно, кем, когда и по какой причине. Кроме того, необходимо выяснить, куда делись фрагменты древнего щита? И где, наконец, этот пресловутый архив профессора Тетерникова? А теперь идите и работайте.

Через наглухо забранное кованой решеткой разбитое окно полуподвала почти до основания разрушенной церкви Тетерников хорошо видел пыльные сапоги немецких солдат, сновавших туда-сюда по истертым булыжным мостовым древнего русского города. Ловушка захлопнулась. Он, совершенно невредимый, но на пару с тяжело раненным лейтенантом Семеновым, оказался заблокированным в прочно занятой немцами части города.

— Майор, — еле слышно прохрипел лейтенант, — покажи мне еще раз карточку твоей девушки.

Тетерников нехотя повернулся и, стараясь не шуметь, осторожно подполз по усыпанному битым кирпичом полу к лейтенанту. Расстегнул нагрудный карман гимнастерки и, достав заскорузлыми пальцами маленькую фотокарточку, протянул лейтенанту. Тот долго рассматривал изображение девушки, потом тяжело откинулся к кирпичной стене и еле слышно прошептал:

— Не ссы, майор, жива твоя зазноба.

— Что ты сказал? — Тетерников схватил Семенова за ворот гимнастерки и притянул к себе.

— Жива… — вновь прохрипел лейтенант и потерял сознание.

Лейтенант пришел в себя только через час и, уже буквально захлебываясь кровью, из последних сил рассказал Тетерникову, как ему удалось помочь девушке бежать из лагеря, инсценировав ее смерть. Как в апреле 41-го он отправил ее к своей матери в Брянскую область, снабдив надежной справкой об УДО — условно-досрочном освобождении по состоянию здоровья. Но с документами другой заключенной, скончавшейся от туберкулеза в больнице Мыюты. Ее звали тоже Мария. Но вот фамилия была другая — Рассказова. Мать потом написала лейтенанту, что девушка благополучно прибыла на место и, не вызвав никаких подозрений, отметилась в милиции и даже устроилась при содействии участкового сторожихой в местную школу. Но в начале войны немцы угнали Машу в Германию. После того как немцы погрузили ее в эшелон на станции Знобь, след Марии затерялся окончательно.

Тетерников слушал местами абсолютно бессвязный рассказ умирающего лейтенанта, и в голове его сменялись одна за другой ужасные картинки. Наконец лейтенант затих, и Тетерников, приложив руку к сонной артерии раненого, понял, что лейтенант умер. Осторожно закрыв ему глаза, Тетерников выглянул в окно. Во дворе стояли несколько мотоциклов с колясками и измалеванная белыми крестами бронемашина. Немцы, уверенные в своей безопасности, по-хозяйски ходили по двору. Тетерников в смятении думал, почему Маша, освободившись в апреле 41-го, не попыталась связаться с ним? Он нашел бы способ помочь. Хотя как бы он ей помог? Находясь на условно-досрочном, она обязана была каждый день отмечаться у участкового. Ну, тогда он бы сам приехал к ней, и они бы вместе тогда решили, как действовать дальше. «Эх, Маша, Маша, — в который раз с горечью думал Тетерников, — как же так?» И тут Тетерников вдруг со всей ясностью понял, что вел себя последнее время как полный дурак. Он сознательно бросал вызов смерти и, презирая ее, играл с ней в кошки-мышки. А вернее сказать, сам искал ее. Это началось еще в июне 41-го, когда он узнал о смерти Маши. Тогда ему казалось, что вся его жизнь потеряла всякий смысл, и он жаждал только одного — поскорее умереть и встретиться с любимой пусть не на этом, так на том свете. Он пошел на фронт и, провоевав целый год, ни разу не пригнулся при артналете, первым поднимался в атаку при шквальном огне немецких пулеметов, водил бойцов в рукопашную и сам неизменно шел впереди. Вокруг него люди умирали сотнями, а он, как заговоренный, до сих пор не получил ни одной царапины. Теперь он начал понимать почему. Он должен был выжить в этой мясорубке. Выжить во что бы то ни стало и найти ее. Найти и спасти. И вот теперь, находясь в глубоком немецком тылу, он впервые по-настоящему испугался. Испугался, что умрет, так и не найдя свою любовь. Осторожно приподнявшись на одной руке, Тетерников снова выглянул в окно. План созрел молниеносно. Выщелкнув магазин ТТ, проверил патроны. Пять штук. Для того, чтобы прорваться к бронемашине, должно хватить. Хладнокровно загнав магазин обратно, Тетерников поднялся. Всего один бросок. Всего один. Но отчего так предательски дрожат ноги? Черт с ними. Он все равно сделает то, что должен. Теперь ему есть для чего жить, но и есть что терять. Рывком открыв заржавленную, предательски пронзительно скрипнувшую дверь, Тетерников выскочил во двор. Один выстрел, второй, потом третий, четвертый и пятый. Слава богу, он уже в горячем, еще не успевшем остыть корпусе немецкой бронемашины. Запуск двигателя — и мотор взревел, заглушая все вокруг. Тут же по бронестеклу пробежала длинная автоматная очередь. Тетерников инстинктивно пригнул голову и полностью выжал педаль. Мелькнули, заставив тяжелую машину несколько раз подпрыгнуть, теперь уже бесформенные обломки немецких мотоциклов. Несколько взрывов полыхнули из-под колес, и вот уже бронемашина, сделав крутой вираж, врезалась в круглый фонтан со статуей гипсового пионера. Полетели белые обломки, машину еще раз ощутимо тряхнуло, и она наконец выскочила на дорогу. Сзади запоздало и густо затарахтели пулеметные очереди, но в голове Тетерникова билась всего одна мысль — жив!

Встреча с представителем американской стороны должна была произойти сегодня вечером. Но Тетерников с самого утра готовился к ней, как к первому свиданию. Профессор был готов согласиться на все их условия. Стать тайным агентом, выкрасть секретные чертежи, да он был готов пообещать им все что угодно, лишь бы найти Машу. В том, что она осталась в американской оккупационной зоне, сомневаться не приходилось. Но вот как ее найти в сумятице фильтрационных лагерей, без документов, по формальным, лишь внешним признакам, среди десятков тысяч обезумевших от голода и пыток людей, он, конечно, не знал. Но американцы твердо обещали сделать это через Международный Красный Крест. Кроме того, они гарантировали получение Машей новых советских документов. Пускай не настоящих, но безукоризненных в своем исполнении. На что Тетерников, смертельно устав от безрезультатных поисков, сразу дал свое согласие, даже не задумываясь о том, что американцы могут потребовать от него взамен. И все же то, что попросил сделать Тетерникова вальяжный и немного развязный американец по имени Руди, затянутый в военную форму цвета хаки и с полковничьими знаками различия, повергло профессора в смятение. Речь шла «всего лишь» о некой рукописи его научного руководителя профессора Каменева с полным отчетом о последней экспедиции на Алтай. Всего лишь… Именно так и выразился этот раскормленный и наглый американец. Но Тетерникову было отлично известно, что все материалы по Алтайской экспедиции Каменева исчезли. По крайней мере, сотрудники НКВД после самоубийства профессора в 1937 году ни на его городской квартире, ни в Академгородке, ни на даче в Серебряном бору так ничего и не нашли. Было от чего впасть в отчаяние. Но с другой стороны, если архив профессора и остался у кого-то на сохранении, то об этом должна, просто обязана была знать Маша. Ведь именно она на протяжении по крайней мере последнего года жизни профессора была его любовницей. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, слово «любовница» больно резануло по сердцу. Но в данный момент важно было другое, и потому Тетерников, сделав над собой усилие, согласился на все условия союзников. Он верил, что необходимо просто разыскать Машу, вытащить ее на советскую территорию, осторожно выяснить, где в настоящее время находится архив Каменева и, внимательно изучив его, решить, какие данные можно передать американцам, а какие — нет. Тетерников немного успокоился и даже повеселел. «В самом деле, — думал он, лежа на огромной двуспальной кровати и нежно поглаживая светлые кудряшки молоденькой дочки хозяйки особняка, где он остановился на постой, как заместитель военного коменданта города, — сейчас самое главное — найти Машу, причем живой и невредимой. Узнать, где находится архив Каменева, а все остальное — потом».

— Ростова, завтра в 10:00 зайдите вместе с Суходольским за командировочными удостоверениями и требованиями на проезд. Как думаете добираться?

В этот момент на столе Тарасова зазвонил телефон, генерал снял трубку и, прикрыв ее ладонью, сказал:

— Продолжайте. — И уже в трубку проговорил: — Слушаю, товарищ генерал-полковник.

Я пожала плечами и начала докладывать:

— Существуют два основных способа попасть в нужный нам район: самолетом и по железной дороге. Самолетом из Москвы мы можем добраться в Новосибирск, Барнаул и Горно-Алтайск. Ближе всего к высокогорным хребтам Алтая расположен Горно-Алтайск, на 230 км дальше — Барнаул, еще на 220 км дальше — Новосибирск. Чем дальше от гор, тем оживленнее аэропорты. В Новосибирск теоретически также можно долететь с пересадкой в Екатеринбурге рейсами авиакомпании «Алтай-Авиа», что выйдет несколько дешевле, но на рейсах этой компании проблемы с разрешенным количеством багажа. Но, конечно, если контора раскошелится на доплату… Если лететь через Екатеринбург — потеряем время на пересадку. Теперь что касается железной дороги. Поезд Москва — Барнаул идет три ночи и два дня: уезжает из Москвы вечером и утром прибывает в Барнаул, что в принципе весьма удобно. Прицепные вагоны идут дальше до Бийска, но ехать до Бийска — потерять еще время. Мне сказали, что вагоны долго ждут перецепки.

— Ростова, ты что, издеваешься? — проревел генерал, закончив разговор и положив трубку. — Какие перецепки? Вы в своем уме? Полетите до Барнаула нашим бортом. Я спрашиваю вас про легенду. Вы ее проработали? Или отправить вас на инструктаж к полковнику Саботажу? — рявкнул Тарасов.

— А что тут прорабатывать? Обыкновенные туристы. На Алтае сейчас сезон в разгаре. Так что, я думаю, с этим проблем не возникнет.

— Думаете или не возникнет?

— Не возникнет, товарищ генерал, — отчеканила я и села на место.

— Ну хорошо. Наших коллег в Барнауле я предупрежу и попрошу оказать вашей группе самое активное содействие, а также через пограничное управление ФСБ РФ по Республике Алтай оформить вам все необходимые для передвижения в пограничной зоне пропуска. В остальном тоже помогут, но слишком наглеть не советую.

— Товарищ генерал, разрешите мне, когда прибудем на место, самой выбрать сопровождающего нашей группы? А то ведь знаете, как у нас водится? Дадут самого никчемного, дабы хоть на время сплавить с глаз долой. А нам нужен не просто профессионал, знакомый с местными реалиями, но и выросший в тех местах, для которого и язык, и быт, да и тайный уклад жизни коренных жителей Алтая знакомы с самого детства…

— Ну хорошо, Ростова, если такой сотрудник у тебя есть на примете, я не против. Но чтобы без выкрутасов! Ты меня поняла? Никаких тайных укладов! А то я тебя знаю! Занимаетесь только Урбонасом! Проверишь свою версию и — пулей в Москву! Поняла?

— Поняла, товарищ генерал, — радостно подскочила я. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — махнул рукой Тарасов и сразу уткнулся в свои бумаги на столе.

Сотрудник местного управления ФСБ по имени Темир встречал нас с Суходольским у здания Барнаульского аэропорта на черной «Волге» с синим проблесковым маячком. Это был коренастый, невысокого роста, крепко сбитый приветливый молодой человек лет двадцати пяти. В уголках его чуть раскосых глаз метались озорные искорки, а с лица не сходила доброжелательная улыбка. Крепко пожав нам руки, Темир галантно открыл переднюю дверку машины, приглашая меня занять место рядом с водителем. После этого легко закинул наши неподъемные рюкзаки в багажник, отряхнул руки и, захлопнув крышку, кивнул Суходольскому, приглашая его тоже занять место в салоне.

— Темир, а долго нам ехать? — поинтересовался Суходольский, устраиваясь поудобней и обратив внимание на то, что машина, огибая здание аэропорта, все дальше удаляется от шоссе.

— Минуты три, — хохотнул Темир и озорно подмигнул мне. — Почти приехали.

Мы с Суходольским озадаченно переглянулись, глядя, как «Волга» сворачивает вправо и снова заезжает на территорию аэропорта в автоматически открывшиеся серые железные ворота и, не сбавляя скорости, мчится по бетонке к виднеющимся в конце летного поля вертолетам. Машина быстро преодолела расстояние до вертолетной площадки и, подняв целую тучу пыли, лихо притормозила около спущенной на бетон из открытой двери вертолета металлической лестницы.

— Ну вот и наш основной на ближайшие три часа транспорт, — наш провожатый кивнул на сверкающий на солнце серебристый бок МИ-6, обернулся к нам, расплылся в довольной улыбке и пояснил: — До Беляшей, где расположена интересующая вас турбаза «Джазатор», почти 850 км, сами понимаете, на машине часов двенадцать пилить. Пропуска в пограничную зону для вас уже готовы. Так что мы туда лучше на «вертушке» подскочим. Если вы, конечно, не против.

Понятное дело, что мы были не против. В особенности я, так как рассчитывала неплохо покемарить во время полета.

Летчик ювелирно посадил вертолет на крохотную ровную площадку на окраине большого села, которая при ближайшем рассмотрении оказалась единственно пригодным для посадки местом на заброшенном аэродроме «Джазатор». Если бы не проржавевшие остовы различных летательных аппаратов на краю поросшего бурьяном поля, я ни за что бы не догадалась, что здесь когда-то была взлетно-посадочная полоса. Шел мелкий, противный и к тому же очень холодный дождь. С гор тянуло сыростью. Кутаясь в легкие куртки и проклиная погоду, мы не мешкая пересели в черную «Волгу» местного отдела ФСБ. Сразу за селом нормальная дорога закончилась, и километров десять мы вынуждены были трястись по разбитой грунтовке. Ехали очень медленно. То и дело приходилось объезжать глубокие ямы, заполненные водой, и обвалы грунта с соседних холмов. Короче, просто кошмар. Темир всю дорогу пытался развлекать нас местным фольклором, но я, честно говоря, все пропускала мимо ушей, пытаясь по возможности сгруппироваться перед очередной ямой и не удариться головой об крышу машины. В завершение всего, когда мы наконец добрались до турбазы, я опрометчиво открыла дверцу машины и неосмотрительно шагнула наружу, тут же очутившись посередине огромной лужи, мгновенно погрузившись по колено в ледяную воду. Чертыхнувшись так, что в ужасе задрожали росшие вокруг столетние лиственницы, я выбралась на твердую почву и, словно замерзшая бездомная кошка, инстинктивно почуявшая тепло, метнулась к ближайшему деревянному строению. К счастью, внутри оказалось жарко натоплено и, как мне показалось, было довольно уютно. Особенно порадовал большой, заставленный разнообразными закусками и бутылками стол, занимавший почти все пространство первого этажа.

— Добро пожаловать на нашу турбазу! — навстречу нам из-за стола поднялся высокий, начинающий лысеть полный мужчина средних лет в синем спортивном костюме. — Алексей Иванович, начальник турбазы, — с улыбкой представился он и, поздоровавшись с каждым из нас за руку, показал на лестницу. — Ваши комнаты на втором этаже, приводите себя в порядок и спускайтесь вниз. — Потом хитро подмигнул Суходольскому и добавил: — А то водка скиснет. Перекусите, так сказать с дороги, ну а вечером шашлычок сварганим, баньку истопим, ну и все остальное, как полагается.

Я повернулась к радушному хозяину и как можно дружелюбнее прошипела:

— Алексей Иванович, я, с вашего позволения, пропущу перекус и немного отдохну с дороги, а вы тут без меня с мужиками посидите. Только не увлекайтесь. А вечером — святое дело, составлю вам компанию. Шашлычок я уважаю, как и все остальное. Суходольский, помоги, — кивнула я на свой неподъемный баул и, не оборачиваясь, стала подниматься по лестнице, стараясь не обращать внимание на недовольное сопение моего напарника, вынужденного тащить мою поклажу.

Номер оказался совсем крохотным, но уютным. С удобствами. Я торопливо вытолкала за дверь Суходольского, разделась и с наслаждением приняла душ. После чего упала на кровать и мгновенно провалилась в сон.

Проснулась я затемно, быстро ополоснулась холодной водой и спустилась вниз. Дождь закончился, и мужчины перенесли посиделки во двор, под открытый деревянный навес. Едва я вышла на крыльцо под свет мощного фонаря, ко мне подскочил Суходольский, который, судя по глупой улыбке, не сходившей с его довольной физиономии, был уже изрядно навеселе.

— Наташка! Проснулась? Иди в дом и переоденься. Там твой комплект на лавке лежит. Да не тормози ты, а то водка закончится, — хохотнул мой напарник и легонько подтолкнул меня к крыльцу.

— Ты переговорил с начальником турбазы насчет Урбонаса? — шепотом спросила я.

— Нет, пока подходящего момента не было. Да успеем еще, — как всегда легкомысленно заключил Суходольский.

Только тут я заметила, что Суходольский уже успел переодеться и теперь щеголял в новой форме спецназа ФСБ. Усмехнувшись, я вернулась в дом. В углу, на лавке лежал большой черный рюкзак. Я расстегнула клапан и разложила все это великолепие на столе. Горный костюм «Горка», фасона анорак камуфлированной расцветки «Излом», который надевается через голову, легкая и чрезвычайно теплая однобортная куртка на молнии такой же расцветки. Крепкие и удобные горные ботинки точно моего размера. Ну, спасибо Тарасову, — улыбнулась я, — расстарался начальничек, ничего не скажешь. Быстро переодевшись, я вышла на улицу.

Махнув граммов сто и хорошо закусив, я почувствовала себя значительно лучше и прислушалась к разговору захмелевших мужчин. Начальник турбазы Алексей Иванович, судя по всему, рассказывал собутыльникам очередную туристскую «страшилку», как мне стало понятно из обрывков сбивчивого повествования, про «черного» альпиниста. Я с улыбкой дослушала известную байку и прервала поползновения Суходольского произнести очередной тост за настоящих мужиков словами:

— А за настоящих женщин?

— Наташка, — подскочил Михаил, — а я тебя и не заметил! Конечно! Предлагаю выпить за настоящих женщин! Наташка у нас знаете какая? Она… — Суходольский беспомощно оглянулся по сторонам, то ли подыскивая нужные слова, то ли думая, с чем меня сравнить. И наконец выдал: — За самую светлую голову нашего отдела!

Против такого определения я ничего не имела против, а потому, с удовольствием чокнувшись со всеми, выпила и, решительно оттолкнув от себя тостующего, полезшего ко мне целоваться, обратилась к начальнику турбазы:

— Алексей Иванович, не могли бы мы переговорить в приватной, так сказать, обстановке?

— Конечно, Наташа, конечно! — Начальник турбазы встал, чуть покачнувшись. Но я ловко подхватила его под руку и повела в сторону дома. — Пожалуйте в мой кабинет, я в полном порядке, — с этими словами Алексей Иванович сделал несколько неудачных попыток попасть в замочную скважину, наконец уронил ключи на пол и виновато развел руками: — Не получается…

Вздохнув, я привалила Алексея Ивановича к стене, подняла ключи и открыла дверь. Обхватив несчастного за талию, я довела его до стола и усадила в огромное кресло. Сама села за стол и, видя, что несчастный мужик сейчас заснет богатырским сном, обреченно спросила:

— Да, случай запущенный. У вас тут выпить есть?

— В сейфе…

Я наплескала ему коньяка и буквально вложила сосуд с выпивкой в безвольную руку:

— Выпейте, сразу взбодритесь. Эх, угораздило же вас так назюзюкаться. — Видя, что Алексей Иванович немного пришел в себя, я продолжила: — Ну, слава богу! Понимаете, мне очень нужно задать вам несколько вопросов. Вы в силах ответить на них? А, Алексей Иванович?

— Просто Алексей. Давайте по-простому, без официоза? — вскинул голову Алексей. — Задавайте ваши вопросы.

— Ну хорошо, Алексей. — Я налила еще немного, на палец, коньяка и тоже выпила. — Вы ведь давно на этой должности? С 68-го года? — Уловив кивок собеседника, я продолжила: — Вы можете мне назвать кого-нибудь из старых сотрудников турбазы, работавших здесь, скажем, с 1956 года? Естественно, меня интересуют те, кто здравствует в настоящее время.

— А зачем вам?

— Мне необходимо поговорить с человеком, который был знаком с бывшим сотрудником вашей турбазы Урбонасом Яном Мартыновичем. Он служил здесь старшим егерем до ноября 1959 года и сопровождал на Укок экспедицию археологов из Москвы.

— А, это та самая печально известная экспедиция профессора Тетерникова? Наслышан. Вас интересует Урбонас? Я его, понятное дело, не застал, но вот Павел Евгеньевич, наш старейший сотрудник, наша, можно сказать, легенда, его точно должен помнить. И вам обязательно нужно с ним поговорить. Они с Урбонасом не то чтобы приятельствовали, но служили, как я слышал, вместе.

— Где и когда? — моментально сделала я стойку.

— Ну, вы многого от меня хотите, — Алексей развел руками. — Вроде где-то в Москве. Поговаривали даже, что в НКВД. Хотя я, честно говоря, этим слухам сначала не верил.

— Почему?

— Трудно сказать. Не знаю, как Урбонас, а вот Павел Евгеньевич… Такой интеллигентный в хорошем смысле этого слова, мягкий и очень общительный человек. Если бы сам случайно не увидел его личное дело в нашем отделе кадров, в жизни бы не подумал. Я, конечно, по возрасту своему не застал то время… Ну, вы понимаете? Но, учитывая те штампы, которые в нас вбивали с малолетства о зверствах доблестных сотрудников НКВД в приснопамятных тридцатых и сороковых, нетрудно догадаться, как я всегда представлял себе чекистов. Да и во время нашей студенческой юности сотрудников КГБ откровенно побаивались.

— Понятно. А скажите, как так получилось, что они вместе служили в Москве, а потом вместе же оказались здесь, на турбазе? Ну, если, по вашим словам, они не приятельствовали?

— Так Антошкин, насколько я знаю, родом из этих мест. Вышел на пенсию и вернулся. А Урбонаса, наверное, с собой позвал. А там кто их знает, я, честно говоря, и не вникал. К чему мне? Вот у Павла Евгеньевича и спросите.

— Сколько же ему лет? За восемьдесят? Давно на пенсии?

— Семьдесят четыре. Но Павел Евгеньевич у нас все еще в строю. Иным молодым и сейчас фору даст. Только сейчас поговорить с ним у вас не получится. Он сейчас в командировке, с археологами из Новокузнецка. У них лагерь у подножия ледника Горло дьявола, в районе хребта Вероника.

— Это далеко отсюда?

— Около 45 километров. Но меня информировали, что вы собираетесь на плато Укок? Или я что-то путаю?

— Все верно, только с вашим Павлом Евгеньевичем нам теперь встретиться нужно просто позарез. Просто кровь из носа. Он когда планирует вернуться?

— Не раньше первой половины сентября, — пожал плечами начальник турбазы.

— А маршрут на Укок никак нельзя… — начала было я.

— Никак, — отрезал начинающий трезветь Алексей, — это совсем в другой стороне. Так что, милая моя, придется определиться: или — или.

— Спасибо. Я все поняла. И последний вопрос. А экспедиция из Новосибирска что ищет?

— В начале лета ими была обнаружен участок скалы, чрезвычайно напоминающий своей формой огромный дольмен. —  Это такое сооружение, сложенное из каменных плит, — пояснил Алексей. — Так называют мегалитические, то есть сложенные из больших камней или каменных плит древние сооружения, напоминающие каменные столы. Кстати, от этого и произошло их кельтское название — дольмен. Обычно он устраивался из пяти каменных плит и представлял собой нечто вроде большого каменного ящика с крышкой, где на четырех плитах, поставленных вертикально, горизонтально лежит пятая.

— Интересно. Мегалиты, значит, — вспомнила я цель экспедиции профессора Тетерникова. — И для чего в древности строили такие столы?

— Ну, точно, конечно же, никто сказать не может, но подавляющее число археологов считает, что это своеобразные алтари или жертвенники, некоторые утверждают, что это древние гробницы.

— А на плато Укок они есть?

— Есть, как не быть. Но не на самом плато. Самый крупный из известных мегалитов находится примерно в 20 километрах от села Кош-Агач. Его еще называют «Алтайский Стоунхендж». Он состоит из пяти каменных столбов высотой около 6–7 метров, соединенных наверху каменной перекладиной. А вокруг — множество валунов с нанесенными на них петроглифами. Кстати, через этот комплекс камней проходит сейчас дорога на плато Укок. По преданию, эти огромные камни были привезены сюда древними скифами за сотни километров и датируются примерно 8–6 веком до нашей эры. Один из них, по форме напоминающий каменное кресло, говорят, излечивает от бесплодия. Аналогичные, но значительно меньшие по размерам камни — алтари неизвестного происхождения — разбросаны по всему плато, на многих из них также сохранились петроглифы — буквы или знаки древней письменности, которой владели скифы. Ну и конечно же, курганы, погребальные оградки, наскальные рисунки. Но все равно такие сооружения в основном находят на Северном Кавказе, в окрестностях Геленджика например. Там их обнаружено великое множество. Для Алтая это все-таки редкое явление.

— Профессор Тетерников в 1959 году указал цель своей экспедиции как изучение мегалитов на плато Укок. Если их там, по сути, нет, то что он собирался изучать? Как вы думаете?

— Ну, милая моя, откуда мне знать. Впрочем, это высокогорное плато давно привлекало к себе внимание археологов, но искали тут в первую очередь скифские стоянки, захоронения и уникальные каменные алтари древних кочевых цивилизаций. И если быть совсем точным, то мегалиты — это ведь просто древние сооружения из больших камней. Слово «мегалит», насколько я помню, имеет греческое происхождение и в переводе на русский значит «большой камень». Просто «большой камень». И не более того. То есть я хочу сказать, что это не обязательно классический дольмен. К примеру, храм в Баальбеке, да и всем известные египетские пирамиды также являются мегалитами, просто их никто так не называет, поскольку эти сооружения давно имеют имена собственные. Так что, вполне возможно, профессор имел в виду что-то другое.

— Что, например? — не сдавалась я.

— Ну, на самом деле вариантов может быть множество. Я, право слово, не специалист в археологии… Хотя подождите, у меня где-то здесь была книжка на эту тему. Сейчас. — Алексей с трудом слез с кресла и присел на корточки у нижнего ящика книжного шкафа. — Ее очень кстати забыл кто-то из проезжих археологов, лет десять назад. А, вот она. Тут о мегалитах все изложено вполне понятным языком. Читаем. — Начальник турбазы послюнявил палец и перелистнул несколько страниц. —  Вот. Нашел. Наиболее распространенных видов мегалитов существует минимум восемь. Менгиры — одиночные, вертикально установленные высокие каменные стелы, достигающие высоты аж 20 метров. Потом, — Алексей почесал затылок, — кромлех. Это уже комплекс из нескольких менгиров, которые расположены вокруг одного более большого, образующие полукруг или замкнутый круг. Так, теперь дольмены. Ну, о них мы уже говорили. Пропускаем. — Алексей перевернул страницу. — Добавлю только, что это наиболее распространенный вид мегалитов в Европе. Несколько же дольменов, соединенных между собой, образуют так называемую крытую галерею. Конструкция из камней в виде русской буквы «Т» называется таула. А каменное сооружение, состоящее уже из двух или более вертикальных камней и одного, уложенного сверху горизонтально, называется трилит. Каирн, также известный как «гурий» или «тур», не что иное, как подземное или же наземное сооружение из камней, выложенное в виде конуса. Вертикально и параллельно установленные блоки из камня — каменные ряды. Сейдом называют валун или кусок скалы, установленный в особом месте, как правило на возвышенности, для проведения различных национальных погребальных ритуалов… Видите, вариантов может быть множество. Вот, возьмите себе, если нужно. Берите, берите, — Алексей протянул мне книгу в потрепанном переплете, — и можете не возвращать. Хозяин ее, я думаю уже вряд ли объявится.

Утром, когда я спустилась к завтраку, все уже были в сборе. Бодро поздоровавшись, я налила себе большую кружку кофе, взяла стакан сметаны и присела на свободное место. Судя по всему, вчерашнее обильное застолье для моих соратников не прошло бесследно. Напротив меня сидел Суходольский и вяло ковырял вилкой салат. По всему чувствовалось, что ему очень плохо. Темир ел вчерашний подогретый шашлык, но тоже явно без аппетита. Но хуже всего было начальнику турбазы. Он часто отхлебывал мелкими глоточками кефир из простого граненого стакана и ежесекундно, отирая пот со лба, несчастливо вздыхал. Допив кофе и в сотый раз поймав умоляющий взгляд Суходольского, я решительно отодвинула от себя сметану.

— Алексей, можно у вас поинтересоваться, во сколько же вчера вы сыграли отбой?

— Не вчера, а уже сегодня, Наташенька, именно сегодня. Было что-то около пяти, — вяло ответил начальник турбазы, — но моей вины здесь, видит бог, нет. Ваших орлов, Наталья Александровна, разве угомонишь?

— Ну тогда, Лешенька, неси коньяк, другого выхода нет, — громко сказала я, — нужно же приводить в чувство моих друзей. По сто грамм, не больше, — погрозила я пальцем, — строго в терапевтических целях болезным, ну и мне — для аппетита.

Увидев, как начальник турбазы с готовностью подскочил, едва не опрокинув стол, и на буквально полусогнутых бросился к дому, петляя между деревьями, как заяц, я не выдержала и рассмеялась. Да, мужики есть мужики…

— Теперь к делу, — сказала я, увидев, что на щеках моих товарищей вновь заиграл здоровый румянец, и постучала вилкой по столу. — Попрошу всех слушать внимательно. Диспозиция на сегодня следующая. Как вы знаете, поводом для нашего визита на Алтай послужило дело об исчезновении гражданина Урбонаса Яна Мартыновича, 1912 года рождения, до ноября 1959 года — старшего егеря турбазы «Джазатор». Поскольку связи Урбонаса спустя сорок лет отработать увы, весьма проблематично, думаю, будет правильным опросить единственного оставшегося на данный момент свидетеля. А именно егеря турбазы Антошкина Павла Евгеньевича. Правда, здесь есть одна загвоздка. Свидетель находится в командировке, отозвать из которой его решительно невозможно. Поэтому, если гора не идет к Магомету, то… Короче говоря, завтра утром подъем в пять часов. Мы выдвигаемся к леднику с поэтическим названием Горло дьявола, в район хребта Вероника. Протяженность маршрута примерно 45 километров. Наш проводник прибудет сегодня вечером. Вопросы?

— Наташа, можно тебя на пару слов? — Суходольский взял меня под руку и отвел в сторонку. — Какое, к чертям собачьим, Горло дьявола? Генерал что нам приказал? Пройти маршрутом Тетерникова, осмотреть место гибели экспедиции и все, — зловещий шепот Суходольского становился все громче, — и не нужно тут ничего придумывать. Как говорится, делай, что велит начальство, и будет тебе счастье. Ты же опять хочешь втянуть всю группу в очередную авантюру! Забыла, чем это закончилось тогда, в Афганистане?[3]

— Суходольский, не беси меня! — Я резко сбросила его руку со своего плеча. — Пока ты сосал свой коньяк, я с генералом все согласовала, — нагло соврала я, — к тому же без опроса этого свидетеля найти что-либо на маршруте профессора спустя полвека почти нереально. Ты же сам все понимаешь. Тем более это займет всего три-четыре дня. Мотанемся по-быстрому туда и обратно.

— Ах вот как ты заговорила? Нереально, значит? А чем, стесняюсь спросить, ты думала в Москве, когда выбивала эту командировку?

— В отличие от тебя я всегда думаю головой! — усмехнулась я. — Генерал ясно и недвусмысленно поставил нам задачу, цитирую: «…Необходимо убедиться, что Урбонас мертв. И не просто мертв, а убит. Выяснить, кем, когда и по какой причине. Кроме того, необходимо определиться, куда делись фрагменты древнего щита. И где, наконец, этот пресловутый архив Каменева — Тетерникова?» Я ничего не забыла?

— Ничего, — огрызнулся Михаил.

— И как, скажи мне на милость, ты собирался все это выяснить в Москве, не отрывая своего полковничьего зада от любимого дивана?

— Ты полегче на поворотах, — прошипел Суходольский, — архив Каменева ты тоже в горах собралась искать?

— Нет, конечно. Ясно, что архив, скорее всего, в Москве, если его не уничтожил Тетерников. В чем лично я не сомневаюсь. По крайней мере, лично я бы так и поступила. Но плясать все равно нужно от Урбонаса!

— А почему не от жены Тетерникова? Она же точно что-то знает.

— От нее ты ничего не добьешься, она все равно ничего не скажет. Есть у нее какая-то очень уж веская причина. Хотя, конечно, прокачать качественно дамочку все же стоит. Но разговоры говорить и тем более предъявлять что-либо ей имеет смысл, только имея несколько козырей на руках, а то и в рукаве. А то она просто пошлет нас куда подальше, и будет права. Сдается мне, дамочка она не простая. Ладно, пошли, а то Темир с Алексеем, я смотрю, уже нервничать начали.

— То, что я нервничаю, здесь, я вижу, никого не колышет, — под нос пробурчал Суходольский и наконец заткнулся.

Защитного цвета потрепанный УАЗ-469 с выцветшим брезентовым верхом затормозил буквально в нескольких метрах от навеса, под которым мы намеревались плотно отужинать.

— Не иначе, начальство пожаловало, — кивнула я Суходольскому на машину, — ты глянь, как Леха подорвался.

Начальник турбазы действительно с неожиданной для своей комплекции резвостью в два прыжка преодолел расстояние в несколько метров до машины и предупредительно распахнул переднюю дверцу автомобиля. Из салона выпорхнуло совсем уж юное создание женского пола, в короткой юбчонке и легкой ветровочке голубого цвета. Девушка небрежным движением руки поправила роскошные светлые волосы, выбившиеся из-под старомодной белой беретки, и, по-хозяйски подхватив Алексея под руку, направилась к нашему столу.

«Хороша чертовка, — про себя констатировала я. — Дочка или любовница?» — мелькнула у меня циничная мысль и тут же угасла.

Однако оказалось не то и не другое. Парочка остановилась около стола, и Алексей торжественно представил нам незнакомку:

— Марианна Петровна, наш новый егерь и ваш проводник.

— Ага, — усмехнулся Суходольский, — спортсменка, комсомолка и, наконец, просто красавица.

— Напрасно иронизируете, — сухо одернул его начальник турбазы, — Марианна Петровна, несмотря на свой юный возраст, мастер спорта по альпинизму. И уже успела зарекомендовать себя как опытный специалист.

— Марианна Петровна, а мы что же, полезем в горы? — не унимался мой друг.

— В горы не лазают, а ходят, — авторитетно поправила его Марианна, — и вообще не заморачивайтесь, надеюсь, мы подружимся, — девушка приветливо улыбнулась нам всем, — можно просто Мариша. Алексей Иванович, принесите мне, пожалуйста, что-нибудь накинуть, а то к вечеру похолодало. — Мариша зябко передернула плечами и села рядом со мной.

Я посмотрела на своих друзей и не смогла сдержать улыбки. Суходольский как сидел, так и замер с шампуром в одной руке и рюмкой во второй. Темир с поднятой рюмкой тоже застыл каменным изваянием. Но самое главное — лица. Более глупого выражения я еще не видела. Алексей же с готовностью метнулся в дом за пледом.

«Не к добру все это». — подумалось мне, но вслух я сказала:

— Очень приятно, Мариша. Я — Наташа, а это мои друзья Миша и Темир.

— Ну что же, будем знакомы. А теперь к делу. Прежде всего, как ваш проводник я хотела бы сказать о некоторых ограничениях, с которыми вам придется мириться в течение всего похода. И о которых давайте договоримся сразу, на берегу, так сказать. Меня не интересует, кто из вас кем является в обычной жизни, мне абсолютно наплевать, в каких вы званиях и абсолютно безразлично, какой у кого характер. Также можете на время похода забыть все свои амбиции и привычки. Прежде всего это касается алкоголя, — Мариша выразительно посмотрела на Суходольского своими синими глазищами, безошибочно определив в нем потенциального нарушителя режима. Мысленно я ей поаплодировала. — Употребления спиртных напитков я не потерплю в любом виде, — продолжила она, — далее, я буду требовать от вас неукоснительного выполнения всех моих распоряжений. Я подчеркиваю — не просьб, не рекомендаций, а именно распоряжений. Потому что, едва мы покинем территорию турбазы, я полностью возьму на себя ответственность за вашу жизнь. Сразу оговорюсь, что в настоящее время на турбазе другого егеря нет и в ближайшее время не ожидается, а посему, нравится вам это или нет, но выбора у вас тоже нет. Правильно я говорю, Алексей Иванович?

По тому, как быстро и даже где-то заискивающе закивал головой начальник турбазы, я поняла, что и его Мариша взяла в оборот.

— Круто берет, — прошептал мне на ухо Суходольский. — Что ж, посмотрим, и не таких обламывали.

— А вы, кажется, Михаил? — резко повернулась Мариша к Суходольскому. — Вас что-то не устраивает? Если так, то не шепчитесь, а встаньте и скажите вслух. Ну, смелее, вы же мужчина, в конце-то концов!

— У матросов нет вопросов, — весело отрапортовал Суходольский и довольно заржал.

— Еще вопросы, пожелания есть? — Игнорируя наглую выходку моего друга, Мариша обвела нас строгим взглядом, — Прекрасно, тогда на прием пищи — пятнадцать минут, — девушка посмотрела на наручные часы, — и всем отбой. Завтра подъем в пять ноль-ноль.

Утро выдалось пасмурным. Дождь, правда, перестал, но черные тучи упорно продолжали водить свой хоровод по хмурому небосводу.

Я прекрасно выспалась, а потому с аппетитом позавтракала. Мои спутники тоже быстро закончили прием пищи и с удовольствием закурили.

— Темир, а что у нас со связью? — спросила я. — В Москве нам сказали, что связь будет обеспечена на месте.

— Хороший вопрос. Связь с базой будем осуществлять по двум каналам, — охотно пояснил Темир и продемонстрировал нам два маленьких, совсем крохотных черных телефончика. — Первый канал обеспечит вот этот спутниковый телефон. Передача данных этим аппаратом, несмотря на миниатюрный размер, обеспечивается целой группой космических спутников, покрытие — весь мир. Связь с внешним миром, таким образом, будет у нас всегда, даже в самых что ни на есть труднодоступных местах. Например, в глубоких ущельях, где по определению связи нет и быть не может, нужно будет только дождаться пролета спутника, чтобы, по крайней мере, отправить экстренную СМС. К телефону предусмотрены два запасных аккумулятора, это помимо одного штатного. Но заряд батарей все равно следует строго экономить на случай форс-мажора. Связь будем осуществлять посредством отправки СМС-сообщений в 21:00 каждый день. Координатор нашей группы в Барнауле каждый вечер будет присылать точный и актуальный прогноз погоды также в виде СМС. Резервный канал связи — спутниковый трекер системы SPOT. Данный аппарат в заданном режиме отправляет информацию о местоположении группы на адреса электронной почты нашего управления в Барнауле и в Москву. Таким образом, наше руководство будет видеть, где мы находимся в режиме реального времени. Информация передается в виде координат точек нашего местоположения и приложенных к ним сообщений: «ОК» или, не дай бог, «SOS». Спутниковый телефон будет находится у меня, трекер — у Ростовой. Всем все понятно?

Вопросов не последовало, и мы занялись подгонкой экипировки. Закончив, мы попрыгали на месте, проверяя качество крепления снаряжения, и, убедившись, что нигде ничего не гремит и не болтается, весело загрузились в «уазик». Нам предстояло первые двенадцать километров проехать с комфортом, далее перегрузить снаряжение на лошадь и оставшиеся до базового лагеря археологов тридцать с небольшим километров продолжать движение уже почти налегке. Курорт, да и только. Однако не все оказалось так просто.

Погрузив рюкзаки на лошадь, мы в очередной раз выслушали подробный инструктаж от Марианны и под недовольное замечание Суходольского в адрес нашего проводника: «Ну и зануда!» — вышли на маршрут.

Марианна сразу взяла такой темп движения, что мне стало понятно — пощады от нашего проводника ждать не придется, а потому я настроилась на трудный переход, внимательно смотрела под ноги и следила за правильным дыханием.

Вдоль правого берега реки наш маршрут проходил по пологим травянистым террасам и зарослям дикого кустарника, что сильно затрудняло движение. До крупного правого притока, впадающего в основное русло реки на высоте 2170 м, несмотря на высокий темп, мы добирались почти два часа. За притоком, слава богу, вышли на хорошо набитую тропу. Скорость движения резко возросла, и за 40 минут нам удалось преодолеть целых 3 км, что, несомненно, было очень хорошим результатом. Наконец в лесной зоне, на высоте, по словам проводника, 2100 метров, мы остановились на перекус и даже разожгли костер. После короткого привала продолжили движение. Вдоль русла реки повсеместно росли просто непролазные дебри колючего кустарника. Видимо, поэтому, пройдя еще около 400 метров по тропе, мы свернули с нее и начали трудный подъем в висячую долину реки, стремясь выйти с плавным набором высоты на левый борт долины. Пересекли редкий лесок, за которым попали на почти пологий склон, сплошь покрытый мхом, высокой травой и крупными синими цветами. Жаль, полюбоваться на эту красоту не пришлось. Марианна, вероятно решив добить нас окончательно, не снижая спринтерского темпа, погнала нас опять вверх по крутому склону. Даже у меня, несмотря на неплохую физическую подготовку, тут же сбилось дыхание.

— Она что, озверела? Куда так гонит? Я сейчас задохнусь на хрен! — долетел до меня на подъеме возглас Суходольского.

— А что ты хотел? Самоутверждается девочка, — кивнула я на маячащую впереди красную ветровку, — разве не видишь?

Но в ответ услышала только хриплое дыхание. Обернулась на ходу. Нет, все в порядке, Михаил, видимо, из последних сил, но продолжал карабкаться вверх.

Наконец мы спустились в долину реки, чуть выше зоны кустарника, и увидели раскинувшееся прямо под нами большое живописное озеро с разбросанными по берегу пестрыми палатками археологов.

Спустившись к палаткам, мы с неописуемым наслаждением скинули казавшиеся неподъемными рюкзаки и бросились к озеру, куда, несмотря на ледяную воду, я отважилась окунуться аж дважды. Растершись докрасна жестким полотенцем, я почувствовала себя совершенно другим человеком. Суходольский не внял моим призывам поплескаться, только умылся и, усевшись на траву в сторонке, продолжал ворчать с недовольным видом на чокнутую Маришу, строя, видимо, коварные планы возмездия. У меня же настроение вернулось в норму, и, глотнув еще раз полной грудью восхитительно вкусный горный воздух, я направилась в лагерь археологов.

Нам оказали очень радушный прием, и уже через час, под завязку заправившись гречневой кашей с тушенкой и изумительным дымком, напившись душистого чая на травах, я с наслаждением залезла в мягкий спальный мешок и только собралась сомкнуть очи, как услышала знакомый до боли нарастающий грохот. Я медленно расстегнула молнию и выглянула наружу. Прямо над лагерем с жутким стрекотанием промчался вертолет с большими буквами «МЧС» на борту.

— Сегодня что-то целый день летают, — проинформировала меня проходящая мимо моей палатки молоденькая девушка с закопченным чайником в одной руке и мокрым полотенцем в другой.

Я кивнула в ответ, забралась обратно в спальник и через мгновение отключилась.

— Наташенька, вас интересует мумия с плато Укок? Как это мило и похвально, право слово, что вы интересуетесь историей. Ну что ж, мне, как непосредственному участнику тех событий, не составит труда и даже доставит удовольствие припомнить все подробности, извольте. — Иван Иванович Шляпников, кандидат исторических наук из Новокузнецка, достал из потертой планшетки трубку и несколько минут набивал ее душистым и терпким табаком, аромат которого я почувствовала сразу, несмотря на насморк, начавший преследовать меня после нашего прибытия в лагерь археологов и связанный, скорее всего, с моими в высшей степени опрометчивыми водными процедурами в ледяной воде горного озера.

— Итак, молодая женщина была погребена в кургане на плато Морок и найдена нашей экспедицией под руководством вашего покорного слуги, — Шляпников привстал с шаткого складного стульчика и шутливо раскланялся, — в 1993 году при проведении раскопок в неизвестном ранее могильнике, диаметром 18 метров. Забальзамированное тело женщины покоилось в деревянной колоде, доверху заполненной льдом и забитой, видимо, для надежности четырьмя медными гвоздями. Шучу.

— Так вы раскопали курган? А в некоторых публикациях я читала, что мумию обнаружили в пещере.

— Именно в кургане. Уж можете мне поверить на слово. Вообще эта находка имела в прессе жуткий резонанс. Что только про нас не писали! Якобы нами обнаружена чуть ли не принцесса Темене, ни много ни мало — старшая из дочерей Эрлика.

— А кто такой Эрлик?

— Эрлик — это чисто мифический персонаж. Владыка подземного мира и царства мертвых. Ему преданно служат злые духи — курмесы. Они выходят наверх после заката солнца и похищают души спящих людей. По древнему преданию, у Эрлика кудрявые волосы, усы и длинная борода. Одевается он в медвежьи шкуры, никогда не расстается с железным мечом, а пьет из чашки, сделанной из черепа. Частенько его можно увидеть верхом на огромном черном быке. Эрлик с сыновьями и дочерями живет на берегу сказочного озера, наполненного людскими слезами. Вот как воспевает их народный эпос. — Шляпников на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, и вдруг хорошо поставленным голосом профессионального чтеца продекламировал:

Наконец мы обошли небольшую сопку и, с трудом перебравшись через россыпь обкатанных водой голышей, вышли в распадок, по дну которого весело бежал ручей. Оба берега неглубокой речки утопали в буйно разросшихся луговых травах. Дальше в полуденном мареве угадывались густые заросли кустарника, ветви которого клонились к воде, образуя естественный зеленый шатер. Оттуда, из-под шумевшей на ветру листвы, бросающей тень на серебристую ленту ручья, веяло долгожданной прохладой.

— Привал, — скомандовал Темир, и вся наша команда, рассыпавшись по распадку, стала устраиваться на ночь. Мы с Марианной деликатно отошли в сторону зарослей, дабы не смущать наших мужчин обнаженными телесами и припасть к живительной влаге ручья, но не тут-то было.

— Что там? — воскликнула Марианна, показывая рукой куда-то в лес и, споткнувшись, упала прямо в объятия Суходольского.

Я невольно обернулась и посмотрела туда, куда указывала девушка. Но, ничего не разглядев в чаще леса, вопросительно уставилась на Темира. Он, ни слова не говоря, спрыгнул с огромного валуна, с которого уже больше получаса, подобно Александру Македонскому, обозревал окрестности, и углубился в чащу. Мы без особого энтузиазма потянулись следом, бросая на Марианну укоризненные взгляды. А зря. Пройдя метров пятнадцать, я стала различать просвет между деревьями. Наклонившись, чтобы пролезть под упавшим лет сто назад замшелым стволом дерева, я услышала совсем рядом ровный голос Темира:

— Идите сюда. Интересно. Как вы думаете, что это? — вопросительно уставился он на меня.

Я молча обошла по кругу древнее деревянное сооружение, готовое рухнуть, как мне показалось, от малейшего дуновения ветерка. Сомнений не было — перед нами стояла самая настоящая… избушка на курьих ножках! Только маленькая, размером с кормушку для крупных птиц. Это было уже слишком. Я осторожно повернулась и посмотрела на своих друзей, тоже замерших с открытыми ртами.

— Вы видите то же, что и я? — через несколько секунд осведомилась я. — Темир, ну и кому пришло в голову здесь, посреди дикой тайги, строить домики для детских забав? Или все же это ночлежка для птиц или мелких грызунов, типа мышей и тушканчиков?

— А может, в нем кто-то живет! — воскликнула окончательно пришедшая в себя Марианна. — Ой! Смотрите, а там еще одна!

Там, куда указывала девушка, определенно стояла вторая избушка на таких же кривых, почерневших от времени поленьях, разве что она была на вид значительно крепче первой. Я подошла и встала на цыпочки, пытаясь заглянуть в маленькое, затянутое паутиной оконце.

— Стоять! — дурным голосом вдруг завопил Темир, показывая рукой куда-то влево. — Ничего не трогать! Отходим за мной, обратно к реке!

Я пожала плечами и, пропустив вперед Суходольского с Марианной, медленно пошла обратно к ручью. Не дойдя буквально несколько метров, я остановилась и… Черт меня дернул оглянуться! В трех метрах от моего лица парила в воздухе жутко страшная, разрисованная белой краской человеческая маска с ужасным оскалом на сморщенном… деревянном лице…

Взвизгнув от неожиданности и подпрыгнув на месте, я бросилась бежать и затормозила только у воды, едва не сбив с ног удивленно смотревшего на меня Суходольского.

— Ты это… поаккуратнее, — заворчал на меня Михаил, — чуть ногу мне не растоптала, слониха!

— Слониха? — с негодованием воскликнула я и собиралась уже окунуть обидчика в ручей, как со стороны сопки послышался явственный женский крик. Насколько мне было видно, с вершины сопки прямо по направлению к Темиру быстро бежала женщина в чем-то светлом, крича и отчаянно размахивая при этом руками. Она неслась со склона с такой скоростью, что было непонятно, как она собирается останавливаться. Женщина вихрем, как и следовало ожидать, по инерции пронеслась мимо нас, пытаясь затормозить, но споткнулась о вросший в землю камень. Потеряв равновесие, неизвестная трюкачка исполнила в воздухе кульбит и с тяжелым шлепком приземлилась рядом со мной.

— Да, — философски заметил Суходольский, глядя на незнакомку, — правильно говорят: все в жизни временно. Если все идет хорошо — наслаждайся, это не будет длиться вечно. Ну, а если паршиво…

— Помогите, умоляю! У нас человек умирает! — заверещала женщина, едва поднявшись на ноги и, в отчаянье оттолкнув руку Суходольского, протянувшего ей фляжку с водой, еще громче заорала: — Быстрее, я умоляю вас! — С этими словами незнакомка схватила меня за рукав мертвой хваткой и потащила за собой.

Я еле поспевала за ней, пытаясь не споткнуться о торчащие кругом острые камни и не разбить мой драгоценный оранжевый чемоданчик с лекарствами. Склон становился все круче, карабкаться по нему с чемоданом в руках было все труднее, и я отдала аптечку Суходольскому и сама вцепилась сзади в его брючный ремень. Женщина поднималась так быстро, что мы не успевали за ней. И вот она уже скрылась за густым еловым молодняком, зеленой стеной возвышавшимся на вершине. Я даже зажмурилась, ожидая выстрелов в упор. Сейчас, на этом крутом склоне, мы были отличной мишенью, и не воспользоваться этим обстоятельством мог только полный кретин. Уж слишком это все походило на спектакль: и эта женщина, и ее растрепанный вид, и даже перекошенный криком, ставший некрасивым рот у меня не вызывали абсолютно никакого доверия. И потому я была почти уверена, что наверху нас ждет засада. Успокаивало только то, что перед тем, как броситься за женщиной наверх, я всего на мгновение встретилась взглядом с Темиром. Он молниеносно среагировал и, незаметно кивнув мне, исчез из поля зрения. Теперь мы с Суходольским, поднимаясь по склону, уже не были пушечным мясом, просто обязанным по замыслу врагов попасть в хитро расставленные сети, а стали отвлекающим маневром, имеющим цель отвлечь внимание неприятеля на себя, пока с тыла не зайдет вооруженный до зубов Темир. Чем ближе мы поднимались к вершине, тем сильнее я неосознанно замедляла шаг, и только Суходольский впереди меня, не ведая страха, пер наверх как танк. Со стороны это, наверное, сильно смахивало на фирменную психологическую атаку белогвардейцев где-нибудь под Перекопом. Когда до вершины сопки осталось всего несколько метров, я не выдержала и выдернула из кобуры пистолет и только тут с облегчением увидела наверху улыбающегося Темира.

— У нашего свидетеля инфаркт миокарда. Болевой синдром я ему купировала фентанилом с дроперидолом, — отчиталась я о проделанной работе и протянула женщине, которая звала нас на помощь, листок бумаги. — Здесь я написала все, что вводила Павлу Евгеньевичу. Как только прилетят медики МЧС, отдадите им. Все. — Я сняла одноразовые перчатки и, бросив их под дерево, повернулась к Темиру: — Ты связался с руководством? Тогда вызывай МЧС. Больного нужно срочно эвакуировать в стационар, иначе мы его потеряем. Если будут вопросы по состоянию пострадавшего, передашь мне трубку.

— Вы что, вот так просто уйдете и оставите нас одних? — В глазах женщины плескался неподдельный страх. — А как же мы? А Пал Евгеньевич? Вдруг ему станет хуже?

— Успокойтесь, ничего с вами не случится. И с Пал Евгеньевичем тоже. Он будет спать до прибытия врачей. Сейчас мы вызовем вертолет, и через пару часов вы будете в Барнауле и забудете все, как страшный сон. Темир, ну что у тебя?

— Все в порядке, — отрапортовал он. — Все терпилы, то есть ученые, в сборе. Летуны тоже. Двое, те, которые в ориентировке, забрали все оружие и часть продовольствия. Ушли примерно шесть часов назад. По словам летчиков, за главного у них Коропчан.

— Приметы, отличительные черты, во что одеты? Как их отличить визуально? — быстро выстреливала я вопросы.

— Коропчан — славянской внешности, а Чечетин… короче — азиат и ниже ростом. Да, я думаю, на месте разберемся, — как всегда легкомысленно заявил Суходольский.

Когда археологи, еще не веря до конца в свое счастливое спасение, усадили нас обедать, я наконец решилась задать мучивший меня вопрос, поскольку остальные вели себя так, как будто ничего не случилось и в лесу они ничего не видели:

— Ну и что это было?

— Где? — с невинным видом поинтересовался Темир.

— В лесу! — От такой наглости я едва не подавилась кашей.

— Это когда ты улепетывала от этого деревянного истукана, обмочив штанишки? — заржал с полным ртом Суходольский. — Нет, — не унимался он, — вы когда-нибудь видели, как целый подполковник ФСБ удирает, роняя тапки, от деревянного столба, размалеванного дешевой краской? — Михаил победоносно огляделся и, не встретив поддержки, пожал плечами и уткнулся в свою миску с кашей.

— Сначала прожуй, а потом строй из себя Петросяна, остряк ты наш недоделанный, — огрызнулась я. Первый испуг прошел, но неприятный холодок в районе макушки еще чувствовался.

— На самом деле, — поднял вверх руки Темир, призывая нас к миру и вниманию, — это были действительно избушки, так называемые языческие домики мертвых. И места, где они стоят, лучше обходить стороной, иначе можно нарваться на крупные неприятности.

— Бред, — прожевав кусок тушенки, изрек Суходольский и вытащил сигареты.

— Напрасно ты так, Михаил, — неожиданно поддержала Темира Марианна, что на моей памяти было впервые. — Одна избушка была совсем свежая, а значит, тот, кто ее поставил, еще жив и периодически приходит проведать усопших родственников. А для него это место святое.

— Молодые люди, не ссорьтесь, — поднялась с бревна Ангелина Васильевна — та самая женщина, которая позвала нас на помощь. Она оказалась археологом и даже кандидатом наук. — Темир отчасти прав. Если вы позволите, я расскажу вам. Все дело в том, что в древности часть территории современной России была населена племенами финно-угров. Так вот, ученым долгое время был неизвестен погребальный обряд этих племен. Учеными были изучены десятки, если не сотни памятников, оставленных этим народом, но среди них не было найдено ни одного могильника. Мистика? Версий было высказано множество. Некоторые горячие головы даже брали на себя смелость утверждать, что представители этих племен были чуть ли не бессмертны! Представляете? Впрочем, современным исследователям известны несколько культур, после погребальных обрядов которых от покойников не остается практически ничего. И вот в 1934 году при раскопках городища Березняки было впервые найдено необычное сооружение. Остатки небольшого бревенчатого домика, внутри которого ученые обнаружили кремированные останки нескольких человек. Мужчин, женщин и детей. И только через тридцать лет в Подмосковье, недалеко от Звенигорода, около Саввино-Сторожевского монастыря был найден еще один домик. По мнению ученых, это была небольшая постройка из бревен размером примерно 2х2 метра с двускатной крышей и стилизованным входом, который был ориентирован строго на юг. Внутри были найдены сожженные останки 24 человек, а также фрагменты глиняной посуды. Так что поздравляю вас, вы совершили важное археологическое открытие. В таком состоянии струпец попался археологической науке впервые. А деревянных истуканов со страшными измалеванными лицами, — Ангелина Васильевна озорно подмигнула мне, — язычники оставляли охранять погост.

— То есть трупы сначала сжигали, а потом помещали прах в избушки, как в урны? — спросила Марианна.

— Сам обряд происходил по сценарию, как его называют археологи — кремация на стороне, а после останки помещали в домик мертвых. Так что это та самая избушка на курьих ножках из нашего детства.

— Это же избушка Бабы-яги, — удивился Суходольский.

— А вы обратили внимание, что в русских народных сказках хозяйка избушки Баба — яга все время норовит изжарить Ивана в печи? Это отголоски ритуала, когда сожженный прах складывали в эту своеобразную домовину. Ну а сам домик — это окно в мир мертвых, подземное царство. По-другому туда не попасть.

— Портал в другое измерение? — спросила Марианна.

— Да, сейчас бы эту дверь назвали порталом. Помните, как в сказке герою нужно попасть в другое царство, то есть в царство мертвых, чтобы спасти спящую, читай — мертвую, царевну? Для этого он направляется к Бабе-яге, и она узнает о его приходе по запаху. А запах живых неприятен мертвым…

— Здесь русским духом пахнет, — загробным голосом продекламировал Суходольский и шутовски раскланялся.

— Вот вы, молодые люди, смеетесь, а между тем еще в 922 году арабский дипломат Ахмад Ибн Ал-Аббас Ибн Фадлан с исторической достоверностью передал слова волжского купца.

«Право же вы, арабы, глупы… Вы берете самого любимого вами из людей и самого уважаемого вами и оставляете его в прахе, и едят его насекомые и черви, а мы сжигаем его в мгновение ока, так что он немедленно и тотчас входит в рай…» — встав, торжественно продекламировала Ангелина Васильевна.

— Браво, — захлопала я в ладоши. Чем больше узнаю археологов, тем больше…

— Нравятся собаки? — опять невпопад сострил Суходольский.

— Заткнись, — ласково посоветовала ему Марианна, отвесив легкую затрещину, — сиди молча и слушай. Ангелина Васильевна, а почему все-таки на курьих ножках? — серьезно спросила Марианна.

— Чтобы в домик не заползали насекомые и животные и тем самым не тревожили покой усопших, эти сооружения ставили на деревянные столбы, предварительно окуренные дымом. Потому правильнее было бы сказать куренные или курные ножки, а вовсе не куриные. Не знаю, может, ошиблись с переводом или просто, как часто бывает, в обиходе прижилось более распространенное слово. А об избушках ученые впервые узнали из древнерусской повести XVII века «Повесть о зачале Москвы».

— Ой, а расскажите, пожалуйста, а то я на своей турбазе совсем одичала, — попросила Марианна.

— Ну, слушайте, коль охота. В повести рассказывается, как князь Даниил, спасаясь бегством от сыновей Стефана Кучки, бежал вдоль Оки-реки, но не было места, чтобы укрыться князю. И вот «на прилучине нашел, что стоит возле дебрей струпец малый. Под ним прежде был погребен мертвый человек. Князь же влез в тот струпец малый, закрывшись в нем и забыв страх мертвого. И провел тут ночь темную до осеннего утра…» Струпец — так называли наши предки такие домики…

— Ну добро, спасибо вам, Ангелина Васильевна, за интересный рассказ, а нам, наверное, пора. Посидели на дорожку… — проговорила я, поднимаясь с бревна и наблюдая как в распадок заходят на посадку два вертолета МЧС.

Ночью нас внезапно разбудил очень громкий утробный вой. С таким ревом сходят большие снежные лавины. Но звук лавины нарастает постепенно. по мере того, как растет она сама, увлекая за собой все новые многотонные массы снега. Не понимая, что происходит, мы выскочили из заимки. Вокруг творилось что-то невообразимое. Почва под ногами дрожала, как при небольшом землетрясении, а вместе с ней вибрировали и раскачивались огромные лиственницы, росшие вокруг, осыпая нас дождем из зеленых иголок. Листья на кустарниках трепетали и, не удержавшись на ветвях, осыпались на землю прямо на глазах. Неожиданно поднялся сильный ветер, и его порывы бросали нам прямо в лицо заряды из сорванных листьев, сухих веток и перепревшей земли.

— Что это? — пытаясь перекричать какофонию звуков, спросила я Темира.

— Не знаю! — прокричал он мне в ответ. Его внезапно побледневшее лицо повернулось ко мне, и я вдруг увидела, как животный страх плещется в его глазах. С большим трудом оторвав взгляд, я посмотрела направо. В двух шагах от нас под большой лиственницей, обнявшись, стояли Марианна и Суходольский. Девушка, дрожа от страха, прятала лицо на груди Михаила, который с расширенными от ужаса глазами, как загнанный зверь, озирался вокруг. Его взгляд бессмысленно блуждал по окружающему нас бушующему лесу, не задерживаясь ни на чем. Чувствуя, что сейчас сойду с ума от этого звука, я как можно сильнее зажала уши ладонями и села на землю, опустив голову между коленей.

И вдруг все закончилось. Наступила полная, абсолютная и совершенно нереальная тишина. Ни звука вокруг. Ни шелеста листвы, ни скрипа деревьев, ни шума ветра, ни пения птиц, наконец. Чувство страха, скопившееся где-то в самом низу живота, постепенно таяло, рассасывалось. Спутанность мыслей пропадала, уступая место привычному разумному взгляду на вещи.

— Что это было? — оторвавшись от Суходольского и едва шевеля бескровными губами, прошептала Марианна.

— Я не знаю, — за всех ответил Темир, все еще с опаской озираясь вокруг с нездоровым блеском в глазах, — может, метеорит упал?

— Может, и метеорит. Но, думаю, это было что-то другое, — ответила я, с удовлетворением отметив, что всем стало значительно лучше, — падение метеоритов обычно не сопровождается инфразвуком.

— А при чем здесь инфразвук? — спросил уже вполне пришедший в себя Суходольский.

— А при том, что воздействие этого излучения на человека характеризуется сильной головной болью, головокружением и чувством страха, наконец. Плюс совершенно нереальные ощущения, сходные с пространственной дезориентацией, и легкая затуманенность зрения. В медицине совокупность этих симптомов называют сенестопатией[6]. Ну что, я все перечислила или нет?

— Меня еще сильно тошнит, — промычала Марианна и, отвернувшись и опершись рукой о березу, сломалась пополам, не в силах больше сдерживать рвоту.

— Так что, господа, мы все попали под воздействие сильного инфразвука, пока неизвестного нам источника. Для справки: как я уже говорила, воздействие инфрашума на человека вызывает утомление, головную боль, головокружение. Но это еще не все. Инфразвук силой свыше 150 дБ совершенно непереносим человеком, а при воздействии с силой более 180 дБ наступает смерть вследствие разрыва легочных альвеол. Также может наблюдаться значительное затруднение дыхания, связанное с вибрацией грудной клетки. А также тошнота как следствие раздражения рецепторов внутренних органов. Расстройства терморегуляции, то бишь возникновение озноба и даже неудержимой дрожи, а также серьезные нарушения зрительного восприятия. А теперь скажи нам, Темир, что в тайге может сгенерировать такой мощный импульс инфразвука?

По тому, как замешкался наш друг, стало понятно, что он что-то знает. Целая гамма самых противоречивых чувств отразилась на лице Темира, прежде чем он наконец выдавил из себя:

— Золотая Баба.

Сказать, что я удивилась — значит не сказать ничего. Пожалуй, я испытала шок не меньший, чем от самого инфразвука.

Утром мы продолжили путь. Нам то и дело стали попадаться трупы животных. Мертвые лисицы, бурундуки, зайцы, барсуки, ежи, хорьки, тушканчик и даже одна рысь. Беспомощно вытянув лапы, она лежала на боку под огромной лиственницей. Из ушей и носа у нее еще текла кровь. Мое предположение о наличии где-то рядом мощного источника инфразвука таким образом полностью подтвердилось. Причем, судя по расположению останков несчастных животных, мы шли прямо в то место, где несколько часов назад работал мощный источник инфразвука. В техногенном характере произошедшего лично я не сомневалась, а потому по максимуму использовала импровизированные средства защиты органов слуха и головы от губительного воздействия инфразвука. Поскольку специальных наушников, как и специальных гермошлемов у нас по понятным причинам не было, я постаралась обезопасить наш отряд, используя подручные перевязочные средства — марлю и бинты из аптечки. Из них я сделала противошумные вкладыши в уши и соорудила некое подобие гермошлемов, наложив толстые повязки на головы своих друзей. Смотрелись мы в таком виде, конечно, довольно комично, но никто даже не улыбнулся. Всем было не до смеха.

Темир, изучив какую-то лужицу с водой под сломанной березовой веткой и найдя ее очень информативной, сделал вывод, что до нашей цели менее суток пути. То ли преследуемые по какой-то причине снизили темп движения, то ли мы шли намного быстрее. Я подумала, что на самом деле причина кроется, скорее всего, в ночном происшествии, хотя нельзя было сбрасывать со счетов и вертолеты, которые вели розыск с воздуха и бороздили небо с завидной периодичностью, примерно каждые полчаса с грохотом пролетая над нами. Во всяком случае, такая динамика не могла нас не радовать. Особенно Суходольского, который все чаще отставал — поврежденная лодыжка давала о себе знать с каждым пройденным километром все сильнее.

— Монументум Дева Златум, — только и сумела я выдавить из себя, замерев в каком-то языческом восхищении, близком к настоящему экстазу.

— Что ты сказала? — шепотом прохрипел сзади Суходольский мгновенно севшим голосом.

— Да это же она! — воскликнул в полный голос Темир. — Академгородок! Языческий идол, которого изобразил на своей известной карте пустынной Сибири средневековый картограф Меркатор. Такого просто не может быть!

Мы осторожно приблизились к тускло мерцающему в глубине пещеры золотому языческому идолу. Он был ростом со взрослого человека и восседал на высокой глыбе красного гранита, прижимая левой рукой к большой груди золотого младенца. Казалось, ребенок сидит на огромном круглом животе Золотой Бабы. Большие, чуть раскосые глаза ярко горели рубинами необыкновенной чистоты на изрезанном морщинами старческом лице. Золотые космы волнами спадали до колен, полностью закрывая покатые плечи божества.

Несколько минут мы просто молча стояли и смотрели, завороженные увиденным. Мой взгляд рассеяно блуждал по пещере, просто заваленной драгоценными подношениями и дарами. Понемногу я стала приходить в себя, мысли приобретали ясность и стройность. Такого количества антиквариата мне еще не приходилось видеть. Я сразу вспомнила свою лучшую подругу Тому — хозяйку сети антикварных магазинов[7].

Вот уж кто точно душу дьяволу продал бы не задумываясь. Только за то, чтобы хоть одним глазом взглянуть на все это богатство. Хотя нет, видела — в каирском Египетском музее. На фотографиях гробницы Тутанхамона, сделанных сразу после вскрытия усыпальницы археологом Картером[8].

На черно-белых снимках внутренних камер гробницы так же в беспорядке были расставлены и навалены предметы различного назначения — колеса от телег, каменные и деревянные фигуры, сундуки, накрытые какими-то пыльными полотнищами, и даже целые лодки. Так же и в этой пещере дары, подносимые в течение многих сотен лет священному языческому божеству, были просто навалены большими и маленькими кучами и лежали по всей пещере. Я наклонилась и подняла с камней большую деревянную кобуру, судя по весу, с маузером внутри. На маленькой серебряной табличке на откидывающейся крышке выгравированы слова: «Тов. Ерошину А. Е. за непримиримую борьбу с мировой контрреволюцией, 1928 год». Я осторожно положила оружие обратно и оглянулась вокруг. Чего тут только не было! Рядом с маузером на камнях — небольшой берестяной бочонок. Подошла ближе, откинула невесомую крышку из покоробленной временем бересты. Внутри — тусклая россыпь орденов. И российских, еще дореволюционных, и советских. Я наклонилась, совершенно ошалев от увиденного, взяла горсть наград в руку. Орден Боевого Красного Знамени, ранний — на винте, с облупившейся эмалью, парочка на потемневших колодках уже военного времени, орден Трудового Красного Знамени 20-х годов! Небольшой овал голубого цвета с косой надписью «Герою Труда» в обрамлении венка из дубовых листьев! Я высыпала все обратно и присела на корточки. Боже! Серебряная звезда Армянской ССР! Пять лучей с золотыми узорами в красной эмали расходятся от синего круга, внутри которого — гора Арарат на фоне восходящего солнца! Орден Красного Знамени Тувинской Аратской Республики со всадником под лучами солнца на фоне изображения республики. Потемневшая от времени серебряная медаль «Победителю над пруссаками» с барельефом Екатерины Второй, серебряная медаль «За Полтавскую баталию» с почти черного цвета профилем Петра Первого в мантии и лавровом венке. Я обессиленно опустилась на камни. Вне всякого сомнения, ни один музей мира не мог похвастаться таким собранием. Чуть поодаль лежала груда тусклых от времени клинков без ножен. Немецкие и французские боевые шпаги, казачьи наградные шашки с вензелями и надписями, морские кортики разных размеров и мастей, сабли, палаши, а рядом даже невесть каким образом затащенная сюда небольшая казачья пушка! Чтобы на сойти с ума, я с невероятным трудом подавила в себе желание вытряхнуть свой рюкзак и ссыпать в него все содержимое старой берестяной бочки и стала искать взглядом Суходольского.

Оказалось, что Михаил тем временем, как говорится, «чах над златом». Встав на колени и затаив дыхание, он завороженно рассматривал сверкающее драгоценными каменьями содержимое большого кованого сундука.

— Ребята, — вывел нас из прострации голос Темира, — смотрите сюда.

Мы подошли. Темир стоял к нам спиной и светил фонариком в угол пещеры. В бледно-желтом свете на пыльном каменном полу, скорчившись, лежали два мужских трупа в темно-зеленых спортивных костюмах. Не скелета, а именно трупа. Причем подозрительно свежих. Один из них сидел, привалившись спиной к большому камню, все еще обнимая руками небольшую нейлоновую спортивную сумку синего цвета. Я подошла ближе и отшатнулась — из груди покойника зловеще торчали две стрелы. Настоящие стрелы из прошлого — темное полированное дерево с пестрым птичьим оперением на конце.

— Что это? — прошептала я, указывая рукой на труп.

— Я так думаю, что это господа Коропчан и Чечетин. Ну а если ты имеешь в виду сумку… — Темир наклонился и резким движением расстегнул молнию. От его рывка труп покачнулся и завалился на бок. Марианна тихо вскрикнула и, отступив на шаг, больно схватила меня за руку. — То это, — Темир наклонился над открытой сумкой, извлек оттуда небольшую продолговатую темно-зеленую коробочку и, взвесив на ладони, кинул мне, — похоже, наши алмазы.

Я на лету поймала знакомый по ориентировке, полученной нами в лагере археологов, предмет.

— Сколько их там? — выдохнув, спросила я.

— Сейчас посчитаем. — Темир присел на корточки и, повозившись недолго, выпрямился. — Ровно десять.

— Поздравляю, господа, — торжественно произнес Суходольский и сильно хлопнул меня по плечу, — дело о похищении алмазов объявляю закрытым!

— Не спеши, Михаил, — тихо, чуть ли не по слогам произнес Темир изменившимся до неузнаваемости голосом, и мне на миг показалось, что от него повеяло прямо могильным холодом. Я отступила на шаг и инстинктивно расстегнула оперативную кобуру.

— Наташа, ты неправильно меня поняла, — поднял руки над головой Темир, демонстрируя мирные намерения, — посмотрите на трупы. Вы ничего не видите странного?

— Стрелы, — выдохнула я.

— Вот именно, это стрелы. Причем самые что ни на есть настоящие.

— И что это значит? — дрогнувшим голосом спросила Марианна.

— А это значит, что у всех здесь присутствующих, — он обвел нас тяжелым взглядом, — выйти отсюда живыми и здоровыми теперь шансов нет.

— Не понял? — прямо-таки взревел Суходольский, как взбешенный медведь, которого разбудили посреди спячки. — Сейчас маякнем на Большую землю, доложим об успешном завершении операции, вызовем вертушку и через час, максимум два будем дома коньячок цедить.

— Не хочу вас расстраивать, друзья мои, но связи здесь нет. — Темир достал и продемонстрировал спутниковый телефон, беспомощно мигающий красной лампочкой. — И для того, чтобы вызвать вертолет, необходимо сначала выбраться из этой чертовой пещеры.

— Так в чем проблема? Давайте я выйду наружу, поймаю спутник и передам информацию, — протянул за телефоном руку Суходольский.

— На самом деле проблема существует, и очень серьезная, — Темир поднял одну руку, призывая нас к вниманию, — это хранители. Профессиональные, как бы мы их сейчас назвали, бойцы, сочетающие в себе способности ниндзя, камикадзе и следопытов Фенимора Купера…

— Темир, давай конкретнее, без этих своих киношных и литературных примеров, а главное — короче! — рявкнул Суходольский.

— Ну, если в двух словах… Все эти сокровища охраняют сверхлюди. И нам с ними воевать — заведомо обрекать себя на верную гибель.

— Ну, это мы еще посмотрим, — придя в себя, усмехнулась я, вытащила из кобуры ПСМ[9] и подбросила на ладони. — Что-то я тебя не пойму, Темирчик, — ты это что, серьезно?

— Абсолютно. Если кто не верит, может попробовать выйти.

— Да легко, — как мне показалось, с напускной веселостью сказал Суходольский и, достав пистолет из наплечной кобуры, дослал патрон в патронник. — Сейчас я покажу этим дикарям, кто в доме хозяин!

— Подождите, — почти вскричала Марианна, почти повиснув на Суходольском, — давайте не будем горячиться и тем более проводить опасные эксперименты. — («А девочка-то явно запала на Михаила», — не к месту пронеслось в моей голове.) — Темир, а если мы ничего здесь не тронем?

— Не хочу вас пугать, но это уже ничего не изменит. Они выбрали нас для жертвоприношения, — Темир кивнул на Золотую Бабу, — своему идолу. Не сомневаюсь, что они надежно блокировали выход лучниками и теперь будут ждать, пока мы сами от голода или жажды здесь околеем. Но из пещеры не выпустят, будут стрелять. А стреляют они очень метко. Только этим можно объяснить тот факт, что нам дали возможность беспрепятственно сюда войти. Это святое место, и вход сюда любому смертному заказан. Даже хранители не имеют право войти сюда. Ну, а если кто вошел — обратного пути нет.

— Темир, а может, нам попробовать с ними договориться? — спросила Марианна с надеждой в голосе. — Пообещаем, что просто по-тихому уйдем и никому ничего не расскажем, а? Ты же, наверное, можешь говорить на их языке?

— Договориться? Бесполезно. Хранители — это фанатики, если хотите — секта, и их с детства натаскивали только на одно. Каждый нарушивший покой Золотой Бабы должен умереть, и точка. Хотя… Если вам интересно, — Темир вытер ладонью пот со лба, — одному смертному это якобы все же удалось. Существуют свидетельства, что некий беглый ссыльный, еще до революции, умудрился каким-то образом добиться расположения у хранителей и был ими препровожден к богине. Неизвестно, какое сотворилось здесь чудо, но этот избранный обрел поистине великие знания, которые вскоре помогли ему вершить судьбы не только России, но и всего мира. Вы, наверное, уже догадались, что звали этого ссыльного Иосиф Джугашвили.

— Красивая легенда. Но нам, насколько я понимаю, от этого нисколько не легче, — пробормотала я и замолчала.

— Ну должен же быть какой-то выход? А если она опять? — Марианна с отчаяньем посмотрела на меня.

— Что опять? — спросили мы хором.

— Ну, снова зарычит?

Мы переглянулись. Созерцая сокровищницу, мы совсем забыли о главной опасности. Если источник инфразвука находится в этой пещере, то нам действительно ничего не поможет.

— Мариша, успокойся, что-нибудь придумаем. Мы и не из таких переделок выходили живыми, а тут всего-навсего какой-то золотой истукан и несколько туземцев с луками, — приобняла я девушку, видя, что она на грани. Только истерик нам не хватало.

— Темир, к черту твоих хранителей, нужно сматываться отсюда! — воскликнул Суходольский, от его самообладания не осталось и следа.

— Я еще раз повторяю — в данной ситуации мы абсолютно беспомощны, — тихо ответил Темир.

Между тем совсем стемнело, и на черном небе, совсем небольшой кусочек которого был виден из-под свода пещеры, высыпали яркие и крупные, почти южные звезды.

— В такую погоду да под такими звездами и умирать-то грешно, — вздохнул Суходольский и наконец, поставив на предохранитель, убрал свой пистолет в кобуру. — Ну и что делать будем?

— Я попробую решить проблему, — вдруг тихо произнес Темир, — в детстве дед научил меня камланию[10] и вообще многому нашему алтайскому, тайному. Не уверен, что у меня получится, но в любом случае, прошу вас ничего не предпринимать и ничему не удивляться, что бы ни случилось. Хорошо?

Мы дружно кивнули в темноте, а Суходольский, крепко сжав мою руку, жарко прошептал мне на ухо:

— Я буду стоять слева от идола, и что бы ни случилось, не вставай на биссектрису огня. Не доверяю я этим узкоглазым. Умыкнет в темноте алмазы и поминай как звали…

— Если все согласны, то мне для начала будет нужен свет. Наташа, возьми там, справа от сундука, факел и зажги. Держи его так, чтобы пламя освещало пространство от идола до выхода из пещеры. Остальных я попрошу отойти в самый дальний угол и соблюдать абсолютную тишину. Все всё поняли?

Я включила почти разрядившийся фонарь и быстро нашла факел, взяв его за сучковатую длинную рукоять, поднесла дрожащее пламя зажигалки. Оно лизнуло несколько раз сухой горючий материал и вдруг весело побежало вверх, разгораясь все сильнее и разбрасывая вокруг яркие искры, которые, как новогодний бенгальский огонь, сыпались мне под ноги. Темир упруго наклонился и, взяв у подножия Золотой Бабы деревянную колотушку, обшитую мехом и подняв с камней старый шаманский бубен, увешанный некогда разноцветными, а теперь выгоревшими от времени лентами, несколько раз сильно ударил в потрескавшуюся от времени кожу. Раздался глухой звук, серебряные подвески, прикрепленные к ободу ритуального инструмента, задрожали, издавая мелодичный перезвон. Темир, не выпуская из рук бубна, несколько раз присел, потом повернулся вокруг и, шепча что-то, еще несколько раз ударил в бубен. Я во все глаза смотрела на нашего товарища как завороженная. В неверном свете факела неясные пляшущие по каменным стенам зловещие тени заполнили все вокруг. Я вдруг услышала справа от себя какой-то монотонный звук, обернулась и не поверила своим глазам — целая груда тусклых, местами подернутых ржавчиной сабель, шпаг, палашей и кинжалов, сваленных в кучу в самом дальнем углу пещеры, вдруг с тихим металлическим лязгом зашевелилась. Потом медленно поднялась в воздух и, ощетинившись клинками вперед, прямо на наших глазах поплыла к выходу из пещеры. Я стояла замерев, сама на время превратившись в каменное изваяние, боясь даже дышать. А ожившая вдруг по воле Темира страшная армада клинков, достигнув черного свода пещеры и в последний раз тускло блеснув в мертвенно-белом свете полной луны своими хищными стальными жалами, самопроизвольно выстроилась правильным полукругом и, со страшным тихим свистом пронзая ночной воздух, вдруг разлетелась в разные стороны.

Тишину ночи вдруг разрезал истошный вопль, полный нечеловеческой боли, откуда-то справа горохом посыпались мелкие камни, и тут же я услышала несколько глухих ударов, как будто на асфальт уронили мешок с песком.

— За мной! — срывающимся голосом политрука, поднимающего взвод в атаку, заорал Темир и с пистолетом в руке первым бросился к выходу из пещеры. Я замешкалась, все еще продолжая держать над головой факел. За Темиром рванула Марианна, энергично подталкиваемая в спину Суходольским. Наконец, убедившись, что мои друзья покинули святилище языческого бога, я отбросила догоревший, еще дымящийся факел в сторону и пулей вылетела под усыпанный звездами небосвод…

Он стоял прямо перед выходом из пещеры. Огромного, метра два с лишним, роста, расставив темные от загара руки в стороны. Его развевающееся на все усиливающемся ветру черное как смоль одеяние своими очертаниями было похоже на балахон ку-клукс-клана с откинутым капюшоном. Раскосые глаза на смуглом, почти черном, изрезанном глубокими морщинами лице были закрыты. Длинные седые, белые как снег волосы были собраны в тугую толстую косу, перекинутую через плечо. Казалось, что он весь с головы до ног был окружен неким ореолом из дрожащего от напряжения воздуха. Все очертания предметов примерно в метре вокруг него были смазаны. Непонятного происхождения волны, вполне видимые невооруженным глазом, исходили от его дрожащего от напряжения тела. А перед Хранителем, будто наткнувшись на невидимую стену, зависли в воздухе две сабли. Заговоренные Темиром клинки не долетели до цели, замерев всего в нескольких сантиметрах от черного дьявольского балахона на уровне груди. Тусклый блеск стали прямо на глазах менялся в цвете на темно-красный и сабли, прямо на наших глазах, изогнулись дугой в последний раз, тщетно пытаясь пробить преграду. Раздался негромкий хлопок, и клинки беспомощно упали к ногам Хранителя, зашипели, как змеи, разбрасывая по траве яркие, режущие глаз малиновые искры, и уже через мгновение, обугленные до неузнаваемости, похожие на гигантских черных червей, замерли на земле между камней…

— Стоп, — промычал Темир, и мы беспорядочно, как кегли в кегельбане, попадали на пушистый и влажный от утренней росы мох. Только тяжело перевернувшись на спину и взглянув на ясное голубое небо, я поняла, что уже совсем рассвело. Интересно, сколько мы бежали без передышки? Чтобы посмотреть на часы, нужно было каким-то образом вытащить руку из-под спины Суходольского, который лежал рядом. Я пригляделась: на его руке всего в полуметре от меня весело блестел циферблат. Я прищурилась. Ого! Половина шестого. Значит, мы бежали минимум три часа? Даже Михаил со своей больной ногой. Нужно срочно осмотреть его. Но сначала в туалет. Долой все клятвы Гиппократа! Мой мочевой пузырь, не считаясь с форс-мажором, требовал срочного опорожнения. Я попыталась встать. Тяжелые, будто налитые свинцом ноги казались чужими и отказывались выполнять даже самые простые команды. Тогда я со стоном перевернулась на живот и, кое-как привстав на колени, отползла за ближайший куст бузины. Покрутила головой, оценивая обстановку. Вокруг все было спокойно, но вдруг я явственно почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Сделав вид, что собираюсь присесть по нужде, я отбросила ногой сухую ветку, потом расстегнула молнию на куртке и, лениво позевывая, осторожно огляделась. И замерла на месте. Нет, не почудилось, точно. Не знаю как, но я сразу поняла что это «она», а не «он». Неизвестное мне существо невысокого, не более метра, роста стояло в стороне от меня метрах в трех и, как мне показалось, с интересом разглядывала непрошеную гостью. Ее спутанные седые космы с вплетенными меж прядей длинными пучками мокрых водорослей и торчащими в разные стороны клочьями тины и мха неопрятной копной спадали до самой земли. Пронзительный и в тоже время завораживающий взгляд зеленых, бездонно-глубоких и неожиданно молодых глаз. В них-то и угадывался безошибочно некий непонятный интерес к моей персоне. В какой-то момент мне показалось, что нечто большое и темное мелькнуло между деревьями. Уж не леший ли это спешил на помощь своей подруге? Я лишь на мгновение отвела взгляд, и неизвестное существо исчезло без следа…

— Ростова! — недовольный окрик Суходольского вернул меня к действительности, — ты долго там намерена заседать? Или ты уснула? Мы только тебя ждем.

Забыв, зачем я пришла сюда, я натянула как пришлось штаны и, раздвинув густые ветки бузины, вернулась к своим.

— Пока ты там заседала, у нас появились плохие и очень плохие новости.

«Зря я так волновалась за Суходольского, судя по всему, он в полном порядке», — подумала я, глядя на его довольную рожу.

— Наташа, у нас вышел из строя спутниковый телефон. Ума не приложу, как это могло получиться. Посмотри, может, хотя бы твой трекер жив, — виновато проговорил Темир.

— Увы, — развела я руками, бросив на траву черную коробочку спутникового устройства, — трекер тоже сдох.

— Сейчас я посмотрю, — вскочил Суходольский, доставая из набедренного кармана складной швейцарский нож с многочисленными миниатюрными инструментами.

Трех минут хватило, чтобы убедиться — внутренности обоих устройств, микросхемы, странным образом выгорели, расплавившись и спекшись в черный комок. Как это произошло, оставалось только гадать.

— Странно, — пробормотал Темир, заглядывая Суходольскому через плечо, — корпуса телефонов целые, а внутри — утиль…

— Ты хоть знаешь, в каком направлении нам идти? — заикаясь от страха, спросила Марианна.

— История, конечно, неприятная, но вполне, как мне думается, поправимая. Сейчас сориентируемся по стволам деревьев и двинем дальше. — С этими словами Темир опустился на корточки и стал сосредоточенно ковырять мох у ствола огромной лиственницы.

— Ну-ну, бог в помощь. — Суходольский без энтузиазма пнул ногой кочку мха и, закурив, уселся рядом со мной.

— От винта!

Моноплан, в котором безошибочно угадывались очертания всем известного У-2, медленно начал свой разгон. Капитан Кутуля хорошо видел, как маленький самолет, неестественно ярко блестящий на солнце плоскостями, стал разгоняться по взлетной полосе. Его контур в мареве августовской жары, и без того искаженный большим расстоянием, начал медленно таять и совершенно неожиданно пропал. Нет, все остальное осталось на своих привычных местах — и поле аэродрома, и покачивающиеся вдалеке кроны пыльных тополей, и даже аспидно-черная поверхность взлетной-посадочной полосы. Но непривычно блестящий на солнце серебристый самолетик исчез! Тут же два тупоносых истребителя И-16 стремительно взмыли в безоблачное голубое небо. Но как они ни метались из стороны в сторону, обнаружить цель им не удавалось. Примерно через 30 минут они приземлились, и их пилоты, сдвинув назад прозрачные плексигласовые фонари кабин, легко соскочили на крыло и, спрыгнув на землю и придерживая на бегу планшетки, подбежали с докладом к большой группе штатских, стоящих в тени под деревянным навесом на самом краю взлетного поля.

Нарком авиационной промышленности Каганович собственной персоной, не отрывая внимательного взгляда от ясного небосвода, вяло махнул летчикам рукой, и они, козырнув, бросились обратно к своим боевым машинам.

Прошло еще не менее получаса тревожного ожидания, и в воздухе послышался знакомый рокот мотора У-2. Было слышно, как он заходит на посадку и тихий шелест его шасси по бетонке. И вот под воздушным потоком уже полегла высокая трава по обе стороны посадочной полосы. Шум двигателя стал стихать, и наконец в мареве августовского раскаленного воздуха проявился, а вернее сказать, материализовался буквально из ничего знакомый силуэт У-2.

Их было четверо. Как они вошли незамеченными в избу, где наша группа расположилась на ночлег, оставалось для меня загадкой. Но факт оставался фактом. В этот предрассветный час они застали нас врасплох. Едва зажглась керосиновая лампа, я незаметно огляделась. Темир со связанными сзади руками лежал на полу лицом вниз. Марианна с широко раскрытыми от страха глазами сидела в углу на кровати, прижавшись спиной к стене и до подбородка натянув шерстяной плед. Отсутствовал Суходольский. Значит, скрипнула я от досады зубами, была его очередь дежурить снаружи. И он, как всегда, отнесся к своим обязанностям спустя рукава. И вот плачевный результат… Я незаметно двинула рукой в сторону подушки, под которой лежал мой ПСМ, и тут же резкий окрик «сидеть!» заставил меня замереть на месте. Хотя это было лишним — мой пистолет каким-то мистическим образом перекочевал из-под моей подушки на стол.

— Давайте сразу договоримся, — двухметровый верзила в камуфлированном охотничьем костюме улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, — я спрашиваю, а вы отвечаете. Без резких движений. Но для начала, раз уж вы все равно проснулись, наденьте вот это. — Он сунул руку за пояс и сделал короткий взмах рукой.

Рядом со мной на кровать с неприятным лязгом упали блестящие наручники. Еще раз скрипнув зубами, на этот раз от бессильной ярости, я, прежде чем защелкнуть браслеты на своих руках, исподлобья постаралась рассмотреть незваных гостей. Рядом с говорившим небрежно развалился рослый толстяк в таком же костюме и голубом тельнике. Он сидел, подперев руками подбородок. Его недобрый и цепкий взгляд был прикован к лежащему у его ног Темиру. Еще двое стояли, привалившись к дверному косяку, и курили, небрежно сбрасывая пепел прямо на пол. Оба крепко сбитые, жилистые, с обветренными худыми лицами. Двое из ларца, одинаковы с лица. Мать их…

— Ну вот и молодец. Я знал, что мы поймем друг друга. — улыбнулся верзила. — А вы, девушка, — обратился он к Марианне, — я вижу, и так будете вести себя хорошо. Правильно я говорю?

Марианна, не выпуская из рук пледа, еще сильнее вжалась в бревенчатую стену и быстро закивала головой.

— Кстати, если вы надеетесь на помощь своего друга полковника, который так сладко спал на посту, то совершенно напрасно. Он продолжает почивать снаружи под наблюдением нашего друга.

«Значит, их пятеро, — промелькнуло у меня в голове, — если, конечно, этот выпендрежник с голливудской улыбкой не блефует». Мысли вихрем неслись в голове. На охотников не похожи. Пара карабинов «Сайга», прислоненные к печке, плохо подходили для охоты в тайге. Да и забрались слишком далеко, без транспорта много мяса не вывезешь. Возраст — за сорок, на беглых непохожи. Слишком аккуратно выглядят. Откормленные и самоуверенные. Проверка? Возможно. На наших вполне смахивают. Где рюкзак Темира с алмазами? Свет единственной керосинки желтым пятном прилип к столу и худо-бедно освещал пространство над столом, все, что ниже, было погружено в почти полную темноту. Если это наши, то бояться нечего, главное, больше молчать. Но если это чужие и они найдут коробочки с алмазами, наша участь будет решена сразу, окончательно и бесповоротно. Рассчитывать на то, что они не поймут, что это за камни, не приходилось. В тайге они явно не впервой. А полмиллиарда деревянных в такой глуши, где, как известно, прокурор — медведь, любому крышу снесет. И никакие фээсбэшные «ксивы» нам не помогут. Это — азбука.

— Итак, начнем знакомиться. — Верзила весело посмотрел в мою сторону, раскрыв одно из красных удостоверений, стопкой лежащих перед ним на столе. — Ростова Наталья Александровна, подполковник федеральной службы безопасности, отдел «R». Ну надо же. Должен признаться, вы очень симпатичный подполковник. — Снова ослепительно-белоснежная улыбка. — Ну, с этим все понятно, — верзила легонько пнул лежащего у его ног Темира, — капитан управления из Барнаула, мелкая сошка. А вы, девушка? — верзила снова улыбнулся, весело посмотрев на Марианну. — Ваши документы где?

Мариша, не двигаясь с места, кивнула головой на свою ветровку, висящую на стуле.

— Посмотрим, что там у нас. — Верзила извлек Маришино удостоверение и быстро раскрыл. — Ого, мастер спорта международного класса! Да еще по альпинизму. Интересно, где вы, девушка, хотели блеснуть своим мастерством? Мы в таежной зоне, и до ближайших гор почти пятьдесят километров. Да и направлялись вы в совсем другую сторону, туда, где, уверяю вас, гор нет. Или вы настолько плохо учились в школе? Ну да ладно. Сейчас меня интересует другое. Что столь почтенная компания делает в этих забытых богом местах? Только не говорите, что собрались на пикник и заблудились.

— Вы забыли представиться, — я выдавила из себя улыбку, — а правила хорошего тона предписывают именно это.

— Прежде всего, светские правила, на которые вы, вероятно, намекаете, не позволяют воспитанным людям входить в чужой дом без приглашения.

— Хорошо. И чей это дом? — спросила я.

— Дом принадлежит лесничеству, а обитает здесь лесник, всеми уважаемый, между прочим, человек.

— Так вы — лесник? — решила немного спровоцировать я его.

— Скажем так, помощник лесника, как и мои товарищи, — он кивнул в сторону двери. — Кстати, зовут меня Иван. Итак. Я так понимаю, что вы выполняете особо важное и секретное задание и, конечно, нам ничего не скажете?

— Именно так, — ответила я. — Это касается исключительно безопасности государства, гражданами которого вы являетесь, и представляет государственную тайну. Я уж не говорю о том, что, если, по вашим словам, этот дом принадлежит лесничеству, то есть государственной организации, значит, мы имели полное право воспользоваться им. А вы как законопослушные граждане и вовсе должны оказывать нам всяческое содействие. Поэтому, я думаю, все эти заморочки вам, как и нам, ни к чему. К тому же за версту видно, что вы тоже в прошлом люди служивые.

— В проницательности вам не откажешь. А насчет содействия… Я этому государству больше ничего не должен. А если и был, то давно и сполна все долги отдал. Вот так-то, родная.

— ВДВ?[11] Я права?

— ДШБ[12], — веско ответил толстяк и опять умолк.

— В таком случае, думаю, мы без труда найдем компромисс. За неудобства, причиненные нашим вторжением, я готова принести свои самые искренние извинения. И довольно об этом. Теперь, когда мы все выяснили, прошу вас немедленно освободить меня и моих друзей и вернуть документы и оружие. Даю слово, что в этом случае все случившееся, как то нападение на сотрудников ФСБ при исполнении ими служебных обязанностей, мы готовы принять за досадное недоразумение и незамедлительно покинуть этот гостеприимный дом без всяких последствий для вас. Я ясно ответила на ваш вопрос, Иван?

— Так-то оно, конечно, так. Мы с государством ни в какие игры играть не собираемся, но… — Иван щелкнул пальцами, — понимаете, какая тут получается петрушка. Мы уже второй месяц как в тайге. Вот вернулись, думали баньку замутить. А что это за русская баня, да без женщины? Нет, — замахал он руками, — за вас, подполковник Наташа, я ничего не говорю. Вы человек государственный, а с государством нам связываться не с руки. А вот ваша подруга? — Он кивнул на Марианну, которую уже била крупная дрожь. — Она-то вроде как и без ксивы.

— Послушай меня, — рявкнула я, — если вы ее тронете, я тебе обещаю проблем по самое горло. Ты меня понял?

— Надо же, как страшно. И что же ты сделаешь? Закроешь меня? На каком основании? У нас все будет по обоюдному согласию. Да, детка? — Иван встал и подошел к Марианне. — Ты же хочешь, чтобы мы освободили твоих друзей? Отработаешь ночлег, и все. Мы с тобой аккуратно и бережно поработаем, если ерепениться не будешь. А потом разойдемся, как в море корабли.

Я вихрем соскочила с кровати, но короткий удар в живот отбросил меня назад. Дыхание прервалось, и я, согнувшись, упала на подушку. Иван подошел ко мне, схватил за волосы и поднял за подбородок. Его рука поползла вниз, и я почувствовала между ног его горячую ладонь.

— Ты что, не поняла меня? — От его спокойствия не осталось и следа. — Лежи спокойно и не дергайся. Я все сказал. А то я за себя не отвечаю. Крот, берите с Чоном девчонку и идите первыми. Потом — мы с Зайцем.

Двое стоявших у двери подошли к Марианне и за руку выдернули ее из кровати, как морковку с грядки. Девушка не удержалась на ногах и упала. Они молча подхватили безвольное тело под руки и вытащили из дома.

— Тебе, Иван, придется за это ответить. Страшно ответить… — прорычала я.

— Заткнись, — тихо произнес он и коротко ударил меня по шее.

Когда я пришла в себя, солнце уже было в зените. Его лучи ярко освещали комнату. Ночных гостей уже не было. На своей кровати, завернувшись в плед, на смятых простынях ничком лежала Мариша. Я встала и, чувствуя невыносимую головную боль, подошла к столу. Все наши удостоверения и оружие, как бы в издевку, они оставили на месте. Там же лежал маленький блестящий ключик с круглой головкой от наручников. Я сняла оковы и бросила их под стол. Потом с трудом развязала Темира. Он, тряся головой и шатаясь, встал, пытаясь взять кружку воды со стола, но она выскользнула из его затекших рук и, разбрызгивая воду, с грохотом покатилась по полу.

— Темир, алмазы! — не своим голосом крикнула я.

Темир на коленях дополз до печи, с трудом, с третьей попытки, открыл поддувало и достал перемазанные в саже деревянные футляры. Увидев целые и не нарушенные сургучные печати, я облегченно выдохнула и сказала:

— Займись Марианной.

На непослушных, подгибающихся на каждом шагу ногах я вышла во двор и увидела сидящего на скамейке и привалившегося спиной к стене Суходольского. Пара сильных пощечин быстро привела его в чувство, и он, тряся головой, ошалело посмотрел на меня.

— Просыпайся! — крикнула я ему на ухо, но голос предательски дрогнул и сорвался на визг.

— За Маришу я их порву! — свирепо орал Суходольский, мечась по комнате, глядя на девушку, которая, завернувшись в плед, маленькими глоточками пила горячий чай, лязгая о край кружки зубами.

— И что ты им предъявишь? — устало спросила я. — Они скажут, что мы влезли в их дом, с оружием в руках. По нам же не видно, сотрудники мы правоохранительных органов или нет. Удостоверений мы им не предъявляли. Вот они и обезвредили непрошеных гостей. Причем деликатненько так. Ни у кого из нас не осталось ни единого следа от ударов.

— А Мариша? — продолжал гнуть свою линию Михаил, кивнув на девушку, которая, допив наконец свой чай, с безучастным видом глядя в одну точку, продолжала сидеть за столом.

— А Мариша, они скажут, согласилась сама, и все было по обоюдному согласию. Тем паче я осмотрела Марианну и могу с уверенностью сказать, что никаких следов изнасилования на ней не найдут. Их просто нет. Конечно, у меня самой руки чешутся. Но мы не можем бросить выполнение задания и гоняться за ними по всему Алтаю.

— Но ничего. Земля круглая, бог даст — свидимся, — тихо и зло сказал Темир.

— Я думаю… — начала было я и замолчала, тупо глядя на открытое окно. Это было уже слишком. Не тайга, а проходной двор какой-то. Из-за шевелящейся на ветерке занавески торчал самый настоящий ствол карабина. Чтобы до конца оценить ситуацию, мне понадобилась доля секунды. Резко выбросив руку вперед, я ударила по стволу снизу вверх. Оглушительно грохнул выстрел. Почувствовав, как пуля прошла совсем рядом с моей щекой, я перехватила ствол ближе к ложу и изо всех сил дернула его на себя. Не удержавшись на ногах, я вместе с винтовкой покатилась по полу. Суходольский с ревом выпрыгнул в окно и через минуту втолкнул в горницу субтильного старичка. Ловким движением освободив пленника от брезентового рюкзака, а заодно и от поясного ремня, на котором висели патронташ и охотничий нож в ножнах, которые тяжело упали на пол, Суходольский развернул старика спиной к себе и рявкнул:

— Руки в гору! — Он быстро и профессионально обыскал пленника, бросив на стол сотовый телефон, портсигар, зажигалку и связку ключей. После этой нехитрой процедуры Михаил схватил его за шкирку и, швырнув худое тщедушное тело на жалобно скрипнувший стул, замахнулся для удара.

— Стоять! — не своим голосом заорала я, выбираясь из-под стола, краем глаза заметив, что пудовый кулак Суходольского остановился буквально в сантиметре от зажмурившегося и втянувшего голову в плечи старикашки. Его седая, клочьями торчащая бородка мелко дрожала вместе с безвольным подбородком, редкие прокуренные зубы выдавали громкую дробь, а острые худые плечи были подняты и походили на общипанные крылья старого грифа.

Я наконец поднялась с пола и, поставив трофейную винтовку подальше в угол, кивнула Темиру:

— Проверь телефон!

— Вот черт! — воскликнул Темир. — Сети нет!

— Понятно, — ответила я и, чертыхнувшись про себя, развернулась к пленнику: — Вы кто, уважаемый?

— Лесничий, а вы? — Дрожа от страха, дед поднял правую руку, загораживаясь от меня и, по-видимому, ожидая удара.

Я молча взяла со стола свое удостоверение и, раскрыв его, поднесла к прищуренным, начинающим слезиться глазам пленника.

Шевеля бледными бескровными губами, старикан пытался прочитать написанное в ксиве[13], но видно, у него плохо получалось и только тут я заметила, что держу удостоверение вверх ногами. Чертыхнувшись, я исправила ошибку. И лесник стал быстро, прямо на глазах, приходить в себя.

— Фу, ну и напугали вы меня, черти, — скрипучим голосом произнес он наконец и попытался встать со стула, но тяжелая рука Суходольского припечатала его обратно.

— Не торопись, папаша, — свирепо сверкая глазами, прошипел Михаил, — разговор с тобой только начинается. — Где твои дружки? Отвечай быстро!

— Ка-к-кие дру-ж-ки? — заикаясь и боязливо косясь на кулаки Михаила, спросил дед.

— Мордовороты, которые у тебя тут по ночам тусуются!

— Чт-то дел-лают?

— Не лепи нам горбатого, дед! А то я за себя не отвечаю! Сейчас вызову вертолет со спецназом, и они тут все перевернут! А тебя в Лефортово доставлю с ветерком. Там долго возиться не будут, быстро ребра пересчитают. Понял?

— Подожди, — вмешалась я, видя, что старикан находится на грани обморока, — как вас зовут?

— Виталий Степанович.

— А меня — Наталья Александровна. Можно просто Наташа. Тут вот какое дело. Мы выполняем очень важное задание и в силу определенных обстоятельств остались без связи. Нам придется воспользоваться вашим телефоном. Вы не возражаете?

— Я-то не против, только здесь нет сотовой связи.

— А зачем тогда вы носите бесполезный аппарат с собой? — начала терять я терпение.

— Почему бесполезный? В поселке-то связь есть. Там вышку еще в прошлый год поставили.

— И как далеко отсюда находится этот ваш поселок?

— Нартыш-то? Да два дня ходу.

— Прекрасно. Вам придется проводить нас до этого вашего Нартыша.

— Хорошо, — ответил лесник после секундной паузы. — Только лосям и маралам соли накидаю. Это я скоренько. До вечера управлюсь, а завтра с утра пойдем. И, — старик замялся, — никаких таких мордоворотов я не знаю. Шального люда здесь много ходит. Все атаманское золото ищут. Я их не трогаю, ну, и они ко мне с понятием. Живность зря не бьют, с огнем не озорничают. Так что, если что не так, — развел старик руками, — мое дело сторона. Сами понимаете, мне с ними воевать не с руки.

— Договорились, — вздохнула я, — идите кормите ваших зверей. Только винтовку отдать не могу, и еще — с вами пойдет наш сотрудник, — кивнула я на Темира, — уж не обессудьте.

— Смотри, а портсигарчик-то у нашего дедули оч-чень интересный. «Товарищу Кутуле В. С., за отличную стрельбу. ГУРКМ НКВД СССР. 1937 год». — Суходольский встал и передал мне тяжелую серебряную вещицу.

Я повертела портсигар в руках. Слегка почерневшая от времени, местами поцарапанная серебряная поверхность с наградной надписью за 1937 год. Действительно, интересная, можно сказать, раритетная вещь. Только в последнее время что-то часто мне стала попадаться эта аббревиатура из четырех букв. НКВД. Я задумчиво закурила. Где, интересно, служил этот товарищ Кутуля? Судя по надписи на портсигаре, в центральном аппарате. То есть в Москве. Если бы он проходил службу на одной из многочисленных зон или затерянном в тайге прииске, коих в этих местах тьма-тьмущая, наградная надпись бы звучала иначе. Тем паче, судя по возрасту, кем мог быть по званию наш новый знакомый в 37-м? Лейтенантом? Ну, максимум старлеем[14]. Очень сомнительно, что какому-то молодому офицеру за отличную стрельбу прислали награду из самой столицы. Если только какой генерал заезжий облагодетельствовал? Но это маловероятно. Ладно, запишем пока в загадки, но по возвращении стоит вдумчиво поспрошать ветерана о днях его боевой юности. Авось и следок какой нашего пропавшего Урбонаса отыщется.

— Слушай, Маришка, а про какое атаманское золото дед говорил? Ты, случайно, не в курсе? — спросил Михаил.

Мариша перестала бездумно вертеть пустую кружку и подняла глаза.

— Атамана Кайгородова, наверное. Его золотой обоз давно ищут.

— Мариш, а расскажи, — попросил Суходольский.

— Ну, я подробностями не интересовалась. Так, смотрела по телику одну передачу. По нашему телевидению часто рассказывают о спрятанных в горах Алтая кладах, и ими уже давно мало кого удивишь. Но байки про атамана Кайгородова и его спрятанный клад упорно ходят уже почти сто лет. Есаул Кайгородов со своей бандой «гулял» по этим местам в лихие годы становления здесь советской власти. А становление это на Алтае было длительным и тяжелым. В то время как почти во всей России уже была установлена власть большевиков, в горах и селениях Алтая новой власти продолжали упорно сопротивляться белогвардейские соединения. Кстати, обеспечение продовольствием и деньгами этих вооруженных формирований белых происходило по большей части за счет местного населения и в меньшей степени за счет помощи из-за границы. Впрочем, белогвардейцы не гнушались и разбоями, частенько просто грабили богатые китайские караваны с товарами. Сами понимаете, что добра у них накопилось немало. Но историки уверены, что никакого золота у Кайгородова не было. Скорее всего, в обозах было оружие и, может быть, немного серебра.

— Очень похоже на одну из многочисленных легенд про золото Колчака и иже с ними, — усмехнулась я.

— И тем не менее легенды о кладе атамана Кайгородова все же имеют под собой некую реальную основу. Говорят, что уже перед самой своей смертью Александр Кайгородов уходил от красных со всеми своими обозами через урочище Щеки. Так вот, по свидетельствам очевидцев, в одно из ближайших к урочищу селений его отряд зашел с груженым обозом, а вышел уже, так сказать, налегке. И с тех пор много лет кладоискатели ищут вокруг этих мест золото атамана.

— А я слышала еще две версии, — сказала я, — что клад все-таки был, и спрятан он в одной из недоступных сухих пещер горного Алтая. Говорили, что якобы атаман Кайгородов нашел вертикальную пещеру в скале, и, чтобы добраться до нее, казаки забивали овец и, примораживая их освежеванные туши к скале, как по ступенькам поднимались по ним к пещере. А когда наступила оттепель, то туши отвалились. По другой — казаки забирались в пещеру по стволу векового дерева, которое потом спилили. Таким образом, пещера с сокровищами стала недоступна для непосвященных.

— Кстати, Кайгородов был полным георгиевским кавалером. А большевики отрубили ему голову, — тихо сказала Марианна и замолчала.

— Но для большевиков он был просто бандит. Хотя, конечно, если полный георгиевский кавалер… Уважаю. — задумчиво произнес Суходольский и тоже замолчал.

— Что же вы, уважаемый, не сказали, что мы коллеги? — спросила я лесника, положив перед ним наградной портсигар.

— Да вы не спрашивали. И потом, давно это было, я уж и сам забывать стал.

— А вот забывать ничего не надо, — погрозила я ему пальцем, — вас, очевидцев тех событий, и так почти не осталось. А вы где служили?

— В Москве, аккурат до начала войны, а потом в январе 41-го ушел на фронт. С 43-го и до самой победы — в СМЕРШе. Работал, так сказать, по специальности.

— В СМЕРШе? Я и смотрю, чуть дырок во мне из своего карабина не наделали.

— Это вам повезло, что я Налета с собой из поселка не взял, а то бы он вашего, — лесник кивнул на Суходольского, — в два счета бы уделал. Да и что чужие в доме, километра за два я бы уже точно знал.

— А Налет, я так понимаю — собака? — догадалась я.

— Помесь лайки и волка, — улыбнулся старик, — зверюга страшный — девяносто килограммов живого веса. Да вот давеча на охоте ему медведь лапу повредил, вот я его дома и оставил. На ваше счастье.

— Да уж, повезло тебе, Михаил, — улыбнулась я. — А в столице в каком управлении трудились? — спросила я и сама себе удивилась. Ситуация была абсурдная. В наш век компьютеризации выяснить все это было несложно. Но это в Москве, здесь же, в отрыве от производства, так сказать, добывать информацию приходилось по старинке — задавая массу вопросов.

— Чем занимался, не скажу, уж поймите меня правильно. Потому как подписок на мне что блох на Барбоске. А срок давности не по всем вышел, — развел руками старик.

— Хорошо, — согласилась я, — а скажите мне тогда вот что. Фамилия Урбонас вам о чем-нибудь говорит?

— Это который Ян Мартынович?

— Он самый.

— Лично не знал. Но слышал. О нем в конце тридцатых все наши слышали. Говорили, гнилой человечек был. Осрамился он сильно. Его ведь из Москвы за что поперли? За изнасилование подследственной. Хотя, конечно, и не такое тогда вытворяли. Не бог весть какое это дело. Не скажу, что такое часто случалось, но чтобы вот так, с доведением приказа по управлению до всего личного состава… Раньше такого не бывало. Это ведь не то что сейчас. Даже допросы, слышал, теперь у вас после одиннадцати вечера запрещены. А мы, наоборот, все больше днем спали, а ночью работали. Время такое было, — вздохнул Виталий Степанович.

— Виталий Степанович, я понимаю, что времени много прошло, но, может, какие подробности вспомните. Нам это очень важно.

— А что тут вспоминать? Говорю же, лично его я не знал. Мы в разных подразделениях служили. Он — следователем, я — опером. По службе не пересекались, не довелось. Слышал только, что занимался он тогда профессором каким-то, Каменев, кажется, его фамилия. Я, кстати, видел однажды этого профессора, даже за руку здоровался. В августе 37-го. На Центральном аэродроме. Сам Каганович тогда на испытания приехал.

— Какие испытания? — мгновенно сделала я стойку.

— Так самолета невидимого. Неужто не слышали? В интернете сам несколько статей про то видел. Да что говорить, — махнул рукой Виталий Степанович, — такую страну просрали. Американцы когда свой «Стелс» сделали?

— Ну, официально весной 1990 года, — неожиданно блеснул эрудицией Суходольский.

— Вот, — воскликнул Виталий Степанович, — а я видел наш самолет-невидимку в действии еще в августе 37-го!

— Подождите, — остановила я его, — а какое отношение к этим испытаниям имел профессор Каменев? Он же был историком по образованию и археологом по профессии?

— Вот этого сказать не могу, не знаю. Но одно помню точно — стоял этот профессор во время того полета рядом с Кагановичем. И не просто стоял. А Лазарь Моисеевич, потрясенный увиденным, все время что-то спрашивал у этого Каменева, а тот отвечал. Было полное впечатление, что профессор, как сейчас говорят, в теме. Да что там Каганович, честно говоря, я и сам дар речи потерял, когда увидел, как этот У-2 сразу после взлета пропал.

— Как пропал? — не поняла я.

— Очень просто. Растворился в воздухе, и все. Там еще на подхвате несколько «ишачков» шестнадцатых[15] стояло. Так вот, они сразу взлетели, но самолет так и не нашли. Он сам сел минут через сорок и снова стал виден.

— Да, озадачили вы нас, Виталий Степанович, — пробормотала я в полной растерянности.

— Ну, извиняйте, если что не так. Кстати, почти сразу после этого испытания, месяца через два, наверное, профессор этот застрелился. Наши его брать поехали, но не успели. Прямо в кабинете пулю в голову себе пустил.

— А вы не помните, какое обвинение ему хотели предъявить?

— Знамо дело, какое — шпионаж и связь то ли с немцами, то ли с англичанами. Почти стандартное по тем временам обвинение. Как под копирку. Да и некогда было тогда следователям особо изощряться. Такой поток шел.

— Ну, повод-то должен был быть, — настаивала я на своем.

— А как же. Повод был — донос. Я эту бумаженцию не читал, но ребята в курилке болтали, что кто-то из его же института и накропал бумагу. И главное, убедительно так, обстоятельно. А поскольку в серию этот самолет-невидимка не пошел, то и решили слить профессора от греха подальше.

— А вы ничего не путаете? — спросила я. — Может, там на аэродроме другой какой профессор был?

— Милая моя, я, конечно, старый уже, но в маразм пока не впал. Если я говорю, что видел того профессора рядом с Лазарем, значит, так оно и было.

— Ну хорошо, — устало согласилась я, — а Урбонас-то чем занимался, если профессор застрелился? Ведь если нет человека, то и дела нет? Или я что-то не так поняла?

— Ну, это мне неведомо. Может, бумаги какие во время обыска не нашли. Может, еще что. Только Урбонасу так и не дали дело довести до конца. После того допроса с изнасилованием его сразу с должности сняли и сплавили куда-то с глаз долой. Хорошо, что еще так отделался, а могли бы и к стенке прислонить запросто. В то время вопросы подобного порядка быстро решали.

— А это произошло во время допроса по делу Каменева?

— Вот этого не знаю, — развел руками Виталий Степанович, — может, по тому делу, а может, и нет. Тогда у каждого следователя в производстве по несколько десятков дел висело, а то и под сотню. Поди там разберись, кого Урбонас тогда допрашивал. Да и дрянь был человек. А зачем, если не секрет, он вам понадобился? Через столько-то лет?

— Да вот видите, какое дело. Пропал ваш Урбонас в ноябре 1959-го здесь, на Алтае. Егерем служил в «Джазаторе».

— И что же? Теперича через столько лет его ФСБ взялось искать? — прищурился лесник. — Если вам говорить нельзя, то и не говорите. Только странно все это.

— Ну, вы же сами все понимаете, — облегченно вздохнула я, — не придется сочинять и плести вам всякие небылицы. Верно?

— Верно. Только сдается мне, что не Урбонас вас интересует, а Каменев. Угадал?

Я потрясенно покачала головой, а лесник не спеша закурил и продолжил:

— Так вот, про Каменева больше ничего не знаю, а вот про ученика его Тетерникова скажу…

После этих слов Виталий Степанович затянулся папиросой и выдержал эффектную паузу, глядя на меня в упор хитрыми глазами. А я пыталась собрать мысли, которые в буквальном смысле «растекались по древу» и никак не хотели выстроиться в правильном направлении. И где он только их берет, эти папиросы? Черт! О чем я думаю? При чем здесь папиросы? Сердце так сильно билось в груди, что казалось, сейчас выпрыгнет наружу. Ну, Виталий Степанович, ну дает. Вот что значит старая гвардия. В таком возрасте сохранить не только ясность ума, но и навык так быстро анализировать информацию. Сейчас, сейчас я наконец услышу то, что поставит точку в этом деле. Я была настолько уверена в этом, что от нетерпения чуть не сломала карандаш, который вертела в руках. Если бы я только знала, как ошибаюсь.

— Так вот, — наконец заговорил лесник, — если вам интересно…

— Ну давайте уже, не томите! — с нетерпением воскликнула я, всем своим видом давая понять, что старик попал в «десятку».

— Я встречался с Тетерниковым в 45-м. В Гюстрове. Собственно, я сам его и допрашивал. Сами понимаете, что мы тогда очень тщательно отслеживали все перемещения союзников в нашей оккупационной зоне. Так вот тогда, в июне 45-го, объектом нашего пристального внимания стал полковник армии США, некто Браун. Он был официальным представителем Международного Красного Креста и, имея такие документы, мог свободно перемещаться по нашей оккупационной зоне. Так вот, в Гюстрове нами были зафиксированы две встречи Руди Брауна с майором Советской армии Тетерниковым. После их первой встречи в кафе «Wunderbar» в Западной Померании оба объекта, как вы понимаете, сразу были взяты нами под негласное наблюдение. После второй встречи Тетерников был препровожден нами в комендатуру для беседы. Там я с ним и беседовал.

— И с какой целью Тетерников встречался с Брауном? — нетерпеливо спросила я.

— Он пытался через Красный Крест найти одну женщину.

— Почему через Красный Крест? Она была в плену?

— Не совсем так. Немцы угнали ее в 41-м в Германию. Так вот, он разыскивал некую Марию Николаевну Рассказову, 1918 года рождения…

— Марию Николаевну? Рассказову? — невольно вырвалось у меня. — Вы ничего не путаете?

— Дочка, я очень хорошо помню, сам писал протокол допроса, ошибки быть не может. Именно Рассказову Марию Николаевну, осужденную в 1937 году по статье 58 часть 12 на 10 лет и освобожденную из лагеря в марте 1941 года по состоянию здоровья.

— Статья 58, часть 12 — за недонесение? — упавшим голосом спросила я.

— Совершенно верно. За недонесение о достоверно известном готовящемся или совершенном контрреволюционном преступлении, — без запинки продекларировал старик.

— А вы не помните, где она отбывала наказание? — спросила я, уже зная наперед ответ.

— В Мыюте, по-моему. Но точно не могу сказать. Вернетесь — проверите.

Вот он, момент истины, хотела воскликнуть я всего несколько минут назад, а теперь вместо этого устало и тихо сказала:

— Спасибо. Вы даже не представляете, как нам помогли и сколько сэкономили наших сил и времени. И последний вопрос — чем закончился ваш допрос Тетерникова?

— А ничем. Я записал его показания, и все. Инкримировать ему по большому счету было нечего. Контакт с полковником армии США? Так американцы вроде как в союзниках тогда ходили. Весна 45-го. Сами понимаете. Было распоряжение по возможности лояльно относиться к фронтовикам. Тем более Тетерников в то время — комендант Гюстрова, старший офицер, орденоносец, герой, прошедший всю войну. Да и общая обстановка тогда была ох какая непростая. Пьянящая радость победы. В воинских частях до предела обострилось чувство боевого братства, многократно усиленного алкоголем. Я бы тогда, в те весенние дни 1945-го, честно говоря, и не рискнул бы без веских на то оснований производить арест боевого офицера. Подобного рода действия с моей стороны могли повлечь за собой самые печальные последствия. Вплоть до попыток отбить любимого командира с оружием в руках. Это чуть позже стало попроще, когда части, бравшие Берлин, переформировали, перетасовав личный состав, раскидав его по разным частям. Когда дивизии стали массово пополнять до полного штата свежими силами и оружие для рядового состава стало недоступным. А весной 45-го — нет. Тем более что Тетерников вел себя адекватно. На вопросы отвечал спокойно, без выпендрежа. Не бил себя в грудь, не козырял военными заслугами, не кричал: «Я кровь на фронте проливал, а вы, тыловые крысы, фронтовика по застенкам допрашиваете!» В общем, отнесся с пониманием. Ну и я тоже. У человека горе, пропала дальняя родственница. Можно было войти в положение. Конечно, для порядка я послал запрос на Рассказову. Все подтвердилось.

— Что подтвердилось? — тихо спросила я.

— Да немногое, конечно. Все то же самое — Мария Николаевна Рассказова, 1918 года рождения, уроженка Москвы, была угнана немцами в Германию в 1941 году. А что еще? Время-то какое было? Неразбериха полная. Кто — на фронте, кто — в эвакуации, кто — погиб. Архивы по большей части уничтожены или эвакуированы. Информация, конечно, пришла скудная. Не без этого, но и на том спасибо. Опять-таки, встречался он с американским военнослужащим, который в нашей зоне оккупации находился вполне легально и ни в чем предосудительном замечен не был. В то время все еще искренне думали, что США — наши верные друзья навеки. Это потом уже… Так что на тот момент предъявить ему было нечего. Да и, честно говоря, заниматься им было особо некогда.

— Что, так просто взяли и отпустили? — не поверил Суходольский.

— Нет, не просто. Я написал рапорт, и в течение суток в комендатуру пришел приказ о демобилизации Тетерникова из армии. Он ведь не кадровый был. Так он быстренько собрался и отбыл по месту жительства. Умный был, не жаловался, не возмущался, рапорта не строчил — сразу понял, что легко отделался. И вовремя, потому как вскоре пришел приказ исключить в советских частях случаи мародерства и насилия, особенно по отношению к местному женскому населению. Виновных расстреливать на месте. Тетерников ведь был военным комендантом города и, следовательно, за все случаи мародерства на подчиненной территории пришлось бы отвечать и ему тоже. А в нашей оккупационной зоне такое творилось! И это несмотря на то, что еще 19 января 1945 года. Сталин подписал специальный приказ «О поведении на территории Германии». А аналогичный приказ, призванный направить чувство ненависти людей на истребление врага на поле боя и карающий за мародерство, насилия, грабежи, бессмысленные поджоги и разрушения…

— Это знаменитый приказ Рокоссовского за номером 006? — спросила я.

— Точно. От 21 января 1945 года. Рокоссовский подписал его уже в Восточной Пруссии. А 27 января такой же приказ издал командующий 1-м Украинским фронтом маршал Конев. А в начале февраля во всех батальонах 1-го Белорусского фронта был зачитан приказ Жукова, который строго запрещал красноармейцам «притеснять немецкое население, грабить квартиры и сжигать дома». Приказы тогда были доведены до каждого офицера, до каждого солдата. В его дополнение и развитие командование и политорганы фронтов и воинских соединений тоже составляли соответствующие приказы. Конечно, того, что живописали фашисты, не было. Но пропаганда Геббельса уже сделала свое черное дело. Немцы боялись наших солдат до ужаса. Советских военнослужащих представляли узкоглазыми монголами, безжалостно убивающими немецких женщин и детей, заживо сжигающими огнеметами священников. Геббельс орал на митингах, что немецких женщин наши солдаты превратят в проституток, а мужчин отправят умирать на каторгу в Сибирь. Вот такой фашистский бред. Однако отдельные случаи все же были. Но за это расстреливали на месте, без суда и следствия… Да и с союзничками нашими отношения, прямо скажем, уже в июне 1945-го были совсем не те. Чувствовалось, витало что-то в воздухе. Эйфория от победы у нас быстро прошла. Черчилль вон еще 13 мая по радио призвал англичан проявлять бдительность и сказал, что от наказания гитлеровцев за их преступления пользы не будет, если на их место придет тоталитарный или полицейский режим. Понятно же, кого он имел в виду, хотя и не сказал прямо. Каков гусь?

— Да, как раз в это время Берия от нашей разведки в Уайт-холле получил информацию о секретном приказе о массовом сборе и учете трофейного немецкого оружия с целью возможного вооружения вновь сформированных частей вермахта для участия в секретной операции Unthinkable. То есть, по сути, Сталин получил сведения о планируемой англичанами третьей мировой войне. Не удивительно, что после этого резко осложнились отношения с Черчиллем, и в штабы союзников полетели многочисленные запросы о том, по какой причине немецкие солдаты, находящиеся в тылах союзных армий, до сих пор не переведены в положение военнопленных. Ну да ладно, — встала я из-за стола, — может, теперь чайку нам сообразите? А то чаю крепкого, кажется, сто лет не пила. А за информацию еще раз спасибо.

— Рад, что снова пригодился родине. А чаю, это можно, — согласился Виталий Степанович, — а то и покрепче у меня кое-что найдется, — хитро подмигнул Суходольскому старик. — Только дровишек надобно занести. Они там, на дворе сложены.

— Дровишек — это можно, это мы мигом, — поднялся Суходольский и, покосившись на лесника, который достал из рюкзака большую бутылку с темной жидкостью, со словами: — Без меня не начинать, — скрылся за дверью.

Пока мужики пили ароматный самогон, настоянный на кедровых орешках, я, обжигаясь, взяла горячую железную кружку с душистым крепким чаем и, выйдя во двор, присела на ступеньку крыльца. Нужно было срочно упорядочить полученную информацию. Кто такая Мария Николаевна Рассказова, 1918 года рождения, угнанная немцами в Германию еще в 1941 году? И почему Тетерников ради нее, несмотря на огромный риск, все же пошел на встречу с американским полковником? Его даже не пугала перспектива оказаться на допросе в СМЕРШе. Что это, безрассудная храбрость или у него не было другого выхода? Почему, если ему была так дорога эта неизвестная нам пока женщина, он не обратился в Международный Красный Крест официально, отправив письменный запрос? Как это делали все после войны? Совершенно непонятно. И договорился ли Тетерников с американцами? Если да и они ему помогли, то какова была цена вопроса? Неужели генерал был прав, и именно от Тетерникова ушла к американцам информация по экспедиции Каменева? Если это так, то становится очевидным, что архив Каменева каким-то мистическим образом все же оказался в руках Тетерникова. За это, кстати, говорит и его решение отправиться в экспедицию на Алтай в 59-м. В свете всего этого связь Рассказова — Мыюта — Урбонас — Тетерников — Каменев, вне всяких сомнений, существует и прослеживается очень четко. То, что человеком, написавшим донос на профессора Каменева, является Тетерников, я уже не сомневалась. Но вот зачем? Опять — тупик. Я многого пока не понимала, но чувствовала, что, узнав, кто такая эта таинственная Рассказова, мы сложим воедино все части этой головоломки. Пока же ясно было одно — пора заканчивать эту затянувшуюся алтайскую эпопею и как можно скорее возвращаться в Москву. Но сначала нужно посетить нашего неуловимого свидетеля Антошкина.

Этот офицер СМЕРШа, сидевший перед ним в выцветшей добела гимнастерке без знаков различия, ему сразу не понравился. Тетерников, прошедший всю войну, неоднократно сталкивался со смершевцами и хорошо знал, что их напускное спокойствие и даже некоторое участие, вкупе с улыбочками, могло в любой момент обернуться самыми большими неприятностями… Вплоть до расстрела…

Они взяли его в двух кварталах от кафе «Wunderbar», где он встречался с этим американцем Вуди. Конечно, Тетерников знал, что рано или поздно его пригласят для разговора в СМЕРШ. Но что это произойдет так быстро… Принимая решение о встрече с американским представителем Красного Креста, он прекрасно понимал, что идет на риск, и потому постарался продумать все до мелочей. Сейчас же, сидя на стуле перед этим молодым офицером, который с приветливой улыбкой на широком добром лице задавал свои вопросы, Тетерников чувствовал себя очень неуютно. Почему его не привезли в военную комендатуру, а допрашивали в каком-то доме без вывесок и охраны? Почему этот офицер сам вел протокол, неторопливо записывая его, Тетерникова, показания, старательно шевеля губами и прикусывая при этом кончик высунутого языка? Все в поведении этого человека, старающегося произвести впечатление недалекого и неловкого службиста, этакого деревенского увальня, одновременно настораживало и раздражало. Когда в комнату заглянула молоденькая немка и по-немецки спросила, хотят ли господа офицеры чая, этот странный смершевец недоуменно уставился на нее, явно не понимая, о чем речь, и, когда Тетерников перевел вопрос, попросил сказать ей, что пока не нужно. Что это было? Проверка, владеет ли Тетерников немецким, или он действительно просто не знал немецкого? Но ведь в комендатуре все прекрасно знали, что Тетерников почти свободно говорит не только на немецком, но и на английском, французском и испанском. Знание языков приветствовалось при назначении его на должность военного коменданта города, но для СМЕРШа это, наоборот, было скорее минусом. И при любом, даже косвенном подозрении в связи с иностранной разведкой, могло стать поводом для серьезных обвинений в шпионаже. И потом — если сотрудник СМЕРШа делает вид, что не владеет немецким, то это выглядит так же нелепо, как для историка незнание, например, даты Куликовской битвы.

Но как бы там ни было, легенда об угнанной в Германию дальней родственнице, по счастью, кажется, вполне удовлетворила этого смершевца со смешной фамилией Кутуля.

«…Антошкин Павел Евгеньевич, 1916 года рождения, уроженец Нечунаево-Шипуновского района Алтайского края, член компартии с 1936, из служащих, русский, образование начальное (сельская школа). В ОГП-НКВД с августа 1930. Мл. лейтенант госбезопасности. Уполномоченный Залесского РАП ПП ОГПУ СибКрая, в ноябре 1933 награжден маузером от ЗСКИК (Западно-Сибирский краевой исполнительный комитет советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов). С декабря 1936 г. — 6-е отделение 2-го отдела ГУГБ НКВД СССР…»

— О как! Даже наградной маузер у нас имеется. — Я отложила папку в сторону и внимательно посмотрела на лежащего в постели мужчину. Нет, пожалуй, передо мной, закрыв глаза, лежал старик. Заострившиеся черты лица, запавший рот, пергаментная желтизна кожных покровов, темные пигментные пятна на руках. Только легкое дрожание белесых ресниц говорило о том, что в этом непривлекательном, дурно пахнущем немощном старческом теле еще теплится жизнь. Да, последнее приключение в горах, похоже, окончательно добило гражданина Антошкина. Лечащий врач Барнаульской больницы позволил мне навестить больного с одним условием, что я не буду волновать пациента. Я обещала. Впрочем, волновать Антошкина я и не собиралась. Правда, кое-что крайне неприятное для себя больному вспомнить все-таки придется.

— Павел Евгеньевич, ваш доктор разрешил нам поговорить. Вы слышите меня? — громко сказала я и, уловив движение высохшей руки на одеяле, продолжила: — Скажите, когда, как и при каких обстоятельствах вы познакомились с гражданином Урбонасом Яном Мартыновичем?

— С Урбонасом я не знакомился. — Антошкин приоткрыл глаза и неожиданно твердым голосом продолжил: — Просто мы служили в одном отделе. Вернее, когда я пришел в отдел, он уже там работал. В какой-то начальный период времени он даже был моим наставником.

— В 6-м отделении 2-го отдела ГУГБ НКВД СССР? — прочитала я, сверившись с бумагой. — А чем занимался ваш отдел, вернее, 6-е отделение? — поправилась я.

— Мы курировали Академию наук, различные НИИ и научные общества.

— Прекрасно, — я постаралась как можно дружелюбнее улыбнуться, — тогда не вспомните ли вы дело профессора Каменева?

— Не припоминаю такого, — быстро, на мой взгляд, намного быстрее, чем следовало бы, ответил Антошкин и закрыл глаза.

— Простите, я не совсем правильно выразилась. Дела профессора Каменева действительно не было, так как он погиб, — вздохнула я. — Но, возможно, вы или Урбонас допрашивали кого-то из его окружения?

— Послушайте, дамочка, — Антошкин так резко сел на кровати, что я от неожиданности вздрогнула, — сколько уже можно?

— Простите? — пробормотала я, удивленная такой бурной реакцией, и на всякий случай отодвинулась подальше.

— Я спрашиваю вас, сколько можно ходить вокруг да около? Если бы вы не спасли мне жизнь там, в горах, — Антошкин кивнул на окно, — я бы вообще не стал с вами разговаривать. Понятно? А теперь спрашивайте, что вам нужно, и убирайтесь.

— Ну хорошо. Мы располагаем многочисленными фактами превышения гражданином Урбонасом своего служебного положения. Так, будучи следователем…

— Изнасиловал подследственную? — закончил за меня Антошкин. — Было дело. Только непонятно, какая именно изнасилованная вас интересует, — усмехнулся Антошкин, видя, как я изумленно открыла рот. — Видите ли, барышня, дело в том, что Урбонас делал это регулярно, и потому я спрашиваю, кто именно вас интересует?

Вопрос поставил меня в тупик, причем в окончательный и бесповоротный. Следовало, не теряя инициативы, проблеять хоть что-то в ответ. Но слова, как назло, не находились. Чтобы хоть как-то нивелировать ситуацию и выиграть время, я встала и подошла к окну.

— Надо же, вот уже и вечер. А я и не заметила, — тихо проговорила я, заметив, что жаркое августовское солнце уже почти скатилось с небосвода за большие кроны пыльных тополей. — Меня интересует допрос молодой девушки, каким-то образом связанной с профессором Каменевым. Послушайте, я рада бы, да не знаю, как корректно сформулировать вопрос.

— Хорошо, я, кажется, понял, что вас интересует… Вы, конечно же, думаете, что Урбонаса сослали в эту сраную Мыюту за половую, так сказать, невоздержанность? Как бы не так! Если бы за подобные проступки и превышения, как вы выразились, ссылали на периферию, то через месяц, от силы два в центральном аппарате не осталось бы ни одного сотрудника! Урбонас допустил гораздо более серьезную ошибку… Вы правы, дела Каменева как такового не было, но его самоубийство повлекло за собой целую серию дел, связанных с его научными изысканиями. Вы наверняка не знаете, что профессор работал над созданием первого советского невидимого самолета. И это в 1937 году! Не перебивайте меня, — упреждающе выставил вперед руку Антошкин, видя, что я опять намереваюсь открыть рот. — Вернее сказать, над этим проектом работали несколько человек. Одним из них и был Каменев. Правда, странно? Археолог и самолет. И тем не менее. Он раскопал на Алтае скифский щит с древними текстами. Уж не знаю, что там в этих текстах было, но эти знания позволили бы шагнуть нашей авиапромышленности далеко вперед. Но… видно, не судьба. На авиационном заводе номер 18 в Воронеже были собраны три опытных образца самолета-невидимки, два на базе моноплана У-2, а один на базе истребителя И-16. Испытания проходили на центральном военном аэродроме им. Фрунзе в Москве. Первые два полета проходили под контролем Кагановича. А третий — в Воронеже. Так вот, там самолет взлетел, исчез и больше не вернулся. Учитывая собранный на Каменева и конструктора Ильина материал о контрреволюционной деятельности, было принято решение об их аресте. Ильин при аресте скончался от сердечного приступа, а Каменев, как вы знаете, застрелился. Архив Каменева бесследно исчез. Такова предыстория. Дайте воды. — Антошкин облизнул бескровные губы и показал рукой на стеклянный графин с водой, стоящий на тумбочке.

— Скажите, а под собранным материалом о контрреволюционной деятельности профессора Каменева вы имеете в виду донос его ученика Тетерникова? — решив не миндальничать, прямо спросила я.

— Не только, — поставив стакан на тумбочку, ответил Антошкин. — Там и без Тетерникова материала было несколько томов. Взять хотя бы одну экспедицию на Тибет, причем был он там в одно и то же время с экспедицией, предпринятой немцами. Ну и конечно, исчезновение самолета, и не простого, а экспериментального образца. Хотя, возможно, что это все было чудовищным стечением обстоятельств. Но представьте, как это выглядело в реалиях тридцатых годов.

— Давайте все же вернемся к Урбонасу. Что он-то натворил?

— Поскольку архив Каменева бесследно исчез, нам была поставлена задача найти эти документы. Начались аресты и допросы сотрудников института, возглавляемого Каменевым. Самым перспективным кандидатом на роль сообщника профессора и, как следствие, хранителя архива была некто Федорова Мария Дмитриевна, 1918 года рождения, работавшая вторым ассистентом. Все как один задержанные сотрудники института твердили о любовной связи лаборантки и профессора. На момент задержания, а арест проводил Урбонас, она была на восьмом месяце беременности. Тут необходимо сказать, что как только Урбонас с группой прибыл к дому номер 10 в Большом Гнездниковском переулке, а вам наверняка известно, что это был за дом и какие люди проживали там, оказалось, что гражданка Федорова уже ожидает их около парадного. Представляете? И что делает Урбонас? Сажает дамочку в «воронок», садится рядом сам, а в квартиру Федоровой для производства обыска отправляет двоих молодых сотрудников. Своими действиями он нарушил все инструкции, какие мог, и даже больше. Не вам мне объяснять порядок действий оперативного сотрудника при производстве ареста и обыска. Так вот, двое сотрудников НКВД поднимаются в квартиру, где их благополучно кладут из револьверов системы наган некие неустановленные лица, наряженные в милицейскую форму, которые с места происшествия скрываются. При этом сама Федорова показывает, что примерно в полпервого ночи в ее квартиру позвонили трое в форме НКВД, предъявили служебные удостоверения и ордер на обыск. После чего попросили гражданку Федорову одеться и спуститься вниз к подъезду, что она без задней мысли и сделала. Спустилась, как ей приказали, и стала ждать у подъезда. Ну а тут подъехала группа Урбонаса.

— В результате — три трупа сотрудников и архив Каменева не найден. Я права?

— В точку. В квартире все перевернуто вверх дном. Сразу было видно, искали быстро, но профессионально. Хорошо еще, что Федорова не ушла с места происшествия, а то Урбонасу тогда точно конец бы был. А так пусть ссылка в Мыюту, но хоть живым и при погонах. А могли бы и лоб зеленкой намазать.

— А что сама Федорова?

— А ничего. Твердила, что не знает, где архив. Довела меня до белого каления, я и позвал Урбонаса. А вишь, чем закончилось.

— Чем? — спросила я, уже зная ответ.

— А тем самым. Урбонаса, если заведется, не остановишь. Эх, что уж теперь говорить, — махнул рукой Антошкин.

— Ряженых милиционеров тогда взяли?

— Как же, возьмешь их. Двоих положили, один сам яд принял. Немецкими агентами оказались. Документы, справки, пропуска — все в лучшем виде.

— Связи установили?

— Ишь ты, какая быстрая. Тогда у нас компьютеров не было. Нет, связи установить не удалось. Но, может, их и не было. Тогда немцы частенько перебрасывали агентов через линию фронта, не давая им связников на месте. Для разовых акций связник и не нужен. Сами перешли фронт, сами выполнили задачу и сами ушли обратно. Да и зачем им связник? Документы есть, оружия кругом навалом, адрес проведения акции тоже есть. Все. А больше ничего и не нужно.

— Агенты вышли только на адрес Федоровой или по другим адресам сотрудников института тоже засветились?

— А как же. На квартире Каменева в Академгородке и засыпались. Только кто их там положил — неизвестно. Соседи позвонили, пока приехали, одни трупы и взяли. Но охотились они точно за бумагами профессора, к бабке не ходи.

— Интересно девки пляшут… получается, немцы знали не только о сверхсекретных испытаниях самолета-невидимки, но и об экспедиции Каменева на Алтай. Я правильно понимаю?

— Вы правильно понимаете. Я уже говорил вам о возможных контактах Каменева с немцами на Тибете, но это то, что лежит на виду. На самом деле контакта с немцами во время Тибетской экспедиции могло и не быть. Во-первых, насколько я знаю, маршруты наших и немецких исследователей не пересекались, а во-вторых, в составе экспедиции Каменева было несколько наших информаторов, в надежности которых не приходилось сомневаться.

— Знаете, Павел Евгеньевич, я что-то совсем запуталась. Так кто из ваших слил профессору инфу об аресте? Выяснили? — спросила я.

Антошкин как-то странно посмотрел на меня и после минутной паузы изрек:

— А с чего вы взяли, что Каменева кто-то предупредил об аресте?

— Ну сами посудите: Каменев застрелился буквально за несколько минут до ареста, а до этого целый день трудился в своем институте и о самоубийстве наверняка не помышлял. И потом, он стоял на пороге большого, если не сказать великого открытия, а это сулило в будущем неплохие дивиденды и перспективы. Сталинскую премию, например. Так?

— Да. Сталинскую премию или десять лет без права переписки, — тихо проговорил Антошкин. — Ни хрена вы, современная молодежь, не понимаете. Дивиденды, — с горечью повторил он, — и слово-то какое подобрали. Во всем-то вы ищете выгоду, как бы половчее в жизни устроиться, помягче спать, послаще жрать… Мы другие были. Ладно, — махнул он рукой и обессиленно упал на подушку, — арест Каменева должен был реализовывать 3-й спецотдел, именно он занимался арестами, обысками и наружным наблюдением. После того рокового выстрела мы поминутно восстановили последнюю рабочую неделю профессора, и выяснилась интересная деталь. Каждый день он ровно в 13:00 садился в свой служебный ЗИС и отправлялся по адресу Большой Гнездниковский переулок, дом 10, проводил там около получаса, после чего возвращался на работу в институт.

— Ну если у него там проживала любовница, то это неудивительно, — пожала плечами я.

— Это все так, но это было бы неудивительно, если бы его любовница Федорова была в это время дома. Так вот, выяснилось, что как раз Федоровой во время этих визитов и не было. То есть Каменев наносил визит кому-то другому.

— Да. Представляю, насколько непростая задача стояла перед вами. Производить аресты и обыски в таком доме, как этот, или, скажем, в «доме на набережной», что на Серафимовича, где в разное время бывали Михаил Булгаков, Гришка Распутин, где жил какое-то время Маяковский, нужно иметь мужество. Если не ошибаюсь, в Большом Гнездниковском в свое время жил даже бывший руководитель царской жандармерии Зубатов. Ну и, конечно же, сам Вышинский, если мне не изменяет память, главный обвинитель на процессах тридцатых годов. В итоге вы выяснили, какую квартиру посещал профессор?

— Нет, к сожалению. Не успели. Решено было сначала произвести арест, а потом в ходе расследования допросить Каменева. Он бы сам все рассказал и показал. Дом этот был сам по себе как неприступный бастион. Не получив ордер на обыск или арест, туда и соваться было нечего. Это вы думаете, что в то время — надел форму, и делай что хочешь. А на самом-то деле за всеми нашими действиями наблюдала особая инспекция, которая подчинялась напрямую наркому НКВД. Да уж. С этими элитными домами всегда так — едешь на обыск, а сам думаешь, как бы на пулю не нарваться. В таких домах все квартиры были забиты трофейным или наградным оружием. Нет-нет, но каждого из нас посещала одна мысль — вдруг объект разработки, попавший в опалу, вновь вернется в свой высокий кабинет? Сколько раз так было. Тогда он все и всем обязательно припомнит. И нас, оперативников, своим вниманием не обойдет. Многие наши опера по молодости об этом не думали и сами угодили в жернова. Сгорели, как мотыльки на костре. Но все равно, честно говоря, первый раз встречаю в наших рядах такую эрудированную барышню.

— Спасибо, конечно, за комплимент, на самом деле все просто. В этом доме живет моя школьная учительница испанского языка Елена Володаровна. У нее папа был одним из руководителей Коминтерна, и она мне много рассказывала про этот дом и его обитателей. Кстати, она говорила, что там какое-то время жил и Каменев. Не наш, конечно, профессор, а соратник Ленина и пламенный революционер Лев Каменев. Ну, а дежурную по подъезду допрашивали?

— Конечно. К слову сказать, дежурную мы примерно за неделю до планируемого ареста заменили на нашего сотрудника. Каменев, видимо, занервничал и больше не приезжал. А потом через несколько дней и вовсе застрелился.

— А старую дежурную допрашивали?

— Естественно…

— И она на допросе клялась и божилась, что Каменев посещал исключительно Федорову?

— Именно так. Показала, что неоднократно видела профессора с Федоровой и потому не препятствовала его проходу в дом, и в ее отсутствие в том числе. Считала, что у Каменева свой ключ имеется.

— А кто еще жил в этом подъезде? К кому еще он мог приходить? Или у него действительно свой ключ от квартиры Федоровой имелся?

— Да к кому угодно. Может, он вообще на крыше видами Москвы любовался. Поэтому, чтобы не беспокоить зря высокопоставленных жильцов, и решено было вопрос этот задать самому профессору, но уже после ареста.

— Ну хорошо, — я встала со стула и, заложив руки за спину, стала прохаживаться по палате, — я попрошу вас вспомнить последний день пребывания группы Тетерникова на турбазе «Джазатор». И кстати, почему именно Урбонас отправился на Укок с профессором? Вы ведь были, насколько я понимаю, более опытным егерем?

— А знаете, раньше я как-то не задумывался над этим. Действительно, изначально группу Тетерникова должен был вести на Укок именно я. Но мы поменялись с Урбонасом…

— Причину можете назвать?

— По его просьбе. Вообще с прибытием на базу группы Тетерникова он очень изменился. Если раньше это был угрюмый, необщительный, да что там — просто нелюдимый человек, то тут он чудесным образом превратился в этакого разбитного весельчака, любителя выпить и поухлестывать за дамами. Поскольку за ним раньше этого не водилось, все на базе сначала решили, что он сошел с ума, и только потом догадались, что Урбонас влюбился. Слишком уж разительны были перемены. Поэтому, предвосхищая ваш вопрос, сразу скажу — его просьба вместо меня идти с профессором на Укок никого не удивила.

— А объектом его вожделения, конечно, была Лиза Каменева?

— Тогда все решили, что именно она. Лиза действительно являла собой, если можно так выразиться, ангела во плоти. Красивая, нет, скорее прелестная, начитанная, скромная. Этакая тургеневская барышня. Знаете, бывают такие девушки, к которым так и тянет прикоснуться. Группа Тетерникова у нас была всего два дня, так вот, этого срока Лизе хватило, чтобы влюбить в себя всех без исключения. Когда мы узнали, что стряслось на перевале, долго не могли поверить, что это случилось именно с ней.

— Урбонас пытался ухаживать?

— Нет. Что вы, об этом не могло быть и речи. Все же знали, что у Лизы есть жених Григорий, сын профессора. А потому не ухаживать, а, скажем так, оказывать невинные знаки внимания пытались все, и я в том числе. Урбонас в этом смысле не проявлял особой настойчивости и не выделялся на общем фоне обожателей.

— Как относилась к этому сама Лиза? Не давала ли повод для ревности?

— Нет и еще раз нет. Если вы предполагаете, что впоследствии в горах мог сложиться любовный треугольник, приведший к трагедии, то вы ошибаетесь. Все действия Лизы были совершенно невинны.

— И тем не менее. У набоковской Лолиты тоже все начиналось с невинной детской игры. Ну хорошо. А как вы можете охарактеризовать Григория? Вспыльчив, ревнив, безрассуден, жесток или, наоборот, мягок и бесхарактерен?

— Мне трудно сразу вот так выдать психологический портрет Григория. Я видел его меньше двух суток, но мне он показался спокойным, уравновешенным и вполне зрелым, несмотря на молодой возраст.

— А какие отношения были у профессора Тетерникова с сыном? Имел ли он авторитет у Григория? Попробуйте охарактеризовать профессора. По вашему мнению, мог он пойти на подлость или предательство?

— Григорий во всем, насколько я успел заметить, слушался отца. Так что профессор, несомненно, имел большой авторитет у сына. А насчет предательства… не знаю. Я думаю, все мы при определенных обстоятельствах можем пойти на подлость. Разве нет?

— Спорный вопрос, — ответила я, — а кстати, где Урбонас жил? У него была квартира? Мы проверяли по адресному бюро, последнее время он был временно прописан на турбазе.

— Не знаю. В Москве Урбонас жил на служебной площади. Управление выделило ему комнату на Патриарших прудах, а в Мыюте, насколько я понял из писем, он тоже маялся в «служебке». Да, — с вызовом в голосе подтвердил Антошкин, — мы вели переписку, не часто, на День милиции и под Новый год черканем друг другу по открыточке, и все.

— Да бог с вами. Ну переписывались, и ладно. В связи этим сразу вопрос — не сохранились ли у вас, случайно, эти открыточки? Или письма Урбонаса?

— Урбонас не девица, чтобы я хранил его письма. Но если вам нужны образцы его почерка, я посмотрю, когда вернусь домой.

— Спасибо. Буду вам премного благодарна. Вы не помните, после того как стало известно о трагедии, кто-либо осматривал личные вещи Урбонаса?

— Естественно. Мы осмотрели комнату Урбонаса, сложили вещи в мешок и вынесли на склад.

— Скажите, а «мы» — это кто?

— Я и начальник турбазы Попов Михал Михалыч.

— Интересного ничего не нашли?

— Должен вас разочаровать. Интересного ничего не было, так — обычный набор холостяка. Пара книжек, верхняя одежда, белье, обувь. Все уместилось в один картофельный мешок. Мы, пенсионеры органов, небогато живем. Сами знаете.

— А после осмотра вещей у вас не сложилось впечатление, что Урбонас не собирался возвращаться? — задала я один из главных вопросов и пристально посмотрела Антошкину прямо в глаза.

— Что вы имеете в виду? — спокойно спросил Антошкин. Оказывается, он умел держать удар. Ответил сразу, без паузы, вопросом на вопрос, выиграв таким образом время, необходимое для подготовки к ответу.

— Ну, Павел Евгеньевич, полноте, мы же с вами коллеги и делаем одно дело. Зачем лукавить? Я же не подозреваю вас ни в чем, просто хочу разобраться. Вам бояться нечего, поверьте мне.

— А я и не боюсь. Хватит, отбоялся уже. Хорошо. Я отвечу прямо. Я действительно не заметил ничего такого, что говорило бы о том, что Урбонас не собирается возвращаться на турбазу. — Антошкин проговорил это медленно, с расстановкой, как на диктофон.

— Ну хорошо; и последний вопрос. Была ли у Урбонаса печатка треугольной формы? Если была, опишите ее.

— Урбонас постоянно носил ее на левой руке.

— Он был левша?

— Да. Так вот. Старинная серебряная печатка треугольной формы. Причем треугольник обращен вершиной вниз, как у масонов. В орнаменте из веревок, сплетенных в кафинский узел — набор символов вольных каменщиков: угольник, циркуль, отвес и мастерок…

Я сидела в кафе напротив больницы и, глядя, как официант уже минут пять пытается ввинтить штопор в пробку бутылки с вином вместо того, чтобы принести заказанный мной полчаса назад апельсиновый сок, пыталась структурировать полученную информацию.

Как ни прискорбно, но приходилось сознаться самой себе, что моя, как выразился генерал, «вкусная» версия с Урбонасом летит ко всем чертям. Из показаний Антошкина выходило, что Урбонас не при делах. Да, он производил арест и допрашивал некую гражданку Федорову — вероятную любовницу Каменева, а затем был сослан начальником лагпункта в Мыюту, где по стечению обстоятельств отбывала срок некая гражданка Рассказова. Которую в свою очередь разыскивал по всей Германии Тетерников. Ну, а дальше-то что? Какая здесь связь с экспедицией на Алтай? А с пропавшими бумагами Тетерникова или тем более с архивом Каменева? Совершенно непонятно. Итак, начнем сначала.

— Ваш сок, — бесцеремонно отвлек меня от размышлений наконец вспомнивший обо мне официант и с грохотом поставил передо мной заказ.

— Спасибо, — ответила я и, отодвинув стакан в сторону, достала ручку и блокнот.

Минут пять я старательно выводила на бумаге фамилии фигурантов и географических названий. Соединяла их стрелками, обводила в кружочки и рамки, делала сноски и примечания, старательно изображая на бумаге их связи. Зачеркивала и снова рисовала. Когда на листке не осталось уже пустого места, я поумерила свой пыл и с удовлетворением стала рассматривать результат проделанной работы. Выходило, что в процессе, расследования, которое обрастало все новыми и новыми связями фигурантов и второстепенными деталями, мы все дальше уходили от главной цели. Детали головоломки, которые я старательно пыталась сложить в единое целое, упрямо рассыпались прямо на глазах. Кстати. А что конкретно мы ищем? Бумаги Тетерникова, исчезнувшие из его кабинета в 59-м году, или архив Каменева, пропавший в 1937-м? Почему мы изначально, априори, так сказать, отождествляем эти два момента? Мы же не знаем наверняка, а только предполагаем, что там было, в этих бумагах. Хорошо, зайдем с другой стороны.

— Что-нибудь еще? — передо мной внезапно снова возникла долговязая фигура официанта с перекинутым через руку мокрым полотенцем.

— Нет. Спасибо, — еле сдерживаясь, чтобы не послать его вместе с навязчивым общепитовским сервисом куда подальше, прошипела я, давая понять, что занята.

Официант недовольно фыркнул и быстро ретировался, растворившись в сумраке зала.

Итак, попыталась я сосредоточиться на главном, что мы имеем на сегодняшний день? Профессор Каменев находит на Алтае древний щит и привозит его в свой институт в Москве. Все началось с этого. Будем считать — отправная точка здесь. Наиболее частыми из известных нам контактов профессора являются Тетерников — его ученик, Федорова — любовница и тот, кого Каменев, по словам Антошкина, регулярно навещал в Большом Гнездниковском переулке. Назовем его мистер «Х». Нет, это слишком избито. Лучше — «Z», нет только Зорро нам не хватало. Ладно, пусть будет «F». Я с удовлетворением воззрилась на букву «F», изображенную витиеватым росчерком пера и запоздало подумала, что, набирая эту букву на компьютере, придется каждый раз переключаться на английскую раскладку клавиатуры.

Что дальше? А дальше Каменев стреляется у себя в кабинете. А его бумаги пропадают. Из этой троицы с Урбонасом контактировала Федорова и, возможно, Тетерников и, опять-таки возможно, мистер «F». То есть все. Я отхлебнула апельсинового сока и, поерзав на стуле, продолжила свою мысль.

Урбонас, проконтактировав с вышеупомянутыми лицами, уезжает в Мыюту. Хорошо. Там его контакты, слава богу, разнообразием не отличаются. Доподлинно нам известно только о гражданке Рассказовой. Стоп. И ее же разыскивает в Германии Тетерников. Получается, что эта почти мифическая Рассказова, как мостик, соединяет наших двух основных фигурантов — Тетерникова и Урбонаса. Нет, я в досаде бросила ручку на стол, так не пойдет! Потому как Урбонас с таким же успехом мог иметь контакт и с «F». Почти как в анекдоте про бразильские мелодрамы — все друг друга знают, все друг друга любят и никто не женится.

— Теперь по персоналиям. — начала я доклад. — Каменев — все более-менее ясно. Темное пятно — поездки в Большой Гнездниковский. Тетерников — донос на Каменева. Цель неясна. Архив и части скифского щита — местонахождение неизвестно. Федорова — любовница Каменева. Осуждена в 1937, родила дочь Лизу в 1938, умерла в лагере Мыюта в марте 1941. В НКВД считали, что именно она хранительница архива Каменева. Но признательных показаний так и не дала. Ее дочь Лиза в 1956-м взяла фамилию отца. Неясно только, как и откуда узнала, что она дочь профессора Каменева. Поступила в Дом малютки НКВД в младенческом возрасте, фамилию ей дали Афанасенко. Я вижу два варианта: настоящую фамилию ей сообщил Тетерников, нашедший ее через свои связи, что маловероятно, так как он был на фронте с лета 1941-го до середины 1945-го. Получается, чисто физически Тетерников не мог этим заниматься. Здесь, считаю, более вероятна версия с Урбонасом. Вот кто мог, не особо и напрягаясь, выяснить, в какой детдом отправили ребенка Федоровой, а также ее новую фамилию. Непонятно только, зачем ему это все. На филантропа не похож. Богатствами Федорова не владела. Будем работать в этом направлении. Теперь Рассказова — о ней вообще ничего толком неизвестно. Впервые о ней упомянул егерь во время нашей таежной эпопеи. Девушку с фамилией Рассказова искал после войны Тетерников. Причем так активно, что даже вышел на представителя Красного Креста, полковника армии США, некоего Вуди. Развил в 1945 году в Германии такую бурную деятельность, что попал под колпак СМЕРШа. Поскольку америкосы по отношении к нам даже сразу после победы особым альтруизмом не страдали, то наверняка что-то потребовали от Тетерникова взамен. В этой связи я считаю, что это пусть косвенно, но подтверждает получение американцами от Тетерникова некой важной для них информации.

— Вы хотите сказать, что ситуация для нас выглядит предельно прозрачной? То есть американцы мониторят фильтрационные лагеря в своей зоне оккупации и в зонах союзников и не без труда, но находят девушку, Тетерников взамен передает им некие секретные сведения. Или не секретные? Что-то уж слишком легко он отделался от СМЕРШа. Ваше мнение?

— Дело в том, что военными секретами в силу своего невысокого служебного положения Тетерников не владел. Конечно, будучи военным комендантом Гюстрова, он мог каким-либо способом пролоббировать интересы американцев, но не более того. И то в этом случае речь шла бы лишь о небольшом превышении должностных полномочий.

— Например, — поинтересовался Мишка.

— Например, дать разрешение на вывоз с улиц вверенного ему города металлолом. Я слышала, союзники, не мудрствуя лукаво, грешили этим налево и направо. Здесь хуже другое — официальный запрос по всем базам данных и картотекам, ясности, как я и ожидала, не внес, а запутал все еще больше. Полученные на Рассказову данные полностью совпали с информацией, полученной в ходе опроса Кутули, и… заканчиваются 1941 годом. После этого архивы никакими данными об интересующем нас человеке не располагают. Правда, здесь есть кое-что новое. Так, свидетель Кутуля не указал нам факт наличия у Рассказовой судимости.

— Ну-ка, — генерал даже встал из-за стола, — это уже интересно. Как думаете — почему?

— Скорее всего, не знал сам. Нами получены копии следственного дела и личного дела заключенного. Так вот, — я положила на стол пачку листов и черно-белую фотографию — гражданка Рассказова Мария Николаевна, 1918 года рождения, уроженка Москвы, из служащих, буфетчица, место жительства — Замоскворецкая улица, дом 4, место работы — станция Москва-Курская Горьковского направления, была осуждена в 1938 году на пять лет лишения свободы по ст. 113 УК РСФСР. Наказание отбывала в лагпункте «Мыюта» ГУЛАГ НКВД СССР…

— А в это же время начальником лагпункта «Мыюта» был гражданин Урбонас Я. М., — закончил за меня генерал. — Очень интересно. Что думаете? Связь между Каменевым и Рассказовой прослеживается?

— В том то и дело, что нет. В марте 1941 года она освободилась по УДО, но в Москву почему-то не вернулась, а сразу поехала в Брянскую область, и уже в апреле 41-го работала сторожем в местной школе поселка Знобь. А в августе того же года была угнана немцами в Германию. На этом все.

— Да и лесник, с такой еще смешной фамилией… — Суходольский щелкнул в воздухе пальцами, подбирая нужное слово.

— Кутуля, — подсказала я, — только он-то тут при чем?

— Вот этот Кутуля говорил, что Рассказову последний раз видели как раз на станции Знобь. Вот и получается, там станция Курская, тут станция Знобь…

— Интересно. Ростова, что скажешь? — Генерал снял очки и стал вертеть их в руках. В управлении все знали, что это признак крайнего раздражения.

— Ответ на поверхности. В обоих случаях — железная дорога. Притом Рассказова никогда раньше не была на Брянщине. Кто-то ее туда сосватал. Будем работать, — развела я руками. — Что касается связей нашей девушки, то здесь все непросто. После гибели деда, а родители погибли еще в 1920 году от вируса испанки, она вела крайне замкнутый образ жизни. Хотя и жила до ареста в Москве, в Сокольниках. Подруг на зоне не имела. Так что опросить по ней некого. С другой стороны, нам от этого не легче, так как я уже говорила — все следы Рассказовой обрываются в 41-м. Это может означать только одно — девушка погибла. В этом случае сделка между Тетерниковым и американцами если даже она и была заключена, то по причине форс-мажора не состоялась. Но меня смущает другое — предположим, архив оказался у Рассказовой, и что дальше? Предположим, девушка после освобождения едет в тьмутаракань, где тайно встречается с Тетерниковым и передает ему архив? Бред. Зачем тогда Тетерников так настойчиво ищет ее в Германии? Не понимаю. А вот что касается Урбонаса. Группа Тетерникова перед выходом на маршрут провела на турбазе «Джазатор» два дня. Так вот, на протяжении всего этого времени, со слов свидетеля Антошкина П. Е., Урбонас был весел, даже играл на гитаре, распевая альпинистские песни. Чем поверг в изумление всех сотрудников турбазы. Было очевидно, что Урбонас решил приударить за Лизой. По этой же причине, как считает Антошкин, напросился сопровождать группу Тетерникова на Укок. Но я считаю, что Лиза только предлог, поскольку после исчезновения Урбонаса в его комнате не осталось практически никаких вещей, что наводит на мысль о том, что возвращаться на турбазу он не собирался.

— Ты, как мне видится, совсем зациклилась на своем Урбонасе. Тебе-то он чем насолил? — наконец подал голос Суходольский. — А если Тетерников передал что-то американцам авансом? Или еще проще — американцы получили свое, то есть архив, а девушку вернули Тетерникову, но уже с другими, новыми документами. Что тогда?

— А что? Версии Михаила, на мой взгляд, очень правдоподобны и имеют право на жизнь, — похвалил Тарасов полковника.

— Прошел ли «авансовый платеж» американцам со стороны Тетерникова или нет, мы никогда уже не узнаем. А вот насчет новых документов для Рассказовой? Интересная, свежая мысль. Только зачем они ей? Чтобы скрыть что? Она ни в чем не виновата. А может, причина проста и банальна: он попытался таким образом отмазать ее от советских фильтрационных лагерей, где порядки царили еще те.

— И ради этого так явно подставляться под СМЕРШ? Нет, тут причина явно другая, и лежит она значительно глубже.

— Вполне может быть, — охотно согласилась я. — Версия хороша, но если Рассказова жива и живет по чужим документам, то для нас она пока недоступна. Ключевое слово здесь «недоступна». Слово же «пока» я добавила чисто из врожденного оптимизма. Потому как с этим фигурантом мы имеем полный тупик. Но все равно будем работать. Но если это так, значит, учитывая целых две письменно зафиксированные встречи Тетерникова с полковником армии США, считаю факт передачи профессором неких сведений американцам косвенно доказанным.

— Правильно, Ростова, а какое слово в твоем оптимистическом заявлении — ключевое? Я так понимаю, это слово «косвенно»? И почему ты так уверена, что Тетерников передал американцам именно архив Каменева? Он что, таскал его с собой всю войну? В отпуске был? По ранению и прочее. Проверяли?

— Проверяли. Тяжелых ранений не было. Отпуск не предоставлялся.

— Что-то тут не срастается. Вот если он пообещал им передать папки в Москве — это другое дело. Этим и объясняется то, как быстро он слинял из Германии. Даже не спорил, — заметил Суходольский.

— Ну, со СМЕРШем особо было не поспорить, и его срочная демобилизация хотя и выглядит подозрительно, но вполне объяснима. Правда, с точки зрения офицера СМЕРШ. А мы должны копать глубже, — встал из-за стола генерал. — Так, здесь все ясно. Более-менее рабочую версию мне удалось из вас выжать. Ростова, давай огласи резолюционную часть.

— Как к Рассказовой попал архив, неизвестно. Довоенные связи с Каменевым или Тетерниковым не выявлены. Контактировала ли она с Урбонасом во время заключения, тоже неясно. Возможно проживание по чужим документам. Фото из дела у нас имеется. Проверяем версию Суходольского, — я бросила взгляд на Михаила, и тот не замедлил приосаниться и принять важный вид, — по возможным связям Рассказовой с человеком, имеющим отношение к железным дорогам.

— Хорошо. Принимается. А что по Федоровой?

— Федорова. По сути, единственный человек с кем она дружила, — профессор Каменев. А потому считаю версию, что Каменев сделал ее своим душеприказчиком и передал ей архив, наиболее вероятной, — начала я. — Любовница Каменева. Родила дочь во время заключения. Подруг на зоне, по информации особого отдела, не имела. Срок отбывала в Мыюте, одновременно с Рассказовой. Считаю, что именно Федорова слила Рассказовой, где находится архив и, что вероятно, снова именно Федорова сообщила Тетерникову, возможно, через начальника лагпункта Урбонаса или иным способом, как найти Рассказову.

— Или подсказала Рассказовой, как выйти на Тетерникова, — уточнил генерал. — Не забывайте, на дворе был март 1941 года. Война еще не началась, и Федорова могла передать Рассказовой, выходящей на волю, просто адрес института, в котором работал Тетерников.

— Если эта версия верна, то круг замкнулся. Но все равно остается много темных мест. Например, с кем встречался Каменев в Большом Гнездниковском? Этот фигурант также мог получить некоторые сведения от Каменева. Тем более что профессор встречался с ним буквально перед смертью, а значит, уже имел перевод текста, нанесенного на скифский щит. Помимо всего прочего, непонятны две эпизода с ограблением сначала квартиры Федоровой, а потом квартиры Каменева. Когда все перевернули вверх дном, но ничего не взяли. Также совершенно непонятно, каким образом в эту схему попали немецкие агенты. И самое главное, что меня особенно напрягает, имеют ли отношение к архиву Каменева и Тетерникова работы по созданию советского самолета-невидимки.

— Архивные документы по разработке самолета я возьму на себя, свою версию связи Рассказовой с железными дорогами отрабатывает Суходольский, а немецких агентов по уже сложившейся старой доброй традиции возьмет на себя Ростова. Ну, Ростова, выше нос, — подсластил пилюлю генерал, — вы же у нас гроза диверсантов и иностранных разведок. Копайте, — в заключение хлопнул по столу генерал, — копайте глубже.

— Копайте глубже, бросайте дальше, — передразнил начальника Суходольский, едва мы успели перешагнуть порог начальственного кабинета. — А куда копать? У нас же ничего нет, кроме твоих фантазий. Ты что, не понимаешь? — кипятился Михаил.

— Послушай, на тебя посмотреть, так можно подумать, что ты только выскочил с футбольного матча, такой возбужденный. Не нужно так нервничать! Вот съездишь в Мыюту, опросишь всех по Рассказовой, успокоишь нервишки…

— Куда? — взревел мой напарник. — И не подумаю даже! Я пас. Тебе надо, ты и езжай.

— Но ведь ты сам предложил блестящую версию про новые документы, — вкрадчиво сказала я, доверчиво положив голову ему на плечо, — вот тебе ее и проверять. Да шучу я. Честно говоря, сама сыта Алтайскими красотами по горло. Пошлем запросы в Мыюту, нехай их опера немного поработают. И смотайся завтра обязательно в Сокольники, повертишься там по адресу ее былой прописки. Я посмотрела в инете — дом еще жив. Может, кто ее и вспомнит. Хилая надежда, но отработать нужно, — хлопнула я Михаила по плечу, — но это завтра с утречка, а сегодня предлагаю по сто грамм. Устала я что-то.

— Ох и хитры же вы, менты, с подходцами вашими, — пробурчал Суходольский, пародируя героя из кинофильма «Место встречи изменить нельзя», но голову мою со своего плеча не убрал. — Ты и вправду считаешь мою версию стоящей?

— Конечно, Мишка! Помнишь, как у Богомолова: «Да мысленно я тебе аплодирую!»

— Спасибо, конечно, но пока ясно одно — доколе мы не будем точно знать, кто такая эта неуловимая Рассказова, будем тыкаться, как слепые котята. Это — факт. Попроси Тарасова, пускай протолкнет наши запросы вне очереди. А то без его подписи точно замылят.

— Ростова, зайдите ко мне! — рявкнул в трубку телефона генерал.

Вот так всегда. Ни здрасте тебе, ни до свидания, а между прочим, сегодня День милиции, мог бы и поздравить. Все-таки десять лет оттрубила. Мог бы и поздравить. Настроение сразу поехало вниз. Правда, все в нашем управлении знали, что такой тон начальника может в равной степени означать как «вызов на ковер», так и «большой и сладкий пряник». Поскольку весь мой кабинет уже был заставлен всеми мыслимыми и немыслимыми «коврами», получить очередной не хотелось бы. Но деваться было некуда. И я, грустно глянув в окно, за которым буйствовала непогода, заливая стекла водой, захватила папку по Тетерникову и побрела на третий этаж.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — проблеяла я, чувствуя полное отсутствие трудового задора. Погода, что ли, так действует?

— Ростова, что-то вы все сегодня какие-то вялые. Не отдел, а сонное царство, честное слово. Но ничего, сейчас я тебя взбодрю.

Так я и знала, пронеслось у меня в голове.

— Ну, Ростова, пляши. — Генерал явно повеселел и, видимо, удивлялся, почему я не разделяю его оптимизма. — Пришел ответ от аналитиков по Тетерниковой. Вот, держи, читай и наслаждайся. — Генерал протянул мне прозрачный файлик.

«ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

(ФСБ РОССИИ)

НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКАЯ СЛУЖБА

АНАЛИТИЧЕСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ

14.07.02 N 132/2/2/4404 Начальнику Управления «R»

106032, г. Москва, генерал-майору ФСБ России Тарасову С. В.

О проверке личных банковских

и карточных счетов

гр. Тетерниковой М. П.

Сообщаем Вам, что по Вашему запросу нами проведена проверка расчетных банковских и карточных счетов гражданки Тетерниковой Маргариты Петровны, 1918 г. рождения.

Проверкой установлено, что в период с 08.08.1967 года и по настоящее время гражданка Тетерникова Маргарита Павловна имеет сберегательный накопительный пополняемый счет в Сбербанке России, в настоящий момент сумма вклада составляет 50000244,45 (пятьдесят миллионов двести сорок четыре) рубля 45 копеек.

Ежегодные перечисления в сумме 500000 (пятьсот тысяч) рублей 00 копеек на вклад гр. Тетерниковой осуществляется со счета благотворительного фонда Fondation Reyeler, Базель, Швейцария. Перечисления производятся каждый год 17 января.

Также гр. Тетерникова М.П. имеет открытый банковский счет на предъявителя в Buterfieldg Bank, острова Кайман, Джорджтаун. Размер и периодичность вкладов выясняется.

Исполнитель: Фролов П.Е. тел. доб. 114».

— Вот спасибочко, Сергей Владимирович, вот уважили, — подскочила я со стула и хотела уже выскочить вон из кабинета, но вопрос генерала догнал меня уже в дверях:

— Ты куда это собралась?

— Тетерникову колоть! — выпалила я и тут же прикусила язык.

— Подожди. Во-первых, с Днем милиции тебя, — улыбнулся Тарасов и протянул мне красную коробочку, перевязанную алой ленточкой, — подожди, не торопись, присядь.

— Спасибо, — проговорила я и присела на краешек стула. Переход генерала на «ты» теперь уже точно не сулил мне вкусняшек.

— Во-вторых, когда ты уже отвыкнешь от этого своего ментовского сленга? Твой отец, был бы жив, со стыда бы за дочурку сгорел. Следи за своей речью. Такая красивая девушка и «колоть», ну куда это годится? И в-третьих, что предъявлять думаешь? — хитро прищурился генерал.

Отвечать я не спешила. Взяла на минуту тайм-аут и сделала вид, что задумалась. Сама знала, что на одном счете на Каймановых островах далеко не уедешь. Да и российский счет с любыми суммами никому сейчас иметь не запрещается. Если, конечно, нет проблем с налоговой. Жидковатая позиция следствия, то есть моя, мне уже совсем не нравилась. К тому же генерал сидел и смотрел на меня пристально, как председатель экзаменационной комиссии.

— Ладно, — смилостивился генерал, — не буду тебя томить. Он достал из папки еще лист и протянул мне.

«Комитет государственной безопасности СССР.

18 мая 1986 года.

Ориентировка: за пособничество немецко-фашистским оккупантам в лагере Берген-Бельзен органами КГБ СССР разыскивается:

Рассказова Мария Дмитриевна, 1918 года рождения, по матери Луц.

Рассказова М. Д. дала добровольное согласие на сотрудничество с немецкими захватчиками. Последний раз ее видели в концентрационном лагере Берген-Бельзен, неподалеку от города Целле. Освобождена британскими войсками в середине апреля 1945 года…»

Я посмотрела на генерала с благодарностью, он усмехнулся и произнес:

— А теперь — вишенка на торте. — С этими словами он положил на стол и подтолкнул мне две фотографии. Они проскользили по поверхности стола и упали мне на колени. Я подняла фото. На меня с мутной черно-белой фотографии смотрела молодая Тетерников Маргарита Петровна. А на второй — в полосатой робе в анфас и профиль была изображена незнакомая мне девушка с безразличным взглядом потухших глаз на миловидном, но худом, изможденном лице.

— Товарищ генерал, я так понимаю, на большом фото — Тетерникова, тогда кто на втором?

— Настоящая Рассказова. Вот она-то и умерла в лагпункте Мыюта, а похоронили ее уже под именем Федоровой. Вот так-то. Теперь поняла?

Голова у меня тотчас пошла кругом. Мысли спутались, взгляд метался с одной фотографии на другую, но основная мысль билась в голове и никак не хотела оформляться. Я беспомощно посмотрела на Тарасова, чувствуя, что еще немного, и разревусь.

— Я выбираю звонок другу, — пошутила я, разведя руками и чувствуя, что глаза у меня уже на мокром месте.

— Ну тогда друг предлагает тебе еще одну вишенку на торт, но уже последнюю, не обессудь.

— Что-то торт у нас получается исключительно вишневый, — попробовала пошутить я.

— Ладно, держи последнюю подсказку. Честно говоря, думал, ты после первой фотографии догадаешься. — И он протянул мне фотографию молодой девушки в полосатой арестантской робе, снятой на стуле тоже в анфас и профиль. Эту девушку я определенно знала, что-то неуловимо знакомое было в этом грустном, некогда красивом девичьем лице. Но на фото внизу корявым почерком значилось: Федорова М. Д. И вдруг меня пробило: конечно же, это тоже Тетерникова! Я подняла лицо на генерала и, набрав полную грудь воздуха, выдала:

— Тетерникова!

— Молодец. Снимок из личного дела заключенного на Федорову. Хорошо поработали местные опера. Творчески подошли, не шаблонно. Думаю просить их руководство о поощрении. Ты не против?

— Да что вы, товарищ генерал, конечно, поощряйте. Вы даже не представляете! Как гора с плеч! А то я всю голову сломала. А тут вона что, как говорит один мой сосед по даче.

— Ростова, я вчера договорился по вашей просьбе с доцентом кафедры аэродинамики летательных аппаратов Московского авиационного института Бочаровым Максимом Ивановичем. Он готов с вами встретиться и дать консультацию.

— Вот спасибочко, товарищ генерал! — воскликнула я. — А я уже думала, вы позабыли.

Генерал укоризненно смерил меня взглядом и продолжил:

— Во-первых, Ростова, вам давно пора запомнить, что я никогда и ничего не забываю, а во-вторых, Максим Иванович будет ждать вас завтра утром на площадке перед ДК МАИ, на Дубосековской, ну вы, Ростова, знаете. В 8:00 часов. У них там какое-то мероприятие. В общем, он мне обещал выделить для вас время.

Бочаров оказался довольно модным мужчиной средних лет, высокого роста, немного полноватым, с густой, черной как смоль курчавой шевелюрой на голове. Его и без того слегка смуглое лицо оттеняла бородка а-ля Че Гевара и коротко подстриженные усы. Вкупе с кожаной курткой на металлических заклепках, тонкими кожаными штанами и сапожками-казаками он смотрелся весьма брутально и больше напоминал рокера, чем доцента такой серьезной кафедры.

— Генерал просил меня ответить на все ваши вопросы, но сразу хочу пояснить, что некоторые научные темы нашего теперь уже университета являются секретными. Так что не обессудьте — без соответствующего допуска…

— Полноте, Максим Иванович, я ни в коей мере не собираюсь посягать на ваши военные секреты. Мне нужна консультация чисто на бытовом уровне, без формул и прочих математических выкладок. Представьте, что вы просто выступаете с лекцией, ну, скажем, перед восьмиклассниками нашей, — я кивнула на стоящее напротив ДК МАИ пятиэтажное здание, — школы.

— Как, вы тоже учились в 82-й испанской спецшколе? — обрадовался ученый. — А я ее окончил в 1988-м.

— Значит, я немного старше вас. Я выпустилась в 85-м. Странно, я совсем вас не помню.

— Ничего удивительного, — улыбнулся Бочаров, — вы ведь наверняка, как и все наши девчонки, предпочитали ребят-старшеклассников. Где уж вам было запомнить мелюзгу из младших классов. А я вот вас вспомнил. Вы почти не изменились.

— Спасибо. Но внешние метаморфозы, как естественный процесс старения, это полбеды, а вот внутренние…

— А вы — философ, Наталья…

— Просто Наташа, — поспешила я на помощь, — мы же почти ровесники, к чему эти условности. Предлагаю перейти на «ты».

— О’кей! — легко согласился Бочаров. — Итак, что вас интересует? Говорите как есть, а я уже сам сформулирую для себя вопрос так, чтобы ответ на него был… — Максим Иванович замолчал, подыскивая нужное слово, — скажем так, научно-популярным. Договорились?

— Договорились. Скажите, в СССР занимались разработкой самолета-невидимки?

— Конечно. Еще в тридцатые годы этой проблемой вплотную занимались. Радиолокационные станции, а правильнее будет сказать, радиоулавливатели самолетов появились в СССР еще до войны. Первая созданная система «Прожзвук» была малоэффективной, так как определяла направление шума двигателя самолета и передавала информацию на прожекторную станцию — ПРС. Если была облачная погода, то прожекторы просто не находили самолеты противника. Работы над созданием более совершенных радиоулавливателей РУС начались в СССР еще 1933 году, а 3 января 1934 года в Галерном порту Ленинграда был проведен эксперимент, в котором впервые по отраженным радиоволнам был обнаружен летящий самолет…

— Ради бога извините, Максим Иванович, сама виновата, не смогла корректно сформулировать вопрос. Меня интересует, велись ли работы по созданию самолета-невидимки в прямом смысле. Невидимки. Понимаете?

Бочаров минуты две молча рассматривал меня, вероятно пытаясь сообразить, как эта ненормальная, то есть я, оказалась на воле. А потом, видимо так и не определившись, что со мной делать дальше — просто прогнать или все же позвонить в службу «03», спросил:

— Вы, вероятно, имеете в виду самолет, невидимый для наблюдателя?

— В точку, — облегченно вздохнула я. — Видите ли, Максим, меня интересуют не столько секретные разработки вашего института, сколько сам принцип: можно или нет сделать такой самолет?

— Ну, вообще-то, насколько я знаю, в тридцатые годы были проведены испытания такого самолета на базе спортивного моноплана АИР-3. Но работы быстро свернули как неперспективные.

— Почему?

— Потому что материал, которым был покрыт фюзеляж самолета, быстро приходил в негодность. Я точно не знаю, но там использовали что-то типа целлулоида, покрытого амальгамой. Как-то так. И потом, повторюсь, — приоритетное направление имело создание самолета, невидимого для локаторов, потому что скорости у самолетов росли, высота полетов тоже, и невидимость самолета для человеческого глаза, скажем на расстоянии даже километра от земли, решающего значения уже не имела.

— А что делают для незаметности самолета сейчас?

— Сейчас объясню. Простой пример: если бросить в стену теннисный мячик, он отскочит и вернется обратно. Так же и сигнал РЛС отражается от самолета и возвращается на приемную антенну — самолет обнаружен. Если же у стенки есть угловые или наклонные грани и они ориентированы в разные стороны, то мячик отскочит куда угодно, но назад не вернется — сигнал потерян. Кстати, на этом принципе основаны американские самолеты, сделанные по технологии «Стелс». Кстати говоря, «Стелс» — это, вопреки расхожему мнению, вовсе не самолет, а именно технология, позволяющая значительно снизить заметность объекта в радиолокационном и других спектрах обнаружения. Ну, например, если на этот раз обложить стенку мягкими матами и кинуть в нее мяч, то он просто шлепнется, потеряв энергию, рядом со стенкой — так же и плазменное образование поглощает энергию радиоволн. Самолет становится малозаметным для радаров. По этому принципу и был создан компактный генератор плазмы, который можно разместить на летательном аппарате. Но наилучшие результаты эта технология дает при использовании именно на больших высотах. И она, как минимум, не уступает по эффективности американским способам снижения радиозаметности. Насколько я знаю, сейчас этой проблемой занимаются специалисты российского Радиотехнического института имени академика Минца.

— То есть, насколько я поняла, существует только два пути сделать самолет невидимым. Истребитель либо отражает радиоволны, либо поглощает их с помощью специального покрытия.

— Совершенно верно. Еще в начале шестидесятых наш ученый Петр Уфимцев написал монографию со скучным названием «Метод краевых волн в физической теории дифракции». На самом деле работа была посвящена физико-математическому алгоритму, позволяющему вычислить площадь рассеивания радиоволн для самолета любой формы. Проще говоря, в своей работе ученый описывал, как сделать любой самолет невидимым. Правда, только для радиоволн.

— Все понятно. И еще один вопрос в лоб: а существуют ли еще какие-либо разработки или теории по этой теме, совсем уж фантастические и не очень?

— Наташа, определенные подвижки в этом направлении, конечно же, есть, и все они связаны с созданием новых метаматериалов. Сложных молекулярных структур, обладающих просто фантастическими свойствами. Некоторые из них имеют отрицательный показатель преломления света — он как бы обтекает трехмерный объект, покрытый таким материалом, заставляя наблюдателя видеть то, что находится позади него.

— То есть одежда из метаматериала может сделать человека невидимым.

— Абсолютно. Причем для функционирования этого материала не требуются никаких источников питания — аккумуляторов, батареек и прочее.

— А как вы думаете, отвлечемся на минуточку от математических и физических постулатов, могло ли решение проблемы невидимости объекта быть уже сформулировано и, кроме того, быть подробнейшим образом описано в каком-нибудь забытом всеми древнем манускрипте?

— Простите? — опешил Бочаров.

— Хорошо, давайте тогда представим на минуту, что через несколько дней наступит конец света и вам нужно оставить для потомков какую-то архиважную информацию, прорывную технологию или что-то в этом роде. Как бы вы решили эту проблему?

— А, я понял. Предлагаете мне поиграть? Отлично, — потер руки Бочаров, — компов нет, бумага не годится. Камень? Или металл? Ну, камень долбить некогда… Остается металл. Из самых доступных и долговечных и при этом не требующих особых условий плавки — бронза. Я угадал? Ответ: ваш манускрипт написан на бронзовых листах! Способ нанесения текста — ручная гравировка.

Я стояла и молча смотрела на Бочарова. Интересно, как он учился в школе? Наверняка на одни пятерки. С такими-то способностями! Хотя нет. Наверное, он просто очень хороший ученый. И где, скажите пожалуйста, моя хваленная прозорливость, если, имея на руках целую кучу фактов, я не могу выстроить более-менее стройную, а главное — рабочую версию, тоскливо подумала я. У Бочарова, например, это получилось меньше чем за минуту…

— Кстати, о гравировке, — откуда-то издалека долетели до меня слова ученого, и я боднула головой воздух, отгоняя наваждение. — Совсем недавно китайское издание Sohu сообщило о новом метаматериале китайского производства, который способен обеспечить малую заметность для истребителей. Их новая математическая модель описывает поведение электромагнитных волн при контакте с поверхностью металла, покрытого определенными узорами. Но специалисты считают, что это решение не подходит для летательных аппаратов, поскольку гравировка на поверхности металла будет подвергаться интенсивной пылевой эрозии…

— Рассказывайте, Маргарита Петровна. Все рассказывайте. Начиная с февраля, а лучше с января 1936 года. Вы ведь именно в январе 1936-го устроились на работу в институт? — вежливо попросила я сидящую напротив меня, сразу постаревшую на десяток лет женщину.

— Да, в январе 36-го. Лев с самого начала, с моего первого появления на кафедре, влюбился в меня. Я это сразу поняла, сами знаете, женщины это очень тонко чувствуют. Но он никаких действий не предпринимал, только краснел, пыхтел, но признаваться в любви стеснялся. А тут на меня положил глаз профессор Каменев. Он был значительно старше Тетерникова, а потому сразу перешел к делу. — Маргарита Петровна выпила глоток воды и задумалась.

— Так к какому делу перешел Каменев? — вернула я Маргариту Петровну в действительность.

Женщина подняла на меня глаза — в них стояли слезы.

— А то вы не понимаете? Напоил и трахнул прямо в кабинете. А когда понял, что он у меня первый, то испугался. Нет, он продолжал мне оказывать знаки внимания, дарил подарки, даже переспал еще со мной пару раз, но оформлять наши отношения не собирался. Несмотря на то, что был свободен, его жена умерла тремя годами ранее. И вот тут проявился Тетерников. Его как прорвало. Он начал буквально преследовать меня. Но я не шла ему навстречу. Не потому, что любила Каменева или рассчитывала на замужество, — нет, просто Каменев был у меня первым, и пусть он даже и оказался прохвостом… А для женщины это много значит, сами знаете.

Я кивнула головой в знак солидарности и спросила:

— А дальше была экспедиция на Алтай?

— Верно. Дальше была экспедиция на Алтай и этот проклятый скифский щит. — Женщина снова задумалась, но на этот раз я не торопила ее, а терпеливо ждала, когда она соберется с мыслями. —Каменев еще на раскопе понял, что нам попал в руки не простой артефакт. Он словно обезумел. Целыми днями и ночами сидел над расшифровкой и в один прекрасный день сообщил нам, чтобы мы сворачивали работы. Мы в срочном порядке законсервировали могильник и отбыли в Москву…

— А дальше?

— А дальше все шло своим чередом. Каменев совсем помешался на своем щите. Никого не замечал. Вся работа в институте как-то сама собой остановилась. Его вызвали в наркомат на ковер. Вернулся он оттуда довольный. Сказал, что нам поручили разработку новой темы — невидимого самолета.

— Что он еще сказал? — спросила я, боясь, что Тетерникова упустит какую-нибудь важную деталь.

— Сказал, что предложил проект невидимого танка. Но ему сказали, что Сталин зачеркнул слово «танк» и написал сверху: «самолет». Потом в институте был банкет, все нажрались, и Каменев повез меня на своем служебном ЗИСе домой, в Большой Гнездниковский. Там мы наспех перепихнулись, после чего он стал ходить по квартире, выискивая что-то. Я спросила, что он ищет. Тогда он взял бутылку коньяка, выпил половину и, лихорадочно блестя глазами, все мне рассказал. — Маргарита Петровна взяла пластиковый стаканчик и налила себе воды. Жадно выпив, промокнула краешком платка уголки губ и продолжила: — Рассказал, что в могильнике была обнаружена целая библиотека скифской Энареи. Это скифские женоподобные гадатели, носившие женское платье, имевшие женские привычки и даже женский тембр голоса, и эти Энареи были наиболее почитаемыми шаманами у скифов. Сказал, что библиотека была выбита на бронзовых полосах древнего щита, который лежал на колоде с мумией. Потом достал из портфеля три небольшие бронзовые таблички из набора щита и сказал, что самое главное на них, и поскольку, по его убеждению, человечество пока не готово к таким знаниям, их нужно спрятать в надежное место и сохранить для потомков. Под надежным местом он понимал мою квартиру. Конечно, в нашем доме проживала вся верхушка СССР, но каждый день кого-то увозили в черном «воронке», и потому я его оптимизм разделить никак не могла. Потом мы выпили еще, и я, пожалев его, дала ему ключ от подсобки. Она примыкала к квартире, но была незаметна на первый взгляд, поскольку ее закрывала шахта лифта. Мои родители складывали туда всякий ненужный скарб перед отправкой его на дачу.

— Что было потом?

— А потом его пригласили в ЦАГИ, где он выступил с докладом и произвел настоящий фурор. На мероприятии ему аплодировал сам Каганович, которому все понравилось, и на следующий день Каменев вместе с авиаконструктором Ильиным начал вести новый проект в ЦАГИ. Потом были испытания экспериментальных моделей на базе У-2, насколько я знаю, очень успешные. Потом полный провал с моделью И-16. И та злополучная анонимка. — Тетерникова всхлипнула и достала платок.

— Скажите, а к кому еще в вашем подъезде мог приезжать Каменев?

— Вы еще не поняли? Он приезжал к своим пластинам в подсобку. Оборудовал себе там кабинет. Старый письменный стол там был, он поставил туда только настольную лампу и работал. Переводил свою библиотеку. В подсобке, чтобы я не мешала…

— Понятно. Представляю вашу обиду.

— Но не думайте, — почти вскрикнула Тетерникова, анонимку на него написала не я.

— Я знаю, — твердо сказала я, — анонимку написал ваш муж, Тетерников.

— Лева? — Маргарита Петровна побледнела так, что я даже встала, боясь, что у женщины случится обморок. — Как он мог? Как он мог? — беспрерывно шептала она, и я уже сильно пожалела, что ляпнула про анонимку…

— Непрофессионально, Ростова, работаете, — бушевал генерал, — как это вам только в голову такое могло прийти — ляпнуть про Тетерникова?

— Я подумала…

— Ах, вы подумали? Ну хорошо, что вы еще сами пытаетесь думать! Ладно. Стенограммы допроса я читал. Многое встало на свои места. В принципе, ничего страшного не случилось. Как только к Тетерниковой пустят врача — продолжите. Вы вроде нашли контакт и нужный подход. Меня интересует в первую очередь, где сейчас находится архив; и прорабатывайте немецкий след, черт вас возьми! Если нужна помощь с архивной информацией, сразу ко мне, я подпишу все необходимые запросы. Да, Ростова, не забудьте про возможную связь Урбонас — Тетерникова. Все. Идите.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я сразу с порога.

— Спасибо, намного лучше, — тихим слабым голосом ответила Тетерникова.

— Я вот тут вам принесла витаминов, — поставила я на тумбочку пакет. — И врач сказал, что у вас был гипертонический криз. Раньше вы страдали повышенным давлением?

— Нет, не страдала, наверное, всему виной возраст и нервы. Вы когда сказали про Леву, перед глазами все поплыло. Думала, упаду. Но теперь все в порядке, мы можем продолжить.

— Спасибо за понимание. Дело не терпит отлагательств. Речь идет о безопасности государства.

— Напомните, на чем мы остановились?

— На том, что Тетерников с Ильиным начали работать над созданием самолета-невидимки. И на Каменева пришла анонимка.

— Да. Так вот. Новую модель испытывали где-то под Воронежем. Там все прошло совсем не так, как ожидали. Самолет И-16 взлетел, пропал и не вернулся. Каганович был в ярости, он уже доложил Сталину о полном успехе эксперимента. Тетерников очень переживал, много пил и говорил, что всему виной неполный или неправильный перевод, и все время проводил на работе. Я не знаю, что там у них произошло на самом деле, но вскоре Ильина арестовали. Из конструкторского бюро Каменеву позвонила его очередная пассия, — поджала губы Маргарита Петровна, — и предупредила. Раньше он никогда не носил с собой оружия, а тут не расставался с пистолетом ни днем ни ночью. У него был наградной. До этого он держал его в сейфе. После того как арестовали Ильина, он перевез ко мне все свои рабочие бумаги и, главное, перевод скифского текста. Но он был не полный. Каменев все никак не мог его закончить. Вскоре он заметил за собой слежку и перестал ездить в Большой Гнездниковский. А потом, — Тетерникова заплакала, — потом он застрелился. А через десять минут после того рокового выстрела в приемную зашли энкавэдэшники с постановлением на обыск и арест.

— Скажите, вы не знаете, а к Каменеву никто не заходил непосредственно перед выстрелом?

— Заходил. Но я не видела кто. Девчонки сказали, какой-то капитан из НКВД.

— Капитан? Хорошо. А в приемной был кто-нибудь? Секретарша или посетители?

— Тоня, это секретарша Каменева, мне потом рассказывала, что этот капитан зашел к профессору. Они поговорили минут пять, а потом этот посетитель вышел в приемную и попросил принести две чашки кофе. Селектор почему-то не работал. Она вышла из приемной, и вот.

— А капитан куда делся?

— Тоже вышел, наверное, там такая паника началась, а тут еще энкавэдэшники приехали обыск производить, а там труп.

— Понятно. А что было дальше?

— Вечером мне в дверь позвонили. Я открыла. Мне сунули в нос какую-то бумагу, сказали, что это ордер на обыск и арест. Я плохо помню. Я была беременна, на восьмом месяце, и вся эта нервотрепка…

— Вы почувствовали себя плохо?

— Да. Они приказали мне одеться, спуститься вниз и ждать их у подъезда.

— Вам не показалось это странным? Обычно находят понятых, и обыск проводится в их присутствии, а присутствие хозяина квартиры также обязательно.

— Показалось, но я сама им сказала, что мне не хватает воздуха. И потом, куда бы я делась от них с таким животом?

— И они, такие добрые, выпустили вас одну из квартиры. Вам известно, что обыск и арест такие же следственные действия, как и прочие? Ладно, проехали, что было дальше?

— Я вышла к машине, поискала глазами «воронок», но не увидела и, решив, что машина стоит на улице Горького, хотела уже выйти туда. Но тут подъехала черная легковая машина и остановилась у другого подъезда. Я еще подумала — за кем-то еще приехали. Оттуда вышли трое и, переговорив с дежурной по подъезду, направились ко мне.

— А дальше?

— А дальше их старший, рыжий, с нерусским говором, прибалт наверное, остался со мной на улице. Потом я узнала, что фамилия его Урбонас. А те двое, приехавшие с ним, вошли в подъезд. И почти сразу раздались выстрелы. Капитан засунул меня в машину, а сам тоже бросился в подъезд.

— Хорошо. Урбонас бросился в подъезд, а что было потом?

— В квартире он открыл окно и сверху позвал водителя. Как только водитель зашел в подъезд, раздался еще один выстрел, и почти сразу из дома выбежал Урбонас, сказал мне, чтобы я молчала как рыба, и пошел вызывать своих.

— То есть, иными словами, вы хотите сказать, что Урбонас застрелил водителя?

— Ну не сам же он застрелился?

— Вас потом спрашивали, как все было?

— Да.

— И что вы сказали?

— Я сказала, что все время сидела в машине и ничего не видела. Как он и приказал говорить.

— Зачем вы солгали?

— Он сказал, что если я скажу правду, то никогда не увижу свою дочь.

— Понятно. Дальше вас отвезли на Лубянку и стали допрашивать?

— Да.

— Понятно, а что они хотели узнать? Кто был в вашей квартире и расстрелял сотрудников НКВД?

— Нет. Я сама удивилась, но меня спрашивали только о бумагах Каменева.

— Что вы ответили?

— Что понятия не имею, где эти бумаги.

— А на самом деле?

— На самом деле они все время находились в тайнике в подсобке на Большом Гнездниковском.

— А где они сейчас?

— Их у меня нет. Все рукописи Каменева и бронзовые пластины я отдала Льву еще в 1945 году.

— Это он нашел вас в Германии и сделал новые документы?

— Да. Он нашел меня через американское представительство Красного Креста в Берлине. Они же и выдали мне новые документы и привезли к шлагбауму КПП советской зоны оккупации, где меня встретил Лев.

— То есть вы утверждаете, что передали все бумаги Каменева Тетерникову и больше их не видели?

— Почему? Видела. Я вам говорила, что мы поженились в 47-м, но жить стали вместе сразу, как вернулись из Германии. Тетерников почти десять лет потратил на окончательный перевод текста. Он, в отличие от Каменева, никогда не имел способности к языкам.

— Вернемся в 1937 год. Расскажите, что было дальше?

— А дальше я родила девочку. Назвала ее Лиза в честь своей мамы. Ее сразу забрали у меня в Дом малютки. А я отправилась в лагерь в Мыюте. Самое страшное было то, что через восемь месяцев туда же приехал начальником Урбонас. Это был настоящий ад. Я даже хотела несколько раз покончить с собой. Он почти каждый день вызывал меня и насиловал прямо в кабинете. Ему доставляло удовольствие унижать меня, ведь я знала его тайну.

— Что он хотел от вас?

— Он хотел знать, где архив Каменева. А что я могла ему сказать? Предать память отца моего ребенка? Тем более я ему не верила.

— Он обещал найти вашего ребенка и помочь воссоединиться с дочерью?

— Да. Только я почему-то всегда знала, что отдай я ему архив, и в тот же день меня закопают на местном кладбище в общей могиле без опознавательных знаков. У нас умирали десятками от пневмонии, туберкулеза, разных инфекций, а лечить нас, «врагов народа», никто не собирался. Так что расправиться со мной он мог запросто. Никто бы ничего и не заподозрил. Он там был бог и царь. Хотя я и сама бы удавилась, если бы не дочь. Найти ее стало смыслом всей моей жизни.

— Как вам удалось найти ребенка?

— Мне помог Тетерников. Простите, но после того, что вы мне рассказали про анонимку, язык не поворачивается называть его по имени.

— Давайте вернемся в Мыюту. Скажите, как вам удалось осуществить побег?

— Мне помог молодой лейтенантик, заместитель Урбонаса. В соседнем бараке умерла от тубика, простите, от туберкулеза Маша Рассказова. Не дожила до УДО всего один день. Лейтенант устроил так, что я по ее документам вышла на свободу, а Рассказову девчонки зашили в брезент и похоронили под моим именем. Риск, конечно, был огромный, но Урбонаса как раз вызвали в управление, и за него на хозяйстве остался лейтенант.

— Вы не пытались разыскать после войны этого лейтенанта?

— Нет. Я знала, что он погиб под Юхновым. Свидетелем его смерти был Тетерников. Так что лейтенант этот спас меня во второй раз, рассказав Тетерникову, что я жива и под какой фамилией меня искать. Видите, как бывает, а я даже, как звали этого лейтенанта, не запомнила, — горько вздохнула женщина.

— Вернемся к архиву. Значит, вы утверждаете, что архив, равно как и элементы скифского щита, Тетерников забрал с собой в экспедицию на Алтай?

— Совершенно верно. Видимо, там черти и прибрали обратно эту проклятую железяку.

— Но на месте гибели вашего мужа и дочери рукопись и части щита найдены не были. Как вы можете прокомментировать это?

— А никак, — пожала плечами Тетерникова. — Где-нибудь лежит себе и гниет потихоньку. А может, и ваши прибрали. Тетерников говорил, что щит этот — прямая дорога к вечной жизни и богатству. Вот он и пожил… — горько улыбнулась Маргарита Петровна.

— Давайте поговорим о вашей немецкой эпопее, — как можно беззаботнее спросила я и сразу заметила, как тень пробежала по лицу женщины.

— Немцы погрузили вас в вагон и отправили в Германию. Что было дальше?

— На станции Знобь нас отсортировали, загнали в вагоны для скота и отправили в Брест-Литовск. По дороге из еды выдавали полбуханки хлеба на пять человек. Там провели дезинфекцию и отправили дальше. В декабре выгрузили в Берлине. Построили и повели. Трудовой лагерь находился в районе Баумшуленвег. Жили в бараках по 24 человека. Кормили нас брюквой, шпинатом и картошкой, на ногах мы носили деревянные колодки, а на рукаве голубую повязку с надписью «OST».

— Маргарита Петровна, старайтесь не отвлекаться на второстепенные детали.

— Хорошо, тогда спрашивайте вы.

— За какие провинности вы оказались в концентрационном лагере?

— Начиная с 44-го года нас гоняли на разбор завалов после бомбежек. И однажды в руинах мы нашли целую пачку продуктовых карточек. Но мы не знали тогда, что они погашены, и пошли с ними в магазин. Там все вскрылось, и хозяин магазина вызвал полицию. Нас отвезли в участок. А оттуда в концлагерь Берген-Бельзен в пригороде Целле. Там меня и нашел герр Baiberfell. Бобер — так его звали все наши. Он сдался в плен и работал на немцев. Но не для проформы, а по-настоящему, не за страх, как говорится, а за совесть. Я сразу узнала его. Это был водитель начальника 7-го управления ГУЛАГа. Он приезжал к нам с проверкой в Мыюту. Урбонас тогда отдал меня и еще одну девушку им на ночь. Порезвились они тогда хорошо, а я полгода в синяках ходила. Меня они отделали так, что даже Урбонас меня месяц не трогал. А в концлагере его боялись как огня, и если он забирал кого-то из барака для беседы, то этот человек никогда не возвращался. Иуда не жалел ни женщин, ни детей.

— Описать его сможете? — спросила я.

— Отвратительный тип. Высокий, под метр девяносто, на вид лет тридцать, лицо широкое, тяготеет к квадратной форме, тяжелая нижняя челюсть. Взгляд недобрый, оценивающий. Особых примет я не заметила. Ходил всегда в гражданской одежде. Имя — Валерий. Но это не точно. Да вы и сами можете все узнать в архиве. Водитель, сержант, возил начальника 7-го управления ГУЛАГа.

— Хорошо. Что он хотел от вас?

— Во-первых, он тоже сразу узнал меня и сразу пригласил на беседу. Там расспросил про меня все и неожиданно вернул обратно в барак. Через две недели у нас состоялась еще одна встреча. Он спросил, хочу ли я жить, и дал подписать несколько бумажек. В суть расписок я не вникала.

— Почему вы решили тогда, что это были именно расписки?

— Ну а что еще это могло быть, как не согласие на добровольное сотрудничество с фашистами? Он был далеко не дурак и, посмотрев мои документы, сразу все понял. Что никакая я не Рассказова, а Федорова. И сразу объяснил, что ждет меня на родине за побег из лагеря. Я все поняла.

— А что он хотел от вас?

— Вы будете удивлены, но то же, что и все. Архив Каменева.

— А откуда вообще немцы могли узнать об этих бумагах? Как думаете?

— Не знаю, — развела руками Тетерникова. — Возможно, от самого Каменева.

— Вот сейчас не поняла, поясните.

— А что тут пояснять? Вы могли бы и сами догадаться. Вы же знаете о его экспедиции на Тибет в 1932 году? Я сама там не была, но знавала одного человека, который был там и даже водку с немцами пил.

— Вы хотите сказать, что маршруты экспедиции Каменева и экспедиции штурмбаннфюрера СС Эрнста Шеффера пересеклись в Гималаях в 1932 году?

— Этого я не знаю. Но думаю, что человек, который мне это рассказал, врать бы не стал, — пожала плечами Маргарита Петровна.

— Кто этот человек?

— Теперь уже неважно. Он погиб во время войны.

— Но тогда получается, что Каменева хотели арестовать за реальную измену Родине? — удивилась я.

— А вы что же думаете, что тогда хватали людей просто так? Ошибаетесь, милочка, — разозлилась Тетерникова, — все не так просто. И НКВД, поверьте мне, вашей конторе сто очков форы дало бы. Вот так!

— Успокойтесь, пожалуйста, и вспомните, вы встречались с Бобром-Валерием, назовем его так, после войны?

— Нет. Перед освобождением лагеря англичанами он ушел с немцами. Больше я его не видела. Наверное, сгинул, нелюдь.

— Ну хорошо. Вот мы с вами незаметно и подошли к третьей части Марлезонского балета, — сказала я, доставая листок бумаги в прозрачном файле.

— Что, простите? — не поняла Тетерникова.

— Да это я так, — вздохнула я, — о своем, о девичьем. Я сейчас оставлю вам копию одной банковской выписки и пойду покурю, а вы пока ознакомитесь и соберетесь с мыслями. Вопросов у меня еще будет очень много. — С этими словами я протянула файл растерянной женщине и вышла из палаты.

— Ну что, продолжим? — спросила я, заходя в палату и взглядом оценивая произошедшие с Маргаритой Петровной перемены. Она сидела на кровати, вцепившись в матрас так, что побелели костяшки пальцев, остановившимся взглядом глядя на оконные решетки.

— Полноте вам, здесь всего второй этаж, так что, если вы решили выпрыгнуть из окна… впрочем, решетки тоже сделаны на совесть.

— Чего вы от меня хотите? — продолжая смотреть в пустоту, осипшим голосом спросила Тетерникова.

— Ну, вы ведь женщина умная и должны понимать, что сама по себе вот эта бумага, — я протянула ей копию ее согласия на сотрудничество с немцами, — особо ничего не значит. Я понимаю, что в концлагере вы оказались в условиях, в которых девять человек из десяти поступили бы так же. Но вкупе с регулярными перечислениями на ваш счет просто баснословных денежных средств ваше согласие работать на немецкую разведку приобретает совершенно другой смысл.

— Да вы с ума сошли! Вы что, думаете, что я работаю на немецкую разведку? Тоже мне, нашли шпиона! Вас, наверное, уже можно поздравить с очередным званием? — прорвало Тетерникову. — Просто неслыханно!

— Хватит ерничать! — рявкнула я, и женщина притихла.

— Вы сами сказали, что ваш непосредственный начальник и к тому же любовник Каменев работал на немецкую разведку! Я не спрашиваю вас пока, чем вы занимались на этом поприще. Я хочу знать, кто вам ежегодно 17 января, я так предполагаю, это ваш настоящий день рождения, перечисляет такие огромные деньги и, главное, за что?

— Я не буду говорить на эту тему, — отвернулась женщина.

— Хорошо. Тогда буду говорить я. Деньги вам переводит ваш приемный сын Григорий! На меня смотреть! — рявкнула я, заметив, как женщина дернулась всем телом, словно от удара электрическим током. Вы можете ничего мне не говорить, но вот этих бумаг достаточно, чтобы засадить вас на пожизненное. И это еще не все. Кроме счета в Сбере, вы имеете еще счет в… — Я взяла документ и зачитала: — «Также гр. Тетерникова М. П. имеет открытый банковский счет на предъявителя в Buterfieldg Bank, острова Кайман, Джорджтаун». Что скажете? Да поймите вы, голова ваша садовая, что вашему Григорию совершенно ничего предъявить мы не можем. И не будем. Вся это история требует всестороннего изучения и оргвыводов, которые сделают эксперты. Если рукопись Каменева с дополнительным переводом вашего мужа еще цела, ее нужно вернуть в Россию, как и элементы скифского щита, поскольку ваш муж их так и не вернул. Григорий может передать мне все это в любой точке мира. Я гарантирую, что приду на встречу одна. Если он письменно подтвердит в моем присутствии, что все эти денежные средства переводил он, то с вас будут сняты все обвинения, которых, заметьте, я вам еще даже не предъявляла. Подумайте над моим предложением до завтра. — С этими словами я встала и вышла из палаты.

— Она согласилась? — спросил генерал Тарасов.

— Так точно, согласилась. Но говорить что-либо еще отказывается напрочь. Она чувствует себя уже вполне удовлетворительно, так что я считаю, что будет правильным отпустить ее домой под подписку о невыезде. Пусть свяжется с Григорием без свидетелей. Человек она все-таки пожилой, и дома ей будет более привычно и комфортно.

— Добрый ты человек, Ростова, всех тебе жаль, а она, между прочим, с фашистами сотрудничала! Да я бы ее за одно это своими руками задушил, — горячился Суходольский.

— Ну, во-первых, по большому счету у нас на нее ничего нет. А во-вторых, я не уверена, что сама бы выдержала все это — и войну, и потерю всех близких людей, все эти допросы в НКВД…

— А я бы никогда, слышишь, никогда не подписал бы эти бумаги, — ерепенился Мишка.

— А ты был в плену? Не был. А я была и знаю, что говорю. Все, закрыли тему. Мальчиш-Кибальчиш ты наш.

— Молодые люди, я смотрю, с субординацией у нас в отделе совсем плохо стало. Придется подтянуть дисциплину, а в качестве мотивирующего момента мне придется сегодня, для начала, проредить список премированных ко Дню чекиста, — постучал по столу Тарасов.

— Ну, товарищ генерал, День чекиста — это же святое, — сразу сбросив спесь, заканючил Суходольский.

— Я считаю, отпустить Тетерникову — раз, взять ее под плотный колпак — это два. Возможно, ее сын находится в России, но встречу он назначит, скорее всего, за границей. Это — азбука, — вернула я локомотив совещания на производственные рельсы.

— Может быть, стоит посадить в квартиру Тетерниковой пару сотрудников? Для гарантии, — предложил генерал.

— Думаю, не нужно. Не будем ее лишний раз нервировать. Достаточно внешнего наблюдения. Главное — попросите дать толковых сотрудников, а не топтунов-недоучек. И чтоб обложили квартиру плотно, как учили.

— У вас нет фотографии Григория? — Мы сидели за тем же столом в профессорской столовой, что и в первый раз. Тот же сервиз на столе, тот же пирог. Когда я здесь была и разговаривала с Маргаритой Петровной? Всего три месяца прошло. Я подняла глаза. Только хозяйка постарела лет на десять. Совсем сдала.

— Вы, Наташа, удивительно забывчивы. Я уже говорила вам за этим самым столом, что у нас был обыск сразу после трагедии на Алтае, и ваши коллеги все вывезли. Все до последнего клочка бумаги. Даже памятники на кладбище пришлось без фотографий делать. Вы же были на эксгумации и видели?

— Как я его узнаю?

— Он сам к вам подойдет. Просто ждите его в китайском ресторане Red Dragon на Tауэр-роуд. Закажите утку по-пекински. Как я вам завидую. — Маргарита Петровна мечтательно закатила глаза. — Побываете на Мальте. Валетта! Это так романтично, встретиться с молодым человеком в ресторане на набережной, к которой, как ручейки, сбегаются кривые мощеные улочки старого города.

— Ну, встречаться мне придется совсем не с молодым человеком и только по работе, но город посмотрю. Я там не была. Жалко, лето уже прошло, но в море окунусь всенепременно, — ответила я, размышляя, отчего у Маргариты Петровны такое хорошее настроение. Причин для веселья вроде бы как и нет. Не задумал ли Григорий Львович какую-нибудь хитрую бяку?

— Вылетаете завтра? — как бы между делом поинтересовалась женщина.

— Нет. Сегодня вечером. На всякий случай мой телефон у вас есть. И не волнуйтесь — я обещала вам, что все будет хорошо, значит, так и будет. Я всегда держу слово. Ну, спасибо за угощение. Я, наверное, пойду, — поблагодарила я хозяйку, вставая из-за стола.

— Ну дай-то бог. И еще… он хочет, чтобы я вылетела к нему, когда все закончится.

— Не вижу никаких проблем, — улыбнулась я. — Передайте, что мы и с этим условием согласны.

— Ну дай-то бог, — проговорила женщина, уже выпуская меня на лестничную клетку и, как мне показалось, перекрестила меня в спину.

— Ну давай, курортница, — хлопнул меня по спине своей пудовой ладонью Суходольский так, что у меня перехватило дыхание. — В море обязательно окунись. —  Если успею, — ответила я и, выдвинув ручку чемодана, сказала:

— Ну смотрите, чтобы все было без проколов. Поаккуратней там с женщиной. Все-таки дама в возрасте. Не хами ей. Обещаешь?

— Обещаю, — ответил Михаил, — а тебе ни пуха ни пера.

— К черту, — пробормотала я и крепко пожала ему руку.

Я сидела в ресторане вот уже два часа и, тупо разглядывая стоящее передо мной блюдо с уткой по-пекински, размышляла. Интересно, и как они только жрут эту гадость, думала я, глядя на кучку сухого, темного утиного мяса, разобранного к тому же на микроскопические волокна. А куда подевался весь жир? Или у них в Китае утки такие же тощие, как наши суповые куры из советского прошлого: синие, с головой и лапами, но по рупь семьдесят пять? Ужас! Я сама временами не прочь полакомиться уточкой с яблоками. Делаю это блюдо для себя, любимой, на каждый Новый год. Так ее же кушать одно удовольствие. Откусишь кусочек сочного мяса, жирок по пальцам течет, яблочком антоновкой, томленным в утином соку, догонишься — красота и вкуснятина, а тут? Тьфу! Оторвавшись от гастрономических воспоминаний, я еще раз огляделась. Ничего подозрительного. Вокруг одни китайцы, корейцы и, возможно, японцы. В них я так и не научилась разбираться. Для меня они все на одно лицо. Однако утка давно остыла, а кавалера моего что-то не видать. Поступиться, что ли, своей девичьей гордостью и самой набрать. Ого! Пять не отвеченных. Я уставилась на дисплей телефона. И все незнакомый номер. Так и есть, дурья моя голова, выходя из самолета, забыла отключить режим «в полете».

Не успела я переключить телефон в нормальный режим, как телефон дернулся и завибрировал всем своим пластиковым тельцем.

— Мадемуазель Наташа? — поинтересовался приятный мужской баритон, до того приятный, что даже не верилось, что на том конце провода не загорелый обворожительный мачо, а пожилой в общем-то мужчина.

— Да, слушаю вас, — ответила я, отгоняя наваждение. — Вы, вероятно, Григорий Львович, — перешла я в наступление. — Некультурно как-то получается…

— Простите меня великодушно. Но, учитывая ценность экспонатов, так сказать, я еще раз подумал и решил, что китайский ресторан не совсем подходящее место для того, чтобы вершить судьбы мира.

— Хорошо. Что вы предлагаете?

— Я выслал за вами машину, водитель привезет вас в порт. И на борту моей яхты мы порешаем все наши вопросы. Надеюсь, трехдневный круиз по Средиземному морю по системе «все включено» не сильно поломает ваши планы?

Я задумалась. Время у меня, в общем-то, ничем не ограничено и положа руку на сердце я была не против небольшого морского путешествия. Тем более что в приватной, так сказать, обстановке я уж точно вытащу из Григория все ответы на все оставшиеся у меня вопросы.

— О’кей, — согласилась я и отправила Тарасову условную эсэмэску со словом «утка», что означало, что первый этап операции прошел без осложнений.

Шикарный лимузин привез меня к пирсу, где в ожидании своих хозяев выстроились белоснежные красавицы яхты. По трапу мне навстречу спустился капитан в ослепительно-белом кителе. Он подал мне руку, я подняла глаза и… пропала. На меня смотрела точная копия Тетерникова, молодого. Его переснятая карточка из личного дела лежала у меня в сумочке. Но разве самая лучшая фотография способна передать все это великолепие? Безукоризненная осанка, приятный, немного смущенный взгляд голубых, с лазурным отливом, чуть раскосых глаз, короткая стрижка полубокс и губы… я даже мысленно щелкнула в воздухе пальцами, подыскивая подходящее слово — бантиком! Я никогда не встречала мужчин с такими красивыми губами, такого нежного кораллового цвета.

— Здравствуйте, — пробормотала я, отчаянно краснея. — Я — Наташа, а вы, вероятно, сын Григория Львовича. Угадала? — улыбнулась я, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет наружу.

Незнакомец ничего не ответил и не представился, а прямиком проводил меня на открытую верхнюю палубу, где был накрыт роскошный стол. Красавец отодвинул мой стул, приглашая сесть, и только после того, как я устроилась, слегка склонил голову и произнес:

— Григорий Тетерников к вашим услугам.

Хорошо, что у меня в этот момент ничего не было в руках. Например, столовых приборов или бокала с вином. В противном случае, думаю, все эти предметы вывалились бы из моих рук. Я, сделав над собой усилие, привстала из-за стола и делано рассмеялась:

— Я так понимаю, разговора не получится. Молодой человек шутить изволит. Что ж, очень смешно. Мне остается только откланяться, — проводите меня!

— Подождите, я — действительно Тетерников Григорий Львович. А, впрочем, не хотите — не верьте. Просто возьмите это, — молодой человек кивнул на внушительных размеров алюминиевый чемоданчик, стоящий у моих ног, — там то, о чем мы с вами договаривались. Только можно совет? Отправляйте диппочтой, а то не пропустят на таможне.

Я медленно наклонилась и попробовала саквояж на вес.

— Ровно 16 килограммов. Восемнадцать пластин плюс упаковка, — доложил молодой человек.

Я снова села. Упустить такого интересного во всех отношениях собеседника я, конечно же, не могла. Тем более — я напрягла зрение: точно, сомнений быть не могло — на безымянном пальце левой руки у моего нового знакомого я увидела серебряную печатку Урбонаса.

— Согласна. Но здесь, — я дотронулась до чемодана, — только щит? А рукопись?

— Рукописи, к моему большому сожалению, больше не существует. Отец ее сжег. Еще тогда, перед входом в пещеру. Но у вас же должны быть в Историческом музее специалисты, способные перевести этот текст?

— Вероятно, найдутся. Главное, что есть оригинал.

— Наташа, если вы решили остаться… а вы уже решили, не так ли? — уловив мой кивок, продолжил молодой человек. — То давайте выпьем шампанского за нашу встречу и такое приятное знакомство. Пусть вдали от родных берегов. Но кто знает, может, наше деловое партнерство перерастет в сильную дружбу.

— Я не знаю, как вас там на самом деле зовут, но предупреждаю сразу: клеиться ко мне не надо! — разозлилась я.

— Хорошо, — примирительно поднял руки молодой человек. — Тогда спрашивайте, что вас интересует. Только, прошу вас, никаких диктофонов, — попросил он и, дождавшись, пока я выложу на стол свой телефон, продолжил: — Готовы задавать вопросы? Тогда вперед!

— Григорий Львович, расскажите об экспедиции на Алтай в 1959 году. Что тогда произошло в горах?

— Для того чтобы понять, что тогда произошло, я позволю себе начать с предыстории. Когда профессор Каменев нашел этот, — молодой человек кивнул на чемоданчик у моих ног, — скифский щит, то сначала и сам не понял, какое сокровище попало к нему в руки. На бронзовых пластинах было начертано жизнеописание скифской Энареи — верховной жрицы. Суть его сводилась к следующему:

«…14-го месяца Козы, 12-го дня Земли разверзнется черная голова первой пещеры, что в восьми днях от быстрой глубокой воды, где пасутся белые лошади. И тогда вспыхнет священный и мощный огонь. Пронзит он отца и его военную дружину. И предстанет каждый из них перед почившей. И откроются врата сыну его со священным щитом, и не убоится он огня и станет мужем царевны на века. И тогда войско его останется с ним. И обретет он бессмертие, и все золото мира будет его, и не будет для него границ между миром мертвых и миром живых, между прошлым и будущим. Когда высохнет русло реки. Все сможет он…» — на память продекламировал Григорий. — Могу продиктовать под запись.

— Спасибо, это лишнее, я запомнила.

— О, professional memory?

— Да, а то через таможню не пустят, — пошутила я.

— Смешно. Я оценил. Отец рассказал мне, что если он все перевел правильно, то нам тогда ничего не должно было угрожать.

— А что правильно? И что угрожать?

— Для того, чтобы овладеть такими возможностями, мне нужно было со щитом зайти в пещеру. Но Каменев уже до нас был в этой пещере, и с ним ничего не произошло. Отец занимался переводом почти десять лет, скрупулезнейше проверяя каждую черточку на бронзе. Так вот, он понял, что пещера, которую нашел Каменев, была не той. Понимаете?

— Если честно, то нет, — ответила я.

— Как я уже говорил, в пещере мы нашли только мумию верховной жрицы Энареи. Но весь фокус был в том, что на самом деле это перенявший женский облик мужчина. А вошедший в покои усопшей должен быть тоже мужчиной. И получается неувязка.

— Ну да, мужчина не должен жениться на мужчине. Хотя в наше время этим уже никого не удивишь.

— А все потому, что Каменев ошибся! И отец нашел несоответствие. Короче говоря, должна была быть еще одна пещера с ключом. Ключ — щит. И мы нашли ее. Я бы назвал ее каменной дверью.

— Я знаю, о чем вы говорите. О каменных вратах. Справа площадка для пластины…

— Да. Мы приложили указанную пластину — высохшую реку. Но ничего не произошло. Пластина грелась, искрила, но врата не открылись. Тогда отец решил, что ошибся с датой.

— В чем была сложность?

— Видите ли, скифская пектораль, а пектораль — это большое нагрудное круглое украшение из золота, около 30 сантиметров в диаметре и весом чуть более килограмм, была найдена известным украинским археологом только 21 июня 1971 года в кургане Толстая Могила возле города Орджоникидзе Днепропетровской области. Находка была датирована 4 веком до н. э. На основе ее в 1998 году и был расшифрован древний скифский солярный календарь. Оказалось, что в скифском году 16 месяцев по 23 дня в каждом, а его структура рассчитана на 368 дней. Но скифы уже в те времена хорошо знали, что в году 365 дней. Для коррекции счета времени по своему календарю они просто не учитывали 3 дня, а именно 21, 22, 23 июня в период летнего солнцестояния. В високосный же год не учитывали 2 дня — 22, 23 июня. Время также исчисляли большими периодами по 16 лет, так называемыми скифскими индиктами, названия которых такие же, как и у месяцев года. К слову, греческий индикт был равен 15 годам. Скифы были язычниками, поэтому у каждого дня, месяца, года индикта были свои божества времени в виде различных домашних животных, которые были расположены на золотой пекторали по кругу. Всего их было шестнадцать. Новый год праздновали 21 марта, в день весеннего равноденствия, при этом отсчет времени начинали с 1 января, как по григорианскому календарю, которым мы сейчас пользуемся. Если делать иначе, то тогда на календаре парность золотых фигур пекторали не будет образовывать особый знак Иштар — похожий на букву «Ж». Ну, не буду утомлять милую барышню своими научными выкладками, скажу только, что отцу удалось, по наитию или как-то иначе, но расшифровать все правильно. И он пришел к верным выводам к 59-му году в то время, как официальная наука сформулировала скифский календарь только после находки пекторали. В общем, мы заночевали на плато, около врат. А когда проснулись утром, то увидели, что уже совсем темно, и все вокруг завалено снегом, и вообще место, где мы находились, мы не узнали. Все вокруг было другим. Мы заметили внизу на склоне какое-то движение — это группа туристов, которая ставила палатки. Мы находились в растерянности и не знали, что нам делать. Вдруг совсем рядом с нами из вершины горы вылетел огромный светящийся шар, и в его свете мы увидели вход. Мы вошли и внутри пещеры сразу наткнулись на хрустальный гроб. Помните, в точности как у Пушкина? А в гробу лежала девушка, совсем как живая. Очень молодая и красивая. Рядом стоял прозрачный хрустальный или стеклянный стакан с выдвижной створкой. Я вошел в него, закрыл дверь, и тут раздался взрыв. Мне казалось, что я лечу куда-то по ярким сияющим коридорам или туннелям, а впереди свет, ослепительный и спокойный. Очнулся я опять на Алтае. Лежал в снегу. Перед вратами. Там же вокруг лежали все члены нашей экспедиции. Увы, мертвые. Вот, собственно, и все. Единственное, что могу еще рассказать в качестве своеобразного бонуса, — туристы, ставившие палатку на склоне горы, как я потом выяснил, были из группы Дятлова, а сама гора — Холатчахль на Урале.

— Скажите, только честно, откуда у вас эта печатка?

— Это кольцо нашего проводника. Он оступился случайно, я бросился на помощь, но, увы, он все равно сорвался вниз. Я его не удержал, а перстень так и остался у меня в руке. Соскользнул с его пальца. Но да, он все равно был обречен.

— Сам упал? Ну тогда у меня тоже будет вам бонус — этот самый проводник и следователь, изнасиловавший вашу приемную мать на допросе, — одно и то же лицо.

По тому, как по-дьявольски потемнели глаза Григория, я поняла, что наши земные страсти не так уж ему и безразличны. Он долго смотрел, облокотившись на леер яхты, потом молча снял перстень с пальца и, широко размахнувшись, зашвырнул его далеко в море. Он последний раз блеснул на солнце и навсегда исчез в пучине.

— И довольно об этом. — Григорий провел рукой по леерам, стряхивая невидимую пыль.

— Хорошо, — пожала я плечами, — Григорий Львович, а вы знаете, что случилось 20 декабря 1945 года? На квартире Каменева? Там при невыясненных обстоятельствах при проведении липового обыска погибли трое немецких агентов, переодетых в форму НКВД? Их положил ваш отец?

— Да, — ответил Григорий, — ему нужно было найти архив и пластины. А где находится Мария, он тогда не знал, и, поскольку при обыске ничего не нашли, у него не было другого выхода, как навестить старую квартиру профессора, по счастью так и стоявшую опечатанной. Зашел, а там эти. Отец ведь всю войну прошел во фронтовой разведке. Ну и положил их там, как кутят, — не без гордости рассказал Григорий.

— Скажите, вам известно, как к американцам попали сведения об экспедиции на Алтай профессора Каменева?

— Им передал часть сведений отец. В обмен на свободу моей приемной матери.

— Так я и поняла, но что произошло в Чили? — С этими словами я выложила на стол фотографии, полученные от Тарасова.

— Мест высадки «Звездного десанта» было четыре, по сторонам света. Алтай, Чили, Египет и Китай. Так что еще две жрицы ждут своих суженых.

— Две? А что, у вас появился конкурент?

— Да, чилийская принцесса дождалась своего героя. Я с ним уже встречался.

— И как вы поладили?

— Пока все в порядке, спасибо за заботу.

— Да какая там забота, — махнула я рукой. — Ну, а ваш эксперимент на Алтае удался или нет?

— Посмотрите на меня, и вы все поймете. Я действительно тот самый Григорий Тетерников, ушедший в экспедицию на Алтай в ноябре 1959 года. Но не это главное. Понимаете, на самом деле все намного сложнее, чем вы себе представляете. Мир, ну, тот, в котором мы с вами сейчас живем, намного сложнее. И сейчас он, как никогда, нуждается в руководстве.

— Я думала, с этим, правда, худо-бедно, но как-то справляется наше правительство.

— Все так. Но чем дальше человечество идет по пути IT-прогресса, тем больше наш мир начинает напоминать компьютерную игру. А все игры так или иначе нуждаются в администраторе.

— То есть вы хотите сказать, что кто-то наверху должен следить за соблюдением правил этой самой игры?

— Да. При современном уровне коррупции и огромной скорости распространения информации мы уже не можем делегировать многие функции управления простым смертным. Причем это касается не только управления каким-либо государством, а Вселенной в целом.

— Я, кажется, начинаю понимать, к чему вы клоните. Но ведь все мы со школьной скамьи знаем, что Вселенная существует в строго научном поле, и неважно, как мы его называем — термодинамика или относительность. Так что правила, по которым живет Вселенная, имеют строго научное обоснование и давно известны ученым. И правила, и законы эти неизменны и незыблемы. То есть если бы не было, к примеру, Ньютона или по какой-либо причине его труды не дошли бы до наших дней, то кто-нибудь другой вывел бы эти физические законы, ведь они не подвластны никаким администраторам. Даже бессмертным. Так что законы эти невозможно подстроить под «себя».

— Ну, я бы не стал так самонадеянно утверждать, что ученым известны все законы Вселенной. И потом. Все зависит от того, как на это все посмотреть. Ведь возможно, что еще до Ньютона закон всемирного тяготения открывался не раз… Всему виной верные солдаты Ватикана — иезуиты, которые в свое время оказались самым грозным оружием Древнего Рима. В интересах папы они расползались по миру, как тараканы, и плодили ложь, возводя ее в ранг исторических событий. И спустя всего год после запрета ордена иезуитов китайский, а тогда еще Ханьский император Цяньлун начал сбор всех книг, когда-либо печатавшихся в стране. Между 1774 и 1782 годами изъятия проводились 34 раза, в результате была собрана огромная библиотека, состоящая из 172 626 томов, которая в подавляющем большинстве была переработана и выпущена вновь в уже новой редакции. Совершенно новой! При этом 6766 наименований были почти полностью уничтожены и остались потомкам только в виде аннотаций в каталоге, потому как не укладывались в новую концепцию истории Китая. И так поступали со знаниями практически во всех странах. В итоге мы имеем то, что имеем. Но в последнее время мир изменился до неузнаваемости, и обмен информацией упростился просто невероятно. Теперь переписать историю или скрыть от человечества что-либо чрезвычайно трудно, если не сказать невозможно. И Вселенная теперь нуждается в защите и должна идти другим путем, поскольку человечество порой просто не готово получить какие-то знания. Мы, администраторы, и призваны оградить мир от этих несвоевременно появляющихся знаниях, которые без преувеличения могут погубить все живое на земле.

— Возможно, вы и правы. Ведь даже порох изобретался несколько раз, прежде чем стал широко применяться. Причем огнестрельное оружие очень быстро из охотничьего превратилось в оружие массового убийства, послужило причиной огромных человеческий жертв.

— В сущности, вам дозволено вычислять только существующие принципы работы реальности. А что всегда дает правильный результат при вводе корректных входных данных? Правильно, компьютерный алгоритм. Ведь еще древние философы были убеждены в том, что физические законы точны и нерушимы по причине того, что были запрограммированы. Поэтому, когда ученые делают открытие какого-либо закона, человечеству просто достается еще один кусочек математического кода, и не более того…

— О, вы намекаете на гипотезу о «Матрице»? Ну, действительно, согласно Канту, некая «вещь в себе», лежащая в основе воспринимаемых нами образов, может существовать в реальном мире, но познать нам ее до конца не дано. Да и Платон еще несколько тысяч лет назад в своем «Мифе о пещере» предположил, что все, что мы видим, вполне может быть нереальным. А французский мыслитель Декарт вторит ему, утверждая, что ничто, что мы видим и чувствуем, не верно, кроме нашего сознания, и выдвинул гипотезу, что «какой-то злокозненный гений, весьма могущественный и склонный к обману», заставил нас воспринимать физический мир как реальность, в то время как воздух, земля, звуки не что иное, как «ловушки, расставленные подлецом». Сразу скажу, что лично я, как человек с академическим медицинским образованием, в это не верю.

— Ну а вы никогда не задумывались, почему все физические величины так подозрительно подходят для человека? Согласитесь, если физические законы были бы чуточку другими, жизнь на Земле не смогла бы существовать…

— Конечно, не смогла бы прежде всего зародиться. А так, при совпадении многих факторов, она все-таки возникла. И что в этом странного?

— Так, может быть, наша Вселенная просто поддельная? Не более чем симуляция, умело запущенная в лаборатории неким могущественным существом? — усмехнулся Григорий.

— Подобная интерпретация физических законов не более как современное восприятие окружающего мира, навеянное IT-прогрессом. Вспомните, как в эпоху классической механики того же Ньютона некоторым ученым Вселенная представлялась часовым механизмом, а позже, еще на заре компьютерной эры, Вселенную рассматривали как некое хранилище информации? Так что мимо, уважаемый Григорий, или как вас там. Весь этот псевдонаучный бред о Матрице не что иное, как нелепая попытка описать Вселенную компьютерными терминами ХХI века! — улыбнулась я.

— Понимаю вас. Мир кажется слишком реалистичным, чтобы быть иллюзией. Ведь так? Тяжесть кружки кофе в руке, волнующий запах кофе, тихий шелест морских волн за бортом яхты. Даже любимая собака! Как можно подделать все это так реалистично? И тем не менее. Задумайтесь, еще сорок лет назад человечество использовало двоичный код «0» и «1» и хранило информацию на бумажных перфокартах. А сегодня? Разработчики игр делают потрясающие по своей реалистичности виртуальные вселенные, так, может, в скором времени будут созданы виртуальные миры, которые вы — люди — будете воспринимать как абсолютную реальность? Так почему бы не допустить, что некто уже создал эту самую виртуальную, неотличимую для людей от реальной игру?

— Предположим, вы правы, — задумалась я, — но какой прок от такой сложной игры? Не для нас, а для создателей, разумеется?

— В том-то и дело, что эта сложная игра написана вовсе не для людей. Человечество не более чем массовка, призванная быть исключительно фоном. А чтобы игра была интереснее, создатель позволил людям даже иметь некоторую иллюзию выбора. Но это тоже не более чем иллюзия.

— Так кто же они, эти невидимые нам вершители наших судеб? Почему мы не видим их и не знаем, чего они хотят?

— Я не рекомендовал бы вам искать встречи с ними. Это сверхлюди, которые играют совсем по другим правилам. А законы… Законы писаны не для них, а для вас. Но… пока существует Матрица — живите в свое удовольствие, стараясь не нарушать правил Системы, а то она накажет, и не потому, что плохая, а потому, что так запрограммирована…

— Ну ладно — почти убедили. Ну а все-таки, каково это, быть бессмертным? — спросила я с улыбкой, прекрасно понимая, что меня продолжают разыгрывать.

— А знаете что, давайте спустимся вниз, в каюту, и я вам покажу еще кое-что. Пойдемте, и вы узнаете, каково это на самом деле — быть бессмертным и счастливым.

— Сомневаюсь, что у меня получится, — пробормотала я, вставая из-за стола. — А что, можно попробовать?

— Пойдемте, пойдемте.

Мы спустились в каюту, и Григорий предложил мне присесть на угловой кожаный диван. Потом он подошел ко мне и пристально посмотрел в глаза. Мне сначала показалось, что две тоненькие, красного цвета молнии вонзились мне в переносицу, и я стала медленно заваливаться на спину, но не на диван, а просто в воздухе, принимая горизонтальное положение. Оставаясь в полном и нисколько не затуманенном сознании, я, левитируя, поплыла по комнате, и вдруг мое тело пронзила настоящая сладострастная судорога. Она постепенно, клеточка за клеточкой, овладевала моим телом, подбираясь к самому мозгу. Я сотрясалась в конвульсиях, и все мое естество было распахнуто навстречу этому небывало прекрасному и трепетному чувству. Я, подобно космонавту на орбите, летала и кувыркалась по каюте, буквально утопая в этом океане всеобъемлющего, непередаваемого счастья. Это продолжалось довольно долго, потом Григорий хлопнул в ладоши, все прекратилось, и я в изнеможении упала на диван.

— Ну как, понравилось? — весело поинтересовался Григорий.

— Что это было? — хриплым голосом прошептала я.

— Вот видите, то, что люди называют счастьем, не идет в никакое сравнение с тем, что подразумевает под этим определением Вселенная. Вы, простые смертные люди, подвержены многим порокам, вами управляют примитивные инстинкты, унаследованные от животного мира, и, главное, вам приходится постоянно бороться за свое место, комфортное, как вам кажется, место в Матрице, за хорошего партнера, попросту говоря, бороться за выживание. Потому как внутренний мир каждого человека соткан из множества кластеров и в нем присутствуют как зоны комфорта, а их меньшинство, так и зоны тревоги и дискомфорта — их как раз абсолютное большинство. Вы пытаетесь изменить свой собственный мир к лучшему, не догадываясь о том, что это попросту невозможно. Потому что вы так запрограммированы! И каких бы высот в этом насквозь порочном мире вы ни достигли, все равно ваш внутренний мир дискомфорта будет глодать вас изнутри. И избавиться от него не помогут ни деньги, ни слава, ни власть. Чем больше вы будете получать от Матрицы, тем больше будет страх все потерять.

— А вы чувствуете себя счастливым?

— Абсолютно.

— Но ведь вы прокляты. Неужели вы не понимаете этого? Вы потеряли все. Абсолютно все. Принцесса Укока взамен забрала у вас все, что вы когда-то любили. Родной город, любимую работу, отца, любимую девушку, наконец. Вы не скучаете по ним?

— Нет. Я не согласен с вами. Вечная жизнь — это не проклятье, а великий дар. В любой момент я могу вернуться в самые счастливые мгновения той, прошлой жизни и прожить их снова и снова, и так до бесконечности.

— Как это — вернуться?

— Очень просто. Например, если меня будут волновать воспоминания о Лизе, я всегда могу вернуться в тот самый счастливый для нас с Лизой момент и пережить его снова, как в первый раз. Понимаете? Ну, первую ночь, например, так понятнее?

— Теперь понятно. Ладно. Пойдемте наверх — только, если можно, мне нужно сходить сначала в душ, а то я вся пахну чем-то, — смутилась я.

— Вы, Наташа, пахнете настоящим женским счастьем, ни с чем ни сравнимым нектаром удовольствия и наслаждения. Душ справа по коридору. А я жду вас на верхней палубе, — улыбнулся он.

Я кивнула и пошла в душ. Первым делом я стянула с себя мокрое насквозь белье. Но как это было хорошо! До сих пор ощущается легкость и гибкость во всем теле. Нет, право слово, кажется, помолодела я лет на двадцать, не меньше. Хоть какая-то польза от этих администраторов.

Я еще долго стояла на пирсе и смотрела на Григория и машущую мне на прощание Маргариту Петровну, которых уносила все дальше в море большая белоснежная яхта. С каждым мгновением две машущие мне фигурки на верхней палубе становились все меньше и меньше, пока совсем не растворились на горизонте. Но я прекрасно знала, что проклятье принцессы Укока еще даст о себе знать. Оттого Григорий и показался мне таким несчастным. Ему предстоит пережить еще одну потерю — приемную мать. Да, странная это штука — жизнь… Ну, а у меня, слава богу, через три часа самолет. Ведь я все еще живу в Матрице. В кармане звякнул и замолчал телефон, возвращая меня к действительности.

— Ростова, ты там долго по заграницам прохлаждаться собираешься? — раздался в трубке недовольный голос генерала Тарасова.

— Сегодня вылетаю, — коротко ответила я.

— Посылка уже прибыла на место. Посольские расстарались. Что удивительно, на этот раз даже без пинка под зад. Так ты скоро? А то вся работа стоит, да и Суходольский весь изнылся, что одному ему работать приходится…

Москва, Шереметьево, Острожное, Марсалам, Хургада, 2021