Напротив меня, у окна, сидел круглолицый смуглый парень в черной тюбетейке. Иногда он почитывал старый «Крокодил», положив его перед собой на маленьком вагонном столике, а то доставал из-за спины резиновую грелку, вывинчивал пробку, наливал жидкость в пластмассовую кружку и пил, потом сидел в задумчивости, и я чувствовал, что он, занятый своими мыслями, ничего перед собой не видит. Какие это были мысли, я знал, потому что он делился ими вслух поочередно с тремя девушками, ехавшими по соседству с нами. Так что три раза я уже слышал одно и тоже:

— Понимаете, я служу и опаздываю. Я вчера должен быть…

Вероятно, вспышки беспокойства за то, что произойдет с ним там, где он должен быть, и заставляли его в который раз хвататься за грелку. Потом он сменил тему разговора. Девушке, которая в это время оказалась рядом, похвалился:

— Моя бабушка была очень талантливая женщина…

— В самом деле? — вежливо поинтересовалась собеседница.

Он оживился:

— В свои 78 лет она мне рассказывала «Сказку-помазку».

…Где вода? — Быки выпили.

Где быки? — В Красну Гору ушли.

Где Красна Гора? — Цветами обросла.

Где цветы? — Девки выщипали.

Где девки? — Замуж выскакали.

Где мужовья? — (Я не виноват, так говорила моя покойная бабушка: —

Где «мужовья?») — На войну ушли.

Где война? — Посередь…

Здесь он прокашлялся, а девушка покачала головой и прыснула.

Один раз он, заметив, что я волей-неволей наблюдаю за ним, очень серьезно посмотрел на меня:

— Что означает ваша заинтересованность? Может быть, пройдемте в тамбур, объяснимся?

Я отказался. Он выпил еще одну кружку и потянулся к газетной вырезке, которая лежала на столике передо мной:

— Вы меня очень извините, разрешите посмотреть…

Я уже не обращал на него внимания, меня больше интересовало то, что происходит за окном. А там тоненькой струйкой крови среди жухлой травы вились красные тюльпаны. Ручеек понемногу превращался в реку, а она вдруг, в одно мгновение, стала морем ярко-красного цвета. Заахали девушки по ту сторону вагона. Но тут же внимание всех отвлек наш опаздывающий попутчик:

— Глядите! Вы сюда глядите! Влюбленная гюрза!

Девушки обернулись.

— Какая гюрза?

— Хотите послушать про влюбленную гюрзу?

И он начал читать вслух рассказ, который я вырезал из газеты. Речь шла о разных фантастических историях, о том, как они быстро разлетаются по свету. Читать долго, однако, у него не хватило терпения.

— Так вот, — говорил он уже от себя, — та влюбленная гюрза потом приползла к солдату в госпиталь. И все старалась обвиться вокруг его шеи. А потом на могилу к нему приползла, когда он уже умер от страха…

— Порядочный, должно быть, трус был, — услышал я спокойный голос рядом.

Еще один наш попутчик все это время, натянув простыню на голову, отсыпался на верхней полке, надо мной. Теперь он спустился из своего «космоса» и стоит в проходе, слегка позевывая. Бросилось мне в глаза, что волосы у него — откровенная белизна, а вообще по лицу не похоже, чтобы старик был. Вспомнился шильонский узник, который «сед, но не от хилости и лет…»

— Дедушка, а вы не трус, да? — спросил парень. — Эта влюбленная гюрза, вы считаете…

— Что я считаю? — резко повернулся к нему «дедушка».

— Ну, вообще… — он было стушевался, но тут же, подмигнув девчатам, бросил с вызовом: — Дедушка, вы больше нас прожили, вы нам дадите консультацию. В самом деле бывает, что змея, гюрза…

У его собеседника глаза блеснули насмешливой улыбкой.

— Какая гюрза?

— Влюбленная гюрза. Бывает так в самом деле?

— Юноша, если вас, совершенно непосвященного, ненароком укусит змея, вы, конечно, не станете уточнять, гюрза это, кобра или, скажем, эфа, — начал внушать «дедушка». — Вы сломя голову помчитесь к врачу и будете, стуча зубами, выговаривать: «Змея, змея». Как один мой знакомый. А врачу небезынтересно, какая змея; ему сказать «змея» — все равно что ничего не сказать. Допустим, вы назвали: гюрза. А для специалиста еще более узкого профиля сказать «гюрза» — это тоже все равно, что…

Видя, как отчаянно парень силится переварить услышанное, он остановился. После небольшой паузы снял с верхней полки чемоданчик, достал из него журнал и, присев с краешку ко мне, углубился в чтение. Парень снова забушевал:

— Дедушка, вы профессор? Я вас очень прошу, разделите с нами компанию, присядьте сюда. Про змей расскажите… Гражданин профессор, вы отказываетесь снизойти? Мы тогда это-тось, можем…

«Профессор» продолжал читать, не обращая внимания. Но я увидел у него в глазах, отразившихся в зеркале с противоположной стороны нашего полукупе, мгновенно появившуюся настороженность и почувствовал, что он в обиду себя не даст. Должно быть, парень, вздумай он приводить в исполнение свое «это-тось», и моргнуть не успеет, как окажется в глубоком нокауте… Но девушки уже теребили незадачливого служаку:

— Вы еще про свою бабушку. Она талантливая женщина…

— Товарищи, Са-а-мар-канд, — тянуче проговорил, проходя по вагону, черноволосый проводник. — Самарканд. Кому выходить…

Девушки, вскочив, засуетились возле своих чемоданов и сумок. Стал собираться и опаздывающий. Уходя, он подмигнул своему седоволосому собеседнику:

— Мы с вами, дедушка, еще, наверное, встретимся. Вы про змей побольше расскажете. Про влюбленных змей, а?

Тот ничего не ответил.

Вагон пустел.

После Самарканда поезд шел так быстро, что наш вагон — он был последним — раскачивало из стороны в сторону, как небольшой корабль в бурю. Однако еще быстрее катились вдогонку с востока сумерки. И они постепенно обволакивали нас, за окном уже ничего нельзя было разглядеть, огни в вагоне все не зажигались, а мой, теперь уже единственный, седоволосый попутчик (нет, дедушкой его определенно не назовешь) по-прежнему читал свой журнал, не обращая внимания на темноту. Наконец и он протер глаза, положил журнал на колени, посмотрел на меня, потом откинулся назад и так долго сидел, сидел…

Мне уже становилось жутковато вдвоем с таким спутником. Впрочем, может быть, он тут и ни при чем, просто сумерки нагнетали тревогу. Ехал я в незнакомый город, где, я уже точно знал, никто меня сегодня не встретит. Этот скорый поезд высадит меня через часок на станции Новый, а сам равнодушно умчится дальше, на Ашхабад.

Я начал собирать свой маленький багаж. Понемногу зажегся свет под потолком, и «профессор» снова принялся за свой журнал. А я вынул из кармана куртки письмо Рустама и стал перечитывать его, надеясь найти между строчек что-то новое, чего раньше не заметил.

Из седла меня ничто не выбило, хоть и пролежал тогда неделю в больнице. И семья не появилась. Но что-то уж вдруг увлекся наш Рустам этим Кирусом, кажется, у Конан Дойля есть такая фамилия…

…«Солнце мчалось по небу, как футбольный мяч от ворот до ворот», — писал автор одного рассказа, присланного в редакцию, где я работал. Почти вот так прошел для меня сегодняшний воскресный день.

С утра, хоть и считался уже в отпуске, подметал улицу на субботнике в честь сорокалетия нашего родного города.

После субботника — три часа до ташкентского самолета. Аэропорт у нас далеко за городом, в горах. Кругом степь, сзади за холмами огромный металлургический завод, но он чуть напоминает желтоватым дымком о своем существовании, а впереди — пустынное летное поле да у самого горизонта — горы. Место, в общем, где земля «закругляется». Говорят, есть маленькие планеты, на которых достаточно хорошего прыжка, чтобы улететь в космос. Когда я приезжаю в наш аэропорт, мне кажется, что я на одной из таких планет.

Взлетели, миновали заводские дымы, внизу поле зеленое — и коричневыми буквами на нем выжжено слово «Люся». Кто-то из трактористов ухитрился…

Самолет опаздывал, и в Ташкенте я не успел послать Рустаму телеграмму, в ашхабадский поезд уже почти на ходу вскочил. А из дома давать телеграмму было бессмысленно: откуда я знал расписание среднеазиатских поездов. Так и получилось, что меня никто не встретит. Завтра-то я сам найду Рустама по адресу, а сегодня… Казалось, что все минуты прошедшего дня, которые раньше сыпались мелким дождиком, теперь обрушились водопадом, усталость как-то сразу взяла свое, и я понял, что сегодня сил у меня хватит только добраться до ближайшей гостиницы.

Темнота за окном, между тем, рассеивалась, вот уже можно было разглядеть невысокие холмы, домики, редкие чинары вблизи полотна — все это в неясном бледно-голубом свете.

— Новый! — предупредил черноволосый проводник. — Выходить.

Мой попутчик поднялся, захлопнул журнал, схватил висевший тут же легкий светлый плащ и направился к выходу. Я опередил его.

«Неизвестная планета» встретила меня холодно. И в прямом, и в переносном смысле. Сеял по-осеннему резкий дождь. Спрыгнув с подножки, я сразу же поскользнулся на мокром гравии и больно ударился коленом. Примета?

На соседнем пути чернели длинные цистерны, на следующем — товарные вагоны. За ними небо было люминесцентно-голубым. Составы эти, казалось, вросли в станционный пейзаж, при виде их не возникало мысли о движении. Я пролез под мокрым промасленным металлом и увидел вокзальчик — темный, приземистый. Сдал свой чемодан в камеру хранения и вышел на привокзальную площадь. Города отсюда еще не было видно, только все то же бледное зарево и кое-где маленькие слепые домишки.

Мой недавний попутчик стоял на автобусной остановке, он был в плаще, очень старомодной шляпе, за спиной — рюкзак. Мы молча ждали минут пятнадцать, потом он вдруг повернулся ко мне:

— Нам с вами, кажется, по пути?

Я ожидал, что он предложит мне пройтись вместе пешком, автобусов все равно не предвидится. Я не собирался отказываться, несмотря на усталость: люблю компанию странных людей. Услышал я, однако, другое:

— Вы меня, конечно, простите за назойливость, но если можно — откуда у вас та вырезка, про «влюбленную гюрзу»?

— Из газеты, — пожал я плечами.

— Это-то понятно, — засмеялся он. — А вы бы не могли ее мне, скажем, подарить? Простите, конечно. Дело в том, что я по работе имею некоторое отношение к этой проблеме.

— Тогда, может быть, вы знаете Кируса? — пробормотал я.

— Кого?

— Кируса. Его так зовут.

— Меня так зовут, — уточнил он. — Хотя не все. Вообще я Кирилл Устинов, друзья сокращают…

Неширокая, вся в темной зелени, улица, на которую мы вышли, называлась Узбекистанской — «Узбекистон-роуд», как заметил Кирус. Фонари дневного света словно бы подчеркивали, оттеняли голубизну трехэтажных домов с балконами-лоджиями, благодаря которым «белое солнце пустыни» (тоже объяснил Кирус) не попадает в комнаты ни утром, ни днем, ни вечером. Вдали, как мощные восклицательные знаки в конце строк, по обеим сторонам улицы высились узкие девятиэтажные «небоскребы». Все было интересно и красиво в этом необычном городе, построенном в пустыне. И только развешанные тут и там в лоджиях детские рубашки и пеленки, хочешь или не хочешь, а снижали общее настроение. А может быть, это только на первый взгляд…

— Так вы и есть Сергей-поп? — Извините, но так Рустам вас представил, — жестикулируя, отрывисто говорил Кирилл Устинов, он же Кирус. — И вы думаете, я отпущу вас в гостиницу? Ни в коей мере. Переночуете у меня, Гэха, наверное, не будет против, а завтра… Завтра к вечеру нас уже, по всей вероятности, не будет здесь. Чего медлить? Планы большие, группа собрана. Вы хоть немного представляете, что нас с вами ожидает?

— Ни в коей мере, — ответил я в тон. — Рустам писал о каком-то эксперименте.

— Эксперимент эксперименту рознь… Но вы, знаете ли, хоть немного о себе расскажите.

— Мне-то что особенно рассказывать. «Сергей-поп», журналист, работаю в городской газете, в прошлом году в отпуске ловил змей для института, вместе с Рустамом, в этот раз он опять меня соблазнил…

— Семья есть?

— Нет.

— У меня тоже. Ладно, это к слову. Но Рустам вам не написал, что сейчас ловить змей придется совсем не так, как в прошлом году?

— Не написал. Да он вообще не любит много писать.

— Нужно будет проверить одну мою идею. Я попросил найти людей с крепкими нервами. Он про вас с Наташей говорил: смелые. Смелость — это еще очень мало сказано. Я знаю людей, которые не дрогнут перед бандитским ножом или пистолетом, но, увидев самую обыкновенную гюрзу, как бы сказать, в столбняк впадают… Смелость тут ни при чем, это что-то из веков идущее. Бог Ягве, если верить библии, положил такой зарок, ненависть и вражду между человеком и змеей посеял. А кто, по-вашему, сделал первую попытку разрушить этот Ветхий завет? Человек? Представьте себе, змея!

Он смотрел на меня в упор, я невольно отстранился.

— Вы смеялись, конечно, от души, когда прочитали ту юмореску о «влюбленной гюрзе», — продолжал он, снизив голос почти до шепота.

— Как сказать… — неопределенно ответил я, а потом, стараясь быть вежливым, прибавил: — Но вы же в самом деле не полагаете, что гюрза…

— Как и того молодого человека, я в ответ уличаю вас в невежестве, — отчеканил он. — Гюрза гюрзе рознь. Тот вид гюрзы, из-за которого наш сыр-бор разгорелся, я пока шифрую Гэха, так ее называют на своем языке жители того поселка, где мы с ней встретились. Что это значит в переводе, я так и не смог выяснить.

— Гэха — это влюбленная гюрза?

— Да. И ее «возлюбленным», к счастью, оказался я. К счастью потому, что нервы у меня более крепкие, чем, скажем, у того солдата из вашей юморески. Я не умер от ее любви. Встретились мы в конце ночи, я было заснул в пустыне, и вот такая история, просыпаюсь — она вокруг руки… Но я уже сказал, что я не умер. Сейчас она живет у меня дома. Я записал ее биотоки, изучил биополя, хотя мне это, конечно, многого стоило… Сейчас могу командовать ею на расстоянии, из своей лаборатории в Институте экспериментальной биологии. С Гэхой у меня, так сказать, факультативный эксперимент, но игра, чувствую, стоит свеч, вот и сколачиваю группу добровольцев… Но не делайте вид, что вы уже все поняли. Подробно и детально я еще вам расскажу.

— Когда вы приходите домой в хорошем настроении, она, вероятно, прыгает от радости? — спросил я. — Читал я еще в одном журнале и такую историю…

— Ее пляска показалась бы вам плохим зрелищем, — хмуро заметил он.

Мы уже вышли на другую улицу. Здесь стояли, все в листве, так что их и не разглядишь как следует, одноэтажные, голубые, уютные коттеджи. В нескольких десятках метров впереди я увидел белеющее от ламп дневного света шоссе, а дальше города уже не было, начиналась пустыня.

— Пришли, — сказал Кирус, проведя меня по тропинке сквозь густую листву к дверям одного из коттеджей с темными окнами. — Моя квартира. — Он достал ключ из кармана. — А знаете, чего я больше всего боялся в этом эксперименте? — продолжал он. — Что не смогу удержать ее в полусвободном состоянии. В неволе она бы скончалась тут же, я ее на биоцепи… И боялся: не дай бог не удержу, ползнет на улицу, люди же кругом. Ничего, решил проблему. Крепко сейчас держим ее на биоцепи, из двух точек. Два рода инстинктов надо подавлять: один заставляет ее бросаться на человека, другой — бежать от него. Поэтому из двух точек.

— А почему не в институте держите?

— Голос у вас уже подрагивает, рановато… В институте нашем тоже еще нет подходящего помещения. Поймите, нельзя ждать, это же экспресс-эксперимент… Заходите в комнату.

После суматошного дня и всего услышанного нервы у меня, конечно, были взвинчены, а тут еще предстоит такая встреча… В общем, не без основания говорил Кирус, что голос мой «подрагивает». Когда, однако, он, успокаивающе сжав мне руку, включил свет, я не услышал хорошо знакомого мне шуршания.

— Она там, — показал Кирус на дверь в дальнем от нас углу комнаты. — Побудьте пока здесь, неизвестно, как она к вам отнесется. Хорошо, если как, например, к жене вашего друга…

— Вы что, змею спросите? — Я попытался улыбнуться, но вместо этого противно хихикнул, чем уничтожил себя в собственных глазах.

— Спрошу, — ответил он. — Посидите пока, вот журнал, посмотрите.

Не раздеваясь, он прошел туда и закрыл за собой дверь.

Мне, конечно, было не до журнала. Я оглядел комнату. Письменный стол, весь заваленный исчерканной бумагой, два уютных кресла, книжные шкафы… В другое время меня заинтересовала бы эта библиотека: на самых видных местах стояла всевозможная приключенческая литература. Но сейчас я только ожидал, ожидал в напряженном полусне, пока вдруг не очнулся: прошло уже полчаса…

Посмотрел на ту дверь и вздрогнул: она шевелилась. Дьявол побери, это сквозняк! Я решительно направился туда. Не хватало еще с самого начала проявить себя трусом. Если не понравлюсь этой Гэхе, сумею уйти.

Резко открыл дверь. Но тишина осталась нетронутой. Никого не было, кроме Кируса. А он, по-прежнему в своем светлом плаще, неудобно полулежал на ковре, положив голову на кресло…

Ночь здесь наступает быстро. Сейчас за окнами квартиры Рустама — только чернота. Роскошный современный дом стоит на краю пустыни…

Рустам, рослый, нескладный, с длинным лицом, которое «украшал» небольшой шрам над верхней губой (из-за этого я при первом знакомстве с ним подумал, что у него должна быть нехорошая улыбка, но оказался неправ), казался самым оживленным из нас, собравшихся в его квартире. Он выскакивал из-за стола, хватался за гитару, опять садился рассказывал анекдоты из своей научной жизни…

Так же бывало с ним в прошлом году, в экспедиции, когда приходилось особенно тяжело. Рустам забрал себе в голову, что он морально обязан поднимать настроение у остальных, что от него ничего другого не ждут, такая за ним держалась прочная репутация.

Его жена, худощавая блондинка, «юная хрупкая девочка», как писал когда-то Рустам в своем взволнованном лирическом стихотворении, с беззаботным видом собирала на стол. Мы решили при ней не упоминать о том, что потрясло нас всех — о неожиданной смерти Кируса. Она и так вздрагивала каждый раз, когда Рустам заговаривал о нашей предстоящей экспедиции, которая, впрочем, теперь неизвестно, состоится или нет.

«Мы» — это Рустам, я и еще Наташа. Она приехала из своего Душанбе на другой день после смерти Кируса. Теперь сидела поодаль от нас и молчала; выходки Рустама ее, по-видимому, не трогали. Впрочем, молчаливой она была всегда.

— Э, — разжигал между тем страсти Рустам, — сейчас мне, конечно, даст жестокую отповедь прославленный доцент Института вакцины.

— Ты мне? Ты о чем? — повернув к нему голову, проговорила Наташа.

— Все о том же. Психологический момент. Ради чего мы с вами идем на риск? Эмма, — повернулся он к жене, — не бледней, настоящего риска еще нет. Пока что я обнажаю шпагу и вызываю всех вас на моральный поединок. Я иду на риск только ради спортивного интереса. Кто сильнее — смерть или я. Наташа презрительно улыбается. У нее за душой высокая идея. У нее стоит перед глазами узбекская девочка, которая случайно погибла от укуса гюрзы.

— Перестань, — скривила губы Наташа. — Я сейчас уйду.

— Я этой девочки не знал, и у меня перед глазами стоять нечему. Я не врач, не биолог, я химик, мне драгоценный змеиный яд нужен совсем для другой цели, нежели вам. Что же остается? Ожидаю вашей логической выкладки. Что скажет наш уважаемый журналист? Сергей-поп, кстати, за каким чертом тебя занесло на нашу галеру, как французы говорят? У себя на Урале ты бы мог найти не меньше сюжетов и образов, не рискуя жизнью. И отпуск проводить на Черном море, не рискуя жизнью. В чем же дело? Я жду.

Я пожал плечами:

— Непросто ответить. Я узнал вас, какие вы молодцы, и мне захотелось быть вместе с вами.

— Неожиданный комплимент. Как ты находишь, Наташа?

— Я что-то уже не улавливаю всей вашей галиматьи, — с досадой ответила она.

— Я пока не вижу галиматьи, — невозмутимо продолжал Рустам. — Галиматья — это абсурд. Если я неправ, приведите меня к абсурду.

— Рисковать жизнью, как ты говоришь, ради спортивного интереса — это, ты считаешь, не абсурд? — заметил я.

— Я считаю, нет. Багровая нить приключения проходит через серый клубок дней… Перефразирую классика. Наташа уже, глядите, мысленно отвечает мне. Она говорит о самопожертвовании ради любви к человеку. Отражаю. Можно любить отдельных людей, можно — все человечество. Если уж так, то я предпочитаю второе. Кстати, и взаимность со стороны всего человечества — эффектнее звучит. Мне кажется, не известные мне люди, которым мои гюрзы спасли жизнь, часто пьют за мое здоровье, потому я такой живучий, хотя меня кусали — перекусали… Кстати, если когда-нибудь в доме отдыха массовик-затейник вас спросит: «Какой самый хороший змеелов?» — надо отвечать: «Некусаный». Такой вопрос уже появился в викторинах.

— Ты что-то резко переходишь, — заметил я. — Спортивный интерес, любовь ко всему человечеству… — Наш полуиронический диспут, чувствовал я, становился все серьезнее.

— Отражаю. Любовь к человечеству оставляю про себя, не для разглашения. Я не вижу все-таки, где тут абсурд.

— Ты сам пришел к нему. — ответил я. — Человечество состоит из отдельных людей.

— Значит, по-твоему, их можно суммировать?.. А вообще, — уже лениво продолжал Рустам, — через месяц меня не спросят, во имя чего, а спросят, сколько изловил змей.

— Рустам, — негромко сказала Эмма, вставая, — я пойду…

— Иди, отдыхай, — ответил он, — я сейчас тоже. Открой только, пожалуйста, ту бутылку сухого, мы выпьем еще.

— И много лет ты мучаешь молодую женщину? — заговорил я, когда ушла Эмма. — Она не в себе от твоих постоянных напоминаний о риске.

— Отвлечься немного ей надо от своего, — хмуро заметил Рустам. — Хоть так неумело, но отвлекаю. Она по уши в своих медицинских экспериментах, в клинике что-то очень важное пробуют, приходит в час ночи и не может заснуть всю ночь, думает, а утром опять на работу. Кстати, мы тут долго не засидимся. Сергей, конечно, у меня останется. Ты, Наташа, в гостинице устроилась?

Она кивнула головой.

— Эх, под настроение, — сказал Рустам, взяв гитару. — Знаете такую:

Перефразирую опять классика… Я склонен полагать, — без паузы продолжал он вполголоса, — что здесь ваши услуги теперь едва ли понадобятся.

— Да что с ним случилось, — спросила Наташа, — с вашим Кирусом?

— Сергей расскажет, — лениво заметил Рустам. — Сергея чуть не обвинили в убийстве.

— Да? — вскинула брови Наташа.

— Ночь провел в отделении милиции, — сказал я.

— Больше бы провел, если бы не я, — вставил Рустам.

Я был весь в пережитом. Вероятно, свалился бы тогда в обморок рядом с мертвым Кирусом, но я не сразу понял, что это смерть, и это «не сразу» послужило чем-то вроде амортизатора, ослабившего потрясение. Пришел в себя, вызвал милицию по телефону. А потом объяснения.

— Вы как это находите?

— Совершенно не представляю себе. — Слышал я свой голос. — Он держал змею, может быть, она…

— Вы ее видели?

— Нет.

— Мы тоже. Куда она делась?

— Не представляю.

— Слишком много не представляете. Где вы живете? В Новоуральске. Здесь кто-нибудь вас знает?

— Я приехал к другу…

Но я предпочел не беспокоить Рустама ночью и побыть до утра в отделении.

Кирус умер «от внезапного нервного шока». Так сказали медики.

— Но я этому не очень верю, не очень верю, — говорил теперь Рустам. — Откуда шок? Нервы у Кируса железные. Он такие эксперименты проделывал с этой гюрзой, представить себе страшновато. И вокруг шеи она у него обматывалась… Влюбленная же. Биотоки все записывал, импульсы. Хотел своим мыслям ее подчинить.

— Рустам, а ты сам эту влюбленную змею видел? — спросила Наташа.

— В натуре нет. Кирус опасался посторонних. Фотографии я смотрел. В дневник они вложены, я сегодня хотел найти его дневник, но ума не приложу, куда он его спрятал. Но змея была, Наташа, ты в этом не сомневайся. Была. Другое дело, что ее уже не было, когда Сергей и Кирус пришли. Может быть, с этого нужно начинать разгадку всего остального?

— Но куда она могла уползти? — заметил я. — И неужели Кирус не предвидел такой возможности? Зачем же он тогда уезжал и оставил ее здесь?

— О, гости к нам, — сказал Рустам, прислушиваясь к звонку в передней.

Паренек в скромной темно-синей куртке, перешитой, по-видимому, из старомодного пиджака, открыл дверь в нашу комнату и тут же подался назад. Смущенно проговорил:

— Здравствуйте. Прошу прощения…

— Э, прошу сюда! — воскликнул Рустам, подняв бутылку. — Вы пришли, но вы не уйдете назад, как говорят у нас на Востоке. Садись, друг, кто бы ты ни был. Штрафной гостю, одиннадцатиметровый. Знакомимся: Рустам.

— Арслан, — еще больше смущаясь, пожал тот протянутую руку. — Но таким гостям не радуются. Я из уголовного розыска.

— Э! Моя милиция меня бережет.

— Вот что, — продолжал Арслан, — если не возражаете, я хочу с вами кое-что коротко обсудить. Вы друзья Кирилла Устинова…

— Немного тише, в соседней комнате спит моя жена, — заметил Рустам.

— Речь идет о той змее, — понизив голос, продолжал Арслан. Я про себя улыбнулся такому переходу. — Мы уже поняли, что она для вас — научная ценность. Но сами подумайте, что будет, если с ней встречусь, например, я. Я никогда не ловил змей. — И — кто-то из нас двоих должен будет погибнуть, — Арслан рассмеялся. — А вы змееловы, вот я и хочу…

— Не хотите ли вы сказать, что она здесь, в городе? — спросил Рустам.

— Непременно.

— Очень странно, — Рустам опять подмигнул мне. — Насколько я разбираюсь в повадках змей, она, если жива, сейчас далеко от города, в своей родной пустыне, и благодарит судьбу за избавление от неудачных экспериментов.

— Это же не простая, а «влюбленная гюрза», — многозначительно заметил Арслан.

— Так вы думаете, что она на его могиле?

— Не знаю, но вот, смотрите. — Он достал записную книжку. — Все в ту ночь. Без пятнадцати час она спугнула парочку в сквере на проспекте Химика. Так и проползла под скамейкой, они даже испугаться не успели как следует. Около часа ее видели на улице Жданова. Но вот дальше пострашнее. Борис Зайцев, аппаратчик химического комбината, проходил в начале второго по проспекту Мира. Он возвращался со свадьбы и был, конечно, в очень «таком» состоянии. Одним словом, увидев большую змею, ни за что не хотел уступить ей дорогу. Так что попал в больницу.

— Напала на него? — воскликнула Наташа, которая молчала с самого прихода Арслана. Тот повернулся к ней:

— Между нами говоря, ей больше ничего не оставалось делать.

— Как вы так можете… — Наташа стиснула зубы.

— Об этом потом, девушка. Сейчас суть. Вы чувствуете ее маршрут? К центру города! И если уж предположить, что она таким сложным путем пробиралась, как вы говорите, в свою родную пустыню, то дальше ей дорога — чувствуете? — через новые микрорайоны. А там бы ее непременно видели. Рабочие химкомбината в это время возвращаются из вечерней смены. Мы расспросили очень многих. Ничего.

— Восточный вариант Шерлока Холмса, — шепнул мне Рустам.

— Заключение делайте сами, — сказал Арслан.

— А вы тоже человек с Востока, знаете их повадки, — ответил Рустам. — Обычно змеи избегают людей. Чего ей вздумалось ползти через весь город?

— Чудеса, — развел руками Арслан. — Впрочем, согласитесь, что сама по себе «влюбленная гюрза» — тоже чудо. Одним словом, сегодня ночью мы организуем генеральный поиск. Понимаете, слухи разлетаются по городу… Все. Уфф! — он вытер лоб рукавом. — Все сказал, с чем к вам пришел.

— Вы хоть примерно чувствуете, где она может находиться? — спросил Рустам.

— Да. Если взять план города…

— Висит на стене.

— Ага, я сразу не заметил. Примерно вот здесь. Тут много укромных местечек. Наверняка забилась и отлеживается…

В соседней комнате послышались громкие вздохи.

— Так и не даем человеку уснуть, — проворчал Рустам. — Сейчас, Арслан; я скажу ей несколько слов, а потом мы, конечно, отправимся с вами. Пойдем ведь, Сергей, Наташа?

Наташа медленно встала, сняла очки, протерла их. Я давно заметил, что без очков она была очень некрасивой: близко посаженные раскосые глаза, словно бы нарочно надвинутый на них широкий лоб. Да еще прическа почти одинаковой высоты с головой. Неужели она считает, что ей идет такая прическа?.. А очки как-то скрашивали все, придавая ее лицу вдумчивое выражение.

— Лично мне кажется, — резко заговорила она, подходя к плану города, — что начать нужно не в центре, а здесь.

— Что здесь? — спросил Арслан.

— Институт. Лаборатория Кирилла Устинова. Понимаете, я тоже немного занимаюсь биотоками…

В городе Новом все, кажется, было новым, кроме вокзала и привокзальной площади. Низенький обшарпанный вокзальчик знавал, очевидно, «то еще» время, когда только строили железную дорогу из Ташкента в Красноводск. Неподалеку от него расположилась чайхана, где в любое время дня аксакалы, сидя по-турецки на ковре, ели лагман и пили зеленый чай из пиал. Чуточку подальше был базар, где продавались восточные сласти и огромные пресные лепешки…

Когда я оказываюсь в незнакомом городе и мне нечего делать — тянет к вокзалу. Вот и сейчас зашел в это пустое и холодное, несмотря на окружающую жару, каменное здание со звенящим под ногами плиточным полом и изучаю расписание поездов, которые идут с запада на восток и с востока на запад. Что меня здесь, собственно, держит? Могу хоть сегодня вскочить в вагон любого поезда. Отпуск у меня только начинается, можно провести его в Ташкенте — есть там, где остановиться, — или через Красноводск и Баку, в два счета оказаться на Черном море.

Такое настроение пришло потому, что я оказался не при деле.

Те ночные генеральные поиски ни к чему не привели. Гэха, «влюбленная гюрза», не обнаруживала себя. Насчет слухов Арслан явно преувеличивал: я три дня бродил по городу и ничего нигде не слышал о змее, которая ползает под скамейками на глазах у испуганных парочек. Борис Зайцев, аппаратчик химического комбината, был так плох, что к нему никого постороннего не пускали. Но врачи говорили, что он потерял сознание во всяком случае до того, как к нему прикоснулись воображаемые зубы предполагаемой змеи. И факт укуса не подтверждался. В общем, была ли змея?

Рустам утром после той ночи генерального поиска, выбранив милицию, ушел к себе на работу, и больше я его почти не видел, хотя жил по-прежнему у него на квартире. Наташу, ту совсем невозможно было поймать. Она быстро нашла общий язык с сотрудниками «кирусовской» лаборатории, новым начальником, который только что начинал входить в курс дела и на мой вопрос, состоится ли все же змеиная экспедиция, намеченная Кирусом, неопределенно махнул рукой. Отмахивалась и Наташа, встретив меня на улице, или бросала мимоходом: «Настраиваем…» Что настраиваем? Она все время куда-то спешила.

Я вспоминал, что и в прошлом году она…

В прошлом году, как и сейчас, первой моей встрече с этими людьми уже предшествовало приключение. И тогда отпуск у меня только что начинался, три дня прошло, а я уже возвращался от девушки, с которой вместе собирался было тот отпуск провести.

Жила она в небольшом поселке неподалеку от Теджена. Встретившись после долгой разлуки, мы поняли, что не нужны уже друг другу. До железной дороги было километров десять, я рискнул отправиться пешком через пустыню, по одной из шоссейных дорог, с воздуха напоминающих проложенные по розовому песку хорошо укатанные лыжни. Дороги, однако, так часто переплетались, что я шел часа четыре и никуда не пришел. Приближалась ночь. Я огляделся в растерянности. Никого кругом не было видно, только метрах в двухстах в стороне от дороги двигалась человеческая фигура. Я крикнул и побежал туда.

Это был рослый мужчина в брезентовой куртке, таких же брюках и высоких, до колен, шнурованных ботинках, с необычного вида мешком за спиной и длинной палкой в руках.

— Вы что шумите? — заговорил он, сделав страшное лицо, когда я оказался рядом. — Моих девочек напугаете.

— Прошу прощения, немного заблудился, — отвечал я с независимым, как мне казалось, видом. — Подскажите, пожалуйста, где тут жизнь?

— Жизнь кругом, — проворчал охотник, как я сейчас же мысленно его определил. — Только на Марсе ее, может быть, нет. Но сейчас стемнеет, и вы совсем заблудитесь. Из России, небось? В первый раз в пустыне? Предлагаю переночевать у нас в вагончике, это недалеко. Согласны, тогда идите за мной, только…

Больше он ничего не сказал, и мы зашагали по высокой насыпи.

Внезапно охотник обернулся ко мне и, подмигнув, спросил:

— Змей не боишься? — и указал на свой странный мешок. Я услышал: там шуршало. Мне стало ясно насчет девочек.

Змей я никогда особенно не боялся. Поэтому, когда Рустам (это был он) приказал мне: «Стой!», я с интересом стал наблюдать за ним. Его движения были такими стремительными, что я почти не различал их. Через две-три секунды он уже держал в руках что-то длинное, пружинисто вьющееся. Завозился с мешком. А я огляделся и вдруг у самых ног увидел небольшую темно-серую змейку, похожую на ужа. Раз! — и я, недолго думая, схватил ее (читал же, как надо!) чуть сзади головы. Змейка зашевелилась. Рустам только что справился со своей добычей, обернулся ко мне…

— Смотрите, ужа прихватил, — сказал я.

— Что ж, — улыбнулся Рустам, — и уженек пригодится. — Мгновенно перехватил он змейку, спрятал в сбой мешок и… вкатил мне такую оплеуху, что я еле удержался на ногах.

— Дурак! — кричал он, выкатив белки. — Сказано было тебе… Знаешь, какого ужа прихватил? Нет, — покачал он головой, посмотрев на мои ноги в легких резиновых кедах, — твоя смерть будет на моей совести. Дальше не идем. Во-первых, поменяемся обувью, — продолжал он уже спокойно, — а во-вторых, давайте же условимся: ноль движений без моих разрешений.

Мне пришлось обуть его ботинки, которые оказались мне безбожно велики. Подождав, пока я их зашнурую, он сказал:

— Свои кеды понесешь в руках. Я босиком обойдусь. Не спорить! Пошли.

…Около небольшого зеленого озерка стоял рыжеватый, местами в белых следах соли, вагончик.

— Пришел с добычей! — закричал босой Рустам, подбегая к нему. — Добыча странная: желает ужинать и спать.

Их было четверо: кроме Рустама двое совсем юных парней и Наташа. Тоже, судя по всему, только что пришли. В спецовке Наташа была похожа на озорного мальчишку-подростка. Однако она быстро зашла к себе (в вагончике для нее было отгорожено что-то вроде отдельной кабинки) и через несколько минут появилась одетая в аккуратно выутюженную белую блузку, плиссированную юбку и блестящие черные туфли, — хоть сейчас на вечер молодежи. «Не из-за меня ли?» — появилась вдруг у меня странная мысль.

Тогда же я заметил ее не слишком привлекательную привычку кривить губы, прежде чем ответить на какой-либо вопрос, и время от времени передергивать плечами…

За ужином Рустам был оживленнее всех. С большим юмором он рассказывал о том, как я схватил молодую эфу, приняв ее за ужа. Все изобразил в лицах.

— Честное слово, быть ему змееловом! — кричал он и рассмеялся. — Даже в рифму. Вы увидите, быть! Или, разумеется, не быть…

Студенты посмеивались (парни оказались студентами-биологами, здесь они проходили практику), Наташа только один раз улыбнулась. Мне все больше нравились эти ребята, а шутки Рустама навели меня на серьезную мысль: «А если в самом деле… Отпуск же…»

После ужина студенты сели за шахматы, Наташа ушла к себе, сказав Рустаму: «Записи надо в порядок привести» Рустам вскоре исчез; уже совсем наступила ночь, студенты зажгли свечку, а он все не появлялся.

Мне спать не хотелось, и я вышел побродить. Зеленела над пустыней луна. Я начал спускаться к озеру и невольно подался назад: на песке, у самой воды, неподвижно лежал человек — без сомнения, это был Рустам. Он раскинул в стороны руки, одну из них лизала вода.

Кричать? Зубы у меня словно бы сжал кто-то. Я подбежал к Рустаму. Он по-прежнему не шевелился, однако теперь я понял, что он спит. Но так спать?..

Рустам вскочил, сел, протер глаза:

— Держи за хвост, держи, не выпускай же.

Еще раз протер глаза, взглянул на меня, встал на ноги, опять сел.

— Ужелов, что ты тут делаешь? Эфолов… Иди, отсыпайся.

Мы молча смотрели друг на друга.

Наконец Рустам заговорил снова:

— Если спать не хочется, посидим, не возражаешь, при луне? Не такая луна, как у вас в России, ага? Здесь не Южный Урал (он уже знал, что я с Южного Урала), а юг Средней Азии. И сейчас, ты например, не можешь быть уверенным, что совсем рядышком, за спиной у тебя нет гюрзы. Не вскакивай! Это ты не можешь быть уверенным, а я могу. Чудо было бы… Их вообще мало осталось, ловим, а еще больше убиваем зря. — Он отряхнул песок с одежды. — Я тебя испугал своей позой. Не обращай внимания особенно, а главное, помалкивай. Ты завтра уйдешь и забудешь… — Он обнял меня за плечи: — Понимаешь, неудачник-эфолов, это у меня ночная разрядка. У кого бывает зарядка, а у меня разрядка. Столько за день накопишь, наконденсируешь… Это только говорят, пишут иногда, что есть люди, которые совсем не боятся смерти. Когда видишь эту смерть в десяти шагах и она головой в тебя метит, капюшон раздувает, у тебя первое желание — бежать, пока цел. А бежать нужно не от нее, а на нее, хитрее быть, в десять раз проворнее… А вечером настроение у ребят поднимать, взвинчивать, чтобы не скисли окончательно. Охота у нас неважная, змей маловато, люди теряют интерес. Видишь, дела… А когда у всех все в норме, у меня, видишь, разрядка начинается. С тобой сегодня тоже… У меня мало-мало разрыв сердца не случился, когда ты эфу держал в руках. У меня слабое сердце. Смотри на будущее. А впрочем, ты же завтра чух-чух-чух…

— Я об этом и хотел с вами поговорить, — вставил наконец я. — Вам рабочие не нужны?

Он привстал:

— Фиу! Это ты хочешь навялиться к нам в рабочие?

Я рассказал о своей отпускной ситуации.

— Фиу! — повторил Рустам. — Да кто ты сам из себя?

— Газетчик.

— Сюжеты разыскиваешь? — прищурил он глаза.

— Допустим, не прочь, — с вызовом ответил я.

— А еще ты кто?

— Не трус, вероятно, — пожал я плечами.

— «Не трус»! — проворчал он. — А мне, может быть, трус нужен. Какая мне радость, если ты, не трус, очертя голову бросишься на кобру, когда она раздувает капюшон… Рабочие нам всегда нужны, — помолчав, продолжал он. — Если не передумаешь, утром я тебе что-нибудь скажу. Учти, оформлять тебя никем не буду, с этим возни… С денежками потом сообразим. А пока ты просто отпускник, помогаешь нам на общественных началах, на моей ответственности. Ты — вдохновляющий пример. Ребятам сейчас нужен вдохновляющий пример.

Я ничего не сказал в ответ на такое странное определение своей роли.

— Да зовут-то тебя как, я еще не знаю? — спросил Рустам.

— Сергей.

— О, Сергей-поп, Сергей-поп! Песня такая есть.

…И началось.

Мне было легко: ходил с Рустамом. Он, кстати, уверял, что в одиночку ловить змей — прямое нарушение техники безопасности.

— Они ищут в шесть глаз, — говорил он про Наташу и студентов. — Главное не ловить, а отыскивать. Мало этих сволочей осталось, а яд нужен. А все бог виноват, — продолжал он, сделав многозначительное лицо. — Вражду посеял «человек-змея». Вот и приходится отыскивать с риском. А зачем эта вражда?

…Сам я не скоро научился отыскивать.

«Океан времени плескался у моих ног», — прочитал я как-то, еще студентом, эту глубокомысленную фразу, красиво выведенную чернилами… на светлом столе аудитории. Плескался он у моих ног и сейчас, в этом задрипанном вокзальчике станции Новый.

Поезд Ташкент — Красноводск проходит в три часа ночи. Вскочив в один из его четырнадцати вагонов, я и окунусь в этот океан свободного времени.

Нужно только деликатно попрощаться с Рустамом.

А с Наташей?

В прошлом году мы с ней вообще не попрощались…

Я провел тогда с ними три недели, сдружился с Рустамом и студентами. А Наташа держалась от нас в стороне. Вернувшись с охоты, неизменно переодевалась во что-нибудь, как она, вероятно, думала, безукоризненно модное, и бралась за книжку или тетрадь с записями. Разговаривала мало.

Помню, однажды ночью я проснулся и услышал, как один из студентов начал стучаться к ней. Ее глухой голос спокойно ответил: «Завтра ночью». Но назавтра утром она так посмотрела на него, что он долго не смел потом и заговаривать с ней.

…Конец экспедиции мы весело отметили в Ташкенте, на даче у родителей Рустама. Охота все же более или менее удалась, и настроение было хорошее. Не стало бы оно у меня таким, знай я, что меня еще ожидает. Дело в том, что в последний день экспедиции меня укусила в руку змея, что обиднее всего, оказавшаяся неядовитой. Я и не придал поэтому большого значения укусу. Но Рустам, когда я рассказал ему, переменился в лице, велел мне тщательно промыть рану карболкой и потом часто спрашивал: «Не тянет?» «Потянуло» уже в самолете, когда я возвращался домой. Рука вспухла, вздулась, и последние дни своего отпуска я лежал в больнице, стискивая зубы от боли.

Но в тот вечер, в Ташкенте, я ничего подобного не предполагал. Все было отлично. Собрались мы вшестером; студенты где-то «откопали» знакомых девчат и наперебой рассказывали им о своих охотничьих подвигах. Девушки ахали, я еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

Рустам долго возился с магнитофоном: «Сейчас я вам сделаю старинную танцевальную мелодию», а когда наконец поставил ее, мы с Наташей как-то вместе, одновременно поднявшись из-за стола, пригласили друг-друга. Засмеялись, и больше весь вечер ни на кого не обращали внимания.

…Помню державшуюся на одном гвозде скамейку среди листвы, чуть «смазанной» лунным светом, и голос Наташи:

— Нет, не радуюсь, что домой. В экспедиции я немного отвлеклась, рассеялась…

Мы многое рассказали друг другу. Ее никто не ждет. Муж, который живет там, в Душанбе, решил, что ждать человека, постоянно рискующего жизнью, — пожалуй, хуже, чем самому рисковать. Он потребовал: или-или. И теперь ее никто не ждет.

— Не могу я все это бросить. Ты понял, никогда не смогу. Люди от нас ждут… Ты можешь меня понять…

Это была совсем другая Наташа. Не узнавал я и своего собственного голоса.

Помню, как она говорила: «Мы же здесь не у себя дома», прикоснувшись к моим волосам…

Словно бы подтверждая это, появился бегущий Рустам с карманным фонариком. Не обращая на нас внимания, он крикнул кому-то:

— А я и здесь изловлю гюрзочку. Спор?

Мы с Наташей отстранились друг от друга и молча пошли в дом. Скоро она исчезла. Я долго искал ее. Всем было не до меня. Рустам, увлеченный непонятным для меня спором о том, какие змеи «благороднее» — советские или американские, на мой отчаянный вопрос ответил равнодушно:

— У Натальи самолет в три часа ночи. А не прощаться — это в ее духе. По-английски.

Он все что-то говорил. У меня в памяти удержались только эти его слова:

— А она, думаешь, лучше гюрзы? Я жду встречи с ней… и каждую минуту жду любого предательства. Она задумает, и не узнаешь…

— Ты о ком? — проговорил я, но он уже отошел.

…А теперь я окончательно понял, что тянула меня сюда, в Новый, больше всего надежда встретиться с Наташей. Но она со мной только здоровалась…

Все-таки я зашел сейчас в телефонную будку и набрал известный мне номер лаборатории Кируса.

— Наташу? — ответили мне. (Пауза). — А кто это говорит?.. Сергей? (Пауза). Да, да, Сергей с Южного Урала, она просила вам сказать… Наташа в больнице. Она сильно травмировалась. Вы слушаете?..

— Есть же где-то разгадка! — кричал я на Рустама. — Что ты молчишь? Честное слово, равнодушие это уже, а не хладнокровие. Кирус, Наташа…

— Перестань, — поморщился он. — Успокойся. Не поможешь. Ты хорошо знаешь, что эта разгадка не по моей части. Наташа вот попыталась найти разгадку… Что ты, наконец? Что мы с тобой можем сделать? Мы не специалисты по биотокам.

«Не специалисты по биотокам» сидели на диване в той самой комнате, где три дня назад нас было трое. За стеной, как и тогда, спала Эмма, жена Рустама…

В больнице я узнал подробности происшествия. Наташа вместе с коллегами Кируса настраивала аппарат — преобразователь биотоков, через который, судя по всему, Кирус собирался управлять своей «возлюбленной» на расстоянии, мысленными приказами. Мне до того живо описали последний момент настройки, что у меня так и стояло перед глазами: Наташа, уже прищурившись в ожидании, надевает, как его называл Кирус, «шлем-передатчик», берется за рычажок и… вскрикнув, падает. К ней подбегают, она стонет и шепчет странные слова: «Гюрза… она же здесь».

На станции скорой помощи, осмотрев Наташу, сразу спросили:

— Когда и где получен укус? Какая змея, не припоминаете?

Никто не «припоминал», потому что не видели никакой змеи.

…— Но это же страшно. Неужели она умеет жалить на расстоянии? — услышал я свой голос.

— Не так страшно и не так удивительно, — спокойно ответил Рустам. — И не жалить, а кусать, правильно выражайся, змеелов! Яд, как тебе известно, действует на кровь или на нервную систему. Это же могут сделать и направленные биотоки. Кстати, «влюбленность» той Гэхи — по-моему, просто необычный резонанс биотоков человека и змеи. Кирус им воспользовался, проводил свои рискованные эксперименты, хотел добиться, чтобы змея слушалась его на расстоянии. Получилось у него или нет? Что получилось? Куда-то он спрятал свой дневник, не найдем… А тут, с Наташей, насколько я, химик, разбираюсь в физике, такая штука — обратная связь. Но мне кажется, ничего серьезного с ней не произошло.

— Она полсуток без сознания.

— Я говорю, успокойся. Придет в себя. Это шок. На самом-то деле ее змея не кусала.

— И у Кируса был такой же шок? — осторожно спросил я.

— Сомневаюсь. Хотя бы потому, что ты же его видел без шлема-передатчика, значит, он… А, кстати, чего ты все время параллели проводишь: Кирус — Наташа…

— А ты не чувствуешь? Цепочка одна. Кирус — Наташа — Гэха. Гэхи теперь не найдем. Директор института приказал все закрыть.

— Погоди, — Рустам потянул воздух, — раз мы ищейки, давай сперва различим запахи, которые уже нюхаем. По-твоему, отчего погиб Кирус? Я предполагаю, было так. Кирус держал свою Гэху на биоцепи. Пришел тогда, с тобой, — змеи нет. Уползла. Какая первая мысль? Крутом люди… У него железные нервы, но железные, знаешь, натянутые до предела всеми этими экспериментами. Помнишь, ты стихи читал: «Железный? Но железо нужно плавить, ему, кристаллу, в окислах не сладко…» Я не забыл. Так вот, малейшее нервное потрясение и переполнило чашу. Логично?

— Одно из многочисленных предположений, — заметил я.

— Пусть. Давай рассуждать дальше. Почему змея сорвалась с биоцепи? Биоцепь ослабла? Кирус, как ты правильно заметил, должен был такую возможность предвидеть, и, по крайней мере, не отлучался бы никуда… И еще не странно ли, что змея отправилась гулять к центру города? Не правильно ли предположить, что ее кто-то увел? Тоже на биоцепи, более сильной. Вот как рассуждаю я, не специалист.

Я пожал плечами:

— Зачем увел? Для чего это ему понадобилось? И что ты все время про биоцепь. Кирус уехал, что же, он оставил включенным свой аппарат, а тот сам… Погоди, — я замолчал, пораженный неожиданно всплывшим в памяти. — Вторая же точка!

В соседней комнате послышался глухой шум.

— Опять не дадим человеку заснуть, — недовольно проворчал Рустам. — Какая еще вторая точка?

— Кирус говорил, что змеей управляли из двух точек, — я пересказал конец нашего разговора с Кирусом, когда мы подходили к его дому.

По лицу Рустама невозможно было понять, как он отнесся к очередной новости.

— Смотри-и… — протянул он. — Что-то новое. Но раз была вторая точка…

— Раз была, мы ее найдем! — кричал я. — Вероятнее всего, оба аппарата примерно одинаковой мощности. Тогда смотри, — я чертил пальцем на столе, — вот тут змея, дом Кируса, а здесь его лаборатория. Проведем окружность и в этих же пределах будем искать вторую точку. Сначала пошарим в том направлении, куда ползла змея.

— Если эта вторая точка куда-нибудь не эвакуировалась, змеи-то больше на месте нет, — проворчал Рустам. — У того, второго, кажется, нет охоты встречаться с нами. Но, в конце концов, это все-таки что-то. Обмозговать надо. Утро вечера мудренее, пошли спать, уже два часа… Момент, момент, — протянул он таким тоном, как будто я собирался убегать. — Так, если тебе верить, выходит, что у Кируса был помощник, о котором никто не знал, а сейчас он предпочитает молчать. Эта мне фантазия журналиста, не знаешь, куда она заведет. Спать лучше иди и подумай над другими вариантами. Понятно?

В городе Новом не просто найти больницу, пока что единственную. Я знаю, что она в таком-то квартале, и даже прохожу несколько раз мимо этого дома, как и все, голубого с тенистыми лоджиями. Вывески нет, а люди, к которым я обращаюсь, говорят нечто неопределенное или в недоумении вскидывают брови: «Больница? А разве она у нас есть?» Позже я узнал, что средний возраст «новичан» примерно 21 год, и больница, конечно, не успела еще стать для них необходимым элементом быта. Там загружено только родильное отделение.

А в пятиместной палате, где лежит Наташа, вместе с ней еще только одна бабушка, которая всем жалуется на никому не известную «болезнь косой кишки».

…Я иду к Наташе и мысленно готовлюсь ко всему. Вчера она была без сознания. Стиснув мою руку, твердила: «Только мы остались… Только мы остались…» И еще что-то, совсем трудно было разобрать.

А сегодня она… встретила меня улыбкой.

Я еще был в дверях и оглядывал ее палату, когда эта неожиданная улыбка остановила мой взгляд. Ни в чем не отдавая себе отчета, я бросился к ней.

— Молодец, что живешь, молодец, что живешь… — без конца отрывисто повторял я.

— Пусти же, — полушепотом отвечала она. — Сейчас бабушка с прогулки вернется.

…Все-таки, когда та бабушка действительно вернулась, мы с Наташей уже сидели друг против друга, она на койке, я — на табуретке, и беседовали, оба раскачивая головами, как две кобры в классической стойке.

— Ну их пока к черту, этих змей, — улыбаясь, негромко говорила Наташа. — Я раньше ничего такого не думала, все время эта работа… я здесь, в больнице, как будто новую жизнь начинаю. Поехать куда-нибудь с тобой подальше от этих змей… Что ты молчишь? (Я молчал, потому что слишком много было счастья.) Я говорю, — капризно передернула она плечами, — что ты, язык откусил? Я тебе все сказала, а ты ничего?

— Я потом все скажу, — с трудом ответил я. — Да, ты знаешь, — продолжал я, — мы с Рустамом решили невероятно трудную задачу. Насчет Гэхи, «влюбленной гюрзы».

— С Рустамом? А, да, с Рустамом. У тебя ручка есть при себе? Очень хорошо. И еще, пожалуйста, листок.

Я и сам обратил внимание, что бабушка уже стала прислушиваться к нашему разговору.

— Полюбуйся, как у меня почерк изменился, — продолжала Наташа, возвращая мне листок. Я прочитал:

«Можно ли верить Рустаму?»

— Рустаму? — машинально повторил я. Она сморщилась и закрутила головой.

Разговаривая о том, как кормят в больнице, часто ли дают фрукты, мы перебрасывали друг другу бумажный листок, на котором появлялись все новые фразы.

«О чем у вас с ним…» — спрашивала Наташа.

«Змеей управляли из двух точек».

«Я это поняла. Мне и досталось из второй точки».

— Не гюрза?.. — протянул я. Наташа опять укоризненно покачала головой и написала:

«Нет. Мне хотели помешать восстановить связь».

Обмен «нотами» продолжался.

«Где вторая точка?» — спрашивал я.

«В центральном микрорайоне. Точно пока не знаю».

«Там и змея?»

«Нет».

Тут я случайно взглянул на ее первую фразу.

«Почему не верить Р.?»

Она в ответ писала долго, останавливаясь, прикусив губы и усиленно нажимая пером.

«Я ничего не утверждаю…»

— Почему не верить? — закричал я, не не прочитав дальше. Слишком поразила меня Наташина мысль.

Мы оба оглянулись на бабушку, но она была уже занята тем, что молилась, отвернувшись к стене.

— Он непомерный честолюбец! — тоже крикнула Наташа. — Ты сам должен об этом знать, слышал его разговоры, — после паузы продолжала она вполголоса. — А однажды он трогательно признался мне: «Это открытие с Гэхой могло быть моим, я мог до него дойти, но я уступил дорогу своему другу». Так выразительно описывал эту дружбу с Кирусом, чуть ли не с детского сада. Представляю себе, теперь друга нет, руки развязаны, об открытии мало кто знает. Зачем он будет с кем-то делиться? Хотя бы с нами… с лабораторией Кируса.

— Но, боже мой, неужели ты…

Наташа зажала мне рот:

— Я же сказала, что ничего не утверждаю наверняка.

— Но ты на что-то намекаешь. Неужели мы с тобой не знаем его? — горячился я. — Сколько раз вместе жизнью рисковали.

— Ага, «корни обнажаются в бурю»? — сузила она глаза — А тоже не всегда. Логика простая, — отчеканила она, — в бурю ты герой, потому что спасаешь других и тем самым себя самого. А кончается буря, тут табачок врозь… Что уж точно — знает он обо всем больше, чем говорит. Кто, по его мнению, хозяйничает в этой второй точке?

— Понятия он не имел о второй точке, — сказал я, отвернувшись.

— Погоди. Ты почувствуй. Значит, Кирус даже не упомянул своему первому другу о своем первом помощнике. Засекречены, что ли, его эксперименты? Ведь нет?

— О том помощнике вообще никто не знает.

— Или кто-то делает вид, что не знает. А куда девался дневник Кируса? Об этом тоже никто не знает?.. Слушай, ты не расстраивайся, дай бог, чтобы я оказалась не права. — Веселой злостью блеснули ее глаза.

…Я не заметил, как прошел весь город. Дома уже остались в стороне, с этого края они выглядели не голубыми, а бледно-песчаного цвета. К моим ногам медленно текли струйки песка. Здесь начиналась пустыня, на краю которой стоял город Новый.

То, что говорила Наташа о характере Рустама, было правдой. Но я знал и другое в его характере. Главная жилка в нем — спортивная. Рустам — весь желание борьбы, честной, открытой. Он не признает ударов из-за угла. Он «любит» кобру за то, что она, раздувая капюшон, предупреждает о нападении, и органически терпеть не может гюрзу, которая жалит (именно жалит, а не кусает) притаившись.

Но кем же, в самом деле, был этот таинственный помощник из второй точки, от которого досталось Наташе? Кирус действительно не мог хотя бы не намекнуть о нем Рустаму, раз уж мне, человеку незнакомому, столько порассказал при первом же разговоре.

Я заметил, что, когда сильно что-нибудь переживаю, память у меня обостряется. Когда, потрясенный тем, что случилось с Наташей, я говорил с Рустамом, мне вдруг вспомнилась невзначай оброненная Кирусом фраза о «второй точке». А сейчас неожиданно вырвалась в памяти другая, по первому впечатлению тоже незначительная, но я моментально понял, сколько важного для нас она таит на самом деле…

Даже голова закружилась. Я с трудом заставил себя успокоиться и неторопливо зашагал обратно в город. Чтобы окончательно прийти в себя, решил сначала перекусить. Хорошо знакомое мне кафе «Узбекистан» искал чуть ли не час.

На следующий вечер я возвращался к Рустаму, не представляя себе, что ему сказать, с чего хотя бы начать разговор…

Открыл дверь ключом, который Рустам любезно предоставил в мое распоряжение. Хозяина не было. Эмма, его жена, пила чай в кухне. Она коротко кивнула мне. Я присел на табуретку. Мысли толпились совсем не подходящие к случаю. Почему-то думал, например: «Какого мнения Наташа о внешности Эммы и та — о внешности Наташи?» Вспомнилась подчеркнутая, демонстративная, навязчивая Наташина аккуратность тогда, в экспедиции…

Когда Эмма встала из-за стола, я заговорил:

— А где же все-таки Гэха? И дневник Кируса?

— Что? — прежде, чем она переспросила, прошло с полминуты.

— Я говорю, где ваша с Кирусом «влюбленная гюрза?» И где его записи?

Она медленно подошла ко мне… Я сидел, преодолевая желание вскочить. Она приложила ладонь к моему лбу:

— Извините, я хотела спросить, как вы себя чувствуете. Эта ваша возня со змеями, пропасть бы им… Моего Рустама сейчас тоже не узнать. — Говорила она немного лениво.

— Не поможет, Эмма, — попытался улыбнуться я. — Мне все стало известно. Мы разговаривали с Кирусом за пять минут до его смерти, и он ненароком обмолвился о жене моего друга, к которой хорошо относилась его «влюбленная гюрза». Из моих друзей он знал только Рустама, значит, жена — это вы. Настораживающее начало? Потом мы с Рустамом искали вторую точку, из которой змее посылались мысленные приказы — не зря вы заворочались в постели, когда мы заговорили о второй точке — одно из самых вероятных мест, где она могла быть по расчетам, это ваша клиника. Я и решил все проверить. Я ведь журналист, зашел вчера к вашему шефу, сказал, что по поручению местной газеты, и задал самый трафаретный вопрос: что нового они освоили в этом году? Он прежде всего назвал установку для направленных биотоков, которую вы оборудовали вместе с Кирусом по специальному договору с Институтом экспериментальной биологии. Шеф-то ваш думал ее использовать для своей лаборатории, ведь Кирус проводил, так сказать, факультативные эксперименты, о них мало кто знал… Ваш шеф понятия не имеет, что сейчас делается в том институте и чем занимаетесь вы в нерабочее время, имея свободный допуск в лабораторию. Ах, диссертацию готовите? Еще одна загадка: почему Кирус скрывал от Рустама, что вы работаете вместе? Об этом вы расскажете Рустаму, а мне поведайте, пожалуйста, где сейчас змея и где дневник Кируса? И как все произошло с Наташей. Ведь вы и об этом, конечно, все знаете.

Ее взгляд понемногу становился насмешливым. Она встала, взяла чайник и налила стакан.

— Не желаете за компанию? — спросила меня. — Чего вы этим добились, журналист-исследователь? И откуда ваша самоуверенность? Я должна вам все рассказать, иначе вы все расскажете Рустаму… которого я ненавижу, да? — Я для него всегда была чем-то вроде объекта психологической разрядки, — продолжала она. — Разрядка — это он так говорит. Я должна была постоянно вздрагивать, когда он рассказывал о своих «ужасах ночи», не спать, когда он уходит в свои экспедиции. Я молчала, но оказалось, что мне тоже нужна разрядка. Я встретила человека… которому нужна была не я, а мои биотоки, и не ему, а его «влюбленной гюрзе», — горько усмехнулась она, ломая в руках спички. — А я так увлеклась его работой. Я впервые в жизни поняла, что значит увлечься, когда забываешь обо всем. Это была необыкновенная работа. И он был необыкновенный человек. Я это вам рассказываю для того, чтобы вы поняли: неужели я позволю вмешаться кому-то еще? Его сотрудникам вместе с этой Наташей? А вы требуете от меня признания. Человек, простите, журналист, вы добиваетесь невозможного… Что случилось, то случилось, пусть не по моей вине. Я подожду, пока все забудется. А вы ничего не докажете. Где гюрза? Вы ее не найдете… Вы сегодня же уедете отсюда, — голос ее стал резким. — А что касается моего любимого супруга, я от него тоже могу уйти, хоть сегодня, так что вы напрасно рассчитывали…

— А как вы собираетесь жить дальше? — спросил я.

— Не понимаю.

— Совесть у вас неспокойна. Пусть, как вы говорите, и не по вашей вине все произошло с Кирусом — не совсем по вашей. Все равно совесть у вас… Если бы об этом, кроме вас, никто бы не знал, и то, кажется, вы не могли бы спать спокойно. А тут знают еще… И Наташу вы не заставите отступить. У вас эксперимент ради эксперимента, а у нее…

В это время зазвонил телефон, и мне пришлось взять трубку.

— Рустама, пожалуйста, — послышался голос.

— Его сейчас нет.

— А кто это?

— Его друг.

— А, Сергей! — засмеялись в трубке. — Я вас узнал. Вы меня не узнали? Я Арслан, помните, из милиции. Дело в том, что я нашел «влюбленную гюрзу»…

— Я тоже одну обнаружил, — буркнул я в ответ.

Впереди шоссе блестело, будто обильно посыпанное солью, а сзади темнеющей полосой «разматывалось с колес».

Наш зеленоватый автобус — фургончик со следами дыхания пустыни на бортах выехал из города на рассвете и мчится уже несколько часов среди розового моря пустыни и серых скалистых островков. Когда въезжаем на холм, впереди, у горизонта, сквозь горячую мглу видится словно бы полоска моря, до которого на самом деле отсюда по крайней мере две тысячи километров. Спускаемся — полоска исчезает.

У нас колени и плечи все запорошены белым песком, мы уже и не отряхиваемся. Мы — это Рустам, Наташа, я и еще трое ребят из Института экспериментальной биологии. Рядом с нами лежат странноватые на вид шлемы, отдаленно напоминающие танковые, но с металлическими ободками-пластинами внутри.

Предрассветный холод сменился жарой, а меня еще немного знобит. День предстоит решительный.

…Отпуск мой подходил уже к концу. Я давно жил в гостинице, утром навещал Наташу в больнице, днем бродил по городу, иногда забирался в пустыню, а вечером приводил в порядок кое-какие записи, сделанные раньше.

На третий день после того, как Арслану удалось обнаружить Гэху, а мне — другую «влюбленную гюрзу», вечером ко мне в номер без стука вошел Рустам. Лицо у него было бледное, глаза покраснели. Он поздоровался так, как будто ничего не произошло, протянул мне толстую общую тетрадь:

— Почитай. Рабочий дневник Кируса.

— Нашелся, значит? — оживился я.

— Пришлось ему найтись, — сухо проговорил он. — Знакомься, а я, если разрешишь, прилягу у тебя часика на два.

— Разрядка? — спросил я.

— Разрядка.

Он бухнулся на мою койку и заснул, а я открыл тетрадь.

… Сначала — разбросанные в беспорядке формулы, наброски расчетов, а страниц через десять — нервным, неровным почерком: «Человек и змея».

И дальше:

Дальше расписывался ход самого эксперимента. Аккуратно вычерченные таблицы, графики. Сила направления биотоков, поведение змеи. Снимки. С виду гюрза как гюрза. Пометки: «Есть генератор. Делаю первую попытку управления на расстоянии вместе с Э. (вот она — «Э»!). Управление из двух точек — хорошо. Из одной — неустойчиво. Нужно добиваться, чтобы из одной, иначе…»

На полях одной из страниц было написано:

А на последней исписанной странице:

Что хотел попытаться сделать Кирус, зачем и куда он ездил, откуда возвращался, когда я встретил его, — никто уже не узнает.

А Гэха, оказывается, чувствовала себя не так уж плохо…

Сейчас, в кузове фургончика, я думал об увлеченности. Дома в свои репортажи, очерки я всегда вставлял это слово, будто бы произнося его с поднятым кверху большим пальцем. «Чудаки» заново открывали для меня мир. И увлеченность, оказывается, увлеченности рознь. Может быть, она сама по себе — только вроде как бы форма, а содержание? Увлеченные едут сейчас рядом со мной. Они вступают в бой со всевозможной энтропией для того, чтобы людям хоть немного легче жилось. Кирус… А Рустам, а Наташа, как бы ни относились они предубежденно друг к другу? А тот Арслан из милиции? А парень в черной тюбетейке, который в поезде так неуклюже старался погасить в себе страх перед наказанием?

«Служу и опаздываю…» — Когда нужно было, не опоздал и не испугался. Во вчерашнем номере местной областной газеты я видел его фотографию. «Мурад спасает товарища…» Товарищ не заметил притаившейся гюрзы, находился от нее уже в нескольких шагах, еще бы секунда — и… Мурад всегда побаивался змей, и все-таки, мгновенно оценив ситуацию, не раздумывая, бросился на гюрзу, отвлек ее, так сказать, гнев на себя. Мурад в больнице. Товарищи по подразделению дали ему для переливания свою кровь. «Не хочется сомневаться…» — заканчивала газета.

Хочется сомневаться. Та же увлеченность. Эмма — тоже увлеченный человек.

Ее вывели из себя слова, шутливо брошенные Кирусом: «В моем эксперименте ты, вероятно, пройдешь как соучастница». Разозлили «вероятно» и «соучастница». Еще неизвестно, кто больше дал эксперименту — она или Кирус… И вот он уехал, и она, хотя он ей это запрещал, упрямо решила действовать одна, сама. Проверить на свой страх и риск.

Эмма посылает сигналы. Змея покидает свое убежище. Эмма следит за ней из своей лаборатории по контрольному экрану. Сначала все идет хорошо. Но когда Эмма пытается вернуть Гэху на место, та отказывается повиноваться.

Вот где, оказалось, не обойтись без второй точки…

Остается теперь только вести змею дальше. И ползет «влюбленная гюрза» по улицам города, пугая влюбленные парочки на скамейках. Эмма приводит ее в подвал своей клиники, как раз, будто по иронии судьбы, в хранилище для сильных ядов, запирает там на биоцепь и не знает, что делать дальше.

Кирус нашел бы выход. Но он приехал, не застал гюрзы. И здесь уже, по-видимому, прав Рустам: внезапное нервное потрясение…

Кажется, Эмма любила Кируса. Тяжело переживала она, во всяком случае, его смерть. Но решила молчать обо всем, чтобы самой закончить эксперимент. Дневник ей передал, уезжая, Кирус.

Наташа «перебрала», утверждая, что поразивший ее импульс из второй точки был послан умышленно. Она просто не совсем удачно настроила генератор и напоролась на обратную связь. Другое дело, что Эмма знала все эти тонкости и никого не предупредила…

Но не знала она, высмеивая мои попытки вызвать ее на откровенность, что не была уже в это время хозяйкой «влюбленной гюрзы». Как и можно было ожидать, из одной командной точки Гэху долго удержать в повиновении не удалось. В хранилище сильных ядов ее никто не тревожил, но она, в конце концов, нашла лазейку и уползла под землю.

Дальше вмешался Арслан.

Неудача того ночного «генерального поиска» сильно задела его. Он был все-таки уверен, что змея здесь, в городе, и должна будет обнаружить себя, если она вообще существует. Приползти, хотя бы, в конце концов, на могилу Кируса, если уж совсем поверить нашим легендам.

Давал специальные задания оперативникам, дежурным по городу, постовым. Сам ездил в пустыню, тренировался в ловле змей. Получалось.

И вот наконец увидели Гэху. Не на могиле Кируса, а у обочины шоссе, которое опоясывает город и отделяет его от пустыни.

Арслан тогда предупредил меня, прервав мою лирическую беседу с Эммой, а потом позвонил на работу Рустаму.

Я знал раньше, что гюрза может неожиданно менять цвет, а тут, вероятно, действовали еще биотоки… Словом, представьте себе крупную ярко-красную, отливающую золотом в вечернем солнце, змею.

Она прицеливалась в нас низко опущенной головой. В одно мгновение Рустам прижал ее палкой к земле, схватил сзади головы, а я — за холодную пружину хвоста.

Она сделала несколько резких движений и затихла. Я выпустил хвост, он повис, как кнут. Рустам, осмотрев змею, отбросил ее. Она мягко упала на землю и больше не шевелилась.

— Трудно ломать бо́гов зарок, — сквозь зубы процедил Рустам.

…Сегодня, захватив с собой генератор и шлемы-передатчики, едем в пустыню, проверять идею Кируса.

Я мысли не допускал, что Рустам не возьмет меня в эту экспедицию. Разговор с ним, однако, получился не из приятных. В конце концов он даже вышел из себя:

— Ты понять не можешь, отпускник, что я не хочу отвечать за твою жизнь!

— Я сам отвечу, — сказал я. — А тебя, если не возьмешь, буду считать предателем.

— Ты вот что… — начал он и осекся. Жестоко звучало сейчас для него это слово. Эмма, кстати, уехала в другой город к родным.

— Смотри, — махнул он рукой.

Едем проверять идею Кируса.

Увлеченность… А себя мне куда отнести? Стало ли от моих журналистских поисков кому-то легче жить? Задумаешься.

Едем проверять идею. Скопище змей будет повиноваться нашим биотокам. Опасность может наступить, если что-нибудь разладится в нашей технике. И если…

Оборвутся тогда вдруг мои записи, мысленные, которые я веду с самого начала этого отпуска, самого необычного в моей жизни…

Об этом, однако, не думалось.

…Уехал сам, уехал сам…

Этой песенной фразой неожиданно простилась со мной гостиница «Каспий», когда я выходил на улицу. Донеслись эти слова до меня сквозь гул голосов, будто произнесенные над самым ухом, как раз в тот момент, когда я затворял за собой тяжелую вращающуюся дверь вестибюля гостиницы, и больше ничего не стало слышно.

Тревога, вроде бы и безотчетная, не исчезала. Я пытался разобраться в себе, понять, что ее вызвало: только ли Славка Косинов со своими неуместными — до чего же неуместными сегодня — «выступлениями» после игры. Неужели он что-то заподозрил?

Ребята, из нашей команды были возбуждены неожиданной удачей на чужом поле, а Славка — больше всех, хотя он-то половину игры у своих ворот отсиживался, и вообще радоваться ему повода нет. Наш Наставник, как мы называем старшего тренера, как раз сегодня намекнул, что «дни наши сочтены не нами», внимательно посмотрев на Славку Косинова…

Улица, вымощенная гладким булыжником, сузившись, круто пошла вниз, к морю. Окна небольших приземистых зданий, выложенных из ракушечника, спрятались за массивные железные ставни, с решетками предохранительными вдобавок. Так по-ночному пустынно было вокруг, что я невольно приложил к уху часы, которые показывали всего половину десятого — не остановились ли?

Не думаю, чтобы кто-нибудь из наших в «Каспии» заметил, что я ушел. Да уже и вечер к концу подходит. Наставник строг. Прощаясь, обязательно предупредит: «Через час проверю, как вы отдыхаете». Меня он на месте в гостинице не найдет. Что завтра скажу Наставнику? Об этом буду думать после…

Улица кончалась площадью, куда я уже съехал, как с хорошей горы, на подошвах. По ту сторону площади притулились друг к другу морской и железнодорожный вокзалы, немного правее редкие, до самого горизонта фонари-вешки выдавали невидимое море. Вплотную, казалось, к берегу прошел огромный золотисто-белый теплоход; в отсветах его огней показались и исчезли гребешки волн. Там громогласно вещало радио:

— Товарищи пассажиры! Мы рады приветствовать вас на борту нашего парома…

Как реку, на пароме переплывают Каспийское море. А на том берегу Наташа. Она гостит у своих родичей. В этом году ее отпуск удачно совпал с моим, месяц еще до него оставался, а мы уже планировали, куда поедем вместе, и она, смеясь, говорила:

— Конечно, в Зурбаган! Куда еще с тобой…

И вот Зурбаган оказался там, где никто не ожидал, а мы с ней — как два берега у Каспийского моря. Мне об этом подумалось потому, что море как раз выдохнуло обрывок песни по радио на пароме:

Прохожие не могли мне сказать, где тут остановка автобуса. Люди, очевидно, в этом городе привыкли больше ходить пешком… Маленький «павловский» автобус, между тем, появился на площади, и мне пришлось бежать за ним, чтобы узнать, где остановка. Хорошо, что она была конечной.

Залез в автобус и, пока стояли, посмотрел еще раз бумажку, которую мне сунули сегодня утром в адресном столе. «Закаспийск-2, улица Ленина…» Закаспийск — так называется этот город, куда я приехал с нашими ребятами-футболистами из команды «Экспресс», чтобы сыграть календарный матч со здешним «Сейнером». И чтобы узнать то, что мне поручил мой друг.

Я не знаю, с какого города Александр Грин писал свой Зурбаган, но Закаспийск, который когда-то называли «часовым пустыни», по-своему заинтересовал бы этого короля романтиков — Грина. От извилистой набережной улицы резко забирают вверх. Горы — не такие, как у нас, на Урале, а темно-розовые, зубчатые, мертвые, но красивые неброской угрюмой красотой — прижимают город с трех сторон к такому же розовому прибрежному песку и зеленой, очень прозрачной воде залива. Это так называемый старый город, с домами из ракушечника и зеленью только в палисадниках. А мне нужен Закаспийск-2, по ту сторону перевала. Он напоминает о себе десятью красными звездами телевышки, которые повисли, казалось, в воздухе над самыми зубцами гор.

«…Сорокин Павел Владимирович», — было написано дальше на бумажке. И я опять словно бы увидел перед собой задиристое лицо Славки Косинова и понял, что тревога моя была за него, самого.

Электричка петляла, отходя от города и опять приближаясь к нему, словно не в силах расстаться. Очертания мартеновских труб с малиновым дымом показывались то по правую, то по левую сторону вагона, пока все не скрылось за вереницей холмов, и тех не стало видно в темноте. Тогда поезд пошел быстрее, и вдруг разбежавшись, как будто оторвался от земли: насыпь стала выше, и придорожные огни внезапно провалились вниз.

«Смотри, как взлетели, — хотел было сказать Могилев, сидевший напротив Светланки, но, посмотрев на нее, промолчал и, плотно застегнув пиджак и плащ, потому что вовсю уже потягивало холодным ночным ветром, продолжал смотреть в окно. Лицо «эксперта номер один», как называли Светлану в городском отделе милиции, не располагало к разговорам. Чувствовалось, что мысленно она посылает к тысячам чертей эту неожиданную поездку. А сам Могилев разве отправился с большой охотой? Проходил, собираясь уже домой, мимо кабинета своего начальника Леонида Михайловича Вишунова, который сегодня дежурил по отделу, и тот как раз открыл дверь, огляделся, увидел Могилева, поманил к себе пальцем и сказал, как обычно в таких случаях, ласковым голосом, у него означавшим, что лучше не возражать:

— Витя, милый друг, выручи старика, съезди, пожалуйста, в Космос.

— Куда? — не понял Могилев.

— В Космос. Не знаешь разве, станция Космос, на электричке. Быстренько, пожалуйста.

— А что там?

— Попал человек под поезд. Может, сам по пьянке, а может… Один мой знакомый решил так отомстить неверной жене: восьмого марта нахлестался, лег на рельсы. Предохранительной решеткой отбросило, жив остался, в больницу только попал. Поезжай, голуба, оттуда милиционер звонил, говорит, дело любопытное и побыстрее надо.

Неписаные законы жизни везде примерно одни и те же, и уголовный розыск — не исключение. Скажем: знать, на ком выезжать. Кого можно под ночь в пятницу, в дождь, послать вместо себя за пятьдесят километров на «любопытное дело» и не услышать в ответ даже: «Леонид Михайлович, опять я?» Могилев совершенно не умел отговариваться в таких случаях. А Светланка смотрит на него так, будто он сам подстроил эту историю на станции Космос. Молча, как незнакомые, проехали они в такси до вокзала, в вечернем дрожащем потоке тускло-красных огней, который медленно двигался по правой стороне улицы навстречу другому, стремительному, брызжущему топленым золотом…

Неизвестно, кто и почему дал этой маленькой пригородной станции такое «вселенское» название. Низкая, вровень с землей, платформа из асфальта, испещренного ветвистыми трещинами, дощатая будка-вокзальчик — даже названия станции нигде не прочтешь. Чуть подальше — по одну сторону линии невысокие горы, заросшие густой бородой смешанного леса, осенью рыжеватой, зимой черно-щетинистой, в другие времена года то и дело меняющей окраску. Сейчас там, в горах, появлялись и исчезали отблески костров; это было бы похоже на папиросные вспышки в темном амфитеатре, если бы зрителям разрешалось курить. А с другого боку железнодорожной насыпи, как пройдешь по ней от станции с полкилометра, — небольшое село, тоже Космос; говорят, раньше у него было не совсем приличное название, за ним — опять горы. Вот и вся география.

Дождь перестал, только листва, блестящая в темноте, напоминала о нем. Могилев и Светлана, по-прежнему молча, прошли скользкую платформу и открыли дверь в торце вокзальчика, где должна быть милиция. Здесь толпились люди. Пожилой усач в форменной черной железнодорожной спецовке, сидя за столиком напротив хладнокровно слушавшего его молоденького сержанта-милиционера, со слезами в голосе повторял:

— Чтоб я еще повел поезд… Чтоб я еще…

Милиционер встал и пожал руку Могилеву:

— Прошу, прошу, товарищ… по-моему, лейтенант? Прошу, без вас не разобраться. — Он повысил голос: — Товарищи, здесь останутся только свидетели.

— Еще на всякий случай парочку понятых, — вполголоса попросил Могилев. — Смерть?

— Да, он в той комнате…

— Проводите туда эксперта. — Могилев, кивнув Светлане, присел за краешек стола, взял листок протокола.

…Кажется, не слишком-таки «любопытное», хотя достаточно трагичное происшествие. Человек лежал на рельсах — Светлана сейчас точно скажет, на живого или нет наехал поезд. Если на живого, тогда эта история, вероятнее всего, не для уголовного розыска… Тут же мелкие вещи, которые нашли у погибшего. Разбитые часы, смятый и разодранный кошелек, сохранившиеся рубль и три рубля. Зачем-то снятые с ног полуботинки. Обрывок темно-коричневого документа с твердой корочкой: можно понять, что это было когда-то читательским билетом Ленинской библиотеки в Москве, Могилев разобрал его длинный многозначный номер вверху и фамилию: Петренко…

Свидетелей двое. Один — тот самый железнодорожник, на которого сразу обратил внимание Могилев. Машинист наехавшего электровоза. Он никак не может прийти в себя, повторяет без конца:

— Чтоб я еще когда-нибудь… Фары светом достали, он лежит под плащом, было метров двадцать…

За двадцать метров, конечно, поезд не остановить, и машинист не будет в ответе. Не в диковинку его состояние. Он не мог вести дальше свой товарняк, пришлось вызывать другую бригаду. И сейчас, когда Могилев уже кончил разговаривать с ним и, попросив расписаться в протоколе, сказал: «Вы свободны, Никанор Кузьмич», — тот, беспомощно оглядевшись, проговорил:

— Куда же я? Один останусь, пяти минут не выдержу… Позвольте, — схватил он за руку Могилева, — позвольте, хоть посижу, пока вы распознаете, живой ли он был…

Нет, это «распознавать» при Никаноре Кузьмиче не стоило. Могилев уговорил его подождать в вокзальчике:

— Вместе поедем в город, мы вас домой проводим.

Все это время стоящий рядом другой свидетель — темноволосый паренек с тоненьким лицом, в длинных не по росту джинсах и фланелевой рубашке без половины пуговиц — то и дело переводил взгляд, в котором были и откровенный ужас, и недоумение, и любопытство, с Могилева на Никанора Кузьмича и опять на Могилева. Казалось, человеку не терпится заговорить. Но когда Могилев попросил его присесть, а потом, по своему обыкновению, не спрашивая сперва ни фамилии, ни имени, сразу начал: «А вы что знаете об этой истории?» — паренек ответил только после большой паузы, медленно, растягивая слова:

— Что я знаю? Он ко мне в гости, я его в лавочку отправил. Как он там на линии оказался, заблудился, что ли? Это не по пути совсем.

— Кто он?

— Нэмир. Нэмир Кравец. Который под поезд попал.

Могилев насторожился: читательский билет…

— Как, говорите, его фамилия?

— Кравец, — пожал плечами паренек. — Фамилия же известная. Он нападающий в «Экспрессе».

— Вы его хорошо знаете?

— Мы друзья. Вот давно не виделись, я женился, переехал сюда, я раньше тоже в городе жил…

— Вы узнали его сейчас?

— Да, — неожиданно шепотом ответил паренек. Он вплотную приблизился к Могилеву, смотрел на него так, будто падал и искал опоры.

— Вы не могли ошибиться?

— Нет, что вы. Кусок свитера, зеленый, в черную полоску… Он же ко мне приходил.

Могилев покосился на дверь, куда ушла Светлана. Что лежит там, если узнать человека можно только по кускам свитера?

— О себе, пожалуйста, расскажите. Где вы работаете? — спросил он, чтобы как-то успокоить паренька.

— В институте, горном, — ответил тот, — на кафедре физики… Но почему он вышел на линию, что он там искал?

Могилев не раз убеждался, что только в книгах, например, Конан Дойля человек, переживший сильнейшее потрясение, тут же садится и связно, как по-писаному, рассказывает целую повесть о том, что с ним произошло, Шерлоку Холмсу остается думать и действовать. В жизни на такое рассчитывать обычно не приходится. И ассистента кафедры физики горного института Игоря Подосенова нелегко было заставить наконец собраться с мыслями. Не скоро понял, например, Могилев из его рассказа, что друг с которым Игорь давно не виделся, приехал неожиданно для него.

— Часом раньше он бы меня и дома не застал. Я один живу, теща уехала, жена в больнице лежит… «на сохранении», — Игорь опустил глаза. — Он приезжает, я печку растапливаю, ужин готовлю. Пришлось его в лавочку, понимаете, самого послать за бутылкой портвейна.

— В какую лавочку?

— Магазинчик здесь, у станции, мы его так называем, другого у нас нет.

— А раньше случалось, что он так неожиданно приходил к вам? — спросил Могилев.

— Да, у нас запросто… было.

— Вы успели с ним о чем-нибудь поговорить?

— Только про ужин.

— А потом что, вы его ждали…

— Тут кричать начали: человека зарезало, в зеленом свитере… Я побежал сюда.

— А печка топится и сейчас?.. Печка, я спрашиваю.

— Да, — Игорь махнул рукой, — там уже ничего не осталось.

— Не годится так, — заметил Могилев, — может получиться, что от Космоса ничего не останется. Пойдем сейчас к вам домой, по дороге еще поговорим, заодно место посмотрим, где все это было. Не возражаете?

Он заглянул в комнату, где хозяйничала Светлана. Это оказалась глухая каморка, куда, вероятно, запрятывали разных нарушителей «до окончательного определения». Серая простыня, вся в пятнах, прикрывала что-то бесформенное, лежащее на лавке. Могилев невольно сдержал шаг… А Светлана, эта с виду пигалица, которой место где-нибудь в кулинарном училище, — расхаживая по каморке, бесстрастным голосом диктовала сержанту, с бумагой в руках пристроившемуся в неглубокой нише:

— Трупное окоченение… записали? Трупное окоченение хорошо и равномерно выражено, располагается… Виталий Васильевич, — повернулась она к вошедшему Могилеву, — все повреждения прижизненные.

Значит, Нэмир Кравец, если это действительно он, был жив, когда… Никанору Кузьмичу об этом говорить, конечно, необязательно. А рассказ Игоря Подосенова заставляет задуматься.

Заплутать в «космических» окрестностях незнакомому человеку нетрудно, и на полотно он вполне мог выйти не там, где надо, — зря этому удивляется Игорь, понятно, сам здесь недавно живет. Но одно дело — на линии оказаться, другое — под колесами. Машинист говорит, что человек лежал под плащом… Вспомнился вишуновский знакомый, который хотел «отомстить» жене. Нэмир не был «под градусами», с уверенностью говорит Подосенов. Но самоубийством кончают не только в таком состоянии. Момент не совсем подходящий, когда в гости собрался, но чего в жизни не бывает. Разбираться, во всяком случае, надо, нельзя отбрасывать этого предположения… как и того, что человек мог упасть на рельсы вовсе не сам.

Словно угадав эту последнюю мысль, шустрый сержант подошел к Могилеву и заговорил вполголоса:

— Товарищ лейтенант… в общем, того парня особенно проверить надо, я бы вам зря не позвонил. Вы заметили, как он путается? Гостя самого за версту за бутылкой послал, подумайте, гостеприимный хозяин…

«Интересно, путался бы ты или нет, если бы такое произошло с твоим другом, чуть ли не на твоих глазах», — подумал Могилев. Насчет бутылки, в самом деле, не очень убедительно все выглядело…

— Посмотрим, — сказал он. — Сейчас отправимся на место и его с собой возьмем.

…Над головой в темноте только угадывались тяжелые, густые облака. То и дело начинался, переставал и опять за свое холодный сеющий дождь, ночь была ни дать ни взять осенняя, а стояла середина мая. Идти пришлось минут десять по шпалам в сторону села. Полотно свернуло вправо, прошло, как по короткому ущелью, между двух каменных «щек» и потом уже выпрямилось, как будто резко натянули его оттуда, издалека. Могилев заметил человеческую фигуру, которая, сжавшись от дождя, застыла неким памятником метрах в ста от поворота.

— Это наш, — сказал ему сержант, — я его поставил, чтобы место охранял. Следы ведь вам нужны…

Могилев еле сдержался, чтоб не рассмеяться:

— От дождя он тоже охраняет следы? Ладно, пойдем быстрее, отпустим человека под крышу.

— Мы уже пришли, — с ноткой обиды заметил сержант.

Могилев огляделся. Чуть видны за поворотом огоньки станции. Кругом шумящий, как далекая людская толпа, лес, два-три «светлячка» там, где село, и все. Место, что говорить, романтическое… Насыпь здесь высокая, на полотно можно взобраться по расшатанной деревянной лесенке, у которой ступеньки уцелели через одну. По земле к ней ведет тропинка.

В руках Светланы уже вспыхивает молниями фотолампа. Могилев зажег свой карманный «прожектор» и неторопливо ощупывал светом землю и шпалы (не все же смыл проклятый дождь!).

— Далеко отсюда ваш дом? — спросил он Подосенова.

— Нет, рядом. Вон в той стороне.

— Вы говорили, что это место не по пути к станции?

— Ни в коем случае. Широкая дорога есть, прямо через село, к самой платформе.

— А вон та тропка, у лесенки, — заметил Могилев, — она тоже от вас. Может быть, он решил сократить дорогу… Ладно, Игорь, вот что: сейчас вы идите домой, к своей печке, а завтра непременно позвоните мне на работу. Ничего что выходной, я буду у себя, вот телефон. Договорились?

Потом он взял под руку сержанта, который стоял отвернувшись, явно обиженный ироническим замечанием Могилева о дожде.

— Я хочу вас поблагодарить. Вы хорошо сделали, что позвонили нам.

— Да? — суховато переспросил тот.

— Вы меня извините, если я что… Я подумал, вот вы смотрите на меня: приехал, все распутает, — объяснял Могилев с юношеской непосредственностью, которой сам за собой не замечал, — а этот дождь, попробуй. Досада брала. Но теперь я вижу, что дело ой-ой-ой. Вот его след, — он осветил одну из шпал, — нашего потерпевшего. Внизу, под насыпью, немного шлака рассыпано, я обратил внимание, что он туфли вывозил в этом шлаке. Его след. А рядом другой. Хуже сохранился, но отпечаток мы снимем. Это кеды. Наш потерпевший сюда поднялся с тропинки по лесенке. И он был не один. Кто-то шел за ним, похоже, от самого села.

— Я же говорил, тот парень… — Сержант, не отрываясь, смотрел Могилеву в лицо.

— Погодите, того рано подозревать. Я знаю только, что наш второй, в кедах, ростом ниже первого. Смотрите, у него шаг не достает от шпалы до шпалы. Они шли… Дальше уже дождь поработал. Этот второй сильно надеялся на дождь. Кстати, как вы в протоколе записали фамилию погибшего?

— Петренко. Там же есть читательский…

— А Игорь Подосенов, этот парень, говорит, что погиб его друг Нэмир Кравец, футболист из нашего «Экспресса».

— Батюшки… — проговорил сержант. — Боже ж мой, я их всех хорошо знаю, я так болею за них. Кравец — бьющий нападающий… Им сейчас до высшей лиги недалеко, как они теперь… Вы уверены, что он не врет?

— Откуда же я уверен, — сухо ответил Могилев, опять раздосадованный: оказывается, для некоторых смерть — это смерть, а смерть футболиста — всего лишь смерть футболиста. — Сейчас кончим здесь, и нужно пройти по селу, порасспросить жителей, — продолжал он, — не видел ли кто чего. Это единственное, что мы пока можем сделать. — Он посмотрел на часы: — Спать, надеюсь, еще не все легли. А то придется ждать до утра. Без этого уезжать нельзя. Кстати, нужно, чтобы Никанора Кузьмича, машиниста, кто-нибудь проводил домой, человек в таком потрясении…

— Я сам потрясен, — торопливо заговорил сержант, — неужели Кравец? Но тогда Петренко… Чей это был билет? Вот и ищите Петренко. Вы-то быстро найдете, у вас, я вижу, все как у Шерлока Холмса.

— Какой Шерлок Холмс. Разве не видите, я больше похож на доктора Уотсона. Кстати, Шерлок Холмс не решает задачи, а подгоняет под ответ.

— Я хотел только сказать, у вас, наверно, большой опыт… Вы давно в уголовном розыске?

— Не очень. Три месяца. — Взглянув на сержанта, Могилев быстро добавил: — В комсомольском оперативном отряде раньше работал, нашем, мартеновском, может быть, слышали, в областной газете про наших ребят писали… — Он повернулся к Светлане, которая только что закончила свои съемки: — Сейчас идем в село.

— Дайте закурить, — глухо проговорила она.

— Вы разве… — удивленно начал сержант.

— Дайте, — повторила она. Зажгла спичку, и Могилев впервые за этот вечер обратил внимание, какие у «эксперта номер один» утомленные глаза…

Высокий широколицый человек с начинающей брать свое сединой, в светло-бежевом костюме и полуботинках, которые называют «зеркальными», неторопливо открыл дверь и шагнул в вестибюль городского отдела милиции. Увидев его, дежурный, только что громивший кого-то по телефону, вышел из своей стеклянной будки и, улыбаясь, протянул руку:

— Владимир Алексеевич, к нам? Какими судьбами?

— Здравствуйте, — отрывистым баском, слегка наклонив голову, отвечал тот. — Все приходится, и к вам приходится. Работает у вас тут… лейтенант Могилев?

— А как же? На третьем этаже его комната. Вы погодите, я позвоню, у себя ли он, чтобы вам зря не подниматься.

Но Владимир Алексеевич, сделав отстраняющий жест, уже направился к широкой лестнице, испачканной белилами. Все просторное трехэтажное здание хранило следы поспешных новоселий: милиция только недавно с великой радостью переехала сюда из тесного полуподвала.

Необычный посетитель не знал, что лейтенант Могилев, вызвавший его повесткой (это было принято как оскорбление), сидит уже давно запершись в кабинете, раздумывая, как он будет разговаривать с Владимиром Алексеевичем Цуниным, тренером футбольной команды «Экспресс», которого давно уже называют «вторым человеком в городе». Вынимает из стола дело о гибели Нэмира и прячет обратно. Почти все уже наизусть выучил… Последний лист — пока — вчерашняя беседа с Борисовым, Аркадием Николаевичем. Знакомясь, он называет себя: «Представитель спортивного общества…» и значительным шепотом добавляет какого.

Несколько дней пришлось гоняться за представителем, зато не зря. Целую историю он рассказал, как «закидывал удочки» в разных городах, изучал футболистов, материальное и всякое другое их положение — какой бы талант в свою команду переманить, которая играет в высшей лиге. Нэмир Кравец, один из лучших нападающих «Экспресса», оказался удачей.

— Он был недоволен своими товарищами, — говорил Борисов, при каждом слове обнажая блестящие металлические зубы, — а я что? Человек ищет, где лучше, а я ищу человека, который ищет, где лучше.

Никаких чувств не выразил представитель, узнав, что произошло с Нэмиром.

— Это они, — говорил он, приглаживая редеющие волосы, — а я что? Кто-то теряет, а кто-то находит. Когда это было? Шестнадцатого мая? А мы с ним разговаривали последний раз тринадцатого, и в тот же вечер я уехал. У меня билет сохранился…

«И тут надо на всякий случай застраховаться», — неприязненно подумал Могилев, вглядываясь в бесцветное лицо представителя.

С Игорем Могилев разговаривал долго, но мало что узнал. Нэмир был скрытным, жил один, семьей не обзавелся, и с товарищами по команде, в самом деле, отношения у него были не особенно дружеские. Те говорили: большое самомнение. С Игорем он раньше учился в техникуме в одной группе, там стали друзьями, сблизило многое: поэзию, например, оба любили. Закончили техникум, Игоря как отличника рекомендовали в институт, а Нэмир, тот работал на вагоноремонтном заводе, пока, значит, не отыскал в себе иного таланта…

Как получилось, что Игорь послал гостя за бутылкой? Не видел в этом ничего особенного, между ними никогда не существовало никаких условностей. Петренко? Нет знакомых с такой фамилией, и Нэмир никогда ее не называл.

Хотя читательский билет Петренко мог попасть в карман Нэмира при обстоятельствах, не имеющих отношения к станции Космос, в этом тоже была зацепка. Значит, искать… В «Экспрессе» — ни одного Петренко. В городе четыре семьи с такой фамилией, и Могилев не поленился выяснить, что никто из них не имел никогда московской прописки, а значит, не мог получить постоянного, с твердыми корочками, читательского билета в Ленинской библиотеке. Оставалось послать туда запрос — по номеру узнают владельца, а в ожидании ответа нащупывать другие следы.

«Экспресс…» Могилев никогда не был таким уж ретивым болельщиком и не особенно интересовался футбольной жизнью. Эти пробелы приходилось теперь затягивать на живую. Он читал спортивную литературу, расспрашивал знакомых, листал подшивки «Советского спорта», городской газеты, областной, стараясь ничего не пропустить…

Долгое время «Экспресс» не то что в стране, а и в области не очень-то котировался. Команда играла во второй лиге и что ни год, занимала то третье, то второе место от конца. К середине сезона во время матчей ветхие трибуны старого стадиона пустовали, да и как тому не быть, если встречи оканчивались «ноль-ноль», «один-один» или со знаком минус для «Экспресса». Неподражаемы были только отчеты о них в городской газете «Металлист». Читая эти заметки, Могилев сам ощущал себя на месте журналиста, которому нужно и подбодрить земляка-болельщика, расстроенного донельзя, и туманно посулить на будущее «нечто хорошее», когда на самом деле ничего хорошего не ожидалось. В общем, когда «Экспресс» за несколько туров до конца сезона благополучно занял последнее место, газета утешалась тем, что расстояние между первым и последним местом всего восемь очков… Один матч на своем поле был проигран «два-три». «Металлист» на следующий день писал:

Все переменилось, когда тренером стал Владимир Алексеевич Цунин. Говорили, что раньше он работал с другой командой из этой же лиги, и там у него дело не клеилось. А тут словно встретились двое, самой жизнью друг для друга предназначенные. Приехал Цунин в конце осени, и уже на следующий год команду было не узнать. Вторым в своей зоне стал тогда «Экспресс». Еще год — первое место в подгруппе, в межзональном турнире победителей, выход в первую лигу…

Цунина хвалили еще и за то, что он не приглашал «варягов» из других городов, ребят набирал здесь же. Раньше о причинах неудач «Экспресса» говорили: денег не хватает, не ассигнуют на то, на это — от Владимира Алексеевича и таких жалоб никто не слыхал. А команда уже на пороге высшей лиги, в матче на кубок СССР выиграла у москвичей. Единственный гол, как бывало часто, за Нэмиром. Вот как описывал тот же «Металлист» робкую беседу своего корреспондента с тренером после этой встречи:

Ничего себе «поделился»…

«Экспресс», хозяевами которого считались вагоноремонтный завод и железнодорожный узел, давно уже стал общегородским детищем, гордостью и славой. На вечерах и торжествах Цунин сидел рядом с самим Степаном Емельяновичем, директором — недавно назначенным — известного металлургического завода. Новый стадион до Владимира Алексеевича строился в городе двенадцать лет, и конца было не видать, теперь Степан Емельянович приложил руку — и очень быстро под козырек подвели. Прекрасный, современный стадион, поле, как в Лужниках, дорожки битумные…

Сейчас «второй человек в городе» осторожно стучался в кабинет Могилева. Тот повернул щеколду, открыл дверь и, поздоровавшись, пригласил его зайти. Владимир Алексеевич присел в клеенчатое кресло возле стола, критически разглядывая хозяина. Могилев отвернулся. Он сам знал, что у него совсем не милицейская внешность, в институте за неповоротливую фигуру и очки его добродушно прозвали Автобус, так оно и утвердилось. Те, кто не знал, что еще в комсомольском оперативном отряде подручный разливщика стали Могилев получил грамоту из области за двух задержанных опасных преступников, конечно, с первого взгляда не приобретали особого доверия к такому работнику милиции.

— Я получил ваше приглашение, — не без некоторой иронии начал Цунин, — в необычной, правда, форме. Поставлены точные часы, — он бросил повестку на стол. — Должен сказать, что моя работа отнимает двадцать четыре часа в сутки.

— Я не собираюсь… долго задерживать, Владимир Алексеевич, — ответил Могилев, неожиданно проглотив слово «вас». — Вероятно, вы сами догадались, о чем будет речь.

— Нет. — Откинув голову, Цунин сказал, как припечатал. Взгляд его, сопровождающий это резкое «нет», можно было понять по-всякому, например: «Что у меня может быть общего с милицией?»

— Разве вы не знаете, что Нэмир Кравец, ваш футболист…

— Минуточку, — поднял руку Цунин. — Этого человека мы исключили из наших списков, из списков наших знакомых и больше не считаем, что он имеет к нам какое-либо отношение.

— Но мы расследуем обстоятельства его гибели, — Могилев начал запинаться, — вы его хорошо знали…

— Хорошо знали, а теперь не желаем знать. Кстати, товарищ лейтенант, вот что, Сегодня я здесь и отвечу на все ваши вопросы. Вы уже разговаривали с нашими ребятами, приходили на тренировку — я должен сказать, что в таких случаях нужно прежде всего обращаться ко мне, а не к ним… Если вы немного болельщик, вы сами представляете, какая у нас напряженная жизнь. Мы боремся за высшую лигу. Это требует… За успехи в спорте вообще платят жизнью, не как думают некоторые наши обыватели. А такие вызовы, — он покосился на повестку, — допросы, вы сами представляете, как они действуют на людей, на их нервы, на их… Так вот, товарищ лейтенант, я полагаю, что наш сегодняшний разговор на эту тему будет последним. Тем более — с футболистами. Поставьте себя на место человека, которому предстоит ответственнейший матч, а его вызывают в милицию для «дачи объяснений», как у вас в повестке написано, — Цунин, прищурив глаза, слегка улыбнулся и покачал головой. — Я полагаю, что вы сделаете выводы. А сегодня я к вашим услугам.

— Прежде всего я хочу, чтобы вы… — начал Могилев и остановился. Нужно было собрать мысли, разбежавшиеся от цунинской тирады. — Мне хотелось бы знать, что вы думаете…

— О, что я думаю. Футболист уходит, ему мстят — не надо быть гением, чтобы понять ваши поиски. В нашей команде двадцать четыре человека, вместе с тренером и запасными — у вас будет двадцать четыре алиби. Сам я весь вечер 16 мая провел дома — если вам понадобится, я назову людей, которые это подтвердят. Дома были и футболисты. Им полагалось отдыхать — у меня есть люди, которые это постоянно проверяют. За нарушение режима я наказываю… ребята знают, как наказываю, охоты самовольничать нет. Все соответствующие оправки я представлю, но, еще раз, пусть эта приятная беседа будет последней.

Могилев дал ему выговорится и спокойно заметил:

— Вы неправильно меня поняли, Владимир Алексеевич, и не дали закончить мысль. Я вовсе не хотел сказать, что мы подозреваем в чем-то вас или ваших футболистов. Но вы хорошо знали Нэмира Кравца — так вот, что вы думаете о нем как о человеке, о его жизни, его знакомых, может быть, у него были недруги? Вот что нас интересует.

Цунин и сам почувствовал, что с «двадцатью четырьмя алиби» он перехватил, но, не смутившись, заговорил прежним, слегка поучающим тоном:

— Недруги? У каждого из нас они есть. В команде к нему очень хорошо относились, хоть он и был страшно высокого мнения о себе. Человек есть дробь…

— Вы говорите, хорошо относились, Владимир Алексеевич, а мне, будем откровенными, кое-что странным показалось. Я действительно разговаривал с некоторыми вашими футболистами, и никто из них ни капли не пожалел… Ни малейшего не было сожаления, что погиб все-таки человек, с которым многое связано, товарищ, пусть бывший… Такое, не очень хорошее, впечатление у меня осталось, не знаю, правильно оно или нет.

— А как бы вы отнеслись к человеку, который поднял руку на то, что вы создавали годами?.. Вы сказали, будем откровенны. Вы еще мало знаете. Я собрал наших ребят и сказал, что Нэмир Кравец получил свое, заслуженное, и что если кто-нибудь захочет последовать его примеру, может произойти то же самое… Этих слов вам никто из наших не передал, а вы могли бы, пожалуй, ссылаясь только на них, завести новое дело. Но не стоит, ничего это не даст. Все гораздо проще: я верю в Возмездие. С большой буквы. Если хотите, верю в судьбу.

— Прошу прощения…

— В судьбу, — повторил Цунин. — Верю, что она рано или поздно платит по заслугам. Разве у нас мало людей, которые искренне верят в бога? Вам это не кажется удивительным? А у меня другое. Сразу не объяснишь, потребовалось бы рассказать всю свою жизнь, — уже доверительно продолжал он. — В юности, например, я принадлежал к «отвергнутым», теперь появилась такая социальная категория для подростков, тех, которые не могут найти себе друзей, добиться их привязанности. Я искал ее, меня третировали. Тут или не тут, а может быть, через людей, о которых я не хочу рассказывать, но у меня отлилась вера в то, что судьба, в конце концов, оплатит мой счет. А чем жить в такой ситуации, как моя, если не верой, не надеждой? Судьба оказалась справедливой. Тем, кому я мысленно посылал проклятия, не повезло в жизни. Извините, в лирические воспоминания ударился… — Взгляд Цунина при этих «лирических воспоминаниях» стал таким, какой, вероятно, бывает у милосердной судьбы, когда она решается оплатить чей-то жестокий счет.

— Я верю, что неблагодарность тоже должна быть наказана, если бы это сейчас не произошло с Нэмиром, рано или поздно он все равно сломал бы себе шею. По-моему, судьба очень часто все решает по справедливости… наблюдать только нужно. И можем ли мы, я в особенности, пожалеть такого человека? Мы создали команду, мы только начинаем расти, а тут находятся . . . которые продаются. Представьте себя на моем месте. А если уж убивать, скажем, из рогатки, так нужно было того зазывалу, Борисова, удивительно противный человек. Разрешите воды? Разволновался…

На самом деле Цунин безукоризненно владел собой. Он никогда и ни с кем не шел на откровенность просто так, потому что «потянуло». Своей полуцинической-полуиронической исповедью он думал совсем морально обезоружить зеленого, как ему казалась, милицеишку. Но так не случилось. Могилев уже поборол в себе некоторое замешательство перед «вторым человеком в городе», а слова, которые он услышал, — хотя, конечно, далеко не все принял всерьез — настолько противоречили его собственным убеждениям, что теперь в Цунине он уже видел одного из своих моральных противников, тех, с кем вступал в психологические поединки.

Когда тренер, выпив воды, поднял на него взгляд, Могилев очень хотел закатить ему хорошую отповедь, что жизнь человека ценится вовсе не такой валютой, как трактует Цунин… Но сдержался и спокойно сказал:

— Я вас прошу, Владимир Алексеевич, вот вам листок бумаги, сядьте за столик, пожалуйста, в соседней комнате, вам никто не будет мешать. Напишите все, что вы знаете о жизни Кравца, его знакомых, как он относился к, вам, к товарищам.

Цунин, опять недобро сощурив глаза, молча взял бумагу и направился к двери.

— Про судьбу и возмездие можете не писать, — продолжал ему вдогонку Могилев. — Кстати, все ваши ребята придерживаются такого же мнения… насчет судьбы и Нэмира?

— Все ли, не знаю, — бросил Цунин через плечо. — Но я еще раз говорю, не очень желательно, чтобы вы допрашивали всех. Я полагаю, что этого не захочет и Леонид Михайлович Вишунов, ваш уважаемый начальник, мой большой друг и ярый болельщик…

К Леониду Михайловичу и идти пока особенно не с чем, подумал, оставшись один, Могилев. Не доказано даже убийство ли это. Правда, один из жителей села рассказал, что незадолго до катастрофы он видел на рельсах две человеческие фигуры, но если танцевать только отсюда… Стоп, две фигуры… Могилев схватил телефонную трубку, набрал институтский номер Подосенова:

— Здравствуйте, это опять… Хорошо, что узнали. Слушайте, я хочу уточнить одну вещь: вы говорили, что ваш друг пришел в зеленом свитере…

— Черт возьми, — говорил Могилев, расхаживая по комнате и нервно ероша волосы, — так я и не научился от этого защищаться…

Его друг Сергей в ответ на королевский гамбит, которым начал партию Виталий, поставил своего черного слона перед королем. Дальше последовал жестокий удар по флангу белых.

— Но ведь есть какая-то защита! — продолжал в отчаянии Могилев. — Я слышал, что, по теории, твоего «страшного» слона тут ждет гибель. Может быть, раскроешь секрет?

— Да-а, — лениво протянул Сергей, растягиваясь на кушетке, где они только что играли, — тебе раскрой, глядишь, встретимся в городском турнире… Честно, я сам не знаю, как защищаться, подумать надо. Таш! — крикнул он через стену. — Долго ты еще там шипеть будешь?

— Это не твоя жена шипит, а картошка жареная, — комически поправил Виталий.

— Когда они шипят, голоса у них одинаковые. Таш, не прикрывай ее крышкой, упаришь, весь вкус пропадет. И вообще, ты там скоро? Гости хотят. — Из кухни женский голос отвечал что-то неразборчивое. — Ладно, — Сергей, подмигнув Виталию, энергично спрыгнул с кушетки, так что вслед за ним свалилась доска с фигурами. — Хозяйка опаздывает, сделаем «открытие» без нее. — Он поднял с полу бутылку «Рислинга», немного налил в стаканы. — Давай для аппетиту.

— Неэтично, друже, — рассеянно покачал головой Могилев, — за здоровье именинника без его супруги.

— Простит. За здоровье именинника будем пить всей компанией, — сказал Сергей, — а сейчас, — добавил он негромко, — за успех того дела, за раскрытие…

— Да, — махнул рукой Виталий, — за это и пить не стоит. Говорю же, не научился я с такими «слонами» воевать. Знаю, один-два хода правильно сделать нужно, а найти не могу. В оперативном отряде до чего было здорово. Помнишь, как в рейд ходили? Все на своем месте: мы — это мы, они — это они. Раскуси такого слона, если он на каждом шагу законными статьями сыплет. Конечно, мы уметь должны. Я не знаю, научусь ли. Пока на вооружении у сторон чистая логика — скользю… скольжу, как по гладкой лыжне, доходит дело до психологии — трамплин за трамплином…

— Так ты и не узнал, кто этот Петренко?

Сергей Чарусов и Виталий Могилев еще в пору заводской своей жизни — теперь казалось, такой далекой — работали вместе в оперативном комсомольском отряде, были внештатными сотрудниками милиции. Потом один по горкомовской рекомендации поступил в уголовный розыск, другой — «по зову души» — потянулся в журналистику. Друзьями они все равно оставались неразлучными, не помешало этому и то, что Сергей в прошлом году женился. Как газетчик, он «шефствовал» над милицией, народными дружинами, комсомольскими отрядами. Понятно, что Могилев иногда с ним делился и тем, что полагалось «для служебного пользования».

— Не узнал, — ответил он, — какая-то чертовщина, клубок противоречий. Из Москвы ответили: в Ленинской библиотеке билет с таким номером в самом деле был у Петренко, Вячеслава Ивановича, студента института стали и сплавов. Звоню в институт — он его закончил три с половиной года назад и поехал по распределению к нам, на металлургический завод. И отсюда подтверждение в Москву пришло: явился на работу. А захожу в заводской отдел кадров — не было в том году такого молодого специалиста. Будто назло, трое Вячеславов Ивановичей, двое закончили институт стали и сплавов, но ни один не Петренко. Инспектор, который тогда был, конечно, уже не работает, несколько их сменилось. Что скажешь?

Сергей ничего не успел сказать: вошла Наташа, которая неизвестно когда уже сменила кухонное платье на гостевое. На смешливо покачала головой, взглянув на стаканы.

— Не сердись, Таш, — подошел к ней Сергей, — мы решили аппетиту побольше нагнать для твоей картошки. Готова она? Я сам притащу сковородку, ты присаживайся пока с гостем.

Виталию нравилось бывать в этой семье — одной из тех, где умеют открыто и в то же время ненавязчиво для посторонних любить друг друга. Наташа работала в медицинском институте, познакомились они в прошлом году в экспедиции, где Сергей проводил отпуск, — при необычных, очень романтических обстоятельствах познакомились, даже, рассказывали, чуть не погибли оба. Наташу никто бы не назвал красивой: смуглая, с косящими немного глазами, вдобавок очки придавали ей чересчур уж интеллектуальный вид. Но стоило поставить себя на место Сергея в тот момент, когда она начинала разговаривать с ним — именно с ним, и именно когда начинала — встретиться с ней глазами — чтобы понять: если ему не любить ее, такую, то кого же…

Здесь не нужно было друзьям, как в пошловатой, хотя и популярной песне, «делить счастье на три части», не приходили в голову унылые мысли о том, что, дескать, самому-то давно вышло время семью завести. Виталий здесь отдыхал, как раньше, бывало, под душем после жестокой, горячей заводской смены. А вот сегодня — такой вечер, друг именинник, а нерадостно, в голове все утренний разговор с начальником отдела Леонидом Михайловичем Вишуновым, которого Цунин, кажется, не зря назвал своим (большим приятелем и ярым болельщиком.

— Ты слышал, что такое презумпция невиновности? — устало говорил Вишунов. — А у тебя получается какая-то «презумпция виновности». Ты даже не знаешь, почему, по каким мотивам твой потерпевший ушел из «Экспресса», а связываешь его гибель непременно с этим обстоятельством.

— …за Зурбаган! — встряхнул Виталия Сергей своим громким, по-мальчишески озорным возгласом.

— Что? Какой Зурбаган? — не сразу очнувшись от своих мыслей, спросил Могилев. Наташа рассмеялась.

— Это я у нее спрашиваю, — объяснил Сергей, — куда мы в отпуск поедем. Она говорит: «Конечно, в Зурбаган, куда еще с тобой».

— А скоро у вас отпуск?

— Уже через пять дней, — вскинул голову счастливый именинник. — Давайте, в самом деле, последний тост за Зурбаган, дьявол его знает, где он находится, но где-то есть, разве не так? Затянем: «Надоело говорить и спорить…»

— Закурить можно? — перебил его Виталий. — Э, я знаю, у вас только на балконе. — И несмотря на протестующее Наташино: «Закуривай здесь!» — открыл дверь в холодные сумерки.

Сергей вышел за ним.

— Так как ты собираешься распутывать свой клубок противоречий? — негромко спросил он, без всяких предисловий возвращаясь к прерванному разговору.

— Друг ситный-мартенситный, — ответил Виталий, — если бы все дело было только в этом клубке. Мой высокочтимый начальник велел больше не беспокоить Цунина и его команду, «пока не появятся обоснованные данные». Получил, должно быть, внушение от Степана Емельяновича или от других меценатов нашего футбола. А как они появятся, данные, если не беспокоить? У Цунина двадцать четыре алиби — проверить бы каждое из них для начала, да попристальнее. Каждое цунинское слово надо выверять и проверять. Для меня одно ясно, что он не может работать тренером, пусть даже и не имеет отношения к тому случаю. Или у нас первое дело — мяч, а потом все остальное? Тренер, по-твоему, воспитатель? А что воспитает этот человек с повадкой циника и верой в судьбу, которая всегда за него? За него, пока в роли судьбы, например, Степан Емельянович, главный наш болельщик…

— Слушай, — спросил Сергей, — а ты в самом деле уверен, что это убийство?

— Нет! — почти крикнул Могилев. — У меня тысяча вариантов, как объяснить всю историю, даже не самоубийством, а просто несчастным случаем. И чужой плащ на потерпевшем: машинист наехал на человека в плаще, а у нэмировского друга провал памяти, он утверждает, что никакого плаща не было, один зеленый свитер. Формально все можно объяснить, никого тогда беспокоить не надо будет, тем более о погибшем плакать некому: семьи нет, для друзей — предатель, не жалко…

— Ужас, как подумаешь…

— Поставим резолюцию — «несчастный случай», закроем дело и забудем, что вероятнее всего, эта история — тонко рассчитанная месть.

— Значит, ты уверен?..

— Я говорю, ни в чем я не уверен. Пусть ищут какого-то Петренко, Нэмир Кравец взял аванс у Борисова и исчез неизвестно куда. Борисов, кстати, не особенно жалеет об этом авансе: должно быть, такой несчастный случай — дело удобное, на него еще кое-что списать можно.

— Так у тебя не все логично получается, — заметил Сергей. — Если это месть, для чего понадобилась комбинация с читательским билетом? Нэмира все равно опознали.

— Опознал случайно его близкий друг. Кто предвидел? Впрочем, я согласен, тут логики мало: если уж это, по Цунину, возмездие справедливой судьбы, так никакого камуфляжа не надо. Но в таких случаях думают больше не о логике, а о том, как лучше спрятать концы.

— А чужой плащ? Сама улика.

— Человека в зеленом свитере на шпалах могли бы издалека заметить. А насчет улики — опять же, кто бы подумал, что плащ чужой? И что от него осталось после того, как побывал под поездом? Я говорю, все учтено.

— Но ведь он был еще живой, когда на него наехали, — сказал Сергей. — Что же, его оглушили и оставили на рельсах, да плащом прикрыли заботливо? Ничего себе…

— Предположений тут, Сергей, сколько угодно. Ты говоришь — логика. А жизнь подсовывает нечто неуклюжее, с точки зрения этой самой логики. Тот же Нэмир — почему он решил уйти из «Экспресса»? Борисов его переманивал в команду высшей лиги, но она там еле держится, ей пророчат на будущий год первую лигу — потому, собственно, и подыскивают чужие таланты, свежую кровь. А «Экспресс», наоборот, наверняка попадет в высшую. Где лучше перспектива? Что еще могло его соблазнить? Он неплохо жил здесь, и там тоже не столица… Все не то. Как бы мне пригодился человек, который побольше знает об «Экспрессе», людях, взаимоотношениях, свой человек там…

— Разведчик в лагере противника?

— А что ты хочешь? Раз Владимир Алексеевич выставляет такие «ежи», ничего не остается, как идти в обход, чтобы его не беспокоить… Многое мне страшно любопытно в этом «Экспрессе». Например, там играл такой Паша Сорокин. Жена его — помнишь, конечно, Тамару Сорокину, бегунью, нашу гордость, третьей в Союзе была. Так вот, в прошлом году она тихо уехала из нашего города, муженек тоже, и, говорят, в разные стороны — разошлись они. Она сейчас в Ташкенте, городе хлебном, он неизвестно где. Но когда я первый раз пришел к футболистам по нэмировскому делу, стал их спрашивать, ребята переглянулись, и один, помню, сказал: «Нэмир вроде Паши Сорокина». Говорю, своего человека бы там иметь, чтобы можно было без всякого «беспокойства»… Пойдем, хозяйка твоя заждалась.

Чай пили молча. Уже вставая из-за стола, Сергей сказал, как бы про себя:

— А к ним во вторую команду на тренировку все желающие могут приходить…

— Ты о чем? — удивленно поднял брови Могилев.

— Таш, — повернулся к жене Сергей, — я говорил тебе или нет, что я неплохо играл в футбол за свой листопрокатный?..

Закаспийские островерхие горы не умеют, как наши, растворяться в ночи, все время их можно разглядеть на небосклоне. Зубцы кажутся выше звездной сыпи. Вот вынырнули с той стороны перевала еще звезды — красная, зеленая — быстро набирал высоту АН-24… Не ощущает ли он себя в это время ракетой, чей старт — в иные миры?

Автобус, прежде чем отправиться в Закаспийск-2, кружил по старому городу. Народу прибавлялось. Взобралась молодая компания с гитарами и недопетой песней. Я оглянулся на шумливые голоса и вдруг увидел, что на одном из задних сидений разлегся в запачканном пиджаке «душой нараспашку» и дремлет наш Славка Косинов. Как он оказался в автобусе, я не заметил.

Пока раздумывал, не шмыгнуть ли в открытую еще дверь — такая встреча вовсе не входила в мои планы — Славка зашевелился, хлопнул себя по лбу и посмотрел на меня.

— Сергей! О, ты тоже здесь! — Конечно, он начал протискиваться сквозь эту перекрикивающую весь мир компанию с гитарами и вскоре оказался рядом со мной.

— Ты куда едешь? — подмигнул он. — Деловое свидание под закаспийской луной?

Я помедлил, думая больше о том, как теперь отвязаться от него. Будто нарочно!..

— А ты куда? — спросил я.

— О, у меня…

Он не договорил. Я заметил, что он не так уж пьянехонек. Есть люди, на которых эти «градусы» моментально накатывают и столь же быстро отходят.

— Большое дело? — спрашивал я.

— О, еще бы…

— А что скажешь завтра Владимиру Алексеевичу?

— Владимиру Алексеевичу… — он странно, как будто изучающе, посмотрел на меня. — Ты где выходишь?

— На следующей, — сказал я первое, что пришло в голову. Он сунулся к окну:

— О, живет твоя отрада… Горы кругом. Ты не ошибся? — Опять странный взгляд.

— Третий участок! Третий! — громко объявила, между тем, кондукторша.

— Да, я сейчас выхожу. — Я поднялся. — А ты-то чего встаешь?

— Я тоже сейчас выхожу. — Он отвернулся.

Что-то «не совсем», хотя я не допускал мысли, что Славка… Но обратного хода не было, и я пробирался к двери, совершенно не представляя себе, что это за третий участок.

Автобус, завывая, трудолюбиво лез в гору, потом его сильно тряхнуло — отовсюду послышались женские «охи» — и мотор с песней облегчения потянул под уклон. Все это время за стеклами я различал только огромные камни.

Но вот дверь открылась, и я — ничего не сделаешь — спрыгнул на придорожную щебенку. Прошло с полминуты, прежде чем вслед за мной вылез раскрасневшийся Славка. И больше никого…

Здесь, где мы вышли, как раз кончался горный проход. Впереди, внизу, лежал аккуратный, расцвеченный Закаспийск-2; дома с огоньками напоминали выложенные одна к другой стоймя косточки домино. Ночь посылала кому-то позывные негромкими, короткими гудками.

— Куда теперь? — спросил Славка резким, чеканным голосом, какого я у него никогда не слышал. — Будь другом, посиди со мной на скамеечке. — Он показал большой гладкий камень, отшлифованный, должно быть, многочисленными пассажирами, в разные времена ожидавшими здесь. — Мне хочется с тобой поговорить.

— А как же твое дело? — Я изо всех сил старался быть спокойным.

— Мое дело — это мое дело. Поговорим…

На второй минуте сегодняшнего матча я оказался с мячом в самой штрафной площадке закаспийского «Сейнера». Футболисты иногда говорят: «Когда у тебя мяч, вокруг все друзья». Смысл темноват, но, конечно, в такой момент тренер и товарищи по команде готовы простить тебе все обиды и прегрешения, возвеличить, ты стал волшебником, держишь в руках жизнь… Но этот миг проходит, как неожиданное счастье свободного падения, — а потом, после матча, слушай Наставника, он аккуратно разложит по полочкам твой порыв и прорыв. Поставит диагноз: у тебя окажется или «слабое видение поля», или «недостаточное чувство коллективизма» (это если решил сам ударить по воротам вместо того, чтобы пасовать товарищу, которому, по мнению тренера, было удобнее), или еще что. Каждый из таких недугов наказуем.

Но когда у тебя мяч, о таком «приземлении» не думаешь, а видишь наседающих противников, и ребята в футболках твоего цвета — не то что лучшие друзья для тебя, а дороже отца родного. Особенно этот Генка Гуреев, которого ты, как человека, терпеть не можешь — но сейчас он так удачно оказался рядом, чтобы снять с тебя непомерную тяжесть, именуемую «мяч у…» И когда отдаешь ему чувство огромного облегчения, не оставляет вначале места даже радости оттого, что Генка сунул мяч в сетку закаспийцев.

Игра кончилась, мы «на земле», другие отношения, все другое — но как часто в жизни бывают ситуации, когда мысленно оглядываешься, кому бы отдать «мяч»… Но если некому и некуда, силы будто удваиваются.

Долго мы со Славкой, оставшись одни на середине дороги к Закаспийску-второму, разглядывали друг друга в упор.

— О чем ты хочешь поговорить? — спросил, наконец, я.

— Да присядь…

— Мне некогда.

— Будет время. Тебя не ждут.

— Кто не ждет?

— К кому ты ехал. Конспиратор чертов…

— Что ты имеешь в виду? — уже окончательно насторожился я.

— Я-то знаю, что имею в виду, а вот ты скажи, зачем тебе это? Работаешь в редакции «Металлиста», а нам говоришь, на заводе, в листопрокатном. Что мы, газет не читаем? «Сэч» — там постоянно. Это твой псевдоним: Сергей Эдуардович Чарусов. Написал статью Сэч — хоть голову с плеч…

— Знаешь, — сказал я, — тебя это, во всяком случае, не касается. Сегодня, вообще, странно себя ведешь. У тебя, кажется, есть дело, да еще большое? Так пожалуйста.

— Погоди!.. — Я хотел идти, но этот «малыш», как его прозвали в команде, с такой силой удержал меня за руку, что я чуть «не свалился на спину. Я увидел его решительные и в то же время какие-то испуганные глаза. — Извини. Я хотел сказать, что нам прятать друг от друга нечего. Ты мне нужен, понял?

— Вот как?

— Помоги мне. Я сейчас совсем растерянный человек. Присядем же. Я знаю, что ты не зря это все. Я чувствую… Говорить можно?

— Когда начинал, не спрашивал разрешения. — Я вырвал руку. — Теперь уж говори. Присаживаться не будем, прогуляемся. Туда, — показал я в сторону Закаспийска-второго.

— Я знаю, что ты не зря, — повторил он после паузы, когда мы уже шагали по асфальтовому шоссе. — И Наставник молчит, он не удивился, когда я ему сказал, что ты из газеты. (Я чуть не выбранился как следует.) Ты хочешь книгу написать? Я знаю, журналисты так делают, под инкогнито приобщаются к жизни.

— А ты встречал многих журналистов?

— Я в курсе, не маленький, — махнул он рукой. — Вы хотите связаться с жизнью, а жизнь с вами не хочет связываться, — хихикнул он (Славка вообще больше хихикает, чем смеется). — Извини, это я прочитал, не помню где. Так я не знаю… Ты будешь правду писать или как вас натаскивают?

— Ты сказал, тебе надо чем-то помочь, — напомнил я. — И что ты растерянный человек.

— Вот ты и поможешь, поможешь, — быстро заговорил он, — если правду напишешь. У тебя будет книга о Наставнике? Или про всех нас?

— Рано еще говорить о книге.

— Книгу надо, чтоб правда, — повторил он. — Люди что видят? У нас — победы, победы. А ценой чего победы? Рушится человек. («А это выражение ты где прочитал?» — чуть не вырвалось у меня). Наставник устроил, что мы все под ним. Эта новая система подготовки, немецкая, что ли… как она тебе?

— Новая? Недавно появилась?

— Нынешней весной. Наставник где то выискал, говорят, за границу ездил. Ты думаешь, сколько выдержишь с такой системой? Быстро из тебя выкачают, выжмут все полезное. Жизни нет, давёж. Наставнику одно — вперед, вперед. Все выжал из человека — до свидания, прекрасное создание, другие найдутся… Я, может, без футбола жить не могу. Что теперь со мной будет? Я у него на пороге. Обратно идти на завод? Пойми, как это, когда человек к футболу прикипел на всю жизнь… Правильно кто-то сказал: у нас Зурбаган, романтика борьбы и сильным житье, сильные выживают. Ты уже почувствовал нашу атмосферу или нет?

— Немного.

— Степка Чинорьян и Генка Гуреев — вот тебе атмосфера. Черт их добыл где-то, Степка уже и не играет, на запасных сидит, а смотри, как Наставник за него горой. А он горой за Наставника. И Генка. Мне тоже от них доставалось, когда лишнее слово скажу.

— Доставалось?..

— А ты, что, не знаешь? Узнаешь. Это у них называется «приводить к тихому знаменателю». А нашим ребятам нравится такая железная атмосфера. Тем, нашим, которые в рост идут. Они готовы молиться на Владимира Алексеевича. Неизвестно же, кому придется завтра в аут. Каждый думает: авось не мне, авось до конца карьеру сделаю, выйду в экстра-класс. А Наставнику наплевать на нашу карьеру, он на свою работает.

— Вот он узнает о нашем разговоре, — вставил я, потому что очень уж Славка разгорячился.

— Ты, что ли, вдруг да расскажешь? А мне все равно. Я для вас отрезанный ломоть. Я правду везде буду говорить. Доберетесь до меня, шиш вам. Ты правду пиши, вот что… Послушай, — он остановился, — а все эти наши денежные комбинации, ведь они, по-моему, против закона?

— Разобраться еще надо, — заметил я. Мне сейчас не хотелось говорить на эту тему.

— Опоздал человек на десять минут на тренировку или еще что — плати «добровольно» десять рублей. С тобой такого не случалось?

— Нет.

— Будет. Это ж против закона, такая добровольность. Наставник говорит, деньги идут в спортивный фонд города. А на самом деле куда? Стадион построили, массажистов пригласили — это Степан Емельянович сумму выискал, директор завода, он такой болельщик…

Многое из того, о чем говорил Славка, уже не было для меня открытием: кое-что я узнал за три недели в «Экспрессе». Особенно за последние две, когда играл в первой команде, этой самой. Сюда, кстати, вовсе не рассчитывал попасть, полагая, что и во второй команде сумею собрать все, что нужно. Однако у Наставника были свои соображения. В сером невзрачном, поношенном костюме и такой же кепке появлялся он на тренировках второй команды, где я оказался в начале своего нынешнего журналистского отпуска. Однажды отозвал меня — я и не знал еще, что это он сам, Владимир Алексеевич Цунин — и спросил приглушенным баском:

— Давно играешь в футбол?

— Как сказать… вообще-то давно, — ответил я. — Был перерыв…

— Хочешь попробовать в первой?

Я растерянно молчал.

— Людей не хватает, — продолжал он как бы про себя, поморщившись, — искать надо. В общем, приходи, будь завтра у нас на тренировке. Предупреждаю, придется тяжело, а получится ли что-нибудь — неизвестно…

Через несколько дней он сказал, что возьмет меня в Среднюю Азию, где ожидались календарные игры («у тебя отпуск, это нам кстати»). Эти матчи, стало быть, и решат, буду я в команде или нет. Узнав о моей поездке, Наташа поджала губы:

— Тогда я соберусь к сестре, пока отпуск не кончился, пять лет ее не видела. Не все ли равно, где тебя ждать?

…Узнал многое. Например, что в Закаспийске живет Паша Сорокин, который до середины прошлого сезона был центральным полузащитником «Экспресса».

Встретиться с этим человеком мне было очень нужно. Из-за Славки не удавалось: он, Сорокин, сегодня в ночь работает на своей насосной станции, наверняка уже ушел. А завтра утром мы улетаем…

— Знаешь что? — прервал я Славку. — Ты все — правда, правда. Наставник тебя выбрасывает, и ты его «разоблачаешь». Сколько играл, и тоже поддакивал ему, и нравились эти порядки, железные, как ты говоришь. Доверие у тебя на ябеду смахивает, вот что. Теперь я тебе тоже правду скажу. Книжку я про вас писать не собираюсь… сейчас, по крайней мере. А ты эту правду о Наставнике своем не испугайся в другом месте выложить.

— В каком другом?

— У нас в городе, в милиции. Когда будешь рассказывать о том, что у тебя произошло с Нэмиром, и почему на нем оказался твой плащ. И зачем ты ездил в Космос. Я узнал…

Говоря это, я круто повернулся к Славке. Но на лице у него не было ничего.

— В чем признаваться? В чем? — Славка оглядывался по сторонам, словно ища подмоги. — Он сам виноват. Я под поезд его не толкал. Он шел куда-то. Мы с ним слово за слово. У меня такое настроение было, Цунин уже намекал, что выгонит… Кравец — восходящая звезда, его в высшую лигу переманили. Мне тогда казалось, меня все презирают, а он особенно «возникал». Врезал я ему, он бац на рельсы, а у меня в жилах стужа: сейчас вскочит и за мной, он сильнее меня. Плащ на него кинул, он барахтался, я бегом с насыпи, а дальше я и не видел… Черт знает, почему он встать не успел.

— Ты об этом расскажешь не мне, — повторил я.

— Да ты что, — он опять оглянулся по сторонам, — ты никак доносить собираешься? Ты как платишь за доверие?

— Лучше всего, если ты сам…

Договорить я не успел: он быстро нагнулся к земле…

Я открыл глаза. Вокруг уже светлелось. Туман, который повис, вроде огромных белых флагов, на остриях гор с полуночи, «спарашютил» на город. И хотя наступал день, море оставалось невидимым даже здесь, в такой близи, что быстрый плеск волн подсказывал: пройдешь с десять шагов по сырому песку — и ступить в воду.

Я поднялся с деревянной скамейки — едва ли не единственной на весь этот импровизированный пляж — на которую было прилег, думая вздремнуть немного, прежде чем возвращаться в гостиницу. Когда пробирался по бледно-серым, тесно застроенным «девятиэтажками» улицам Закаспийска-второго, казалось: едва приклоню голову — и сон возьмет свое. А теперь усталость, бессонная ночь — все отступило, только стоило мне чуть вернуться мыслями назад…

Что теперь стало со Славкой, я не знаю. Увидев булыжник в его руке, я понял, что «градус» у него все-таки не прошел и мне средств больше выбирать не приходится. Хватило сил свалить его на землю и вырвать камень, и тут же я задал спринту: при моей ситуации ввязаться в серьезную драку — последнее дело. Больше я Славки и не видел: туман все закрыл, а я неожиданно оступился и полетел в кювет. Придя в себя, разглядел, что на мне все разорвано — сцепились мы все-таки здорово — и вдобавок на лбу ссадина кровоточит… Славка исчез.

Но в таких случаях в меня, как говорят, вселялся бес или кто-нибудь из той же фамилии. Я упрямо решил не сворачивать со своей сегодняшней боевой тропы. Добраться до Закаспийска-второго отсюда было нетрудно и в тумане: надо только идти все время: вниз. Не вернусь, думал я, пока не поговорю с этим Пашей Сорокиным.

…После первого среднеазиатского матча Наставник дал мне понять, что «мои акции котируются». Что он все-таки за Наставник. Ведь не может не знать: человек я случайный, перспективного футболиста из меня уже не выйдет, возраст не тот. А кормит надеждами. Ему взять от человека, что можно. Потом, когда придет время расставаться, невозмутимо скажет: «А помните наш первый разговор? Я предупреждал, что, может быть, ничего не получится…» Он говорил не только это. Часто я слышал от него: «Футбол — это Зурбаган. Романтика борьбы и житье — сильным, нет — нет».

Я-то сам себе не льщу, да и нет в моих жизненных планах ничего футбольного, а будь на моем месте кто-нибудь честолюбивее? Вот и еще одна жизненная драма…

Ждать утра не пришлось. Первое, на что я наткнулся, когда вышел из тумана в ночной Закаспийск-2, была городская насосная станция, и я вспомнил, что работает-то Павел Сорокин как раз тут диспетчером.

И вот я сижу в кресле в уютной комнатке со множеством щитов на стенах, каждый в разноцветных огнях, огоньках и огонечках, будто крошечный город, опрокинутый вертикально. Сорокин улыбается. Это длинный, худощавый… хочется сказать «юноша», так мало в нем взрослого.

— Я после вашего утреннего звонка весь день думал, как буду с вами разговаривать, и, если уж откровенно, рад был, что вы не пришли. А настойчивый, однако, народ журналисты. Я сейчас бинтик достану, а то вы кровью истечете, не успев закончить интервью… Шучу, не пужайтесь. Хулиганы зацепили? Здесь их порядочно, хотя не зря же поют: не больше, чем в Москве. Вы, говорите, видели мою жену?

— Да, в Ташкенте…

Это была целая повесть, как я — со всей «конспирацией», конечно, — разыскал знаменитую Тамару Сорокину, не решался позвонить ей («а что скажу — простите, дескать, интересуюсь, как вы с мужем разошлись…»). Выручил меня ее отец, я с ним встретился и рассказал начистоту все, начиная с «нэмировской» истории. После того, как поговорил с ним и потом с Тамарой, сидел часа два в духоте ташкентского почтамта и сочинял длинное письмо Виталию.

— О чем вы, собственно, беседовали? — уже без улыбки спросил Сорокин.

— Да, знаете ли… — я запнулся. — Все ваше личное останется между вами, меня интересует то, что касается «Экспресса».

— Конечно, наше личное никого не касается. — После паузы он вдруг добавил: — А мы еще будем вместе. Переживем все это, хотя, может быть, не скоро. — Я знал, о чем он говорит. — Ей в гору идти, а я, собственно, опускаться тоже не собираюсь. Теперь, во всяком случае. Работаю, видите, по старой специальности, первой, и ничего, проходят дни… А насчет «Экспресса» — что же она могла вам рассказать?

— О!..

— Не знаем мы своих жен, означает ваше «о», не так ли? Мне бы очень хотелось вам помочь, — продолжал он без всякого перехода, — Нэмир был моим другом, и если это их дело… Но я совершенно не знаю, что вам сказать. Разве можно кого-то подозревать в таких вещах, если нет ничего…

— Извините, — вставил я, — при чем тут подозрения? Я хочу, чтобы вы рассказали об «Экспрессе». Взглянуть на него хочу вашими глазами…

— Опять трудно. Какими глазами? Они у меня сейчас не те, что были тогда. Я во всем обвинял Наставника, а теперь вот раскаиваюсь. Разве он обещал кого-то конкретно из нас выбить в классные футболисты? Капитан, который не избавится вовремя от ненужного балласта, ко дну рискует пойти со своей ладьей. Я сам был неправ, делая из этого трагедию… Дневник прошлогодний у меня есть, там все записано, это те мои глаза. Я мог бы вам его дать, но не окажусь ли тогда в положении человека, которого изгнали, и вот он мстит? Непорядочно получается. Давайте лучше я вам расскажу не про команду, а про Нэмира.

— Вы говорили, это был ваш друг.

— Да. И еще скажу, такие люди и нужны футболу. Он играл, действительно играл, а не «работал на жилах», как большинство наших… даже в высшей лиге. В жизни у него тоже не то что легко, а как-то красиво все получалось, но не скажу, чтобы это его избаловало. Кстати, он один жил? Не успели, значит, пожениться, девушка в Свердловске университет кончает, мало кому о ней рассказывал, она еще, наверно, и не знает ни о чем… А Цунина он не любил. Тот его постоянно воспитывал в таком духе, что, дескать, Нэмир всем на свете ему, Цунину, обязан, навеки с ним морально связан. И ничего не мог на это сказать Нэмир, только мне однажды, помню, горько пожаловался: «Моя жизнь, — говорит, — рассчитана и запрограммирована, я не имею морального права отступить от программы, потому что уже слишком много в меня вложено». Вот как. С этим моральным правом Цунин переборщил. Знать надо было Нэмира: чего уж не принимала его душа, так это… стихи, может, слышали: «Клетка птицу гонит прочь, если дверца заперта». Хорошо ли плохо ли, не переносил, когда его «морально связывали», порвать старался! Некоторые неправильно понимали эту его черту, говорили, нет самодисциплины у человека. Я считаю не так.

— Вы хотите сказать, потому он и ушел?

— Вероятнее всего, да. Я говорю, хорошо ли, нет, судите сами. А может быть, опротивела цунинская атмосфера… Вот что: пожалуй, дневник вы все-таки прочитаете. Он у меня дома, приходите завтра.

— В семь часов утра мы уже летим.

— А если вы задержитесь на день? А, забыл, у Наставника строго. За эту ночь вам ведь тоже нагорит? Как там у него меры наказания: добровольный штраф… Все только добровольно.

— Вы знали Гуреева и Чинорьяна?

— Познакомился… Ужаснее всего, что и другие ребята поддерживают эти порядки, верят Цунину; иначе, мол, жить нельзя.

— Меня к тихому знаменателю приводить не будут: я еще не совсем в «Экспрессе». Так что я к вам, пожалуй, заеду днем. Да, знаете, вам бы еще с одним человеком встретиться надо. Может быть, слышали про Славку Косинова?

— Косинов? Вячеслав? Знаю его. Бывший Петренко.

— Как?

— Что вас удивляет? Он институт в Москве закончил, по дороге к месту работы женился, оригинальности или чего другого ради взял фамилию жены.

Еще одной тайной меньше…

…Я и не заметил, как исчезал туман. Бирюзой разлилось теперь море в широком полукольце темно-розового песка. Чуть подальше, говорят, к югу оно уже не зеленое, а красное, почти как кровь, от этого самого песку, размолотых горных пород, так и называется место «Кзыл-су» — красная вода.

Нет, не для того лишь я в этом «Зурбагане», чтобы помочь Виталию. Так я ему и написал из Ташкента.

Надо кончать с камуфляжем. Когда пришел в команду, сказал, что я из листопрокатного цеха, а то сразу у них появилась бы пища для настороженности: газетчик, дескать, для чего это он… Ребята-листопрокатчики, с которыми я работал раньше, меня бы не подвели. Позвони туда Наставник или еще кто-нибудь — из табельной уклончиво ответят: «Чарусов в отпуске…» — и больше ничего, а это же правда. Так я договорился. И если газетный псевдоним — «Сэч» действительно расшифровали, и то можно сослаться на однофамильцев. Да месяц — срок не ахти велик, а дальше я здесь быть не рассчитывал.

Но теперь журналист должен стать журналистом. Как из-под этого уходящего тумана, выгранивалось передо мной пока зыбкое, неясное…

Наставнику верят, за ним идут. И приведет он «Экспресс», хороший машинист, в высшую лигу. Но ценой чего, как этот негодяй Славка говорил?

Могилев изо всех сил старался унять нервное волнение. Почему-то казалось, что именно они, эти лишние вечерние часы, которые пришлось просидеть в ашхабадском аэропорту, могут решить все на свете.

Когда сел в кресло «ИЛ-18» и певучий голос стюардессы доложил, что полет до Закаспийска будет продолжаться один час — прикинул время и успокоился. Но вот начали гудеть турбины, прошло минут пятнадцать, а самолет все стоял на месте. Забегали по салону летчики, бортпроводницы открыли дверь «на улицу». Выглянув в иллюминатор, Виталий увидел, что один из четырех пропеллеров не хочет сливаться, как его братья, в сверкающий радужный круг.

Тут же объявили, что полет задерживается на два часа из-за неисправности двигателя. Пассажиры бранились, кто-то крикнул: «А если бы в воздухе? Прыгать?..» — а Могилеву невольно припомнились цунинские слова о «судьбе». И ничто не могло отвлечь мысли от этой, казалось бы, ерунды. Не читалось и о другом не думалось…

Вынырнул из вечернего неба и властно подрулил к перрону «ИЛ-18» из Москвы. Люди выходили в плащах, теплых куртках и шляпах, это зрелище привлекало и забавляло всех, кто был в аэропорту. Здесь дневная «жара по-ашхабадски» еще усилилась к вечеру: земля, нагретая, с благодарностью возвращала одолженное ей тепло…

Могилев проверил пиджак (который ему сегодня целый день приходилось таскать на руке): не выпало ли оттуда невзначай ташкентское письмо Сергея. Попалась страница, на которой тот рассказывал историю Сорокиных.

Эти слова и подняли Могилева в воздух сегодня с утра. Журналисты неисправимы. Цунин настороже, а Сергей сам в когти лезет со своими планами. Стоит немного проглядеть, как Нэмира…

На Косинова Могилев вышел почти одновременно с Сергеем. Нелегко было отыскать инспектора отдела кадров, который работал тогда, зато разговор с ним все поставил на свое место. — Выпускник института стали и сплавов Вячеслав Иванович Петренко взял фамилию жены. Своя казалась ему почему-то заурядной. Об этом рассказала и сама жена. Худенькая, с пугливым, вздрагивающим взглядом, она плакала в кабинете Могилева:

— Его не узнать стало, как он в ту команду пошел… — И чего на футбол проклятый соблазнился? Славы искал. «Судьба, — говорит, — стелет дорогу костями моих врагов». Выстелила…

Потом с начальником отдела у Могилева была схлестка.

— Задержим Косинова, задержим Косинова, — горячился Виталий, — а Наставник? Нужно выяснить, вел ли он раньше, до убийства, такие разговоры, про судьбу мстительную. Это уже похоже на подстрекательство.

— Что же вы предлагаете, товарищ Могилев?

— Допросить всю команду в качестве свидетелей. Сделать это внезапно. Сейчас они в Средней Азии, но не все, здесь тоже остались. Их допросить и одновременно послать человека в Закаспийск, они там завтра играют…

— Ну и ходы размашистые. А чего бегать за ними? Тех, кто здесь, вызывай, — опять вернулся на «ты» Леонид Михайлович, — а когда остальные вернутся…

— Рискованно, Леонид Михайлович: Цунин может узнать, примет все меры. Я хочу сам завтра лететь в Закаспийск.

— Что с тобой сделаешь… Кстати, комбинация с журналистом-разведчиком — на твоей совести, — проворчал Вишунов и добавил как бы полушутя: — Учти еще, сто тысяч твоих земляков не простят тебе, если ты лишишь нашу команду такого тренера. Понял?

…Обо всем, казалось, передумал, пока летел до Ашхабада, все варианты спокойно разобрал, а не отпускает тревога. Может быть, дело-таки не в этих злополучных двух часах, а в предчувствии, что самое трудное еще впереди?

Последние минуты полета, предрассветные, Женя провела в полузабытье, когда и не спится, и не просыпается. Пришла в себя, почувствовав, что самолет делает крен. Сразу бросилась в глаза медно-розовая пустыня, которую пересекала… хорошо укатанная лыжня. Странно? Нет, она где-то читала, что люди уже научились ходить на лыжах и по песку. Потом оказалось, что там была все-таки не лыжня, а широкая двухколейная автомобильная дорога, с высоты похожая на лыжню.

Ан-24 сделал разворот, иллюминатор вызолотило только что взошедшее солнце. А потом — толчок, сопровождаемый глухим перестуком, последний взвой моторов и — внизу уже синеватые бетонные плиты аэродрома, припорошенные тем же розовым песком. Будя пассажиров, не успевших проснуться, проворковала проводница:

— Внимание, товарищи. Наш самолет произвел посадку в аэропорту города Окшайска. Температура воздуха в Окшайске плюс пять градусов. Убедительная просьба всем оставаться в креслах до полной остановки винтов и подачи трапа.

Женя осмотрелась. Ее сосед, пожилой мужчина, который от самой Москвы спал, завернувшись в плащ, — протирал глаза и, встретив ее взгляд, улыбнулся:

— Последний раз в эту пустыню лечу.

— Да? — вежливо переспросила Женя.

— Семью забираю — и в Москву насовсем. А вы отсюда?

— Нет, — ответила Женя. — Вы не подскажете, как добраться до гостиницы?

— До комбинатской или какой?

— А разве здесь… — Больше она не успела ничего сказать: салон зашумел, люди вставали с мест.

Когда, повесив на одно плечо рюкзак, спускалась по узенькому трапу, пришлось застегнуть на все пуговицы капроновую куртку, которую там, в подмосковном аэропорту? Быково, мать еле всучила ей. Ночь в Москве была жаркой, и Женя с отчаянием спрашивала: «Ну, что я с ней делать буду? Юг ведь…», на что мать, выйдя из себя, бросила: «Оставь в самолете, если мешает». Сейчас Женя вспомнила об этом разговоре, и ей захотелось заплакать.

А люди шли мимо нее, кто-то кого-то встречал, и со стороны приземистого аэровокзальчика доносилось, перебиваемое ветром:

— Продолжается регистрация билетов и оформление багажа на рейс… по маршруту Окшайск — Волгоград — Москва. Продолжается…

Второй раз в жизни она оказывалась далеко от Москвы. В прошлом году, летом, когда перешла в десятый класс, ездила по туристской путевке в Карелию. Но тогда, по крайней мере, с самого начала было ясно, что делать и куда идти, а теперь… «Не зря сумасшедшей в классе называли, — подумалось ей. — Устроила себе «командировочку», даже ни с кем не посоветовалась…»

Действительно, даже мать не знала о ее настоящих планах. Для нее дочь решила отдохнуть перед вступительными экзаменами в университет, и все. Пришлось, между прочим, выдумать «подругу», которая, якобы, живет в Окшайске: иначе мать ни за что не отпустила бы. А она вообще никого не знает в этом городе.

…Не хватало еще, с самого начала беспомощность какая-то. Женя решительно вошла в вокзальчик и, облюбовав скамейку подальше от толпы, развязала рюкзак.

Сначала, как бывает всегда, попалось под руку не то, что сейчас надо: вырезка из многотиражной газеты московского завода, где в прошлом году проходила учебную практику. Первое опубликованное Женино стихотворение… «Другу-физику» называется.

Кто-то из рабочих с того завода на музыку переложил. Вроде «Пять ребят о любви поют…» Ездили вместе за город на массовку школьники и заводские парни и девчата и пели там, и не знали однокашники Жени, что это она сочинила. Потом, в школе, один из них подошел к ней — не тот, кого имела в виду в стихотворении, потому что  т о т, как часто бывает в жизни, ни о чем не догадывался, — и, сделав круглые глаза, спросил:

— Так это твое? В самом деле?

— А что особенного? — стараясь быть равнодушной, пожала плечами Женя. А сейчас улыбнулась про себя: таким далеким, ушедшим в историю показалось ей это все.

Но где же… Она продолжала рыться в рюкзаке. А, вот. Ставшие уже хрупкими от времени листы бумаги с мелкими фиолетовыми буквами на машинке. Размашистым почерком от руки — заголовок в углу:

Шесть страниц, а к ним приколота бумажка с фамилией, странно звучащей для человека, который семнадцать лет прожил в Москве:

Память тут же старательно подсказала Жене остальное: «Сергей Гассанович. Редакция газеты «Окшайская заря».

Все шло не так, как она самоуверенно планировала для себя в Москве.

Единственная работающая гостиница в этом городе оказалась «комбинатской», и в ней останавливались только приехавшие на нефтехимический комбинат. Маленький аэровокзал не работал ночью, закрывался, а железнодорожного вокзала в Окшайске не было, строился где-то далеко от города… Так что, едва стемнеет, встанет проблема — где ночевать.

Но пока об этом думать не хотелось. Оставив рюкзак в аэропорту в камере хранения, чтобы не таскаться с ним по городу, прихватив только сумочку, в которую затолкала и заветную рукопись, Женя вскочила в автобус — светлый, просторный, с огромными окнами, такой же, как в Москве. И тут обратила внимание, что ее куртка, зеленые брючки, кеды — все успело покрыться неизвестно откуда взявшимся песком, теперь уже белесым, а не розовым. Отряхнулась, смущенно поглядывая на пассажиров-соседей.

…Зыбучие «волны» пустыни подступали к самому шоссе, на их фоне оно выглядело совсем черным. Приближались к городу. Сначала Жене показалось, что его и нет: несколько трехэтажных зданий песчаного цвета, сбившихся в кучу и опутанных заборами и загородками, да еще множество длинношеих кранов, разбросанных тут и там, — вот и весь окшайский пейзаж. Но автобус прошел между этими зданиями, повернул — и город начал вырисовываться, светло-желтый цвет вокруг постепенно уступал место светло-зеленому, потом заголубело.

Женя слышала раньше о таких южных городах, видала в кино, и все-таки не могла сейчас отвести глаз от голубых зданий с широкими лоджиями.

Еще поворот — и город остался справа, а с противоположной стороны появилась темная полоска моря. Набережная выглядела свежо, ничто не напоминало, что рядом пустыня. Женя потом узнала, что тон задавала все же она, пустыня, а не море, не его близость. Город часто забрасывало песчаной метелью, море вспучивалось до самого горизонта…

— Девушка, ваша остановка, — услышала Женя голос кондукторши.

Автобус только что снова повернул, как и раньше, влево. И впереди уже совсем не было города, а поодаль виднелась дорога обратно в аэропорт. Да, тот самый плакат, который Женя заметила, когда въезжали в город: «Счастливого полета, веселее лица! Пять часов с минутами — и уже столица».

— Так это мы вокруг всего Окшайска вашего… — вырвалось у нее.

— Конечно, это же не Москва, — проговорил в ответ кто-то.

Женя так и не поняла, почему ей раньше не сказали, что у этого поворота нужно выходить, — когда еще ехали сюда, в город. Но спрашивать не было времени.

— Вон горисполком, «Окшайская заря» на третьем этаже, — с улыбкой напутствовала ее кондукторша.

Но когда Женя поднялась туда, ее встретило… развешанное на веревке по всему маленькому коридору женское белье. Явственно чувствовался аппетитный запах жареной курицы. Женя остановилась, решив, что ошиблась этажами. Куривший на лестничной площадке длинный юноша в клетчатой ковбойке оглянулся на нее:

— Здравствуйте, а к кому нам с вами? Она ответила резко:

— Вам не знаю, а мне нужна редакция «Окшайской зари».

— Значит, это мы вам нужны.

— Где редакция?

— Здесь редакция. — Он показал в сторону коридора, откуда несло жареной курицей.

Женя долго не могла ничего сказать. Газетная редакция вообще была для нее «святым местом»… Собеседник, между тем, с любопытством смотрел на нее.

— Так вам кого же? — спросил он.

— Мне, пожалуйста… Сергея Гассановича Джани-заде, — запинаясь, проговорила Женя.

Парень поднял брови:

— А с чего вы взяли… что он у нас работает?

В следующую секунду лицо Жени, должно быть, сказало ему очень многое, потому что он поспешно добавил:

— Вы зайдите, пожалуйста, ко мне. А на это не обращайте внимания, — кивнул он на развешенное белье. — Бытовые неурядицы периода становления. Тетя Нюся, техничка наша, временно живет в редакции.

— Это вы всем объясняете? — иронически спросила Женя, но ее спутник не расслышал: он уже гремел ключом, открывая одну из неприметных в полумраке дверей.

— Заходите.

Женя тут же оказалась в комнате с маленьким, распахнутым настежь окном, в которое можно было увидеть только серую слепую стену соседнего дома, двумя деревянными некрашеными столами, двумя табуретками и обшарпанным креслом в углу. Спутник показал ей на кресло:

— Подождите, я сейчас, буквально одну минуту, закончу информацию.

Он придвинул к себе бумагу и, раскрыв авторучку, зашелестел пером. Раздался телефонный звонок, парень снял трубку:

— Редакция вас внимательно слушает… Да, наш отдел. Нет, стихи не пойдут. Мало ли что про наш родной город? Не пойдут, хотя бы потому, что наш город не растет, как у вас, «как грибы после теплого весеннего дождя». — Он подмигнул Жене. — Кстати, после весеннего дождя грибы тоже не растут, с чего вы взяли такое сравнение?

Женя начала дремать. Теперь в этом, хоть и ветхом, но уютном кресле, дала себя почувствовать полубессонная летняя ночь. А этот парень все-таки знает Джани-заде, пусть тот и не работает в редакции…

Женю словно что-то подтолкнуло, она открыла глаза и увидела, что журналист, отложив перо, смотрит на нее в упор.

— Вы интересно спите, — сказал он.

— Простите, я с ночи… — пробормотала она, вскакивая. — Я из Москвы. — («Да вы сидите, сидите, отдыхайте!») — Мне бы хотелось…

— Да, да, я понял, что вы ищете Джани-заде. Давайте уж познакомимся: Анатолий… Очень приятно, Евгения. В переводе с греческого это значит — «Благородная». Итак…

Женя мотнула головой, перебивая его:

— Мне сказали, что он работает у вас в редакции.

— Вы сами его знаете?

— Нет.

— А кто вам сказал?

— Его друг.

— Лично я своего друга не торопился бы знакомить с таким человеком… Нет, он работает не у нас. Он перед входом в парк Шевченко чистит обувь. Иногда, правда, пишет нам, печатаем «информухи». Но чаще с ним ругаемся… Извините, конечно, я не знаю, что вас к нему привело.

— Я по делу.

— Из Москвы по делу к Джани-заде? Не далековато ли?

— Не совсем к нему… не только к нему. Может быть, и вы знаете… вы же работаете в редакции… Смотрите, — она достала из сумочки привезенную с собой рукопись на хрупкой бумаге. — Фронтовая быль о боях в районе Окшайска.

— О чем? О каких боях?

— В сентябре сорок второго года. Я сама страшно удивлялась: какие тут могли быть бои? Но здесь прямо сказано: Окшайск, юго-восточнее…

— Фронт был на Волге, а Джани… — пробормотал Анатолий, увлеченный уже чтением первых страниц.

— Он тому своему другу рассказывал, что сам участвовал в боях. Эту историю и записал его друг, мне сказал, что с его собственных слов, когда Джани-заде в Москве его навещал… — Она уже не могла остановиться: — Понимаете, я тоже очень увлекаюсь журналистикой. Хочу в этом году в университет поступать, на факультет журналистики. И вот эта история… Я и приехала, чтобы узнать получше, может быть, написать…

Анатолий читал, временами машинально поддакивая ее словам. Кто-то постучал:

— Толя! На зеленый ковер, милости просим.

— Иду, иду. — Он поднялся: — Подождите, я скоро вернусь. На «зеленый ковер» — это значит, на разнос к редактору, у него этот ковер в кабинете. Вашу рукопись пока… Впрочем, возьмите ее. Я сейчас приду.

Дверь в комнату открывалась, Женю разглядывали. Потом ей показалось, что она слышит голос Анатолия: «Это птичка-романтичка из Москвы сюда, как через улицу, перелетела». Она подошла к двери, но тут вошел Анатолий, на этот раз в дымчатых очках и очень серьезный, куда серьезнее, чем в начале их разговора. Из-за этого даже как будто ниже ростом сделался.

— Примем к сведению, примем к сведению, — забормотал он изменившимся голосом. Подсел к телефону, снял трубку, несколько раз крутанул диск — Женя видела, что он не набрал как следует ни одной цифры, — и продолжал уныло: — Окшайск, тысяча девятьсот сорок второй год. Какой год мы считаем годом рождения города Окшайска? — Тысяча девятьсот шестьдесят пятый. Он сделал вид, будто слушает трубку. — Ага. — Он комически-серьезно потер лоб, сделал паузу и неожиданно в упор посмотрел на Женю, явно уценивая эффект сказанного. Потом продолжал, словно бы в телефон: — Как же ж это так? Знающие люди утверждают, что в сорок втором году немцы были в Окшайске, а тут выходит, что не только немцев, но и самого Окшайска еще не было… Кстати, вот, девушка, — он показал в угол комнаты, — есть карта 1963 года, развернем ее, это наша область, где Окшайск? Его нет. Вот Паукино. Это село, отсюда пять часов на автобусе или час на маленьком самолете. А Окшайска нет. Какие же могли быть бои под Окшайском, которого не было?

Женя все больше убеждалась, что перед ней не Анатолий, хотя очень похожий на него парень. И одет почти так же… Но она решила пока делать вид, что не замечает этого розыгрыша.

— А Джани-заде такой человек… — продолжал, между тем, ее новый собеседник. — Стихи пишет:

А сюда придет и закатит лекцию о правильном воспитании молодежи — сбегается вся редакция. Повеселиться чтобы. Любит он поговорить. А вот о своих боевых подвигах никогда ни слова, даже ни на одном вечере ветеранов нашей области. Скромняга? В вашем рассказе он один целую колонну танков остановил, ведь это с его слов записано? Ну, за это бы ордена не пожалели, а у него даже ни одной медали боевой нет. А как он узнал такие подробности, что командир той колонны — полуслепой немец был? В танке они вместе сидели? Может, сам Джани-заде колонну вел, а не останавливал? Одним словом, — лицо в дымчатых очках сделалось еще строже, — как вы, девушка, решились по первому порыву души броситься за тысячу с лишним километров? И как ваша мама на это посмотрела, а?

Женя не отвечала.

Нарисованный новым собеседником «портрет» Джани-заде ей напомнил о том самом его подмосковном друге, который был ее соседом по подъезду и которого весь подъезд величал не иначе как «старичок Гомонок» (Гомонков — была его фамилия). Похожи чем-то друзья… Правда, тот, Гомонок, никого не «воспитывал».

Сухощавый, с узкими глазами и обвисшей кожей на лице, каждый вечер, опираясь на палку, выходил Гомонок во двор и сидел всегда на одной и той же скамейке, если была хорошая погода — засиживался за полночь. Разговаривать не любил ни с кем, только здоровался. Иногда, правда, удивлял при встрече неожиданным, не относящимся ни ко времени, ни к месту вопросом или замечанием. Женя однажды с ним поздоровалась и в ответ ни с того, ни с сего услыхала:

— А Рождественский лучше Вознесенского. По телевизору вчера Рождественского показывали, а Вознесенского нет…

Никого вроде бы Гомонок не обижал, а сторонились его люди. Из-за этой чудаковатости, что ли? Впрочем, говорили, что, возвращаясь домой после своих вылазок, он остаток ночи пишет «заявления» (это слово произносили многозначительным шепотом). Женя сама видела свет в окне его квартиры и в два, и в три часа ночи, и, хотя не очень верила насчет «заявлений», ей становилось знобко от пристального взгляда, которым встречал ее Гомонок, когда она одна поздно ночью возвращалась домой. И спешила проскочить, пролететь мимо него, будто зная наверняка, что опять спросит о чем-то несуразном.

Тем больше удивилась, когда однажды мать — было это в конце нынешней весны — вдруг сказала ей:

— Сходи-ка на четвертый этаж, тебя Андрей Евсеевич зовет. Его сейчас в больницу отправят, плохо что-то ему. (Женя не сразу и поняла, что Андрей Евсеевич — и есть «старичок Гомонок»). Он просил, чтобы непременно пришла, очень хочет тебя видеть. Не знаю уж, что у вас с ним…

Андрей Евсеевич полулежал на диване, над ним хлопотала пожилая женщина, которой Женя совсем не знала. Лицо старика выглядело безжизненным, однако едва Женя вошла, он поднял на нее глаза и проговорил ясным, отчетливым голосом:

— А… здравствуй. (Гомонок никого не называл по имени.) В журналистику, значит, хочешь? Дело хорошее.

«Колдун старый, больше никто!» Откуда он узнал про Женину заветную мечту? Она, правда, зимой участвовала в конкурсе, который Союз журналистов и Московский университет устраивали для десятиклассников, но он-то откуда…

— Хорошее дело, — повторил Гомонок. — Так, возьми, может, тебе пригодится. — Он достал из-под подушки эту самую рукопись, завернутую в прошлогоднюю газету. — В редакциях, точное дело, в корзину отправят либо в архив, а ты почитай, может, и стоит чего… Люди не знают! — повысил он голос. — Люди должны знать!

Но в эту минуту его узенькие глаза показались Жене злыми, беспощадными, она даже невольно отступила на шаг. Однако он тут же прокашлялся и говорил уже спокойно:

— Люди все должны знать. Возьми. Я записал, мне рассказал сам Сергей Джани-заде, он работает в том самом Окшайске, в городской газете…

Тишину здесь, возле пустынной пристани, нарушали только равнодушное гудение ветра, оводы и торопливый плеск моря. А люди, казалось, попали в плен к тишине и переговаривались вполголоса. Тишина заражала ленью. Хуже всего она действовала на капитана Хазина.

Он знал, что не дрогнул бы перед любой опасностью, будь она реальной и предстань сейчас тут же, прямо перед ним. Но эта тишина — неизвестно, что она готовила на завтра, что через час. И каждый день с утра, проверив часовых на вышках, позвонив сержанту Паукину и услышав его бодрый голос: «Всё в порядке, товарищ капитан!» — Хазин забирался в свою душную хибарку, лежал на койке, курил и… часто поглядывал на небольшой сейф, где вместе с бумагами была для разных разностей заперта и бутыль спирта. Он чувствовал: выпей чуть-чуть — и больше не смог бы сдерживаться.

…Серо-зеленая каменистая земля, без признаков растительности, саманные одноэтажные домики (с окнами вовнутрь), которые, особенно издали, тоже кажутся частью этой серой земли — так выглядело в сорок втором году опустевшее за войну село Окшайское.

У него была своя история. Лет сто назад море подступало к нему вплотную, и тогда здесь был форт Окшайский с пристанью, который, впрочем, никого ни от чего не охранял. Но с тех пор отошло море километров на десять, а пристань перенесли еще дальше к юго-востоку от Окшайского, туда, где нашлась удобная бухта для причала.

В получасе тихой езды в глубь степи от этой бухты кипит жизнь: здесь еще с довоенного времени строится нефтеперерабатывающий завод, сооружают его несколько десятков заключенных, искупающих свои грехи. Капитана Хазина и послали к ним начальником охраны после того, как ранили его под Белостоком за двое суток до начала войны (стрелял диверсант, да не очень метко), в госпитале ампутировали кисть левой руки и признали инвалидом. Вначале нельзя сказать, чтобы его очень угнетала эта жизнь: заявлений об отправке на фронт он не писал, во всяком случае.

Но вот с августа сорок второго года к нему на шею свалился и нефтяной склад у пристани. Раньше нефть с промысла отправляли вверх по Волге (где находился промысел, Хазин не знал, да и не интересовался), а теперь стали буксировать сюда трактором в железнодорожных цистернах по-тележному да по-санному. Здесь перекачивали в три бункера: заполнятся они — придет танкер, увезет нефть по морю. Другого пути больше не было.

Так что склад наскоро обнесли проволокой, поставили вышки, а бойцов для охраны можно было взять только у Хазина, что заключенных стерег. А у того и самого людей оставалось в обрез… Поставил он двоих на вышки, одного часового внизу, потом, чувствуя, что здесь объект поважнее, и сам перебрался в заброшенную рыбацкую хибарку возле склада, оставив заключенных на попечение расторопного сержанта Паукина.

Настоящая тревога началась два дня назад. Бункера были полны, что называется, с «пупышем», а транспорт не приходил. С большим трудом Хазин дозвонился до Красноводска — ответ был коротким и ничего не говорящим: «Ждите…» Потом, в тот же день, прошел, правда, на очень большой высоте, немецкий самолет — раньше их здесь никто не видел. Хазин уже проклинал крикливого лейтенанта, который тут командовал, когда оборудовали склад: тот о вышках позаботился, а чтоб бункера как следует замаскировать — нет, так и торчат отличной мишенью, на солнце блестят. Ну, что он сейчас сможет сделать, если его обстреляют с воздуха? И связь уже всякая оказалась нарушенной. И слухи дошли, что фашисты к Волге прорвались…

В таком нервном ожидании проводил время капитан Хазин, когда, в сумерки, устоявшуюся тишину прервал сухой, тут же смолкнувший треск мотоцикла, окрик часового и громкий ответ: «Не видишь, свои, мне командир нужен, где он у вас?» Хазин, выглянув в окно, узнал одного из тех трактористов, что буксировали сюда нефть. Тот был в обычном рабочем комбинезоне.

Часовой ему что-то еще прокричал. Тракторист, пожав плечами, спокойно направился к хибарке. Хазин зажег светильник на нефти, потому что другого света здесь не было, и встретил неожиданного гостя у порога.

— Слушаю вас, — отрывисто проговорил он, уже внутренне готовый ко всему. — Чем могу служить?

— Служить вам могу я, — медленно проговорил тракторист, опускаясь на деревянную лавку. — Для начала вот что, капитан, (Хазин еще больше насторожился: он привык к обращению «товарищ капитан…») Вот что: немцы бросают сюда танковый десант.

— Как?

— Танковый десант через наш… то есть через ваш район к нефтяному промыслу, — по-прежнему медленно, лениво, будто говоря давно надоевшие вещи, повторил неожиданный гость. — Около двадцати машин.

— Откуда вам это стало известно, товарищ…

— Лещинский. И не «товарищ» я, — добавил Лещинский после короткой паузы тем же равнодушным тоном. — Я ихний разведчик. По-вашему, шпион… А это лишнее, капитан. (Пальцы уцелевшей руки Хазина невольно дернулись к кобуре.) Это лишнее. Я же сдаюсь, за этим и пришел.

— Что ж… рассказывайте дальше, — проговорил Хазин. — Немец?

— Что? Я русский. Андрей Петрович, если вас имя-отчество интересует. — Он продолжал уже с досадой: — Разве мало русских было недовольно вашими порядками? Война многое изменила.

— Что вы еще можете доложить относящееся к делу? — спросил Хазин.

— Что еще? О себе, что ли? До войны я в Праге жил. Два года назад меня сюда забросили, в августе сорокового. А с начала войны я у них в забытых числился, только вот сегодня… Да это долгая история. Укрепляться надо. Танки же. К концу ночи будут здесь.

— Так… Вы сами пришли для того, чтобы смягчить свою вину?

— Чего смягчить? Вы мне винтовку дайте. Я русский, чтоб я за этих фрицев…

— Судьбу вашу будет решать военный трибунал, — отчеканил Хазин.

— Да? Когда бой пройдет, пожалуйста. — Лещинский говорил уже взволнованно и даже как будто немного испуганно. — Мне винтовку, у вас каждый человек на счету, я знаю…

— Винтовки у нас тоже на счету. И вообще, — рассердился Хазин, — издеваетесь вы, что ли, как мы можем доверить оружие такому человеку, как вы?

Лещинский сделал паузу. Хазин тоже молчал, словно бы сил набираясь перед тем, как сказать самое решительное.

— Так что же, вы посадите меня к вашим вшивым заключенным? — нервничал Лещинский.

— Это наше дело. — Хазин заторопился: меры действительно принимать надо, странный «гость», кем бы он ни был на самом деле, принес такую весть… а с ним самим потом пусть другие разбираются. — Пока вы арестованы. Пойдемте, гражданин Лещинский.

— Этого не будет. Я пришел сам…

— Встать! — закричал капитан, подавляя собственную нерешительность. — Позвольте мне знать, будет или не будет. «Сам!» Может быть, тем хуже для вас, Лещинский или кто вы. Если вам верить, так однажды вы предали свою родину, теперь вы предали своих хозяев, а дальше кого собираетесь предавать? Марш! Я говорю, марш!

Лещинский сделал шаг к двери, Хазин — за ним. Лещинский резко остановился… Прежде чем Хазин успел понять, что сейчас может произойти, закопченный потолок хибарки метнулся к его ногам. Крикнуть не дала жестокая боль в подбородке… Открыв глаза, увидел, что «гость» направил на него неизвестно откуда взявшийся пистолет и закусил губу, с выражением отчаяния на маленьком бледном лице…

В последнее время, еще дома, у Жени появился свой кошмар: ей часто снилось, что кто-то неизвестный негромко, осторожно постучал среди ночи в их квартиру. И это было очень страшно, она просыпалась в холодном поту и долго не могла прийти в себя.

Сейчас, однако, стучали на самом деле, и Женя это поняла, еще и не проснувшись окончательно. Открыла глаза и тут же вскочила на постели, потому что увидела себя в чужой, незнакомой маленькой комнате… Вспомнила, где она, только услышав голос из-за двери:

— Женя, вы еще не встали? Мне бы хотелось поговорить с вами, я на работу ухожу.

— Сейчас, сейчас… извините, я сию минуту, — пробормотала она.

Со стены (а стены в этой комнатке были почему-то выкрашены почти доверху в странный темно-вишневый цвет) насмешливо наблюдали, как суматошно она одевается, молодой человек и девушка, сфотографированные, по-видимому, в день своей свадьбы. У молодого человека, если судить по его глазам, мысли бродили где-то «не на земле», и это выражение глаз — как заметила про себя Женя, — странная отчужденность, похожая на тоску — только и роднило человека с давнишней фотографии с тем, кто вчера вечером открыл ей дверь в эту квартиру. Сергей Гассанович Джани-заде выглядел преждевременно постаревшим, лицо его, испещренное рубцами, при первом внезапном взгляде на него могло даже испугать. Но глаза — большие, грустновато-косящие — были те же. Повторились они и в его сыне — это он сейчас ожидал Женю.

Одеваясь, она припомнила весь вчерашний разговор с ними и самое главное — то, что ей, по-видимому, нечего больше делать в Окшайске. Сергей Гассанович, спокойно выслушав ее сбивчивый рассказ о «старике Гомонке» и его рукописи, сначала неопределенно заметил:

— Сложная история, сложная. — После паузы спросил: — А вы нас долго разыскивали?

— Нет, я сразу, только вас дома не было… я днем еще заходила.

— А то у нас город особенный, без улиц, микрорайоны есть, а улиц нет, попробуй искать с непривычки. Я полагаю, Женя, вы не откажетесь с нами поужинать?

— Спасибо, что вы…

— А то на голодный желудок и разговор нейдет, — он по какой-то странной привычке часто говорил «а то», — вы, должно быть, ощущаете. Сардар, где ты? Оставь свои чертежи, к нам с тобой девушка в гости пришла.

Из соседней комнаты послышался басок:

— К тебе девушки ходят? Ну и ну…

Сардар, сын Сергея Гассановича, оказался смуглым пареньком лет двадцати с небольшим, но уже с начинающейся лысинкой. Он с выражением юмора, в котором, впрочем, не было ничего обидного, оглядел ее и представился:

— Саша. Так уменьшительно. Разговор я слышал. Конечно, вы поужинаете у нас, иначе… мы в этом отношении очень обидчивый народ, вы изучали по литературе, — он рассмеялся.

— Вы сухого вина не желаете, Женя? — спросил Сергей Гассанович, начиная возиться со скатертью. — Грузинского. У нас для гостей специально есть. Только мы сами ни капли…

На таких условиях Женя, конечно, не согласилась.

— А то наша молодая смена, черт возьми, лет с двенадцати уже выпивает, — ворчал Сергей Гассанович. — Я в своей жизни рюмки в рот не взял, и мой сын не возьмет, пока я жив, а потом как хочет.

— Не наводи тоску, папа, — сын демонстративно сделал вид, что потягивается и зевает. — Женя, в этом нет ничего высоконравственного. Просто мой отец, как старый мусульманин, чтет… чтит коран. Странно в наши дни видеть такое явление?

— Дело не в коране! — резко ответил старший Джани-заде. — Дело в традиции! Мне, Женя, — он понизил голос, — мне только и осталось жить традициями, что успел сделать, то успел, «еже писах — писах», это уже библия, а не коран. Вы говорите, были в «Окшайской заре»? Там меня, конечно, обрисовали… Как еще не проспало желание знакомиться? Еще бы. Журналист Анатолий Авдеенко печатает бравую статью о том, как наш баннонпрачечный трест успешно выполняет план, а потом является старый Джани-заде с косым взглядом и с цифрами в руках доказывает, что у них сплошные приписки и краны для горячей воды часто ломаются… Подождите, картошка уже шипит.

После ужина Сардар опять ушел к своим чертежам, извинившись перед Женей, а Сергей Гассанович, усадив ее в плюшевое кресло, сам погрузился в другое и, закурив («Можно, Женя?») черную пластмассовую трубку, заговорил:

— Видите ли, я вовсе не хотел, чтобы Гомонков написал об этом. И тем более, чтобы еще кого-то вовлек. И я не знаю, по каким он соображениям… Он, говорите, в больнице? Когда выздоровеет, получит от меня письмо. Дело в том, Женя, что мне очень жалко расстраивать вас, но здесь вы ничего не узнаете. Я хочу, чтобы вы меня поняли. Эта история известна очень немногим, тому есть причины, а если ее разгласить, она коснется людей, чью память мне очень не хотелось бы тревожить. Вы понимаете, что такое — слово, которое дал мертвому. От него никто и никогда не освободит… — После паузы он встал: — А сегодня вы, конечно, воспользуетесь нашим гостеприимством. Вы, кажется, приехали сюда и нигде не устроились? Вон ту комнату мы предоставим в ваше распоряжение.

После такого разговора ей хотелось тут же уйти, не воспользовавшись гостеприимством, но усталость окончательно взяла свое… Засыпая в этой темно-вишневой комнате, она еще слышала, как отец с сыном круто о чем-то спорили, но ничего не поняла: говорили не по-русски.

Все это ей теперь, утром, припомнилось.

…Женя вышла на кухню. Сардар, уже сидевший за маленьким столиком, налил ей стакан черного кофе и спросил:

— Чем вы сегодня займетесь, если не секрет?

— Я? Должно быть, пойду билет покупать, обратно, — говорила она очень неуверенно.

— Я думаю, Женя, этого делать пока не надо, — твердо сказал Сардар.

— Чего не надо?

— Обратно не надо. Я думаю, вы сможете продолжить свои поиски.

— Какие поиски, если ваш отец…

— Он не совсем прав, мой отец. Мне вчера не удалось его переубедить, но он не совсем прав. Насчет «слова мертвым» он кривит душой. Мертвых это не особенно заденет. А вот кое для кого из живых очень важно доказать истину… — Его глаза блеснули. — Сплетни ходят разные, откуда только берутся… Отец будто не понимает, что это очень важно и для меня. Ведь и у меня могут быть свои дети…

Женя почувствовала, что краснеет. Она вообще смущалась под его внимательным взглядом. А Сардар как концы обрубил:

— Я думаю, будет меньшим злом, если мы продолжим поиски, ничего пока не рассказывая отцу. Вы согласны?

— Но я все-таки не знаю… — проговорила она.

— Вы пока останетесь у нас. Я вчера сказал отцу, что нужно же вам наш город посмотреть, раз уж вы путешествовать решились. Другого такого не увидите.

— Спасибо, мне бы в гостиницу устроиться…

— Надоедут… надоедят вам еще гостиницы, будете журналистом. Кстати, я сразу хочу сказать: вряд ли нам с вами удастся подготовить что-нибудь для газеты, журнала. Только если вас интересуют сами поиски…

— Конечно!

— …и может случиться, что кое-кому они очень пригодятся, эти поиски. Доброе имя — как это много. А если оно фальшивое, доброе имя? В общем, стало быть, Женя, по рукам.

Он встал и начал быстро ходить по кухне:

— Я сейчас еду в горком комсомола, а потом к себе на буровую — смена с шести вечера. Вернусь только через три дня, у нас такая вахта. А вы пока… Для начала зайдите к этому человеку, смотрите, я написал: Авдеенко Николай Трофимович, вот его адрес. Он ветеран войны. Представьтесь, что вы от «красных следопытов» из девятнадцатой школы — я там в свое время учился, и сейчас кое-что для них делаю. Попросите его рассказать, как воевал и где. Побольше пусть говорит. Вы для него человек новый, это много значит. Но сами не начинайте про бои под Окшайском. И если он заговорит, не выскакивайте, что вам кое-что известно. Пусть выговорится. Так?

— Конечно, я…

— И запишите как можно подробнее все, что от него услышите, пусть даже никакого отношения к Окшайску это не имеет, все равно запишите. Я кое-что знаю, вы кое-что узнаете, приеду, и сопоставим. А этот Авдеенко… Ну, я не буду создавать у вас предубеждений. И, конечно, город смотрите, в море купайтесь, загорайте — все-таки отдых у вас перед экзаменами… Время еще есть, я объясню, чтобы вам стало понятно, почему наши поиски не для газеты. К нам как-то на буровую приезжал из республиканской прессы корреспондент: дайте мне, говорит, человека, чтобы сейчас у вас работал и был первостроителем Окшайска. И что-то вроде анекдота вышло. Многих строителей в газетах прославлять не к месту. Вы знаете, кем они были? Наказание отбывали, срок лишения свободы…

Когда они вместе, Хазин рядом с тучным, немного одутловатым Паукиным кажется вовсе сухопарым. Тот, кто впервые взглянет на обоих и не обратит внимания на петлицы, конечно, скажет, что начальник здесь Паукин, а не Хазин, и что у первого склонность к сидячей жизни, а второй — понятно, больше подвижен, энергичен. И будет удивлен, узнав, что все как раз наоборот.

Те, кто служил когда-либо вместе с сержантом Паукиным, помнили его все время в движении. Ходила даже легенда, как однажды новичок-лейтенант, который приехал в подразделение после военного училища, за каких-нибудь полчаса повстречав Паукина в штабе роты, на батальонном наблюдательном пункте и на стрельбище, написал рапорт об увольнении в запас, примерно так объяснив свою просьбу: «Понял, что страдаю навязчивой идеей толстого сержанта в пшеничных усах».

Никто не знал, какая судьба метнула этого «толстого сержанта» — он, кстати, был уже немолодым, постарше Хазина — в богом забытый Окшайский район. Сейчас он сидел напротив Хазина и, посуровев, слушал его рассказ о диверсанте, который «улизнул, сволочь, может, бродит неподалеку, знает, что в темноте его не найдешь».

— Так он не ранил тебя? — спросил Паукин.

— Промазал… — Хазину не хотелось говорить, что Лещинский в него и не стрелял.

— И что же, про десант — веришь? — сдвинул брови Паукин.

— Верь не верь, а жди чего-то. Вам, говорит, конец, только одно, говорит, спасенье: помоги нам без шума склад захватить до десанта, гарантируем жизнь, паек немецкий…

Хазин и сам не отдавал себе отчета, что заставило его приписать Лещинскому эти несуществующие слова, но в общем-то он чувствовал, что если рассказать Паукину в точности, как все было на самом деле, можно пошатнуть свой авторитет.

— «Нам»? Так он здесь не один? — спросил Паукин.

— Дьявол их знает. Сейчас и в Окшайском понабралось дерьма, бывшего кулачья понаехало… Приготовились немца встречать. Почувствуй, сержант, одно, — будет танковый десант сегодня или нет, а уж до нас добираются — это точно. Связи ни с кем нет… Разумеешь? Нас тут два коммуниста, два начальника, и мы за все в ответе. Разумеешь?

— Разуметь особенно нечего, — пробасил Паукин. — Не уйдем отсюда, понятно. Десять винтовок у нас, два пулемета. Против танков, конечно, слабовато. Хотя гранаты есть… Драться будем, не отдадим склад.

— Драться-то драться, — заметил Хазин, — да, товарищ сержант, у нас на ногах гири и руки связаны.

— Ты имеешь в виду…

— Сколько заключенных под охраной?

— Сорок два осталось, — ответил сержант. — Болеют. Им еще хуже, чем нам.

— Жалеть, товарищ сержант, придется либо их, либо нас с тобой, одно из двух, — передернул плечами Хазин. — Как, по-твоему, поведут себя заключенные, если в самом деле появится танковый или другой десант и вся охрана будет связана боем? Не приходило тебе в голову такого простого вопроса?

— Да как-то сразу это все нахлынуло…

— Именно что сразу. Я видел вчера твоих заключенных. Волками поглядывают.

— Тут будешь волком, товарищ капитан, — взволнованно заговорил Паукин. — Не говорю про жратву, и работа остановилась: материала нет. Волком выть и осталось…

— Так я к началу разговора возвращаюсь, — перебил его Хазин. — Что мы будем делать с этими заключенными? Если, скажем, в самом деле сюда идут немецкие танки…

Паукин молчал. Хазин после паузы, отвернувшись от него, проговорил:

— Пулеметы в готовности? Сейчас же проверить.

— Товарищ капитан…

— Да, да, — раздраженно повысив голос, перебил Хазин сержанта. — Что так смотрите? — Он переходил с Паукиным на «вы», когда сердился. — Да, да, я тоже человек. А вы еще, вижу, не до конца поняли ситуацию. Мы должны быть готовы к тому, что живем последнюю ночь. Последний боец последней гранатой взорвет этот чертов склад. И останется от нас, что капитан Хазин и сержант Паукин честно выполнили свой долг. — Голос Хазина стал звенящим. — И можете быть уверены: никто так не скажет и не подумает, если эти заключенные… окажутся в руках фашистов. Тогда завтра, может быть, Геббельс по всему свету распустит: немецкая армия освободила сорок узников большевизма. Или к цифре еще лишний нуль припишет. А это, оказывается, капитан Хазин и сержант Паукин не выполнили своего долга… Что, товарищ сержант?

Паукин, скрутив и закурив цигарку, глухо проговорил:

— У многих из них скоро конец срока.

— Да? И ты думаешь, их тут же отпустили бы домой, к бабам? — усмехнулся Хазин.

Сержант резко повернулся к нему:

— У меня шестнадцать заявлений: просятся на фронт, защищать Родину…

— Маловато патриотов, — заметил капитан. — А у остальных… у остальных двадцати шести, значит, другие планы? Обрадуются немцам?

Вечером Женя, раздумывая о своих странных разговорах — утром с Сардаром, а потом с Авдеенко, — бродила по городу и зашла в приморский парк имени Шевченко, Только что прошел песчаный вихрь, и зелень, каменистые дорожки, скамейки — все было запорошено, кое-где и холмики вздувались. Освещался этот парк от края до края двумя мощными прожекторами с крыши ближайшего высотного дома, напоминавшего раскрытую стоймя книгу — таких зданий много в Окшайске. Тут все делается для того, чтобы поменьше горячего солнца да песка попадало в квартиры, некоторые дома окнами выходят только на одну сторону — к морю.

Гуляющих в парке было мало. Свернув в одну из песчаных аллей, Женя вдруг увидела своего редакционного знакомца, вернее, одного из них: в том, что с ней тогда разговаривали два похожих друг на друга человека, она не сомневалась. Долговязый Анатолий, в той же клетчатой ковбойке, но теперь еще в расстегнутом нараспашку пиджаке с университетским значком, смотрел прямо на нее с таким выражением, словно уже давно ожидал, что она вот-вот здесь появится. Не замедляя и не ускоряя шага, Женя приблизилась к нему и поздоровалась — по крайней мере, постаралась — иронически — вежливо.

— Привет Москве, — неторопливо ответил он. — Парк Шевченко сводит по вечерам всех приезжих. А еще эти кустики в песочке привлекают наших местных выпивох. Вы не будете против, если я составлю вам компанию? Пройдемся до моря.

— До моря против не буду, — «важно» ответила она, — покажете мне ваш Высокий берег, я о нем уже слышала… Нет, пожалуйста, под руку не надо, я еще не привыкла так.

— Еще? — переспросил он, без тени, впрочем, развязности. Она скривила губы в неловкой усмешке:

— Все впереди…

Женя сама себе не признавалась, что, между прочим, побаивается этого неизбежного «впереди». Со слов подруг знала несколько историй, кончались они по-разному, но всегда почему-то плохо.

…До моря было недалеко, его шум отчетливо слышался в парке.

— Ну да, я знал, что мы тут встретимся, — после паузы сказал Анатолий, словно бы отвечая на ее вопрос, которого не было. — И вчера я примерно знал, где вы… — Без всякого перехода он продолжал: — Вы стихи любите?

— Смотря какие.

— А вот эти…

Он стал читать. Женя насторожилась:

— Это кто?

— Я, представьте себе, — он наклонил голову. — Еще желаете?

Они уже стояли на массивном гранитном выступе — это и был Высокий берег. Больше половины обзора тут занимало море, густо-серое в начинающейся ночи. Горизонт исчез. Внизу ухали волны. Там, на валунах, стояли с удочками одинокие запоздалые рыбаки, и, несмотря на сумрак, видно было, как они поеживаются от водяной «метели». А подальше внизу начинался песчаный пляж, над скамейками которого горели лампы дневного света. Берег протянул в море длинные «руки» эстакад: пройдись по мостику метров с полсотни и слезай по лесенке в чистую воду, потому что у самого берега обычно бывает грязно. Еще дальше поблескивали редкие огоньки прибрежных строений, возле одного из них (Женя слышала здесь это интересное выражение) т о л п и л о с ь.

— Черт, скамейка была здесь, — заметил Анатолий, — убрать догадались. Постоим? Стихи еще послушаете?

— Пожалуйста.

Он читал, она вежливо хвалила. Он снова читал… Наконец спросил с досадой в голосе:

— Почему вам не нравится?

— С чего вы взяли, что не нравится?

— Чувствую по вашей реакции.

— Нет, видите ли, просто как-то… Их под особое настроение читать надо. Стихи, может быть, и неплохие, только все время какие-то «тусклые слезы».

— Надоедает?

— Вообще, тоску наводит. Вы меня извините…

— Чего ж извинять. Настрой у нас с вами, конечно, разный. Вы обронили золотую каплю истины, сказав, что у вас еще «все впереди». Еще не было разочарований в жизни, и ничего. Я прав? Дай бог, чтобы вам подольше хватило того оптимизма. А ведь вы стоите на пороге… Вы как будто говорили, что собираетесь в университет?

— Да.

— И почти уверены, что попадете?

— Почти уверена, что нет. Конкурс был для школьников — «проходной балл». Провал.

— И как же вы встретили эту свою первую жизненную катастрофу?.. Погодите, кажется, я начинаю вас понимать. Вы потерпели первую неудачу в журналистике и прилетели сюда, чтобы отыграть у жизни пропущенную шайбу? Манящий сюжет, неизвестная страница войны, опишете, опубликуете, самоутвердитесь…

Женю всегда злило это слово — «самоутвердиться», оно ей казалось синонимом приспособленчества. И все-таки сейчас она почувствовала, что Анатолий, похоже, попал в точку. Главным для нее в этой истории были, конечно, взволнованные слова Гомонка: «Люди не все знают…», но где-то с краешку билась и та самая мысль, на которую сейчас намекал ее собеседник.

И ей не нравилось, когда ее так вот «начинали понимать». Она оборвала разговор. Анатолий, однако, не унимался:

— А если опять неудача? Как вы ее встретите? Что день грядущий вам готовит?

— Мне как-то сделали открытие, — заметила Женя, — что жизнь — это… автобус. Одни уселись где хочется, другие — где придется, кто стоит, кто прицепился и висит. У тех, кто стоит и висит, разное к этому отношение. Одни злятся про себя на тех, кто сидит, другие смирились, третьи считают, что так в порядке вещей. Значит, этика. Наиболее сознательные сами уступают удобные места, в этом они находят и смысл, и удовлетворение.

— Автобус?.. Образное сравнение.

— Образ очень легко разбить, — не без яда вставила Женя. — Выпускать на линию больше автобусов — и каждый устроится так, как ему удобно. Да вот, в вашем городе мне ни разу не пришлось тесниться в автобусе, даже когда ехала сюда из аэропорта… Кстати, я все забываю спросить: вы долго были тогда на «зеленом ковре» у своего редактора?

И в упор взглянула на него. Анатолий, однако, не смутился.

— Долго, — сказал он. — Я знаю, пока меня не было, с вами разговаривал мой брат. Он случайно зашел ко мне в редакцию, сам он на буровой работает… Розыгрыши — его страсть. Может быть, я ему зря рассказал про вас… Мы из-за того розыгрыша с ним уже поругались, очень прошу, извините нас обоих.

— Охотно, если вы растолкуете, для чего это ему потребовалось.

— Он хотел…

— Разыграть и отвадить. Я это почувствовала.

— Я его не поддерживал. Он не хотел, чтобы вы продолжали свою разведку. Для нее, — говорит, — для вас то есть, хороший сюжетик и все, а придется людям старое белье ворошить; если этим еще кто-нибудь заинтересуется, пойдет, значит, по вашим следам. Вы вдумайтесь: это ведь тоже этическая проблема. Стоит ли вкладывать персты в старые язвы для того, чтобы самоутвердиться. Погодите, не перебивайте. Вы сегодня были у Николая Трофимовича Авдеенко. Это наш отец…

— Я поняла. Он мне показывал вашу фотографию.

— …и, конечно, не узнали у него никаких подробностей, как и у Джани-заде, с которым вы тоже, конечно, беседовали.

— С вашим отцом я разговаривала совсем о другом. И, позвольте, какие «язвы»?

— В том-то и дело, что если вы напишете о подробностях боя, могут всплыть другие подробности. Отец как-то намекал нам с Виктором… Насколько мы его поняли, есть тут одна тонкость. Она касается только одного из них, тех, кто участвовал в бою, а молчат все, которые остались в живых. Больше я ровным счетом ничего не знаю.

«Не эту ли тонкость хочет раскрыть Сардар?» — подумала Женя. А вслух сказала:

— Темно и непонятно. Отец один, тайна одна, сыновей двое. Один сын старается меня оттолкнуть от нее подальше, другой — наоборот, заинтересовать.

— При чем тут заинтересовать? — резко ответил Анатолий. — Это вы заинтересовали немного меня, как человек, — извините, конечно. Виктора я не поддерживаю, потому что не отношусь серьезно к его опасениям. Очень мала вероятность, что тайна касается нашего отца, а до Джани-заде и других какое мне дело… Виктор иначе думает. Вот вы идете напролом, а я уже размышляю: как он прореагирует, если узнает, что вы были у нашего отца. Он скажет: ее, конечно, послал Джани-заде младший…

Паукин остановил мотоцикл, хотел вытереть пыльное, разгоряченное лицо рукавом — стало еще хуже, потому что гимнастерку, мокрую от не успевшего сойти дневного пота, всю, с рукавами, уже облепил этот серый нестряхивающийся песок. Длинное, приземистое саманное здание, четыре угла которого остро выступали наружу, «слепое» с одной стороны (все окна выходили внутрь, на объект) — так выглядел «каравай», барак для охраны. Было уже темно, единственный прожектор с вышки тускло проглядывал два других барака, побольше, — там жили заключенные. Еще дальше, во мраке, виднелся остов неразличимых очертаний — будущий завод.

Строился он медленно, война немного взвинтила темпы, но теперь все остановилось, замерло. И в людях — Паукин чувствовал это по их лицам, когда обходил бараки или шеренги выстроенных на поверку — тоже что-то замерло, затаилось, приготовилось… к чему?

Со стороны бараков для заключенных доносился глухой шум. Паукин посмотрел на часы: десять минут прошло уже после отбоя. Неужели что-то почуяли? Бегом бросился к себе.

Караульный боец, вытянувшись, доложил:

— Товарищ сержант, так что рвутся до вас, делегаты.

— Что за делегаты? Почему после отбоя шумят, почему порядок нарушаете? — Когда Паукин так кричал, лицо его становилось страшным из-за круглых расширенных глаз, а тут еще «маска» из пыли… Караульный невольно попятился. — Я говорю, почему заключенные нарушают порядок? — повторил Паукин уже спокойнее. — Что такое?

— Делегаты от заключенных, товарищ сержант. Хотят вас видеть.

— Кто такие? — Паукин хорошо знал всех своих злосчастных «подопечных» — и в лицо, и по фамилии, и наказаны за что.

— Джаниев и Николаев, товарищ сержант.

— Что им надо?

— Говорят, политическое дело, до вас, товарищ сержант, немецкую листовку нашли…

— Давай их сюда. А в бараках чтобы спать ложились и затихали, иначе… мигом усмирю. — Караульный немало удивился, потому что последнее слово Паукин произнес совсем не командным голосом, поморщился, как от боли, потом махнул рукой: — Тащи их сюда, говорю.

Караульный ушел, сержант снял трубку телефона:

— Кто? Рубцов, это ты сейчас на вышке? Проверь пулемет! Что? Я знаю, что всегда в готовности, говорю, проверь еще раз! То-то, «слушаюсь», распустился, братец…

Джаниев и Николаев — молодые совсем парни, оба по одной статье сидят. Избили кого-то, слышно, за дело, за подлый поступок. Здесь работают — молодцами. Конец-то срока у обоих через неделю… Паукин горько усмехнулся при этой мысли.

Вот и они сами. Строевым шагом вошли, плечо в плечо. Рослые оба, загорелые, один черноволосый, другой рыжеватый. Друзья, говорят, неразлучные. Лица у них заострились — не от хорошего, понятно, житья — а смотрят бодро, даже весело. Солдаты бы из них на фронте вышли — любо-дорого смотреть.

— Разрешите, гражданин начальник? — отчеканил, с акцентом, рыжеволосый Джаниев.

— Разрешать-то разрешаю, — нахмурился Паукин, — но что это вы, однако, свой собственный порядок завели? Почему шумите после отбоя? Хотите, чтобы меры приняли по законам военного времени? И что это за делегаты к начальству, когда у вас есть старший по бараку?

Заключенные молчали, вытянувшись у порога.

— Короче и яснее, что у вас?

— Разрешите, гражданин начальник? — повторил Джаниев. Он достал из кармана своей залатанной серой спецовки в несколько раз сложенную и даже перетянутую черной ниткой бумагу. — Разрешите? Привет и ответ.

— Чего?

— От них привет и им ответ.

— Что-то ты сегодня орлом смотришь, Джаниев, — проворчал Паукин, разрывая черную нитку. — Смотри…

Листовка — с германским «орлом» наверху. Обращение к «жертвам большевистской законности». Германская армия, дескать, уже скоро освободит вас. Германские танки придут к вам через два часа после того, как вы прочитаете эту листовку. Нападайте на большевистскую охрану, убивайте большевиков, и к вам придет освобождение…

Другой листок был побольше, из-за него и пришлось так сворачивать «пакет». Часто ломающийся огрызок химического карандаша в конце концов вывел следующее:

И дальше — подписи и росчерки. Сорок одна подпись. Сорок одна?..

— Все, что ли, руку приложили? — поднял Паукин глаза на «делегатов».

— Разрешите, гражданин начальник? Нет, не все, гражданин начальник, — заметил Джаниев. — Одна сука оказалась, за фашистов агитировал, подлец, он эту листовку и прятал, говорит, на объекте нашел. Мы его придавили, гада, чтоб не мешал…

— Как это «придавили»? А вы знаете, что за это отвечать будете?

— В бою ответим, гражданин начальник.

— Это еще поглядим. В бою, в бою… А с чем вы хотя бы собираетесь в бой? Вооружать вас нечем.

— Разрешите? Две сотни пустых бутылок в столовой есть, повар сказал. На стройке бензин остался, на складе нефть. Бутылки зальем. Прошел танк — бросать в жалюзи, мотор горячий, само вспыхнет. Одна бутылка, другая, третья — взрыв, нет танка!

— Какой смотря танк… — проговорил Паукин. Этот уверенный паренек все больше нравился ему. — Ты-то, я смотрю, хоть сейчас в бой. А вы взвесили, что с вами будет, если это «обращение» к ним попадет?

— Так точно, гражданин начальник.

— А тут написано, что через два часа…

— Разрешите? Они здесь не будут через два часа. Мы думали. Это значит, если им верить — белым днем идут по открытой степи в наш тыл. Дурак немец? Не дурак. Вот к концу ночи, это они нагрянут.

Паукин вспомнил, что и Хазину тот шпион обещал: к концу ночи.

— Слушайте, рыцари, — сказал он. — Я как вы сами понимаете, ничего решать не имею права. Я сейчас доложу о вашей просьбе капитану. А вы… ступайте в барак, со всей строгостью своим передайте, если хотят добра, чтобы вели себя после отбоя, как положено! Понадобитесь, так мы сами в одну минуту вас поднимем! А если это все, — он показал на листовку, — обыкновенная провокация? Они мастера! В общем, кругом марш!

— Разрешите, гражданин начальник? — заговорил молчавший до этого друг Джаниева, Николаев. — А что будет с нами, если капитан Хазин не согласится…

— Кругом марш! — закричал Паукин. — Не хватало еще… Это мы решим, что будет с вами.

Оставшись один, заговорил в телефон: «Первый! Первый!» — это был позывной хазинского жилища. Оттуда, однако, не ответили. Паукин подошел к оконцу, увидел чуть блеклую от неразборчивого света прожектора площадку перед бараками — и тут-то особенно остро ощутил сзади, за спиной, очень темную, сулящую грозное и неожиданное, ночь.

Сорок одна подпись, сорок один заключенный остался в бараках. О чем они сейчас думают? Неужели придется довериться этим людям?

А кто они? Вот шестнадцать заявлений об отправке на фронт. Огоньков Павел Николаевич, бывший шофер, получил два года, за дорожную аварию, конец срока — в октябре нынешнего года. Исаев Виктор Васильевич. Неосторожное убийство, конец срока… должен быть в сентябре сорок второго. Вот этот — Джаниев Сергей Гассанович. Едва ли не первым заявление подал… Грузин — Китиашвили Автандил. Отчество «принципиально» пропускает. Отца тяжело ранил ножом — заступился за мать, которую тот мытарил. Этому дали пять лет — и конец еще не скоро. А он считает, что с ним несправедливость вышла, пишет всюду, подписывается: «Комсомолец Китиашвили Автандил», хотя какой уж теперь комсомолец… И в ответ ничего не получает утешительного. Злой ходит, замкнутый. А вот — рвется и он на фронт, под огонь. Так вот очищает война души. Не все, конечно…

Довериться этим людям? А почему бы и нет?

…Из восьми бойцов охраны — двое тяжело заболели. Гранат едва наберется на три-четыре связки. С винтовками без бронебойных патронов с танками делать нечего, а таких патронов почти нет… Вот вам и ситуация. И даже не в том дело, что все они погибнут, а в том, что погибнут и не остановят врага…

Паукин снова потянулся к телефону, однако услышал за стеной мотоциклетную «очередь» и остановился, подумав: «Сам приехал, что ли, свой приказ в исполнение приводить?» Но к нему вбежал сильно запыхавшийся боец — один из тех, кто был там, на складе, с Хазиным.

— Товарищ сержант, — едва проговорил он, глотая воздух. — Капитан убит. Мы звонили, аппарат…

— Ты что, с ума… — Паукин схватил его за плечо.

— Капитан убит, — повторил боец, уже переведя дыхание. — Мы слышали выстрел, еще один выстрел. Капитан лежал… Нашли человека. Наш заключенный! Из пистолета он…

— Где он?

— Он тоже убит. Мы слышали два выстрела. Он в капитана, капитан в него.

— Как же он там оказался?.. Ладно, едем сейчас. Один из заключенных, стало быть, один из подписавшихся… — Паукин снова бросил взгляд в окошко, на бараки для заключенных, но теперь те же «делегаты» не прочитали бы в этом взгляде ничего хорошего для себя. Он снял трубку телефона:

— Третий! Рубцов! Немедленно ко мне с пулеметом… Ты что, не понял? Точно так, оставить вышку и немедленно ко мне с пулеметом!

Два часа они скитались по пустыне (которая, как еще раньше заметила Женя, на рассвете бывала серой, слегка синеватой, чуть попозже — медно-розовой, а к полудню совсем выцветала) на «газике», случившемся в распоряжении Володи, корреспондента областного телевидения. Женя узнала теперь, что оно такое, то, что казалось ей тогда, с воздуха, укатанной лыжней. Колейная дорога была как раз-таки не укатана, временами казалось чудом, что машина вообще может двигаться по этому песку, и у Жени сердце вздрагивало, когда буксовали и останавливались. Но паузы продолжались не больше нескольких секунд. Сумел этот «газик», должно быть, как-то приноровиться к пустыне, как и его хозяин, добродушный толстяк Володя. Тот ведет машину уверенно, знает, где куда повернуть. А ведь едва покинули асфальтовое шоссе, которое бежит, прыгая по холмам, — и замельтешили перед глазами в точности похожие одна на другую десятки колейных дорог. Веди машину сама Женя, она бы уже давно заплуталась и перезаплуталась, как бы тщательно ей ни растолковали, куда вести…

Песок набивался в рот, стоило пошевелить губами. Уже не приходилось обращать внимания, что от этого налетевшего в машину песка вовсю щиплет лоб, щеки, подбородок… А тут еще раздражал назойливый голос парня, сидевшего рядом:

— Как она сейчас, Москва? На Калининском — небоскребы, да?

Володя подсадил этого незнакомого паренька, голосовавшего на обочине шоссе. («Большое-пребольшое спасибо, я на буровую опаздываю!»). После того, как во время перекура Володя шутливо бросил ему: «Ну, что, познакомились? Учти, она из Москвы…» — от парня стало не отвязаться. Все ему хотелось знать про Москву — «как она сейчас».

Женя в ответ только встряхивала головой да отцеживала сквозь зубы: «Ага», «Нет», «Ага». Но разговор в конце концов повернулся так, что она и не замечала больше никакого песка. Хотя давно за правило взяла в таких случаях сдерживаться, не показывать своего любопытства — не вышло.

Потому что говорливый собеседник выложил перед ней понемногу всю свою историю…

Вряд ли на московском заводе «Станколит» помнят своего бывшего слесаря Андрея Филиппова. Пришел он туда после десятилетки, поработал немного, след оставил нехороший.

— Жизнь, по молодости лет, казалась несерьезной штукой, — все заметнее волнуясь, рассказывал он. — Прогулял, поругали, опять прогулял — чего, вроде, особенного? А разве я один такой был? Компания набралась, четверо восемнадцатилетних оболтусов. Мечтали: наберем денег и уедем в зеленеющую даль, новый Гель-Гью искать…

«Зеленеющая даль» вскоре открылась перед Андреем, но совсем не так, как он предполагал. Во время очередного «обмывания» получки учинил драку. Двести шестая статья — злостное хулиганство. Так и приехал сюда, под Окшайск, на берег моря — наказание отбывать.

А неласковым было оно, море, в тот первый день знакомства. Почернело от песчаной бури, налетевшей внезапно в небольшом белом облачке…

— Первое время тоска была — жуткое дело, — продолжал Андрей.

…Оставалось от жизни — работать, что называется, стиснув зубы, и землекопом, и каменщиком, и взрывником. Так что своими руками и (построил тот самый «новый Гель-Гью», о котором раньше мечтал. Потом освободили досрочно — поступил на буровую…

Москва теперь во сне видится. Родителей нет, но родственники под Москвой. А мешает что-то поехать к ним…

— Ваш брат, газетчик, всегда интересуется насчет «они были первыми», в смысле: кто строил Окшайск. И я вот строил, а гордиться нечем, уточнять надо, из каких первых. И дальше так будет. Срок прошел, а долги остались, не все он списал. На фронте у штрафников проще было, железно: жив остался — живи человеком, все списано. Слушайте сюда, если вы будете в Москве писать про нашу жизнь…

Женя отвернулась, чтобы он не разглядел ее смеющегося лица: она поняла, что ее принимают за столичную журналистку, сотрудницу московской газеты…

С переднего сиденья послышался веселый голос Володи:

— Женя! Подъезжаем к вашему!

— Ой!

Так и вскрикнула. Газик в самом деле приближался к буровой вышке — новой, как узнала Женя, конструкции. Издали эта вышка немного напоминала установку для космических ракет.

Еще бы не «ой». Что она скажет Сардару? Как он отнесется, например, к ее вчерашней поездке?

Тот вечерний разговор с незадачливым поэтом настроил ее воинственно. Переночевав снова в квартире Джани-заде (Сергея Гассановича не было дома, но он ей написал, где ключ), утром она взяла свою сумочку, положила туда гомонковский рассказ и книжку повестей Бориса Васильева (в третий раз перечитывала «А зори здесь тихие…») и отправилась к городскому автовокзалу, чтобы на пять часов отдаться во власть дорожной пыли и душной тряски в маленьком автобусе. А потом, еле разгибая коленки, выйти в селе Паукино, бывшем Окшайском. Все это для чего? Авдеенко-отец, Николай Трофимович, ненароком ей обмолвился, что его друг по имени Рустамов Игорь Рустамович живет в этом селе. Не может быть, чтобы он ничего не знал…

Паукино встретило ее густым лесом высоченных телевизионных антенн, из-за которых, как съезжаешь с холма по направлению к селу, и дорог не видно. А потом стало казаться, что вокруг — море зелени, однако Женя разглядела, что море это, «затопив» палисадники возле маленьких домиков, не решается хлынуть дальше, на улицы.

Ей думалось, что раз село, значит, найти человека нетрудно, если знаешь его фамилию, имя, отчество. Но, расспросив с десяток местных жителей, Женя поняла, что так она ничего не найдет. Наступал, между тем, вечер, ей стало уже казаться, что прохожие начинают коситься на нее, приезжую… В отчаянии присела на каменную лавку возле какого-то домика и вдруг услышала за самой спиной:

— Женька!

Она вскочила. Но это веснушчатый рыжий мальчишка, высунув голову из-за серого саманного забора, кричал кому-то по ту сторону улицы:

— Женька! В музей завтра идем?

Музей?! В одну секунду Женя оказалась рядом с мальчишкой:

— Паренек, скажи, пожалуйста, а где ваш музей?

…Он, оказалось, занимал хатку — от других хаток не отличишь, только вывеска внушительная на пластмассовой доске: «Районный краеведческий музей общества «Знание» с. Паукино». Старушка в сером халате с важным видом сказала Жене:

— Сегодня мы закрыли, дочка, завтра утром, с десяти.

— Ой, бабушка, я по важному делу из самого Окшайска! Пять часов до вас добиралась.

— На автобусе, что ли? А почему не на Ан-2?.. Так зайди к нашей Розалии Константиновне, она, по  с ч а с ь ю, не ушла. Розалия Константиновна! — Из глубины домика отозвался грудной женский голос. — Розалия Константиновна, к вам  г о с ь я!

Пожилая полная женщина, которая, судя по всему, только что дремала, погрузившись в черное клеенчатое кресло, — медленно повернулась к вошедшей Жене, пошарила по столу, воздвигла на лицо огромные очки и строго посмотрела на «госью». А услышав, откуда та и зачем, заахала:

— Боже ж ты мой, из самого Окшайска и к нам, такую даль вымахали! («Знали бы вы, какую даль я «вымахала» на самом деле», — подумала про себя Женя.)

— Так просто я вас не выпущу, нет! — продолжала Розалия Константиновна. — Да и на автобус вечерний вы уже опоздали. Отдохнете у меня, а завтра утром обратно, я здесь одна живу. За вечер наговоримся, про музей все расскажу и про Игоря Рустамовича. Он художник у нас, и с ним познакомлю. Картину он написал про тот сорок второй. В музее-то ее нет, девочка, нам бы помещение получше этого… Ну, должны дать, растем ведь, растем.

Слушая ее сейчас и потом, Женя совершенно забывала, что находится в задрипанном районном центришке, где, как она обратила внимание, ничего и не строилось. Представлялся с ее слов растущий город, которому становится все теснее на отведенном ему клочке земли…

— А репродукцию с той картины я выпрошу у Игоря Рустамовича, раз вы интересуетесь, пошлю вам… Давайте-ка сразу ваш адресок, я запишу, а то потом забуду, голова старая, дырявая. Окшайск, а дальше?

Женя прокашлялась:

— Розалия Константиновна… если уж совсем точно, так не Окшайск, а Москва.

…— Все-таки здесь Окшайск, а не Москва! — выговаривал ей на следующий день Сергей Гассанович, когда она, переполненная новыми впечатлениями, вернулась в город. — На хорошее приключение нарваться можно. Где вы были? Я уже в милицию звонил.

— Ой, простите, Сергей Гассанович, — с ходу оправдывалась Женя, — в самом деле было приключение, встретила людей… — Она оглядела квартиру: — А Сардар не вернулся разве?

— Должен бы вернуться, — заметил отец, — значит, остался еще на одну вахту, кого-то подменять, у них бывает. Через три дня теперь ждать.

Нет, теперь столько ждать Женя не в состоянии.

— Сергей Гассанович, — робко начала она, — а эти буровые, где они, очень далеко?

— Посмотреть хотите, познакомиться? И вчера, небось, куда-то путешествовали? Конечно, набирайтесь впечатлений, наш край, говорят, богом проклятый, да есть на что посмотреть… — Помолчав, добавил: — Завтра Володя туда отправляется, с местного телевидения, я только что с ним разговаривал.

— О, Сергей Гассанович, у вас друзья повсюду, и в газете, и…

— Меня с собой приглашал, да я что-то ленюсь. Попроситесь, может быть, возьмет.

…— Никитич! — закричал Володя, останавливая машину. — Сват турбины с ротором! (Женя только потом узнала, что это значит). Принимай!

Из-под земли доносился гул невидимых моторов. Воздушно-легкой в переплетении стрельчатых металлических конструкций казалась эта массивная вышка. А внизу, между ее «ногами», поезд проехал бы, не задев.

Тут же — покрытый брезентом вагончик, около него и стоит, пьет воду из кружки седоусый Никитич, который поднял голову, когда позвал его Володя. Впрочем, может быть, седые усы — тоже от песка? Больше людей не видно, и Женя подумала, что, работая здесь, должно быть, чувствуешь себя, как на необитаемом острове. В самом деле, до ближайшей буровой через пустыню ехать — в дороге пообедаешь.

Володя открыл заднюю дверь со стороны, где сидела Женя:

— Никитич, знакомься! К тебе товарищ из Москвы.

Женя, между тем, яростно отряхивалась, чтобы хоть немного освободиться от песчаного плена. Шагнула, наконец, на землю, и тут же кеды увязли в глубоком песке, споткнулась и упала на колени: — Извините…

Никитич внимательно смотрел на нее, будто изучая.

— Извините, — повторила она, — мне можно видеть Сардара Джани-заде?

— Сардара? — оживился Никитич. — Так вы к нему? Это вы Женя и есть? Он часто вас вспоминает. Услышали, да? Сердцем почуяли?

— Я его знаю всего один день… — зачем-то пробормотала Женя.

— Вон в том вагончике лежит. А не зря говорят, что женское сердце — вещун, — покачал он головой.

— Что-нибудь случилось? — насторожилась Женя.

— Ничего, ничего страшного, — замахал он руками. — Хотя небывалая, конечно, история. Слыханное ли дело: товарищ на товарища руку поднял. Хоть бы он под мухой был, этот Авдеенко, а то… Да не мечитесь так, говорю, ничего страшного.

Грубо обструганные нары — «вагонки» в два этажа, полумрак: брезент, наброшенный на вагончик сверху, защищает его и от песка, и от солнечных лучей. У самой стены лежит человек с забинтованной головой. Женя едва узнала Сардара: лицо у того побледнело, увяло, глаза стали огромными. Повернув голову на стук двери, он тут же вскочил, сел:

— Женя? Как ты меня нашла, как ты…

— Скажи лучше, что с тобой случилось… — Ей не показалось неуместным это мгновенное «ты»: всю вчерашнюю поездку в Паукино Сардар словно бы вместе с ней был.

— Видишь, лежу, небольшая случайность, — сказал он, улыбнувшись — не без усилия. — Домой решил пока не ехать, а то отец с ума сойдет. Да все будет в порядке. Но так хорошо, что ты здесь. Да ты… присаживайся, что ли.

— Саша, а твой Никитич про меня говорит… — начала она быстро и смущенно и тут же остановилась. — Саша, ты знаешь, я в Паукино ездила.

— Ого! — Он сузил глаза: — А с этим… Авдеенко разговаривала? Я знаю, что разговаривала. Между нами говоря, мне из-за этого и попало. Ты все равно узнаешь…

— Я узнаю! Я уже все знаю, больше не нужно! — выкрикивала она. — Ты меня втянул, теперь я… Это он тебя, Авдеенко! Меня же его брат предупреждал, что он… Я в бывшее Окшайское ездила, мне там столько рассказали… Эта семья Авдеенко столько лет всех обманывала!..

Удивленно остановился в дверях вагончика вошедший Володя.

— Слышите, гражданин… товарищ начальник? — поеживаясь, спрашивал Джаниев Паукина.

— Еще бы нет…

Только что миновали те предрассветные минуты, когда — рабочие ночных смен и бойцы в караулах это хорошо знают — больше всего хочется спать. Еще не светало, но светлело. Из-под обрыва, где у самых волн затаились они, пятьдесят бог весть чем вооруженных людей, — можно было уже разглядеть не только очертания невысоких холмов наверху обрыва, за проезжей дорогой, но и фигурки двух пулеметчиков на вершинах этих холмов. Мог разглядеть Паукин уже и всю длинную цепь стоявших и сидевших здесь, внизу, в серых спецовках, с бутылками в руках и за поясом. И, казалось, вместе со светом в его первых проблесках вливается понемногу в этот мир однотонный, нарастающий звук — гудение далеких невидимых машин. Сначала его заглушали быстрые, легкие плещущие волны и негромкие голоса, но люди, услыхав этот звук, тут же замолкали, а море не могло долго справляться с ним.

Паукин, сколько ни смотрел наверх, вдаль, ничего еще не видел, но уже чувствовал тревогу, охватившую его товарищей. Эти бывшие заключенные, к которым он уже несколько часов назад обращался в странном сочетании «товарищи заключенные», теперь стали только товарищами.

…С момента, когда он, услышав, что капитан Хазин убит, отчетливо представил в памяти сказанное тем: «Нас тут два коммуниста, два начальника, и мы за все в ответе» и понял, что теперь уже Хазин ни за что не в ответе и остался один начальник, один коммунист, — начиная с этой минуты, Паукин провел все время словно в беспокойном, суматошном сне. Распоряжался и действовал, повинуясь не логике, а неудержимой интуиции, которая проявляется иногда в острые моменты у людей с большим жизненным опытом. Его как будто несло и он не мог остановиться. И в то же время ощущал, что так все и должно быть.

Примчавшись на склад, сразу увидел, что убийца Хазина — если только человек, лежащий ничком с пистолетом в руке в нескольких шагах от капитана, в самом деле был его убийцей — не из заключенных, тех Паукин знал в лицо. Сразу подумалось о шпионе, который «агитировал» Хазина. Но убит предполагаемый шпион был пулей в затылок, Хазин так выстрелить не мог, если он защищался. А бойцы слышали два выстрела, почти одновременно.

Распорядившись перенести Хазина в хибарку на его койку — не до церемоний тут особенных — и захватив с собой его документы и оружие, Паукин связался по телефону с бараком для охраны:

— Тревога, подъем! Собрать всех заключенных в первый барак! Действуйте!

И вот они перед ним — какие разные лица: и угрюмые, и выжидающие, и простодушно-открытые…

— Товарищи заключенные! — начал Паукин, не удивляясь необычному сочетанию этих двух слов. — У меня ваше заявление. Сорок одна подпись, сорок одно горячее желание защищать Родину. Очень хорошо, что думающих иначе нет среди вас… не осталось. С этого момента считайте себя на фронте. Мы доверим вам свободу, и, проявив мужество в бою, вы искупите свою вину перед Родиной. Струсившему пощады нет. Не побег из места заключения, а дезертирство с поля боя перед лицом врага — вот как это будет теперь называться. Еще Владимир Ильич Ленин сказал, что расстрел — законная участь труса на войне.

Кто-то отозвался одобрительным возгласом.

— Я надеюсь на вас… товарищи. Вы будете разбиты на тройки. Старший каждой тройки получит красную повязку. Он головой отвечает за поведение двух своих товарищей в бою. Джаниев! — вызвал он.

— Я, товарищ начальник!

— В ваше распоряжение назначаются… Николаев и Китиашвили. Надежные это люди, по-вашему?

— Вполне, товарищ начальник.

— Надеюсь на вас. Исаев!

— Я, товарищ начальник!

— В ваше распоряжение…

Так он поставил во главе «троек» тех, кто раньше других подал заявления с просьбой отправить на фронт. Каждые две тройки передал в подчинение бойцу охраны. Затем, приказав вооружаться бутылками, которых оказалось по четыре на брата, ушел к себе и, достав из шкафчика, расстелил на столе карту.

…Готовиться к бою. А состоится ли он? Сейчас люди горят решимостью, а где гарантия, что они не разбегутся при одном появлении фашистских танков, которых никто из них в глаза не видел? Паукин знал случаи, когда в начале войны бывалые солдаты це выдерживали этого зрелища.

Готовиться к бою. А откуда они появятся? Дорога сюда одна. Вот здесь, километрах в полутора к северу от объекта, она идет впритирку к морю. Этого кусочка им не миновать.

Готовиться… А как наполнить бутылки бензином и нефтью, которая в бункерах? Тоже проблема. Кстати, кого-то из бойцов, хоть одного, а надо оставить при складе. В крайнем случае — чтобы успел взорвать его гранатой…

Ночь прошла в заботах, и вот — утро, люди с винтовками и «стеклянной артиллерией» под обрывом, двое с пулеметами на холмах. Начинающийся рассвет и зловещее гудение вдали… Там уже видно, как серой завесой поднимается к небу пыль.

— Передай по цепочке, чтобы все слышали, — сказал Паукин стоящему рядом Джаниеву, — десять машин, а ревут на все сто.

Он и сам не отдавал себе отчета, какая мгновенная мысль заставила его сказать это. Он и танков еще не видел. Просто захотелось подбодрить, успокоить товарищей: их десять, а нас-то больше сорока? Так и то утешение слабое: две большие разницы — человек и танк…

— Все ли готовы к бою? — спросил он по цепочке. И тут же пришел ответ. Джаниев даже веселым каким-то голосом отрапортовал:

— Так точно, товарищ начальник, сорок два бывших заключенных и пять бойцов… отставить — сорок семь бойцов к бою готовы…

«Сорок два? Откуда же сорок два? Он сам говорил, что одного казнили». Но Джаниев перебил эту мысль:

— Товарищ начальник, нужно остановить первый танк. Им деваться здесь некуда, будут его обходить, полезут на холмы — сзади можно атаковать и жечь, бросать в Моторы… Дайте гранаты, товарищ начальник, остановить первый танк.

— Ты, что ли?

Паукин внимательно посмотрел на парня. Ни малейшего колебания не выдавали глаза Сергея Джаниева. Паукин почему-то вспомнил, как тяжело переживал Сергей первые дни наказания. Даже покончить с собой пытался…

Сержант крепко обнял Джаниева.

Танки приближались. Уже легла на волны первая смутная тень.

— Эх, — закричал Джаниев, — ни сказок про нас не расскажут, ни песен про нас не споют! Счастливо! — И тут же увидел его Паукин уже наверху, на дороге. Спустя еще секунду зыбко колыхнуло землю, ударило в уши сильным взрывом.

Так начался этот необычный бой.

Танки дрогнули, фальшивыми нотами сразу отозвалась жуткая музыка моторов: засады здесь не ожидали. Загремели пулеметы, спружинило воздух пушечным выстрелом.

Справа от колонны было море, слева — холмы. Если второму танку для того, чтобы обойти остановившийся передний, требовалось повернуть совсем немного, то уже третьему и другим пришлось бы делать разворот чуть ли не на девяносто градусов.

Момент наступил.

— За Родину! — Паукин знал, что голоса его никто не услышал, и все-таки несколько человек с бутылками были уже наверху. За ними взбирались на обрыв и остальные. Яростные крики влились в сумасшедший грохот моторов и пулеметов. Танки загорались, вот встали огненные столбы — один, другой… Танкисты выскакивали из машин и попадали в жестокие объятия «паукинцев». Но и те валились от пуль, гибли под гусеницами…

Паукин бросил все свои бутылки, поджег танк. Прямо перед собой увидел одного из тех «делегатов», Николаева, который, тоже «разоружившись», оглядывался по сторонам — и тут на него наскочил огромного роста немец-танкист, только что отбившийся от двоих паукинцев. В руках у немца был кинжал. Паукин и крикнуть не успел, как враг, смяв Николаева, бросился на него самого. Все решали доли секунды. Ловким ударом кулака Паукин сбил гитлеровца на землю, сам упал на него, выстрелил из подвернувшегося под руку хазинского пистолета… Поднявшись, почувствовал на себе кровь. Оказалось, своя: врезал-таки фашист ему ножом и, кажется, основательно.

Осмотревшись, Паукин увидел, что шесть танков смрадно горят, один лежит на боку под обрывом: пытался прорваться со стороны моря. Остальные машины повернули назад, их было уже не разглядеть там, в пыли.

— Эх! Эх! Эх!

— Ур-раа!

— Бей их… вашу мать!

— Ага! Ага!

— Братцы, наша наверху! Бей их!

В этой продолжавшейся толчее паукинцы добивали последних спасавшихся танкистов. Те из врагов, кто отбился, бросились на холмы и попали под пулеметные очереди.

…В начале этого лихого сентября, когда успехи гитлеровцев на Восточном фронте замерли на своей крайней точке, был еще возможен такой десант, сам по себе, конечно, авантюрный. Майору Цергеру, в душе неисправимому «романтику», не давали спать лавры дивизии «Эдельвейс», которая подняла тогда флаг со свастикой над Эльбрусом. С колонной танков, обойдя советские позиции, майор двинулся через степь к Каспию — по одной из тех дорог, по которым спустя месяц уже прибывали под Сталинград наши резервные части для контрнаступления… Захватив окшайскую нефть, Цергер получил бы подкрепление с воздуха и пошел дальше, повернув на север, — громить советские тылы, сеять панику… Он ставил на ошеломление, на растерянность врага.

Наткнувшись на засаду и не зная, не предполагая, что она состояла из бывших заключенных, танкисты решили, что их планы разгаданы советским армейским командованием. А раз так, не было смысла двигаться дальше. Оставив несколько своих танков на берегу моря, они повернули обратно. Отступать, однако, пришлось уже днем, по открытой степи. Вскоре танки обстреляла советская авиация. Бросив подбитые машины, экипажи рассеялись по степи.

Неизвестно, смог ли кто-нибудь из танкистов добраться до своих.

Но и паукинцам не пришлось праздновать победу.

Они уже радостно окликали друг друга, когда внезапно увидели приземистый танк, надвигавшийся… не с той стороны, откуда появилась колонна, а с противоположной. Это была та вторая машина, которая ловко обошла подбитую и вырвалась вперед, скрывшись было из виду. Теперь она возвращалась, и танкисты видели перед собой толпу безоружных людей.

И яростно, будто отыгрываясь за десант, хлестали их пулеметным градом, давили гусеницами. Люди бежали к обрыву, пули настигали их. Танк повернул башню в сторону холмов, жахнула пушка — и только дымящаяся земля осталась от пулеметчиков.

В бешенстве метался по обрыву Паукин. Танк прошел мимо него, не причинив вреда, и теперь сержант видел, как падают люди, и не мог ничем помочь… И вдруг наткнулся на бутылку с горючим. Она лежала рядом с убитым Николаевым. Схватив ее, бросился Паукин к танку. И, не рассчитав, подбежал слишком близко. Танк сделал резкий разворот, сбил сержанта и подмял его под себя…

И тут же остановился. В неестественном положении — пушкой вбок — замерла башня, затихли пулеметы, смолк ревущий мотор.

Прошла минута, другая. Медленно поднялся из люка человек. Стоял на броне, словно прислушиваясь к шуму огненной бури вокруг. Потом спустился на землю возле машины…

Устало брели к нему с разных сторон четверо — один в потрепанной солдатской гимнастерке, с винтовкой в руках, остальные в серых спецовках, без всякого оружия. И, подойдя, увидели, что глаза у танкиста закрыты бинтами, поверх бинтов очки…

скрежетал магнитофон за стеной. Голос казался скрипучим, вероятно, оттого, что ленту часто прокручивали. С тех пор, как здесь, в общежитии, устроилась Женя, у ее соседей ни один вечер не обходился без этой музыки. Но ей всегда представлялось, что это сам исполнитель поет сквозь зубы, со зверским выражением лица, смакуя судьбу своих «штрафных батальонов», о которых говорилось в песне: «Вы лучше лес рубите на гр-робы…» Стали бы петь так Сергей Гассанович или его товарищи, которые побывали в том бою?

Четыре параллельно выстроенных девятиэтажных корпуса, соединенных внизу широкой «перемычкой» — так выглядит общежитие для молодых рабочих нефтехимического комбината. Перемычка, она же вестибюль, тут и библиотека, и шахматный зал, и столовая, и магазин. В шесть утра здесь шумно: молодежь со всех этажей летит в столовую, полчаса на завтрак и не зевай — к общежитию подходят автобусы, чтобы забрать всю ораву и увезти в пустыню, в ту сторону, в которой далекими светло-желтыми дымками напоминает о себе комбинат. Жене утром не спалось, она тоже выходила в вестибюль, молча провожала эту компанию, а однажды замешкавшийся вихрастый парень спросил у нее:

— Что растерялись, девушка? Опоздали, ваши уехали? Садитесь в наш автобус, подвезем. Вы из какого цеха?

— Я пока еще не из какого, — улыбнулась она.

— А, на работу устраиваетесь? Давайте, давайте. К нам, может, направят. У нас в аналитической лаборатории… — Он не договорил, махнул рукой и побежал к своему автобусу.

А в самом деле, чем не жизнь: вставать вот так утром и бежать с этими ребятами, «священнодействовать» над приборами и реактивами (химию Женя, кстати, в школе очень любила). Быть самостоятельной совсем, деньги маме в Москву посылать. И не думать с тоской о каком-то там журналистском конкурсе, и не биться над решением загадок, которые если и разгадаешь, неизвестно еще, обрадуешь ли кого-нибудь.

…Первый этаж общежития — своеобразная гостиница, «дом приезжих»: только что поступивших на комбинат селят вместе с командированными. Женя сюда перебралась, когда привезла раненого Сардара с буровой в город. День на буровой просидела вместе с ним, а потом, вечером, когда за ней завернул Володя на своем газике, уговорила Сардара, чтобы уехал с ними. Тот и сам решил, что ему лучше, и отец теперь не будет особенно расстраиваться. А в дороге-то ему как раз плохо стало, хоть Володя и аккуратно машину вел, не трясло. Женя сама чуть сознание не теряла, видя, как меняется, то синим становится, то белым, лицо Сардара… Довезла его до дома, скорую помощь вызвала, и тут же Сергей Гассанович пришел.

Он держался так, словно ожидал заранее того, что случилось. В лице не переменился, говорил спокойным голосом, больше, чем обычно, растягивая слова. Но Женю наградил таким тяжелым взглядом, что она поняла: не оставаться ей больше у них.

Когда, однако, заговорила о гостинице, Сардар и слышать не хотел. С трудом его уговорила, обещав, что будет к нему приходить каждый день. И она, уже устроившись в это самое общежитие-гостиницу, куда ее со скрипом, но все-таки пустили, — возвращалась каждый день, и они о многом говорили, когда Сардару стало лучше. Сергея Гассановича в это время или дома не было, или он в другой комнате отсиживался, с Женей не разговаривал.

…Ударил Сардара действительно Виктор Авдеенко. И ссора из-за ничего началась: придрался к какому-то пустяку, принимая от Сардара вахту. Слово за слово, и наконец:

— Теперь ты московскую овчарку-журналистку напускаешь на нашу семью?

Схватил оказавшуюся под рукой металлическую трубу и…

В милицию не сообщали. Мастер тот, Никитич, при всей смене сказал Авдеенко:

— Чтобы на наших промыслах тобой не пахло. Понятное дело?

«Московская овчарка», разговаривая с Сардаром, часто не выдерживала, плакала. А уходила к себе в гостиницу — начинались нелегкие раздумья. Однажды после таких раздумий сказала Сардару:

— Знаешь, и мне иногда кажется: хорошо ли мы это затеяли, поиски? У Гомонка характер такой, я теперь поняла: не умрет спокойно, если не успеет в жизни кого-нибудь укусить, хотя бы мысленно.

— Наверно, из людей, которые чувствуют, что к ним в жизни относятся не очень серьезно, — вставил Сардар, — а сами высокого мнения о себе, вот и… мстят, что ли, при первой возможности. Хотя бы кому-нибудь. Для них это тоже, как ты сказала, самоутверждение.

— Да я не о том, — с досадой перебила Женя. — Ты вчера говорил: нужно добывать истину, чего бы это ни стоило, истина сама по себе — вещь безотносительная. А не бывает ли цена слишком высокой?

— Смотря какая, — раздался голос, от которого оба вздрогнули. Старший Джани-заде стоял на пороге с трубкой в руке и, ловя ртом только что выпущенный дым, смотрел на них прищуренными глазами.

— Отец, дай мне сказать, — горячился Сардар. — Все равно, к кому бы ни относилась тайна, она обязательно касается всех — и вас, и ваших детей, и ваших внуков…

— Потому-то мне не остается ничего больше, как рассказать все, как было и есть на самом деле, — вздохнул Сергей Гассанович, — пока эта хорошая девушка наломала дров не так много. Эх вы, будущий инженер человеческих душ… Рустамов, знаменитый художник из Окшайского, бывшего Окшайского, делает поспешные выводы из людской молвы, а вы их подхватываете. Это ведь он вам наговорил на Авдеенко, Николая Трофимовича? Что он сказал?

— Что один из вас, троих, был не то трусом, не то предателем, вы не хотите его выдавать и молчите.

— Из каких троих?

— Ну, кто спасся… Ведь вы там наказание отбывали? Вы и ваш друг Николаев. Так?

— Чудно, девушка, много вы узнали от Рустамова.

— А вместе с вами спасся Авдеенко. Рустамов говорит, что, вероятнее всего, Авдеенко в чем-то замешан, а вы…

— А почему вероятнее всего — Авдеенко?

— Он сказал, что знал вас с Николаевым, вы вряд ли могли…

— Ну, пусть поплачет его теория вероятности.

— В Окшайском, наверно, шум и движение, — сказал боец, поглядев в сторону невидимого отсюда села. — Дым от ваших танков туда летит, да и слышали они концерт наш. К слову сказать, — повернулся он к танкисту в очках, с перебинтованной головой, — там, в Окшайском, есть такие, что хлеб-соль для вас берегли. Встречать хотели.

— Это не имеет значения, — равнодушно ответил по-русски его собеседник.

— Да, конечно, сейчас для вас не имеет…

— Никогда не имеет.

Они сидели в той самой хибарке, где не так уж много часов назад капитан Хазин и сержант Паукин спорили, что им делать с заключенными. Новый день, который только что начался, не застал в живых ни Хазина, ни Паукина и почти никого из заключенных. Трое из них только уцелели, и то переранены все. Да один боец охраны, который пленным танкистам сурово представился: «Рядовой Красной Армии Александр Ворошилов», да еще тот, что на вышке дежурил у склада, и сейчас там. На этом кончай счет. Александр Ворошилов понимал, что в такой ситуации только ему и принимать командование всеми, кто остался. А было ему двадцать лет, на фронт ушел с первого курса института.

Чужие и свои сидели вокруг деревянного столика в хазинской хибарке. Танкистов трое сдалось — был еще четвертый, тот в плен не захотел, застрелился. Танк стоял неподалеку от хибарки — привели его сюда.

— Нам очень приятно, что попали в плен к самому Ворошилову, — тем же безучастным тоном объявил немец с перебинтованными глазами.

— Так прошу представиться, — чуть улыбнулся боец.

— Майор танковых войск Рудди Цергер.

— По-моему, вы плохо видите, Цергер?

— Я уже почти ничего не вижу. Я не вижу, я ощущаю.

— И командовали танком по ощущениям?

— Не только танком, — майор Цергер говорил с сильным акцентом на «о». — Не буду вас… обрадовать. Слепых в Германии еще в армию не берут. Это сегодня ночью мне досталось от ваших летчиков по пути сюда.

— И все-таки вы вели колонну?

— И все-таки вел. Как у вас говорят: если впереди цель…

Рядом с Ворошиловым сидел Сергей Джаниев. Он уцелел в бою, хотя, казалось, бросился на смерть первым. Швырнув гранаты в головной танк, был отброшен взрывом прочь от дороги, потерял сознание и пришел в себя, когда бой уже окончился.

— У вас-то какая может быть цель, фашист собачий, — презрительно бросил он сейчас в ответ на высокопарное замечание Цергера.

— Со мной теперь уже все кончено, — ответил тот, — но это ничего не меняет. Можете быть уверены, что история не пойдет по-вашему.

— Ну, история — вещь такая, — усмехнулся Джаниев, — что сама говорить за себя умеет, по-вашему или по-нашему. К слову сказать, раз вы такой убежденный, на черта вы  с д а л и с я? (Он презрительно подчеркнул это «ся»). Почему вы прекратили бой? Танк еще двигался и мог стрелять…

— Я видел, что продолжать бессмысленно, — ответил Цергер. — Я это понял раньше вас.

— Вот как?

— Одна из высших мудростей жизни в том, чтобы уметь принимать неотвратимое. — Голос майора звучал уже как будто даже наставительно.

Джаниев, махнув рукой, встал:

— В этом весь фашист. А с виду на человека похож. Пойдем отсюда, братцы, — обратился он к своим, — подышим воздухом.

— Да, принимайте неотвратимое, мы вас пока закроем здесь, — сказал немцу Александр Ворошилов.

На улице он обратил внимание на одного из своих: тот, сильно бледный, еле шел.

— Джаниев, — распорядился боец, — помоги товарищу, у него кровь не перестает…

— Помочь-то я ему помогу, — медленно проговорил Джаниев, — только… давайте присядем, что ли. Землю целовать хочется после такого…

Разорвав свою рубашку, он перевязал товарища, а потом, глядя прямо на него, тем же ровным голосом продолжал:

— Не скажешь ли ты, друг…

— Скажу, друг, — быстро ответил тот, скривив лицо. — Ты меня не знаешь, и я тебя не знаю. Я с вами вместе наказание не отбывал. Я сам присоединился. В бою присоединился.

— Что? — поднял голову Александр Ворошилов.

— Выслушайте же меня. Капитан Хазин не хотел выслушать. Моя фамилия Лещинский. Меня к вам забросили еще в августе сорокового.

— Кто забросил?

— Немцы.

— Чудеса, шпионы сами объявляются, — заметил Александр Ворошилов. — Откуда ты взялся?

— От трактора…

— Да, ты на тракторе, ты на нем работал, я тебя помню, — вмешался четвертый их товарищ, спасшийся в бою — Николай Авдеенко, тоже отбывавший наказание по одной статье с Джаниевым и погибшим Николаевым.

— И работал на тракторе, — ответил Лещинский. — Вам всю биографию враз. Отец помещиком был, если хотите знать. Завез меня в Германию, мне тогда и десяти лет не исполнилось, в девятнадцатом году… А там, в Германии, знаете, наверно, как было. Советы — враги навек. Так все время было… Отец заставил, чтобы я в эту школу поступил… В позапрошлом году меня забросили к вам: работай, растворяйся в среде и жди своего часа. А на черта мне этот час? Я здесь работал, семью завел, а от тех братьев-друзей, что за кордоном остались, на душе мерзко, как вспомнятся. Отец мой помер в прошлом году, в Праге он жил. Я добром с ними завязать хотел. Сюда подался, на промысел ваш, чтобы не нашли. И здесь нашли. Хватает меня тот, гросс-агент: «Наступил твой час». А больше ничего не хочешь? До нужды мне ваша великая Германия, русский я. Пошел к вашему капитану Хазину, все рассказал, вчистую хотел. Нет, говорит, будете арестованы. А на черта мне…

— Обожди, — сурово прервал его Александр Ворошилов. — Его смерть, — он кивнул в сторону могилы, только что вырытой для капитана Хазина, — это твоих рук дело?

Лещинский вытаращился:

— Не, чего шьешь? Он и убил вашего капитана.

— Кто «он»?

— Гросс-агент. Так он представлялся. Он и листовки разбросал, насчет десанта. Потом он застрелил капитана Хазина, а я — его. Вы его нашли, где он?

— Обожди. Застрелил, говоришь, своего «гросс-агента». А что ты дальше делал?

— Я пошел… К вам пошел, к морю. Все так было.

— Оружие у тебя есть? — спросил Александр Ворошилов.

— Вот у меня оружие, — Лещинский протянул ему пистолет. — Пустой.

— Ребята, — вскочил Авдеенко, — я не я буду, это наш человек, не фашист. Я сам видел, как он троих немцев прикончил. У него и бутылок не было, он прямо на танк вскочил, они полезли из башни, он из пистолета в них… Это наш человек.

— Стой, успокойся, «наш человек», — дернул его за руку Александр Ворошилов. — Что мне с тобой делать, Лещинский? Ни казнить, ни миловать не имею права. Джаниев!

— Я, товарищ начальник! — Сергей с трудом, но вытянулся по-военному.

— Приведи ко мне майора Цергера. Его одного!

— Есть майора Це, одного! Хватит одного такого…

Он пошел к хибарке. Александр Ворошилов, поднявшись с земли, направился к застывшему неподалеку танку, за ним и Авдеенко. Лещинский тоже встал, недоуменно огляделся и побрел туда же.

Солнце уже палило вовсю.

— Забирай его, — прислонясь к броне танка, перебросил Александр Ворошилов пистолет обратно Лещинскому. — Пустой.

Подошли в это время Джаниев с майором «Це». Танкист шел уверенно, Сергей только слегка поддерживал его.

— Майор Цергер, — обратился к нему Александр Ворошилов, — вы, кажется, умеете принимать неизбежное, Так вот, как вы дальше думаете: жить или умирать?

— Я не понимаю, — пожал плечами немец.

— Понимать нечего! Согласны ли вы… выполнять все наши требования? Только так вы будете жить.

— Не пугайте меня. Со мной все кончено. Вы хотите, чтобы я вам в чем-то помог? Ваша ситуация не намного лучше моей.

— Это мы посмотрим, чья лучше. Если вы хотите жить, вы позовете вашего механика-водителя — понятно я говорю? — и прикажете ему вести танк. Вместе с ним поведете. Куда — мы вам скажем. Горючее мы здесь найдем. Вас будут сопровождать наши товарищи: Авдеенко, Джаниев и… Лещинский. (Двое сейчас же, встряхнувшись, замерли по стойке «смирно», третий не сразу, но тоже вскочил и вытянулся). — Отдыхайте пока, Цергер.

Боец отвел Джаниева в сторону:

— Впятером в танке поместитесь? Поедете к Сталинграду, к нашим. Между прочим, Джаниев, теперь твоя очередь командовать. Хазин — Паукин — Ворошилов — Джаниев, такая эстафета… (Александр Ворошилов рассмеялся, но не очень весело). А мы с ним, — он махнул рукой в сторону вышки у склада, где по-прежнему выглядывал часовой, — мы здесь останемся. Для нас не было приказа уйти с объекта, мы уж так и будем, до конца. А вы передадите нашим донесение, я напишу. Постойте! На башне надо красные звезды нарисовать, а то наши не разберутся, влепят вам из противотанковой… Нет, звезды — мало, их не сразу увидят, самый храбрый из вас пусть на башне сядет с красным флагом…

Бело-синяя «Аннушка», вовсю размигиваясь красным огоньком на фюзеляже, пробежала по бетонной дорожке от одного конца небольшого аэродрома до другого, потом, погасив скорость, развернулась и, метнув яркий свет фар в сторону вокзальчика, начала приближаться к нему. Моторы заглушали голос, объявлявший по громкоговорителю:

— Начинается регистрация билетов и оформление багажа на самолет Ан-24, вылетающий по маршруту Окшайск — Волгоград — Москва. Пассажиров просят…

Сардар, провожавший Женю, осекся на середине своей последней фразы, потускнел. Только что он оживленно рассказывал ей, как они на своей буровой взялись за комбинированное бурение — «свадьбу сыграли турбине с ротором» по примеру бакинцев: — Представляешь, на средних пластах скорость бурения в два раза увеличилась!

Вообще, о чем они только не переговорили, пока ехали в автобусе и ожидали здесь, в ночном и предутреннем аэропорту, — когда разлука еще казалась далекой.

— Саша, в самом деле, как ты думаешь: об этой истории, с Лещинским и остальными, стоит писать или нет?

— Как хочешь.

— Ну, а ты как хочешь?

— Что я тебе могу посоветовать? Может быть, отец прав и не очень хочется вспоминать такое прошлое.

— А Николаев-Лещинский, по-твоему, признался или нет, что он…

— Как знать. Вот ты напишешь свой очерк, а не может так случиться, что он прочитает его, хлоп… и признаваться больше некому.

— Нет, ты послушай. Написать можно по-разному. Пусть у меня будет город, край, совсем не похожий на ваш. И фамилии, конечно, другие. А бой в точности описать, и все, что ему предшествовало. Пусть Лещинский, если он жив, прочитает…

— Значит, ты собираешься его совесть подтолкнуть?

— Если она до сих пор не чиста… А что ты думаешь? В конце концов, главное — рассказать, что и такие ситуации бывали с нашими людьми на войне, и выходили из них с честью…

— Попробуй.

— Значит, советуешь писать?

— Я лучше тебе письмо напишу потом, — сказал он, запинаясь. — И все расскажу, что я думаю… об этой истории. Ты ответишь мне?

— Конечно. Я сама тебе напишу, как прилечу. Давай — кто раньше.