Владислав Булахтин Последняя смерть Дельфина

«И все те, кто вырастет позже, скажут, наконец, свое новое слово… перевернув страницу истории своей страны с мучительным чувством боли… раскаяния, недоумения, и это чувство боли заставит их жить иначе…»

Светлана Аллилуева

«В такой ситуации как-то по-человечески выкарабкаться из того грандиозного исторического дерьма, в которое мы попали, можно только при одном условии. Если мы найдём в себе мужество отбросить свой ныне вездесущий эгоизм и быстро превратимся в нацию сильных, смелых, честных и крепких мужиков. Способных смотреть жизни и опасности в лицо, не мочась при этом в штаны».

8:50

— … поклянись, что не будешь снова заниматься, э-э-э, головотяпством, — осторожно попросила Елена Климова, чувствуя беспомощность и опустошенность.

— Это у вас, женщин, клятвы. У нас, джиннов, каждое слово — правда![1] — её «печально известный» сын убедительно хлопал глазами размером с чайное блюдце, но она точно знала — он честен исключительно в общих выражениях: «пока», «привет», «спасибо».

— Ты во сколько вернешься? — Может, в этом не соврет? Вернешься — как много оттенков надежды в этом слове.

Дельфин чуть не брякнул «не вернусь в руки твои[2]». Вовремя пристроил на лице самую широченную из всех своих непробиваемых не оставляющих шансов улыбок и ограничился нейтральным:

— Жди меня, когда надо есть[3],— защитить сына Лена не могла, но инстинктивно, на четверть шага приблизилась и как опасного зверька протянула мобильник — Дельфин постоянно забывал его в самых невероятных местах, потом по нему настойчиво звонили личности со странными прозвищами кличками — Сурок, Сумерк, Госфильмфонд, Дзен, ТриТэ, Сахер, Немо, неДАМ.

Если уж вышло, что возникла пауза, Лена ухватилась за неё, чтобы держать столько, сколько сможет[4]. Ей казалось, если замереть, закрыть глаза, она почувствует ветерок от ресниц Дельфина — размерами способными конкурировать с малолитражными сказочными героями. Обхватить бы руками «моего дылду», никуда не отпускать. Так и стояла бы в тесном коридорчике своей доперестроечной двушки — хоть на несколько минут вне той преступной неразберихи, в которой оказался сын.

«Нет! Он не мог этого делать! Он не такой!» — вновь возмутилось сознание Лены, но факты, любезно предоставленные администрацией Сызрани, трубили: мог! делал! такой!

Когда сыну стукнуло шестнадцать, Лена сдалась и стала называть его, как и большинство знакомых, как он сам называл себя лет с пяти — Дельфин. Теперь ему 24, но его беззаботная улыбка минимум на десять лет младше. Судя по тому, что Лена знала — лицо Климова Геннадия Сергеевича ака Дельфин, подозреваемого в совершении тяжких преступлений, жестоко караемых трибуналом Великой Восточной Федерации[5], должно корчиться в гримасе отчаяния.

— Мне не помешает на недельку съездить в Инсбрук. Там казино работают, и юные лыжницы по-прежнему катаются с гор[6]. Дельфин отправляется в путь, — сын дернул воображаемую ручку паровозного гудка, фыркнул, развернулся к двери и строевым маршем выдвинулся из квартиры. Когда щелкнул язычок замка, Лена бросилась к окну, чтобы смотреть, как он выйдет из дома. Теперь никто, ничто не мешало ей, закутавшись в занавесках, реветь в голос, сквозь туманную пелену удерживая взглядом фигуру Дельфина пока она не скроется между домами. Навсегда.

9:02

«Как ты думаешь рожать, малыш? — мысленно поинтересовался Дельфин сам у себя, — Увы, нового способа не изобрели[7] — потребуется вытолкнуть из себя боль и кровь».

Он огляделся, поставил очередной диагноз главной дорожной артерии мегаполиса, озабоченно пульсирующей перед ним: «Доктор сказал в морг — значит в морг».

Эскулап — любитель, знахарь — выпивоха, лекарь — окультист углядели бы здесь признаки богатырского здоровья — поток машин, кричащие вывески магазинов, украшенные пестрыми лентами деревья в клумбах, спешащие по своим делам горожане.

Дельфин фиксировал горячечный румянец туберкулезника, который всеми доступными способами пытается продлить свою бесполезную жизнь и недостойные Сызрани мучения — закрыта дверь в продуктовый, где продавалось свежее мясо и лучшие в городе пирожки, в популярном у миротворцев кафе «Бурлаки» пустуют столики, за десять минут не проехало ни одного трамвая — троллейбуса, среди машин чаще мелькают черные «Патриоты» администрации и бронетранспортеры мотопехоты.

«Город уходит у них из-под ног. Просыпается сквозь пальцы как волжский песок».

На пятачке в начале самых беспокойных улиц — Славянской и Согласия, переминались лидеры районных банд. Вот уж кому не терпится взять власть в городе. Дельфина приветствовали сдержанно — он хоть и звезда столичного масштаба, однако подозрительно близко общается с оккупационными чинами. Зеленая школота не помнит, что несколько лет назад именно Дельфин вдохновил каждой клеточкой тела ненавидеть тех, кто выменял на фантики приволжскую землю и тех, кто начал им прислуживать.

Дельфин неторопливо двинулся по Советской — не сомневаясь, за ним неотрывно наблюдают. «Боятся неожиданных телодвижений, пристальных взглядов, изменений маршрута. Вот она слава!».

Предстояло передвигаться как по яйцам, прожить эту улицу потом еще одну и еще, и еще. Только после этого закусить удила и принять решение, как завершить простой августовский день — исчерпать до самого неприглядного пригоревшего донышка. То, что будущее не оставит выбора, будет нескладным и несправедливым, напоминал даже потрескивающий от напряжения воздух.

«Они бы сделали мне великое одолжение, посадив снайпера на одну из местных высоток. Десяточек грамм свинца в спину — поставить спасительную точку пули в моем конце[8].. Когда увижу на своих командирских — секундная стрелка переползла в следующий день, навсегда расслаблю булки».

Дельфин с непривычным волнением ожидал увидеть её по пути следования. «Догадывалась, что я пойду здесь?». Мышь развлекалась на детской площадке в парке «Гномик». Всё как обычно — одежда и макияж проститутки, выражение лица как у преподавателя русского языка и литературы. Девушка раскачивалась на качелях. Цепи радостно звенели.

— Ты почему не уехала? — сходу набросился он на девушку.

— Сам знаешь, — парировала Мышь и продолжила ковырять взглядом виртуальные раны на его груди.

— Что Вы на меня так смотрите? — возмутился Дельфин. — Вы на мне дыру протрете![9]

— Без тебя не уеду.

— Эх, откормил я тебя, Надежда на свою голову[10]! Я же говорил, у нас ничего не получится. Я девственник во втором поколении, — Дельфин сделал вид, что смущенно потупился.

— Так не бывает! — спокойно возразила Мышь. За много лет она привыкла к словоизвержению… «как его назвать? клоун? друг? любимый? воздух и вода? ярмо, наброшенное на шею — и с ним и без него нельзя?».

— Бывает — бывает, — успокоил её Дельфин. — Ты всегда будешь любить Клаву[11]. Я всегда буду любить Мышь. Неужели ты думаешь, проказница, что мои папа — мама вели себя предосудительно и проделывали со своими телами все эти утомительные, некрасивые упражнения? Они никогда не спали друг с другом. Чтобы любить, не обязательно заниматься всем этим, — Дельфин растопырил пальцы, выставила перед собой ладони и покрутил ими из стороны в сторону как в замедленном танце Чунга-чанга. — Папа иногда делал маме подарки. Приходил из своей комнаты, приносил кусочки себя. Мама принимала их, использовала по своему усмотрению… Так и жили в заповедном мире своих снов[12].

— Дельфин, — перебила парня Мышь, укоризненного качая головой. — Не надо в очередной раз доказывать, что ты самый больной на голову отморозок в Сызрани. Даже бешенные волжские контрабандисты боятся с тобой связываться.

— Опасаются, страшась наказания[13], — самодовольно согласился Дельфин. — Потому что я умный, старый солдат и не знаю слов любви[14].

— Ты из-за большого ума, старости или мизантропии ни разу не воспользовался шлюхами, которых поставляешь администрации?

— Ну, это ты, не обобщай[15]. С какого перепугу я должен был это делать? — он снова изобразил ладонями замедленную Чунга-Чангу и обиженно добавил. — Я тебя люблю. Как исполнилось 30 минут 8 секунд от роду, так и втрескался на всю жизнь. Как сейчас помню — 9–ый роддом, твое корытце через два ряда от меня. Ты ревешь, титьку просишь[16].

— Я эту лирическую новеллу сто раз слышала, — перебила Мышь. — Лучше расскажи о наших взаиморасчетах — ты так и не захотел узнать меня поближе? Меня? Другую девушку? А, Дельфинчик? Может, сегодня наконец решишься?

Климов картинно задумался, сделал вид будто поправил очки и начал загибать пальцы:

— Кушать я хотел много раз — не всегда получалось, — он загнул первый палец. — Хотел пироженное от Палыча. Хотел переплыть Волгу. Хотел в Москву съездить…

Мышь терпеливо слушала.

— …взорвать патрульную машину, — он приложил ребро ладони к губам и прошептал. — Один раз я даже пластид миротворцам прицепил. Бомба не сработала. Та-а-ак, что еще? Хотел, чтобы типография на Чкалова выпустила собрание сочинений Беркема[17] — они почему-то не откликнулись в ответ, — Мышь знала, чьих рук прошлогодний теракт в типографии, печатающей свежепринятую Конституцию ВВФ. — Хотел, чтобы Россия никогда не вырезала из своего нутра исконные территории, но Бог распорядился иначе.

Пальцы на огромных клешнях Дельфина закончились. Он виновато поглядел по сторонам, словно в поисках новых — продолжить счет и, наконец, добраться до заветного «узнать поближе женщину». На самом деле он не видел смысла скреплять их союз чем-то еще. Не найдя поблизости вакантных пальцев, Дельфин развел руками.

— Только и умеешь, что дурачиться. О каком Боге ты говоришь? На тебе клейма ставить некуда. В двадцать четыре — то года.

— Скоро двадцать пять. Говоришь как моя мамочка опять. Не напоминай о моем респектабельном возрасте.

— Это еще и мои двадцать пять. И все они связаны с тобой. Память отшибло? — Дельфин не мог забыть, что он с пелёнок вместе с Мышью. И в горе, и в радости.

— Духом ты юна, о пылкая девица. Мои же чресла боле не согревает кровь. Ступайте, барышня домой. И не высовывайтесь, — последнее Дельфин сказал вполне серьезно.

— Я спрячусь в нору, но имей в виду — без тебя никуда не уеду. Ты девственник — я честная давалка в третьем поколении. Мы должны быть вместе.

У Мыши не получилось сказать это в шутку.

— Будем — будем, — пробурчал Дельфин и пошел дальше по улице, под нос добавив. — Если сегодня добрые люди не отхватят мою отдавалку.

«И все-таки ты был с ней нечестен, — укорил он себя. — Не оттолкнул с нужной непримиримой силой».

9:49

— Иди ко мне, щекастенький, я тебе барбарисок насыплю[18], — как и было условлено Дельфин остановился у притормозившего Феннека[19] и душевно поприветствовал торчащую из броневика рожу — она кривилась то ли в ухмылке, то ли в оскале.

— Не ната са мной расгофАаарифать по руски, — зашипел Гинтерас Вишняускас — по нашему Вишневый Янтарь. Он выпрыгнул из машин и как обычно не протянул руки. Рукопожатие одними глазами. Если бы Дельфин подержался за тяжелую длань миротворца (свидетели бы обязательно нашлись), срок его жизни пошел бы на часы. Кто — нибудь из местной гопоты зарезал бы Дельфина просто из любопытства.

Дружеский контакт с представителем военной администрации моментально лишал Дельфина имени, заслуг и авторитета. Без заслуг и авторитета на улицах Сызрани можно продержаться неделю — другую. Без имени — не более суток.

Миротворцу, патрулирующему город, также не пристало якшаться с блатными представителями местной фауны. Как минимум — неодобрение коллег. Максимум — служебное взыскание. Тем не менее, и Гинтерас, и Дельфин, соблюдая дистанцию, рискнули поговорить о злободневном:

— Я прощаю бледнолицему его слова. Он мог не знать о сэре Чарльзе Дарвине и о том, что обезьяна — общий предок граждан Евросоюза[20], — Дельфин смотрел в глаза Вишенки и думал «интересно, он уже готов предать меня?».

Гинтерас пробурчал на русском с изысканным акцентом Ингеборги Дапкунайте:

— Сдается, Билли, ты хотел меня обидеть.

— Хочу. И обижу, — пообещал Дельфин. — Ножичков у нас на всех хватит, амиго[21].

— Ты лучше не ножичками жонглируй, а скажи своим ваххабитам, чтобы они жевачку мне на капот не лепили, — перешел к делу миротворец. — Увижу — пропишу им седьмого Витязя[22].

— Вах — вах — вах, ай — яй — яй, — закудахтал Дельфин. — Обижают доброго господина. Совсем опустились грязная русская мелюзга. Мы обязательно найдем прохвостов и строго накажем, — он приложил руку к груди. — Какие еще будут указания, о могучий хранитель правопорядка. О, недремлющее око свободы! — не понижая тональности, Дельфин проговорил скороговоркой. — Мира и процветания всем твоим близким. Пусть Волга тридцать раз покроется льдом, прежде чем ты узнаешь о проблемах с эректильной функцией…

— Я знаю — ты любишь бойцов шестого корпуса, — сухо перебил литовец и отступил на шаг от Дельфина — пора сворачивать переговоры.

— Обожаю. До печеночных коликов, — подтвердил Дельфин. — Порезать бы всех, да возиться неохота.

— Ты это! Ты того…, — на прощание еще раз подыграл Гинтерас.

— Что ттого?!

— Не безобразничай[23], — предупредил миротворец и запрыгнул в Феннек.

10:07

— Сегодня подручные Дельфина оставят товар для шестого пехотного батальона около урны. Дом номер тридцать по улице Независимости, — прокомментировал Звонарев — единственный коренной житель Сызрани в руководстве администрации. — Далее Дельфина зафиксировали уличные камеры на Маяковке, Бабушкина, Садовой. Он не делал попыток уйти. Наружное наблюдение не подключали, — объявил начальник следственного комитета и покосился на европейского сыскаря.

Администрация Сызрани посчитала необходимым подключить к «делу Климова» коллег из Евросоюза. Заслуженного борова по имени Штефан Тидэ, курирующего приволжский округ, специально выписали из Брюсселя, словно он может что-то понимать в местных разборках. Но иначе нельзя — город столичный, приграничный, на особом положении. Любой прокол местного начальства вызовет цепную реакцию.

Огромный зал совещаний выглядел так, словно сюда забрели ненадолго. Стол, стулья, экран для презентаций, непорочные листы А4 в беспорядке у локтей заседающих руководителей. Казалось, люди сейчас встанут и переместятся куда — то еще. Опять туда, где их не ждут?

— Неужели он, зная все расклады, не откажется? — удивился мэр — младоевропеец Януш Каминский. Полгода назад он сменил тупоголового, но коренного европейца, господина Карела Вердона — идеологи ВВФ стали больше доверять менеджерам с подавляющим количеством восточноевропейской крови. Высшее руководство Федерации тасовалось со скоростью навязчивой мысли о неизбежности краха ВВФ.

— Упёртый стервец. Не откажется, — подытожил Звонарев и выключил экран.

— Что в пакете? — на хорошем русском проявился боров.

— Шишки — еловые, — фыркнул Звонарев. Сжалившись, добавил. — Наверное, как обычно — саттива, ДОБ, сальвинорин[24]. Развлекуха оптом и в розницу. Треть всех радостей, которые курсируют к нам через Волгу, оседает в армейских подразделениях.

В наступившей паузе Каминский и Лацис, командующий гарнизоном Сызрани, стали беззлобно собачиться. Это была обычная практика сурового диалога между руководителями военной и гражданской ветвей власти. Через несколько минут, они перевели дух и закурили.

Пока Лацис гневно тыкал в мобильник, Звонарев вдохновенно перевел лейтмотив жуткой смеси польского, русского и английского, на котором беседовали боссы:

— Януш недоволен тем, — прошептал он Штефану, — что многочисленные детородные органы Лациса только онанируют и демонстрируют ненужную удаль, однако на деле не могут произвести достойного сексуального акта ни в одно из имеющихся половых отверстий. Господин же Лацис считает, что господин Каминский должен подняться на холм, а не совать половой член в опасное и неподходящее для него место. Лучше бы он чаще приставлял его к носу и рассматривал со всей возможной щепетильностью, иначе детородным органам господина Лациса скоро придется вступать с нездоровыми на голову жителями Сызрани во всевозможные сексуальные связи, в том числе посредством огнестрельного оружия. Януш считает, что Лацис немедленно превратился в половой член и посоветовал ему и его подчиненным, нетрадиционным гомосексуальным петухам, оторваться наконец от парных элементом женского декора и пойти учиться в Харьковское училище йогов.

Штефан покачал головой будто что-то понял и пробормотал по-русски:

— Всё это очень печально.

— Печальнее некуда, — согласился Звонарев и с удовольствием прислушался ко второй части Марлезонского балета — Медведя[25] соединили с рубкой Феннека, чтобы он вступил в половой контакт с Гинтерасом:

— Ты, пидарас! — сходу атаковал Лацис. Звонарев решил, что последовавший искрометный монолог он сможет перевести с русского на русского только в общих словах. Лацис поинтересовался: «Уважаемый Вишенка, что Вам помешало выполнить согласованный план? Вы сегодня же пойдете под трибунал. Не сомневайтесь, повод мы найдем».

— Ну, почему, урод, почему? — взвыл в завершении медведь. — Всё было так просто! Я понимаю мать этого дуболома, его девушку, но ты — легионер, а не кисельное чучело. Почему ты, Бигигон[26], не прекратил его мучений?

Чуть позже, у себя в кабинете, прослушивая ответ Гинтераса, Звонарев понял — ситуацию в Сызрани не удержать. Гинтерас не сказал «я не смог», не сказал — «не позволила обстановка», не сказал «какого дьявола? почему я должен тискаться с гражданским без письменного распоряжения?» или «Дельфин — мой друг… мы общаемся полгода, и я считаю, что он делает всё, чтобы удержать ситуацию в Сызрани под контролем».

Гинтерас (ноль в военной иерархии! просто подвернувшийся вариант!) потребовал (!!!):

— Я считаю, дискредитация или ликвидация Климова будет ошибкой командования. Прошу пересмотреть план контртеррористической операции.

Этот ответ Звонарев прослушает потом, а пока Лацис покраснел и швырнул трубку в угол переговорки.

— Арррестовать, — гаркнул он помощнику, который вёл протокол совещания военной и гражданской администрации Сызрани.

10:29

Дед Сипай, давно обживший скамейку в сквере Героев, известен в городе не менее Дельфина. Десяток голодовок, постоянные судебные иски к новой власти, демонстрации, статьи, требования широкого доступа населения к высшим должностям — в отличие от сипаев 1857 года разлива[27] Сипаев Андрей Викторович пытался бороться законными юридическими методами против «колониальной администрации».

Именно поэтому он и Дельфин стали идеологическими противниками, что не мешало периодически встречаться и обсуждать ситуацию в городе.

— Ну что, расскажешь свой распорядок дня? Во сколько сегодня собираешься совершить подвиг? — поинтересовался Сипай, морщины лучами расходились от глаз, внимательно следивших за каждым жестом Дельфина.

— Сегодня — самый провальный день в моей биографии, — признался Дельфин и присел рядом. — Сегодня не будет подвигов. Сейчас побеседую со своими подельниками, потом пообедаю и завалюсь спать. Жара. А ты, дедушка, нарисовал новые плакаты, чтобы узурпаторы выучили, наконец, русский алфавит и правила пунктуации? Особенно меня беспокоит использование запятых в последних указах мэрии.

Дед Сипай изобразил смешок, потом часто — часто закивал головой:

— Я решил перейти на твою сторону и признать бессмысленными методы моей борьбы.

Дельфин подскочил на лавочке.

— В своем ли Вы уме, дедушка Сипай. Я непротивленец. Какая борьба? Я за органичное существование свободных евроличинок и евроличностей.

— Я зарегистрировался семь тыщ двести двадцать четвертым, — перебил Сипай. — Не очень разобрался, кто и как доставит мне инструкцию и адские машины, но я полностью готов.

Лицо Дельфина изменилось лишь на мгновение — словно обернулось тенью, стало старше, угрюмей, приобрело острые безжизненные формы… и вновь открылось миру беззаботной улыбкой.

— Я и сам каждый день убеждаюсь — после двадцати лет торчишь в Инете пень пеньком. Молодые лучше разбираются, где, что лежит, где, что взять. Вы отстучите кому-нибудь повострее меня — он объяснит.

Дед Сипай кивнул — он и сам понимал, если Дельфин трещал бы о путях доставки взрывчатки в Сызрань, его давно бы упекли пожизненно.

— Что ж ты, дедушка, на старости лет перекрасился? Остготы покоя не дают? — напомнил Дельфин об их давнем споре.

— Не только. Я понял, не могу больше действовать системно — придумывать идеологии освобождения, рваться во власть, собирать массы. Я просто должен пойти и умереть. Россия потому и капитулировала, что категория «массы» перестала быть боеспособной единицей. Остались разрозненные граждане. Потребовались бы колоссальное ресурсы, чтобы достучаться до каждого. Чтобы мы независимо друг от друга стали решать проблемы страны. Грядущая война поставила всех в ужасное положение, но всё равно никто не хотел воевать, не особенно понимая или не желая, за что. Поэтому нас как птенцов выкинули из гнезда — учитесь.

— Славная метафора, — с удовольствием признал Дельфин. — Взрослые птицы опровергли всех грамотных штабистов, утверждавших — Россию оккупировать невозможно. Завоевать её можно, только подсадив своё правительство, расчленив территорию. Оказалось — никого подсаживать не надо. Сами всё отдали! И что дальше? Единственная надежда России — тихони[28]?

— Ты же сам знаешь, Дельфин. Или меня проверяешь? Только выкинув из гнезда, только поставив проблему, которую нельзя обойти, можно мобилизовать граждан. Факт, что огромную территорию продали базарным зазывалам, сделал каждого из нас последней линией обороны. Форпостами. Здесь у нас, — дед Сипай постучал по груди. — Линия фронта. Ни шагу назад. Это понимают даже те, кто сотрудничает с администрацией.

— А если мы поочередно сдадимся?

— Нет. Россия — ванька-встанька. Даже если мы временно стали раком, это не значит, что так будет всегда. Возможно, достаточно одного праведника, чтобы разогнуться и принять прежнее вертикальное положение.

— Вы, дедушка, будете этим праведником? — не удержался съязвил Дельфин.

— Ты будешь, — парировал Сипай.

— Дудки. Я уже ни во что не верю. Я ни разу не был там, за рекой, — Дельфин махнул в сторону Волги. — Иногда кажется, что и нет никакого другого берега. Нет Большой России.

— Россия — это то, что у тебя под ногами. Не больше, не меньше. Те, кто пытаются строить из ВВФ новое жизненное пространство, Lebensraum[29], одного не понимают — пять лет назад несколькими росчерками перьев всем русским прицепили на горб сверхзадачу «вернуть свою землю». Мы не можем отвернуться от неё. Ни во сне, ни наяву. Независимо от того, по какую сторону Волги находимся. Остальным от этих росчерков досталась только вода в решете. И сейчас утекают последние капли.

Дельфин кивнул:

— Помидорная столица[30] ради того и взлетит на воздух, чтобы объявить финиш всемирной истории. Я уверен — рано или поздно ад переименуют и назовут его Сызрань.

— Лучше скажи, лютый жопоголик[31], как скоро мне доставят посылку?

— Скоро.

10:44

— Сызрань — здесь столько всего крутится, — с удовольствием разглагольствовал Тидэ о прописных истинах. Поза словно он потирает ладошки в предчувствие распила бюджетных средств. — Вбухано столько денег! Столица легче любого другого города станет неуправляемой.

— Яволь, — подтвердил Звонарев.

Они сидели в кабинете, столь же неуютном — аскетичном как переговорка, и листали многотомник «Дела Климова». Звонарев, вглядываясь в Волгу за окном словно она может подсказать, комментировал узкие места:

— Дельфин — эдакий неприкаянный аборигенишка, который оказался весьма полезным, а иногда и незаменимым винтиком. И здесь. И тут. И там. Чудеса… Он построил эффективную систему контрабанды через Волгу. Мы неоднократно перехватывали грузы, задерживали сообщников, вводили тотальное патрулирование береговой зоны, но поток наркотиков и оружия не иссякал. У нас нет достаточных оснований, чтобы впаять ему, — Звонарев постучал по улыбающейся фотографии Дельфина. — хотя бы пять-десять лет. Чтобы его забыли. Конечно, сфабриковать можно что угодно. Можно переломать ребра в подворотне. Не хотелось давать лишних козырей сторонникам Климова. А таковых немало. Пусть Вас не вводит в заблуждение его невинный вид. Прежде чем выдвинуться в бугры, ему пришлось убрать с полдесятка конкурентов. Он неплохо знает кинематограф, литературу Советского Союза и России, — Звонарев давно обратил внимание, что слово Россия всё чаще произносится с печальной интонацией, как Голгофа или Освенцим. — Миротворец нынче любознательный пошел. Ему не только на шее посидеть, но еще и руками потрогать, где он, почему, кто под ним, что у него в душе, — Звонареву было плевать на недовольные взгляды Штефана — в ближайшее время никто не рискнет ликвидировать начальника следственного комитета. Увольнения Звонарев давно не боялся. Даже желал. — Дельфин с честью закрывает все эти запросы — от Пушкина до Быкова[32], от Грибоедова до Терехова[33], от Эйзенштейна до Михалкова, от кокаина до Чайковского. Он готов дать вашим воякам (Штефан вновь поморщился) ровно то, что те переварят. К великому сожалению, любознательный миротворец потом задаётся каверзным вопросом — «какого рожна он здесь, у берегов Волги — матушки». Тем, кому по барабану, где он и зачем, Дельфин переправляет из Большой России (Штефан скривился пуще прежнего — духовные отцы ВВФ не переваривали неофициального названия Российской Федерации) шишки, транквилизаторы, альбомы репродукций Рериха, поставляет баб.

«Я и сам как миротворец-интеллектуал всё чаще задаюсь вопросом «зачем». Зачем?! — сознался себе Звонарев. — Я остался потому, что из всех знакомых только я считаю нашу Спасскую башню[34] — самым красивым архитектурным памятником? Из-за этого не уехал, когда «началось»?»

Этому «началось» за пять лет придумано масса объяснений и названий по ту и эту сторону Ла-Манша. Существовала тысяча и одна теория образования Великой Европейской Федерации. Звонарев, не желавший мириться с безжалостными фактами, коллекционировал самые внятные версии. Больше всего ему нравилось объяснение № 1 в его электронной картотеке, названное «Великая Геополитическая Провокация».

Саму историю «раздела Земли Русской» Звонарев излагал пунктиром.

«Глобальная экономическая система окочурилась, о финансовых и товарных рынках беседовали только сюрреалисты, курсы валют стали виртуальным посмешищем, котельные топили пенсионными накоплениями, экономики даже самых перезревших в развитии стран, пошатываясь, падали на колени, вспыхнули десятки региональных конфликтов, кукловодам всех мастей пришлось искать внешних врагов, из рукава выхватывались претензии разной степени адекватности — у США к России, Китаю, Мексике. У Германии к Турции, Греции, Великобритании. У России к США, Евросоюзу, Латвии.

Война всех против всех была настолько неизбежна, что большинство землян планировали свою жизнь, отпуск, работу, ремонт, детей, все легче и легче рассуждая «успеть бы до мобилизации», «а возвратимся мы через нейтральную Швейцарию».

Военные учения НАТО у границ России всё более напоминало не качание мускулов, а час Х.

Ноты протеста, в которых не указывалось о дате начала военных действий, дипломатические ведомства спускали в сортир, предварительно поржав всем коллективом. Дипломатов держали на работе из-за пожизненной благодарности за то, что они смогли согласовать многочисленные моратории на использование ядерного оружия в грядущих (неизбежных!) военных действиях.

Формулировки мораториев потрясали: «… в связи с нарушением … принципов… мы не можем оказаться от мер военного воздействия но…, но из соображений гуманности…». Мороз по коже!

Население делало запасы, политики играли желваками, чрезвычайное положение в регионах превентивно объявляли и снимали. Кавказ разгорался и остывал. Пасынки НАТО бряцали оружием. Все ждали, что же послужит последней каплей. И вдруг произошло ЧУДО.

Как только не обзывали ЕГО аналитики — ЧМО (чрезвычайные меры опасения), ТУПО (территориальные уступки потенциальным оккупантам) и даже храбрые ультрасовременные инициативы

Факт остается фактом — Россия предложила выделить из своего состава ряд областей в Европейской части и передать под протекторат Евросоюза. Цель: промышленное обновление территорий, образование в их границах независимого демократического государства с перспективой вхождения в состав Евросоюза, создание максимально благоприятного налогового, инвестиционного, гуманитарного, экологического… климата, сохранение экологического состояния бассейна Средней и Нижней Волги, очистка реки и прилегающих территорий, сбалансированное, самоподдерживающее развитие…

Всё это якобы даст толчок загибающимся экономикам, укрепит демократию, снимет накал страстей, позволит совместно развивать газотранспортную систему Ямал — «Новое государство» — Украина — Европа. Дружная реализация пилотного проекта соединения России и Евросоюза, позволит двигаться дальше к образованию единой демократической семьи народов Евразии.

Взамен Россия требовала до смешного мало: пятидесятилетний мораторий на использование ядерного оружия, возможность эвакуации с передаваемых территорий ряда производств и денежная компенсация в 5 тысяч евро всем, кто желает переехать из нового государства в оставшуюся часть России.

Предложение взорвало башни, сорвало купола, сломало мозг всем, кто хоть сколько — нибудь интересовался напряженной обстановкой в мире. В течение месяца выбитые из колеи западные политики заикались. Российские — горько молчали и, не комментируя, вздыхая, разводя руками, качали печальными головами.

Наконец, истеричные «не брать», «русским нужен год, чтобы собраться с силами и напасть», «это ловушка», «мы вложим money, а они обратно устроят аннексию, агрессию, геноцид», «5 тысяч евро, не много ли?», пересилило прагматичное «давайте приступим к деталям». Слишком лакомой показалась возможность разделения России.

Началось Великое Переселение войсковых подразделений, государственных структур, а уже потом народов. В ВВФ хлынули в основном те, кому стало тесно в узких одеждах младоевропейцев — румыны, чехи, молдаване, украинцы, прибалты. Они составили костяк высших чиновников и армии.

Обалдевшие американские и европейские кукловоды не препятствовали не менее сумасшедшему, щедрому решению — назвать новое государство Великой Восточной Федерацией, вымарав другие, предложенные на референдум названия — «Восточно-Европейская Федерация», Новый Славянский Союз. Единственно, с чем не соглашались духовные «отцы» ВВФ — включать в названия производные от слов «Русь», «Россия», «славяне».

ВВФ действительно можно было назвать Великой — Федерация (безжалостно) прорезала бывшую территорию России от Курска до Сызрани. В ее состав вошли Курская, огромные куски Воронежской, Тамбовской, Липецкой, Самарской и Саратовской областей. Сызрань стала самой восточной точкой, на острие атаки, приграничным, беспокойным, стремительно разрастающимся городом. Она стала Великой столицей Великой Новой Страны! Именно так, с заглавных букв и с непременным восклицательным знаком её стали именовать в официальных документах. Сызрань!

Бытовое и официальное сумасшествие — непременный атрибут последних лет.

Текст файла Звонарев также заканчивал ехидным восклицательным знаком «!».

Звонарев считал Великую Геополитическую Провокацию самым изящным политическим ходом со времен «иду на вы». Сделав вопиющее территориальную уступку — Россия в любом случае выигрывала. Если те, кто стоял за спиной западных «демократий», пренебрегли бы жертвоприношением — слабость кормчих подогрела бы внутренний раскол. Адекватного мирного ответа они бы не нашли. Пар продолжал бы бить из всех европейских щелей, внутреннее давление развалило Евросоюз и НАТО еще до момента начала сухопутной военной операции против России.

Приняв жертву, Запад проигрывал еще быстрее. Это стало началом конца — Россию интегрировать невозможно. Подавишься, отравишься, подхватишь ВеНеРу — вечную неразбериху русскую. Даже отдельное «дело Климова» иллюстрировало грядущую катастрофу во всех тонкостях. Белые начинают и капитулируют. Россия не в состоянии вынашивать в пузе даже самых просвещенных оккупантов.

10:44

Сказать, что Надежда Латышева любила Дельфина — значит, согрешить против истины. Она ненавидела его, как ненавидят собственные неумелые руки, обидное беспомощное косноязычие, слабое сбивающееся в аритмию сердце, уставшее подчиняться тело. Как ненавидят костыли, протезы, инвалидные кресла — ненавидят, но не могут без них жить.

«Ладно, смотрите, — думала словами Мышь. — Это мои легкие. Вырежем из груди, промоем водичкой, разложим на столе. Ну, легкие и легкие — в чем фокус? А в том, что даже эти безжизненные куски плоти неразрывно связаны с Дельфином. Они дышат, если он есть, проводят кровь единственно из-за факта его существования. И сердце, и мозг, и руки, и влагалище, и клетки кожи всё еще живут, всё еще укомплектованы в одно тело исключительно из-за него. Есть в этом что-то обидное и нерациональное …».

Притяжение Дельфина и Мыши — устоявшийся факт. Сродни физическим началам механики и термодинамики. Они росли вместе, вместе учились, вместе решили не уезжать в Большую Россию. Они ни разу не целовались, ни разу не обсуждали будущего — они стали почти семейной парой.

Бесконечный список отличий лишь подчеркивал невозможность преодоления взаимного притяжения. Он двухметровый широкоплечий ребенок — жестокий, бесстрашный, без труда играющий в жизнь, но не проживший по — настоящему ни одной минуты. Она — невысокая бледная нимфа, мечтающая свить вокруг себя маленький уютный мирок. Блондин, брюнетка. Он — ежесекундно готов умереть. Она — почитает жизнь самым главным подарком. Он убивает людей, она выхаживает раненных и больных животных.

— Ну, и как я смогла бы его остановить? — продолжила Мышь своё любимое занятие — мысленный диалог с ним и о нем. — Заманить? А давай-ка ты, Дельфинчик, вместо того, чтобы идти распоряжаться, куда и зачем отправить тонны дерьма, которое хлыщет через Волгу из Большой России, отдохнешь, искупаешься вместе с подругой детства? Давай-ка ты, Дельфинчик, перестанешь бродить по Сызрани, рискуя быть зарезанным или, наконец, арестованным? Давай-ка поделишься, что у тебя в голове кроме шуток, фильмов и лютой ярости. Ну, конечно, я прекрасно знаю все твои прикольчики! Ты ответишь что-нибудь в духе: «Купаться? Увы, нет. Дельфин в Волге не водится. Дельфин — морское животное» или «Извини, Надежда, но мне надо крутить цапу. Цапу!»[35] или «Звёзды никогда не отклоняются от своих орбит. Наше с тобой время не пришло. Но как стемнеет, мы будем творить чудеса»[36].

Мышь увлеклась вариантами ответов, улыбаясь и все выше раскачиваясь на качелях.

«Мы считаемся чуть ли не мужем и женой? При этом, первое — вместе не живем. Второе — встречаемся раз-два в неделю. Третье — он позволяет себе командовать. Четвертое — непонятно, чем этот детский сад закончится. Родные и знакомые не перестают отговаривать, понимая, Дельфин — не жилец…».

Десять лет назад Дельфин и Мышь убежали с уроков на Волгу. Когда они выплыли почти на середину, Дельфин и заорал, распугивая прогулочные катера:

— Надежда Сергеевна, всё — таки хорошо, что мы друг у друга есть! Если тебя нет, то и меня нет[37] Я всё думаю, как бы это закрепить навсегда.

— Что за интерес? — ответила тогда Мышь, отдыхая на спине, стараясь преодолеть взглядом бездонность неба. Дельфин нарезал круги вокруг неё. — Любовь не надо закреплять — либо она есть, либо нет. Клятвы только для того и дают, чтобы нарушать. Не хочу обязательств, если не знаю — смогу ли их выполнить.

— А я хочу обещаний, велеречивых, роковых, весом с Джомолунгму. Мне комфортно, когда груз на горбу. Слова ты считаешь ерундой. Во что тогда ты веришь?

Мышь ни секунды не сомневалась:

— В Волгу.

— А я — в кровь, — Дельфин достал из карманчика плавок лезвие и полоснул по левой ладони. В тот день Мышь взрезала подушечку пальца, опасаясь как бы Дельфин не придумал более сложных испытаний чувствам — доплыть до другого берега, поднырнуть под пароходом, перестать дышать, пока стая журавлей не вспорхнет с Жигулевских гор.

Оставляя почти невидимый, туманный след крови в воде, они поплыли назад.

Самоубийственные поступки вкупе с патологической невинностью были единственным, что вызывало у Мыши раздражение в Дельфине.

Все началось в пятом классе. Димка Лихачев все уши прожужжал, как ему нужен велик, и однажды Дельфин потащил его в спортивный магазин, подошел к одному из продавцов и вежливо попросил: «Мне нужен один из ваших велосипедов, — он ткнул в недорогую модель. — К сожалению, у меня нет денег, но как появятся, я обязательно расплачусь».

Продавцы рассмеялись. Когда Дельфин с велосипедом попытался прорваться на улицу, ему надавали подзатыльников, выдернули руль из рук и выгнали на улицу. До приезда полиции Дельфин успел вынести все окна в магазине. Метнув камень в очередное стекло, он не забывал прокричать: «извините… я вынужден… требования мои прежние…».

Неизвестно, где он научился подобному способу шантажа — подсмотрел в кино, вычитал в книгах?

Мышь, которая по крупицам собирала истории о «самоубийствах Дельфина», дословно знала, что он сказал в отделении:

— Господа полицаи. И я, и вы поступаем категорически неправильно. Я вынужден просить вас отпустить меня — иначе я приму меры по самоустранению из этой комнаты.

Полицейские хотели сдать Дельфина на руки родителей — известных в городе преподавателей СТГУ. Через пять минут, когда полицейские все ещё похохатывали над угрозами, Дельфин изловчился и разбил голову об стену. Месяц он пролежал в коме, зрение и подвижность правой руки восстановились только через полгода. Когда он в следующий раз пришел в магазин, велосипед выкатили по первому его жесту. Димка не принял подарка и навсегда перестал дружить с Дельфином.

За первым опытом последовали другие. Каждый раз Дельфин добивался чего — то не лично для себя и каждый раз пытался умереть по-настоящему. Потом долго, болезненно выживал.

Последний раз это произошло пять лет назад. Сызрань мирно и технологично передавали новой администрации — не произошло даже минимальных перебоев с едой.

Новые руководители, окрыленные удачей в других городах России, прибыли в столь ничтожном количестве, что боевая группа в 50–60 голов могла закидать их гнилыми помидорами.

Отдельные наивные личности надеялись взять власть в свои руки. Среди них был и двадцатилетний Дельфин. Он занял оборону на трассе, по которой шла колона танков 6–ого механизированного корпуса. Первое знакомство Дельфина с этим подразделением состоялось в трех километрах от города.

На счастье верная роковая нота заиграла в голове у капитана ведущего танка — он остановил машину в полуметре от парнишки, стоящего на середине дороги, и дал команду объехать смешное препятствие.

Глотая жаркую дизельную волну, перекрывая грохот машин, стараясь не обращать внимания на дрожащую под ногами землю, Дельфин заорал в мегафон по-английски:

— Бойцы! Разворачивайте драндулеты! — понимая, что его в любую секунду могут изрешетить в капусту, зачастил угрозами. — Если решите размяться на мне, учтите — наша беседа идет онлайн на всю Евразию, — он ткнул в сторону придорожных сосен, с которых гроздьями свисали европейские журналисты, отчаявшиеся искать сенсации в бескровной капитуляции России. — Как только вы проследуете мимо меня, я взорву всё это хозяйство, — за спиной Дельфина громоздились коробки. — Если развернетесь и направитесь в Сызрань другой дорогой, на ней будет кто — то из моих друзей. Вам не удастся мирно войти в наш город!

Капитан головного танка принялся советоваться с командованием. Простенький эпизод триумфального покорения будущей столицы затянулся почти на сутки. Дельфина не решались убрать — для этой тонкой работы отдельно не подходил ни снайпер, ни спецназ.

В тот день командование продемонстрировало удивительное умение решать нестандартные задачи. Чтобы нейтрализовать Дельфина, задействовали почти все силы — генераторы электронных шумов, снайперский огонь, провели целый радиоспектакль, чтобы отвлечь внимание самоубийцы.

В результате — видеокамеры журналистов не смогли зафиксировать даже звуковую дорожку события, а Дельфину не удалось передать сигнал на взрыватель. Когда он бросился к коробкам за спиной, чтобы вручную активировать взрывчатку, десяток снайперов потренировались в меткости. То, что ни одна рана, не стала смертельной, Мышь (и многие другие) считали божественным промыслом.

Впрочем, Богу было бы довольно утомительно каждый раз оказываться рядом, когда Дельфин рискует жизнью.

Мышь точно знала — сегодня он снова пошел умирать.

Одна из цепей, удерживающих качели, со звоном лопнула. Мышь удачно приземлилась на колени — в песке валялись звенья — колечки. В местах их соприкосновения друг с другом металл словно ослабил железную хватку.

«Разве такое может быть, чтобы одновременно разогнулись несколько узлов цепи? — с удивлением подумала Мышь. — Вся система трещит по швам?».

Она пошла домой, чтобы со страхом ждать сигнала, который Дельфин должен подать своим сторонникам.

11:11

— Всё просто и одновременно чертовски сложно. Они называют себя тихонями и готовы умереть по первому сигналу.

— Тихонями? — закашлялся Штефан.

— По — вашему шахиды. Террористы, — подсказал Звонарев. — У тех, кого мы «пробили», имеются официальные заявления в администрацию и прокуратуру, что они по доброй воле и в здравой памяти взорвали какой-нибудь объект. Я не докладывал наверх, но там и без меня чуют накал страстей, — Звонарев выдержал щемящую паузу. — Расследование ведется более полугода. По самым скромным прикидкам только в Сызрани свыше пяти тысяч тихонь, готовых выйти на улицу и взорвать себя вместе с миротворцами и объектами инфраструктуры.

Звонарёв получал эстетическое наслаждение от последовавшей гоголевской паузы. Рот Штефана раскрылся. Через минуту толстяк попытался сопротивляться:

— Насколько точные сведения?

— Точнее не бывает. Достаточно сигнала, и город взлетит на воздух, — Звонарев махнул рукой, приглашая взглянуть на экран компьютера. — Видите черные цифры на красном квадрате[38]? Потенциальные шахиды. В военное время всё зло происходит от гражданского населения. Степень опасности социальных сетей все еще недооценивается государством. Самоорганизация, дебилизация, мобилизация — сотни разных способов провернуть на елде наивные правоохранительные органы. Сеть — враг любой государственной структуры.

— Но это же игра, — возразил Штефан.

Звонарев покачал головой:

— Я не Бог весть какой оперативник, но у меня в подчинении пятьдесят человек. Мы убедились, у 92 из ста проверенных имеются и взрывные вещества, в основном чешского производства, и израильские гранаты ВТ67. В нескольких случая удалось обнаружить инструкции и точный график приведения всего этого хозяйства в действие.

— Арестовали? Перекрыли канал поставок?

Звонарев вгляделся в лицо Тидэ — нет, не шутит.

— Завтра сосредоточимся и разом повяжем 2–3 тысячи человек. Нет никакой гарантии, что оставшиеся не сдетонируют. Поток контрабанды через Волгу можно перекрыть только высушив реку. Есть два варианта развития событий: оперативно вывести войска, военную и гражданскую администрацию — спасти хотя бы людей. Тогда Сызрань останется в распоряжении тихонь. Вероятно, они устроят масштабный теракт в другом областном центре. Не факт, что нам не придется убегать из оставшихся городов ВВФ. Поэтому мы приняли на вооружение гениальный план — ночью объявляем военное положение, запрет на любое передвижение, блокируем улицы, арестовываем известных активистов.

— Причём здесь Климов? — Штефан задал вопрос, уже догадываясь об ответе.

— Кроме того, что он криминальная звезда местного разлива? По имеющимся сведениям именно он даст сигнал тем, кто будет вершить возмездие. Он единственный настоящий человек, которому верят в этой искусственной стране

— Что за сигнал? — оживился Штефан.

«Дурилка картонная решил здесь и сейчас придумать, как локализовать, исправить все проблемы действующей администрации», — Звонарев, внутренне усмехнувшись, пояснил:

— Варианты есть, но все они хлипкие. Колоть местных мучеников мы не решились — вдруг вызовет цепную реакцию. Может, подбросите идейку?

Штефан степенно запыхтел, при этом не удержался и поерзал на стуле. Словно под ним закипело:

— Надо допросить Климова, а не позволять ему поставлять взрывчатку и наркотики, — сгенерировал он мысль.

— Допросим — допросим. У нас не залежится. Только вот мы в администрации никак не договоримся о последовательности действий. Сначала допросить, потом арестовывать остальных, потом вводить комендантский час и успокаивать население по телевизору. Или все одновременно делать. В каком случае погибнет меньше людей? А погибнут они в любом случае… Поэтому и водим Дельфина на поводке уже неделю. Чтобы он не споткнулся, и Каминского с Лацисом не отправили под трибунал. Еще предложения есть?

Штефан в политкорректных европейских раздумьях наморщил лоб. Через минуту Звонарев сжалился:

— Вот и мы тоже не кипим идеями. Военным проще вырезать опухоль. Они горячо настаивают на ликвидации Дельфина. Гражданская администрация и Ваш покорный слуга уверены — это и будет тем самым сигналом, который превратит Сызрань в эпицентр боевых действий. Климов который день неспроста на пулю напрашивается. Вчера выбили у Лациса сутки, чтобы переформатировать Дельфина из детонатора обратно в урку. Януш склоняется к плану безоговорочной дискредитации. Чтобы даже местные дрочеры перестали верить Климову. Проблема в том, что он сам давно вовлечен во все тяжкие — очернить его, лишить доверия непросто. Здесь у нас вторая идейная загвоздка. Поэтому и экспериментируем — науськали Вишенку Лациса. Требовалось просто подойти к Дельфину, по спине похлопать. А бойцу ноги благородно отказали, и он бунтовать принялся. Сейчас будем другие способы пробовать, а Вы ступайте в гостиницу — поспите.

— Почему это?

И здесь без объявления войны Звонарев перешел на крик:

— Иди дрыхни, Фриц.

— Я не Фриц, — вставил евросоюзничек

— Переименуем. Я как был следаком, так им и останусь. Ты родился обсосом, обсосом и сдохнешь. Ты наших коренных головняков в упор не увидишь.

— Что? — растерялся Штефан.

— Во-во. Чтопай в гостиницу, Холмс. Я без тебя это дело закрою.

— Нет, — возразил немец и повысил голос. — Руководить здесь буду я! Он схватил внутренний телефон и гаркнул по нему:

— Каминского ко мне! Сейчас Вы попляшите, — предупредил он Звонарева.

«Польку — бабочку, — промолчал следователь. — Значит, я угадал. Засланный казачок оказался капризным половым членом с чрезвычайными полномочиями. Ревизором. Сейчас он таких дел наворошит — не только Спасской башни, булочных в городе не останется».

Понимая, что бесполезно, Звонарев все-таки предупредил Тидэ:

— Война на Волге малой кровью не обходится. Здесь решается будущее империй. Дельфина нельзя просто брать и сажать на дыбу. Нельзя просто пристрелить как паршивого пса. Ты же, хрен моржовый, читал его дело. Парень ничего не боится. Если пулей можно спутать его планы, он бы по улицам не бродил.

Штефан посмотрел на часы и самонадеянно заявил:

— К восемнадцати часам мы нейтрализуем его. Либо будет наш. Либо передаем Лацису — пусть работает. Часа через два-три после ареста объявляем военное положение.

Вбежавшему Янушу Каминскому Штефан приказал:

— Привлеките к спецоперации не только работников администрации, но и лояльных граждан из местного населения. С Вас, — Штефан обратился к Звонареву. — Исчерпывающий список тех, кого следует арестовать сегодня ночью.

11:57

Ветер с Волги дул, опрокидывая зонтики в кафе на набережной, выстроенной напротив сызранских мельниц. Зонтик у стола, занятого Дельфином и Сурковым, лишь вздрагивал. Вокруг них образовался аномальный островок безопасности — то ли из-за чуткости природы, то ли благодаря охране, мирно оглядывающей окрестности из «Патриотов», то ли из-за чрезвычайно развитых особенностей контрабандистов «не отсвечивать».

— Почему ты не хочешь принять помощь, брат? — Сурок как всегда насуплен, как всегда знает всё обо всех, как всегда остается лучшим другом. Перед глазами расстилался волжский простор, сверху донизу пронизанный маршрутами доставки грузов из Большой России.

— Не хочу никого порочить. Буду действовать один, — поставил точку Дельфин. Он пригубил запотевший стакан. Он никогда не пил спиртного, не курил, не вступал в интимные отношения. Когда друзья осторожно интересовались — отчего такая сдержанность, Дельфин честно отвечал: «Не знаю, с чего начать. Я контролирую треть волжской контрабанды, имею неограниченный доступ почти ко всем радостям жизни. Крайне легкомысленно будет распыляться по пустякам. Всего мне не попробовать, поэтому надо тщательно выбрать что-то одно по душе. Наркотики? Героин? Диметилтриптамин? Секс? Русскую рулетку? Коллекционировать деньги? Нитросоединения[39]? Вы же знаете — не по мне хватать по чуть — чуть этого, чуть — чуть того…».

— Если ты слишком легко сдашься, силовики поведут себя неадекватно.

— Подсыпят мокрый порох[40]? — единственно чего боялся Дельфин, что администрация раскроет его планы.

— Вряд ли, — Сурок заказал еще пива. — Самое обидное, что свои готовы пожертвовать тобой. Тебя подписали поработать фанфарой потому, что ты сто раз демонстрировал — жизнь копейка.

— Я и правду так думаю.

— Во-во. Вязать и лечить надо, а мы смотрим, как ты светишься и ждем, когда тебя угрохают.

— Ты существуешь в другой парадигме. Считаешь жизнь высшей ценностью. Представь обратное: жизнь — разменная монета, легко используемая ради достижений сверхличных целей.

— Сверхличных результатов ты не увидишь?

— Нет.

— Кому от этого тепло?

— В этом-то и хитрость — от того, что какая-то глобальная цель будет достигнута в будущем, мне сегодняшнему очень комфортно

— Чушь.

— Оказывается, не только я так думаю, — Дельфин вспомнил деда Сипая.

— Ну и что — все вы психи, — Сурок протянул салфетку, на которой всё это время тщательно вырисовывал номенклатуру поступившего в прибрежные склады. У него феноменальная память. Дельфин с удовольствием рассмотрел каракули.

— Видишь же — всё идеально работает, — похвалил он. — Главное — я уже имею отдаленное представление, как к нам приходят товары, и куда дальше переправляется. Только своих любимчиков из шестого корпуса я еще не бросил. Если завтра меня не станет, система продолжит работать.

Сурок пожал плечами:

— И поставщики, и горе-разведчики из Большой России доверяют исключительно тебе. Барыги боятся твоего имени и пару-тройку таких же больных как ты друзей. Но тебе всё равно надо уходить. В администрации целый Департамент информации неделю не спит. Завтра начнут вброс в Инет. О том, как ты даешь деньги одним чинам, от других получаешь. Как нюхаешь что-то похожее на белый порошок, даешь в жопу, берешь, терзаешь наркоманок, стреляешь в детей, не платишь за электричество, не любишь маму. Широкий спектр — материал на любой вкус и цвет. Грубая реальность скрытых видеокамер, свидетелей с дрожащими губами, клацающих зубами, смахивающих слезы. Волновая психическая атака во все информационные пространства. Главное выставить тебя лютым одиночкой, бесчувственным чурбаком, унылым садистом, эмоционально недоразвитым дебилом.

— Во как. Еще недавно они воевали против страны. Теперь не гнушаются падалью вроде меня.

— Документальный фильм нарезают. Рабочее название «Когда деньги погребают душу». Благо материала на тебя больше, чем на Че Гевару. Им плевать, что грубо, что тебе верят. Ты не мэр, не президент — тебе некого включать в ответку кроме своих и наших кулаков. Даже если ты выйдешь перед гарнизоном и начнешь лупить по казармам осколочными, тебя сольют как истеричку, в очередной раз решившую покончить с собой и утащить в могилу своих же друзей миротворцев. Че Гевара — не нынешней информационный формат. Чтобы стать борцом нужно играть на чьей — то стороне, а не так как ты — один, без понятной идеологической начинки, да еще известен по мокрому. И с бабами не спишь. Чудовище! В общем, ложись на дно, зубастик, а лучше исчезни.

Дельфин задумался, по доброй ли воли звучат эти советы или Сурок уже играет под дуду оперативников из администрации. Почти все окружение Дельфина было информаторами, поэтому сложно разобраться, кто работает на Дельфина, кто на разведчиков из Большой России, кто на следственный комитет, кто просто на самого себя.

— Скажи, Сурок, если бы тебе осталось жить ровно сутки, как бы ты распланировал день? Встал, умылся, что дальше?

— Глупости какие — не стал бы я умываться. Позвонил бы тебе, зарезервировал максимальное количество генеральских шлюх. потом отжег бы на все с твоими лучшими бабенками, — по лицу Сурка стало понятно, что он прикидывает, сколько потребуется занять, чтобы купить у Дельфина 30, нет лучше 40 женщин, жратвы шампанского и Виагры. Видимо, поняв, что сможет легко найти требуемую сумму, Сурок удовлетворенно кивнул и спросил Дельфина:

— А ты наверное придумал бы какую-нибудь дикую инсталляцию. Загнал бы оркестр виолончелистов по колено в Волгу, а сам бы плавал среди них на гондоле и пел арии?

— Нет, — серьезно ответил Дельфин. — Такие выходки только на светлую, не омрачненную предчувствиями голову. Если бы у меня остался один день, я встал бы, умылся и пошел бы строго в одном направлении.

— На юг?

— Скорее на восток.

— Там Волга.

— Переправился бы и двинул дальше. Шагал бы, пока не упал от усталости. Такое счастье — просто идти и глазеть по сторонам.

— А если бы у тебя был месяц? Весь месяц топал бы куда-нибудь?

— Однозначно. И был бы абсолютно счастлив. Шел. Ел. Спал. Самый лучший жребий из всех возможных на этой чудесной планете.

13:11

Господин Тидэ не успел насладиться лекцией собственного приготовления, в которой едко критиковались действия властей Сызрани, иллюстрировалась солянка из перспектив, инициатив, требований и нравоучений. Забежал помощник Лациса и доложил — Дельфина потеряли на выезде из города. Он бросил своего «Патриота» и ушел через дачные участки. По всей видимости, к Волге.

Лацис мгновенно оживился, словно произошло что-то крайне приятное, и он на радостях закусил одним из препаратов Дельфина, щедро переправляемых из Большой России.

— Вот. Вот! — укоряющее взвился он, имея в виду цепочку просчетов Каминского, неторопливое благодушие Тидэ, здоровый русский пофигизм Звонарева. — Уйдет ваш зубастик. Он нам еще столько сюрпризов подкинет, замучаемся людей к стенке ставить. Найти! — рявкнул он помощнику.

Звонарев живо ощутил, как ускорилось время. Верхушка администрация вмиг стала водителями гоночных болидов, наматывающих круги по Имеретинской долине. На бешенной скорости, догоняя — обгоняя — увязая во времени, у которого свой причудливый путь в этом сражении с одним единственным противником.

Сейчас Звонарев видел не благодушного Януша, не инфантильного Штефана, не чеканящего шаг Лациса, а бросившихся в атаку солдат, в едином порыве, в отчаянии, в ярости раззявивших рот. Неказистая возня с сопляком по кличке Дельфин стала как раз тем генеральным сражением, когда на кон ставится всё.

По лицу Тидэ видно — ему одинаково неприятно серьезно воспринимать незначительную в европейском масштабе фигуру Дельфина и одновременно предполагать реальным массовое самоубийство граждан. С определенными человеческими потерями, потерями в технике и инфраструктуре.

Поэтому Штефан выбрал нейтральное — с высока своего положения безмолвно включиться в «детскую операцию» по «разминированию» Дельфина. При этом он, Януш и Лацис едва сдерживали панику от того, что детонатор, связанный с виртуальными, но взрывоопасными гражданами ВВФ, бродит по вверенной территории.

— Ну, и слава Богу. Пусть исчезнет! — предложил Звонарев. — Мы этого добивались. Разве не так? Пусть уходит.

— Мы работаем для того, чтобы в городе был порядок и покой, — урезонил Каминский. — Дельфин может завтра дать команду из-за бугра. Будет бегать по другому берегу и сигналить в мегафон. Вполне в его духе. И тут мы уже не сможем помешать. Глупо упускать его.

— Что мы сопли жуем? — заорал Лацис. Он превратился в сгусток действия. — Найти и обезвредить.

Тидэ, утративший обличительный пыл, кивнул. Его крепко задела нерадужная перспектива терактов во время его служебной командировки. И всё из-за сбежавшего щенка, которого он (великий инспектор Тидэ!) не смог вовремя «просчитать».

13:11

Дельфин тоже ощутил аритмичное ускорение времени, когда неторопливо воткнул уключины весел в борта обыкновенной плоскодонки. Залихорадило не только ленивое уютное марево вокруг. Тревожно зашевелись ветки прибрежных ив, над Волгой заметался местный ветерок, независимый от глобальных воздушных течений.

Дельфин за полчаса домчал до Батрацкой горы и без труда пробрался к берегу. Он прекрасно понимал — шанс добраться до Большой России зависит от чудесного сочетания множества случайных обстоятельств.

— Ну что, какую роль сегодня исполняет Дельфин? Чапаева, Жосса Бомона или талантливой касатки Вилли[41]?

Впрочем, просто плыть, не надеясь на будущее, тоже здорово. Дельфин от души позавидовал галерным рабам — четкие ритмичные движения, мягкий средиземноморский климат, короткие перерывы на поесть-поспать, все остальное — жаркая, убивающая любую мысль, работа мускулов. Что еще нужно для счастья? Только обзора побольше — как на плоскодонке, да торбу за спиной, в которую неплохо бы уместить 1/6 суши.

13:18

Лацис начинал материться, не только когда всё летело в тартарары, но и когда всё шло по плану. В этом случае матерок получался задорный и заразительный.

Чтобы отвлечься от завладевшего им чувства страха, Звонарев мысленно переводил диалог Лициса и Януша, заменяя междометиями нецензурные связки между словами. Тидэ, принявший командование на себя, постеснялся бы просить синхрониста.

— Пиздаускас, господа, — вступительный оборот Лациса Звонарев перевести не смог. — Ваш ужаленный в ягодицы невообразимо глупый человек обнаружен. Ах, самое время провести с ним всевозможные действия сексуального характера. Нельзя пролюбить этот момент.

Януш: Ох, Лацис, что ни делай, как ни вступай в половые контакты с вышеозначенным половым членом, мы монопенисуально огребём всевозможные заболевания прямой кишки.

Лацис: Ай — ай — ай, Януш, тебе следовало бы одновременно выполнить сельхозработы и действия сексуального характера, упомянутый тобой половой член слишком долго вступал в разнообразные половые контакты с моим головным мозгом, чтобы сейчас послать всё в самое интересное место пространственно — временного континуума и отпустить бармалея на другой берег. Несколько очередей и проблема утопнет.

Несмотря на горячий диалог, имитирующий принятие решение, присутствующие занимались фаллометрией[42] и ждали заветного решение Тидэ — именно комиссар Евросоюза должен сообщить, что делать с простым гражданином ВВФ.

«Вот оно мое звездное мгновение, — подумал Звонарев. — Может быть, ради него я родился, вырос, стал предателем. Теперь главное — найти точные формулировки».

Внутренне подобравшись, Звонарев спокойно заявил:

— Вспомните Вишенку. Он никто для Дельфина — просто канал распространения товара. Но боец спел как по нотам, а потом выгораживал Климова. Подумайте, что будет, если пять — шесть тысяч человек, которые верят Дельфину и готовы умереть, узнают, что он исчез. И возможно не без нашей помощи, — наконец, последний гвоздь. — Слишком большой риск.

— Климов нужен живым, — отдал приказ Тидэ. Лацис недовольно зашипел по рации.

«Ну, вот и всё, — тревога не отпускала Звонарева. — Товарищ Климов, теперь твой ход».

13:29

«Что же они придумали? — обреченно думал Дельфин, вглядываясь в небо. Штурмовые вертолеты, три штуки, стремительно приближались. Дельфин добрался до середины Волги, но шансов дотянуть до противоположного берега не было. — Вряд ли они отправили машины, чтобы торжественно проводить меня в Большую Россию».

— Гражданин Климов, — заверещал громкоговоритель с характерным украинским акцентом. Из зависшего над водой вертолета показалась рыжая шевелюра, пулемет, торчавший из кабины, уткнулся носом вниз. Группа поддержки барражировала чуть в стороне. — Сушите весла.

Дельфин продолжал грести, задрав голову и широко улыбаясь конопатой морде. С вертолета дали предупредительный залп. Стена брызг полукругом окружила нос лодки.

«Ну и ладно. Пусть солдатики поплавают. Охладятся», — решил Дельфин. — Верещагин! Уходи с баркаса!», — и сиганул за борт.

Только через сорок минут Лацису доложили, что Дельфина выловили почти у берега Большой России. Искупаться пришлось не только штурмовым бригадам трех машин, но и вторым пилотам экипажей. Дельфин великолепно плавал под водой. Как Дельфин.

Он иногда жалел солдатиков, оказавшихся на этой войне только потому, что они солдаты, поэтому дал им возможность как следует понырять в щедрой реке[43].

На берегах Большой России не появилось ни техники, ни любопытных физиономий. Там располагалась демилитаризованная зона. Наверное, поэтому отсутствовали желающие взглянуть на арест человека, который готов был в одиночку сражаться с целой армией.

16:01

Самомнение не позволило Тидэ удержаться и оставить Дельфина кому-нибудь другому. Он допросил его первым, взяв в подручные и толмачи только Звонарева.

Прежде чем встретиться с Климовым, Тидэ дал команду Каминскому «Готовьте прямой эфир с Дельфином», потом подготовил комнату в следственном комитете, настроив даже освещение, подобрал стулья, необходимое количество бумаг на столе. Он явно ждал от этой беседы каких-то невероятных, выдающихся успехов — прорыва в общении с партизанами ВВФ?

Договорились так — Звонарев начнет допрос, потом оставит Тидэ и Дельфина один на один. Штефан надеялся — новые европейские методики ведения политических дел помогут продуктивно допросить Климова?

Начальник следственного комитета (высохший пенсионер) и комиссар Евросоюза (юный ретивый боров) заблаговременно расположились в комнате для допросов, заняли нужные позы.

Звонарев вспомнил свою последнюю беседу с Климовым. У начальника следственного комитета и руководителя преступной группировки было что-то вроде пакта о ненападении. Периодически требовалось встречаться и вписывать в него дополнительные условия.

— Мне кажется, Ген, ты делаешь всё это не только из чувства долга, а ещё из-за какого-то извращенного удовольствия, — поинтересовался следователь отношением Дельфина к совершаемым преступлениям.

— Ты можешь и сам испытать это великое чувство, когда стараешься всё время носить 1/6 часть суши в торбе за спиной. И ты идешь, идешь с ней в гору. А потом, когда поднимешься на вершину, ты сможешь сбросить груз и смело смотреть на мир поверх голов.

Тогда Звонарев не понял этих слов. Сейчас ему стало очевидно: сегодняшний день — это вершина для Дельфина. И до высшей точки остались последние шаги.

16:10

Придерживая за локоть Дельфина усадили по другую сторону стола, сняли наручники. Он козырнул двумя пальцами Звонареву, нахмурился в сторону Тидэ — «что за гусь?».

— И когда ты только все успеваешь — и в фонтаны нырять, и на танцах драться[44]. Весь город уже давно следит за вами. Весь город уже давно задаётся вопросом: чем вы занимаетесь?[45]— по-дружески начал допрос Звонарев. — Ты же понимаешь — простым людям нет никакого толка от того, что мы сидим как на кипящем реакторе. Ни по ту сторону Волги, ни по эту. Необходимо продлить гарантии мирной жизни хотя бы на полгода. Как это устроить?

Дельфин взял со стола листок и быстро собрал из него крысу. Отвечать на вопрос он стал именно ей, подняв фигурку на уровень глаз:

— Предоставить каждому из нас персонального клоуна, чтобы он не давал соскучиться. Ходил за нами, веселил и стебался. Чтобы мы не задавались проклятыми вопросами — кто и почему жил, живет и будет жить на этих территориях. Почему страна, которая стояла тысячу лет, рассыпается как карточный домик.

— Это всё слова, Ген (Дельфин жутко не любил, когда его называют собственным именем). Я и сам могу наговорить басен про пепел Клааса[46]. А сейчас я должен спасти город и я его спасу, — бросился Звонарев в новую атаку. — Мы осторожно выяснили, какой сигнал даст начало волнениям. Никто толком не знает. Может, ты приоткроешь дверь на кухню анархизма?

— Дверь налево, становитесь в очередь, берите один крест[47].

Дельфин со скоростью карточного шулера или фокусника хватал новые листы со стола, собирал всё новые и новые фигурки, выстраивал их на столе словно линию защиты, словно свою новую армию.

Звонарёв мысленно удивился: «Как умудрился Тидэ выяснить о его увлечении оригами? В деле этого нет». Дельфин пояснил свежесобранному верблюду:

— Сигнал давно прозвучал. 23 сентября — день независимости ВВФ. Состоялся кошмар для любой западной демократии — были «мы» как империя, стали «мы» как народ. Русские стали одним огромным самоорганизующимся существом без границ.

— А если мы это существо арестуем? Сегодня в 00 часов.

Дельфин засмеялся:

— Дураков-то много, а заяц-то один[48]. Чайник ты, Звонарев. Сегодня арестуешь, через месяц выпустишь. Ты привык действовать на узеньком оперативном просторе. Год назад — два вперед. Действие — противодействие. Поэтому и не решил элементарной задачки. Мы здесь не терроризмом занимаемся на оккупированной территории, а строительством. Не уничтожением, а созидание, накоплением строительного материала. Ты завтра возьмешь пять тысяч. Послезавтра их будет десять, — Дельфин поближе наклонился к диктофону, чтобы проговорить прямо в микрофон. — И сделать ничего вы уже не сможете, потому что земля под вами горит. Даже если вы каждому самоубийце перечислите по миллиону самых надежных и живых енотов[49].

— Горит-горит, — вмешался Тидэ, лицо его раскраснелось — видимо, он решил, что Звонареву удалось раскрутить Дельфина на откровенность и пришла пора применять свои методики. — Однако, никто не знает, по какому сигналу она начнет взрываться. Ведь никакого сигнала не будет, а Геннадий Сергеевич?

Прищур, который изобразил Тидэ, должен был демонстрировать прозорливую хитринку и дружескую расположенность к опрашиваемому.

«Неужели ответит?», — заволновался Звонарев.

Дельфин продолжил общение с бумажной свиньей:

— Как можно сочинить сигнал, рассчитанный на то, что, получив его, несколько тысяч человек пойдут и убьют себя. Да и еще не допустить утечки. Смешно! Дорогая хитромудрая свинка, торжество второго начала термодинамики[50] невозможно спланировать.

«Ну, дает! — возмутился Звонарев. — Эдак, он раскроет комиссару все карты. Неужели Дельфин так уверен в их скудоумии?».

— Сигналом будет твоё исчезновение? — не унимался уязвленный Тидэ.

Теперь собеседником Дельфина стал морж:

— Дедушка морж, дедушка морж[51], я думаю можно придумать штуку, гораздо более печальную, чем моя смерть.

«По лезвию ножа ходит! Неужели хочет отказаться от своих планов?!» — испугался Звонарев и решил вмешаться:

— Понятно, что ничего непонятно. Ген, мне осталось только узнать, почему ты решил обойтись без женщин?

— Приведу аналогию со знаниями. Представь шар, — Дельфин понял, что Звонарев догадался о его планах, и решил разговаривать без посредства бумажных бойцов своей армии. — Внутри — все твои желания, чаяния, прихоти и привычки. Поверхность шара соприкасается с реальностью. Чем эта поверхность больше, тем сильнее эффект от трения — радость, боль, любовь. Когда ты профессиональный самоубийца, тебе необходимо уместиться в очень-очень маленький шарик, чтобы легче протиснуться на тот свет.

— И как же ты снимаешь напряжение? Может из-за него мы и взлетим на воздух? — Тидэ дал сигнал Звонареву, что это будет последний вопрос следователя. Потом тот должен покинуть комнату.

«Неужели комиссар понял, что я увожу его в сторону?», — испугался Звонарев.

Дельфин дал объяснения бумажному зайчику:

— Ты об оргазме, ушастик? Оргазм для меня дело элементарное — сядешь, скрестишь ноги, небольшая работа мышцами и пожалуйста — никакого напряжения. Мне это стоило минимум тренировок. Всё лучше, чем вовлекать в процесс сердобольных женщин.

Выйдя за дверь, Звонарев со всех ног бросился в соседнюю комнату, чтобы через непрозрачное стекло наблюдать, чем закончится диалог Климова и Тидэ.

17:03

— Ганди победил англичан, поставив их перед нравственной парадигмой, перед выбором: или уйти с чужой земли, или осознать себя сволочами. Почему бы вам не воспользоваться мирными примерами противостояния наций? — возмущался Тидэ, когда Звонарев подошел к стеклу. — Вы как дети со своей взрывчаткой. Страна гибнет, а вы подталкиваете к пропасти!

— Никто никого не подталкивает. Люди постоянно смотрят на Волгу и что лежит за ней. Может, высечь реку? Мы не можем спокойно жить, когда нами так очевидно управляют.

— Поймите, нам не нужны территории, нам нужны Люди. Такие как Вы. С вами мы сможем по-человечески организовать нашу жизнь.

— Наверное, для того, чтобы по-человечески организовать, в Сызрани столько войсковых подразделений. Будете атаковать Марс? Я до сих пор в экстазе от того, что ваши стратеги сделали Сызрань столицей. Форпостом наступления в дремучую Азию. Вы не знали, что российские реки оказывают мощное дестабилизирующее воздействие на логический аппарат европейского мозга?

Дельфин ловко размял в руках последний листок — собрал из него Дельфина. Теперь перед ним было несколько линий обороны. Это были его бойцы, его армия — мышка, ежик, лягушка, лисичка, белка, кенгуру, обезьяна, медведь, слон, корова, страус, журавлик, рыба-луна… С ними он шел в свой последний бой.

Тидэ попытался изменить тактику, расспросить об увлечениях, о фильмах. Разговор не клеился. Наконец, Тидэ поинтересовался:

— Геннадий Сергеевич, не могли бы вы высказать предположение, почему по всем солдатам, побывавшим в командировке в Сызрани и вернувшимся в Европу, фиксируется многократное увеличение нарушений служебной дисциплины.

Дельфин радостно всплеснул руками:

— Зачем же предполагать?! Пишите! Всем своим девочкам я рекомендую увлажнять то самое место натуральным березовым соком. Солдаты спят с ними и постепенно теряют уютный европейский разум.

Тидэ явно был в замешательстве — ни один из проверенных методов не действовал:

— Геннадий Сергеевич, давайте попробуем без обычного Вашего мальчишества. Я Вам покажу несколько документов[52], проливающих свет на многие роковые события истории Вашей большой страны. После этого Вам жить в ней не захочется. Вы сами начнете предлагать список карательных мероприятий, чтобы закончить тысячелетние безобразия, которые здесь творятся. Всё, за что Вы с таким нетерпением уже не первый раз пытаетесь умереть, — лубок, фикция.

Звонарев, намертво прилипший к стеклу, испытывал предельное напряжение всех чувств и мышц, словно наблюдал не спокойную беседу двух человек, а на бешеной скорости несся на лыжах по черной трассе Чегета.

— Господин Тидэ, — Дельфин преданно заглянул немцу в глаза. — Вы один из самых добрейших людей, которого я встретил за свою жизнь. Вы как Путин, только в четыре раза толще. И, наверняка, раз в сто лучше. У вас есть одна проблема. Вы прекрасно знаете русский язык, но у вас совершенно нет мозгов, — Дельфин грустно почмокал губами.

Звонарев перегнулся от смеха.

— Что же Вам порекомендовать? «Большую перемену»? «Афоню»? Нет, давайте радикально — «Семнадцать мгновений». Утром, в обед и вечер. Записывайте, не стесняйтесь. Семнадцать мгновений весны. Ведите дневник просмотра. После каждой серии записывайте впечатления. Через недельку встретимся — я оценю динамику.

— Что Вы несете, Климов? — Штефан брезгливо сморщился. Накал его щек не уменьшался. — Вы понимаете, что никогда не выйдете из этих стен? Когда мы закончим беседу, с Вами будут работать ребята Лациса, и они сделают из Вас овощ.

— Мда, пожалуй, и «Мгновения» вам не помогут. Тогда просто заучите целительную мантру и почаще повторяйте про себя — трудно стало работать, столько развелось идиотов, говорящих правильные слова[53].

Комиссар Евросоюза принял решение. Он нажал кнопку вызова. Пока Дельфина уводили, Тидэ печатал что-то в своём ноутбуке, не глядя на человека, судьбу которого он решил.

Звонарев зашел в комнату, чтобы получить указания на вечер и незаметно спрятал последнюю фигурку, которую сделал Дельфин.

19:21

Лацис был пьян и весел, словно ему удалось трахнуть всех стюардесс на маршруте Сызрань — Рига.

— Мы его поимели, — Звонарев попытался обойти Медведя, но тот прижал следователя к стене. — Что ты говорил неделю назад? Климова нельзя сломать. Он язык себе откусит, голову размозжит, но сделает по-своему. Твой крепкий орешек запищал, как только мы как следует пощекотали его. Даже капельницу ставить не пришлось. Никаких аминазинов, пентоталов[54]. За яички подержали, пригрозили мамочку обесточить — он и сдулся. Принялся текст учить. Зачем вы с Янушем мне голову морочили? Папочка вам сразу пообещал этого тихоню на тарелочке выложить. Иди, отдыхай, студент. Вечно всё за вас приходиться делать.

По телевизору, который стоял за спиной Лациса уже анонсировали прямой эфир «Слово столице» в 21:00 — «В беседе примут участие представители различных общественных объединений, в том числе лидер неформальной инициативной группы Центрального района Сызрани Геннадий Сергеевич Климов».

«Неужели они не понимают, не чувствуют, что их обвели вокруг пальца, — подумал Звонарев о Тидэ, Лацисе и Каминском. — Наверное, для того, чтобы увидеть картину в целом, необходимо родиться здесь. Дельфин надеялся — мы прикончим его на каком-нибудь промежуточном этапе, и ему не придется идти до конца, но страх давно выел наши мозги. Мы не побоялись совершить даже такую пустяковину как убийство».

— Удачи, Лацис, — попрощался Звонарев и пошел домой. «Интересно, какой номер будет на моем красном квадратике?».

21:02

Все типы самоубийств были испытаны Дельфином, поэтому он совершил самое страшное из них. Его лицо постарело. Того, кто предыдущие двадцать четыре года, боролся, умирал, в нем уже не было. Он выиграл свою войну и ушел.

Дельфин хотел, чтобы его убили, чтобы не оставили возможности предать. Это была бы менее мучительная смерть. Вместо этого он пошел в прямой в эфир. Точнее не он, а кто-то другой, кто теперь занял его тело. Сам Дельфин был слишком прямолинеен, слишком принципиален, чтобы сыграть роль предателя.

Рядом с Климовым в студии сидели всевозможные славословы единого информационного экономического политического… пространства Евразии и занимались свои любимым делом, рассуждая, как все демократично, безбедно, органично… будет в будущем, когда все народы…

«Вот только жить в эту пору прекрасную…», — подумал Звонарев и не без усилий отвернулся от синтетического лица Климова.

«Слово столице» — «гениальный» телевизионный проект Тидэ и его коллег, в который они пожелали включить «лидера неформальной инициативной группы» Дельфина, но получили лишь его пустую скорлупу.

Климов степенно вещал, как важно привлекать молодежь к проблемам развития столицы, как много сделала его инициативная группа, чтобы обеспечить безопасность в городе, какие усилия они предпримут, чтобы и дальше сотрудничать… Он не сказал ни одной фразочки из фильмов. Искусственно шутил, искусственно смеялся.

Звонарев решил, что не будет переживать за этого клона. В подворотнях Сызрани его не тронут. Может быть даже не заметят. Братва подумает: «Как такое возможно. Если такой человек как Дельфин стал мумией, значит, эта реальность не имеет права на существование. Она и я в ней не стоим и копейки».

— Всё, что остается, выйти на улицу и взорвать её — вот вывод, который послужит сигналом, — пояснил Звонарёв телевизору. — Неправильно, что существуют государства, в которых с человеком могут произойти такие чудовищные изменения, — он поднял на уровень глаз фигурку дельфина и помахал ею в сторону темного экрана:

— Вот и всё, что от тебя осталось. Партия закончена. Я догадывался, что жизнь — гораздо разрушительнее, чем смерть.

21:20

Лена Климова смотрела в экран телевизора. Её голова, прежде заполненная вихрем стратегий «как помочь сыну» была безмолвна и пуста. Глаза Дельфина перестали быть размером с чайные блюдца. Его не хотелось обнять, удерживать рядом, спасти.

«Потому что спасать уже некого? Незачем?».

Лене стало страшно от того, что сын скоро вернется домой. Ей придется кормить его, спать в соседней с ним комнате, разговаривать с ним, прекрасно зная — то, что было у него внутри, больше не откликнется на ее слова.

21:43

«Солнышко, я готов узнать тебя получше. Сегодня?», — Мышь брезгливо удалила смс-ку Климова. Не ограничившись этим, она со всего маху приложила телефон о пол, очень надеясь вместе с ним разбить то неразрушимое, что она носила внутри все эти годы.

«Я таскала Дельфина. Теперь его нет. Я свободна».

22:22

Дед Сипай набил в аське вопрос о доставке товара. Тихоня по кличке Сахер отстучал «завтра».

Андрей Викторович с нетерпением отсчитывал минуты до встречи. Он не сомневался — следующие несколько дней откроют новые страницы истории России, после которых преисподнюю можно будет переименовать в другое более достойное, более волжское название.

24:00

Мышь упала коленями в линию прибоя. Десять лет назад где-то на середине Волга приняла его и её кровь. Кровь Дельфина осталась где-то здесь среди волн. Волга не уносит по течению то, что достойно её. Ценные артефакты она оставляет в толще своей уже состарившейся, но, как и прежде, непримиримой к чужой воле воде.

Девушка растопырила пальцы, выставила перед собой ладони, покрутила ими как в замедленном Чунга-чанга танце, погрузила их в прохладную воду. Чтобы любить, этого вполне достаточно.