В голове переваливались-переваривались сомнамбулические мысли. Сердце то стучало, то нет. Руль в руках дрожал. Начиная с Тюрлема, названия усохших городов словно морок. Пятилетка, Поисево, Бердюжье, Тушнолобово…

Тэрц прекрасно помнил — дальше пойдет еще хуже. Северомуйск, Таксимо, Куанда, Сюльбан. Тында, Тыгда[1] — запиналась дорога.

В Кормиловке заставил себя поесть, в Боготоле — размять ноги, переходя с кривых на очень кривые улочки.

От Тэрца никто не требовал Скорости и Времени. Он сам включил в свою программу условие — добраться от Москвы до Владивостока за полгода, не сомневаясь, что выполнит его, как выполнил раньше много бессмысленных на первый взгляд заданий.

После Тайшета открылось второе дыхание. Зеленая стена леса вдоль покореженного утреннего шоссе — как гофрированная упаковка прильнувшему к асфальту Рафу. Несмотря на равномерное движение в 60 км в час, Тэрц чувствовал себя застывшим в янтаре шмелем. Ощущение приятное — ни угроз, ни опасности из внешнего мира, который виделся простым, просчитанным, высохшим, как тот шмель.

Опасность обитала внутри машины. И выглядела соответствующе. Кошмар любого путника — прилипшая к крайней отметке стрелка уровня бензина в баке. Для Тэрца наступала пора ответить на вечные вопросы.

Где у путника следующая остановка? Сколько дней уйдет на обхаживание горца? Сколько бензина получится добыть?

В прошлый раз Тэрц угробил неделю, чтобы вымолить литр… В позапрошлый — три месяца!

Когда показалась заправка, внутренний голос не ответил — это промежуточная или последняя остановка в жизни его потрепанного автомобиля.

Внутренний голос молчал впервые за десять лет путешествий.

Тэрц никак не классифицировал горцев. Другие делили их на сговорчивых и несговорчивых, молчунов, болтунов, зануд. Цеховой телеграф путников постоянно разносил сведения о слабостях хозяев бензоколонок — кто-то клюет на истории о больной маме, кто-то — на басни о предназначении.

Путник был уверен — с горцами ничего нельзя знать заранее. Сегодня их можно пронять историей о поисках любви, завтра — горец не даст горючего, чтобы довезти обезумевшую жену до роддома. Потом откажется принять роды да еще потребует покинуть заправку. Имеет право.

Тэрц ни разу не пробовал пробить горца правдой о собственных скитаниях. Хотя казалось бы — на нее они наверняка клюнут. Возможно, он приберегал тайну на безвыходное положение…

Приближающаяся заправка оказалась неприметной и бедной. Одноэтажный домик под соломенной крышей, на ней — покосившийся по-пизански бак с водой, пьяный палисадник, одинокая бензоколонка, деревянные ворота закрыты. Все это мало походило на богатые приюты горцев, в огромном количестве разбросанные по Среднерусской.

Тэрц посигналил. Он мог выйти и сам открыть ворота, но сибирские обычаи гостеприимства могли отличаться от привычных уральских (в том, что горцы и здесь гостеприимны, Тэрц не сомневался).

Выйти все-таки пришлось. Когда Тэрц открывал ворота, его охватил знакомый с детства азарт — вдруг это брошенная заправка? Вдруг можно похозяйничать вволю? Проверить уровнемер, заглянуть в резервуар.

Среди путников издавна ходили легенды о приютах, забытых вдали от трасс, о бесхозных цистернах, о ржавых пистолетах, которые послушно исторгают сотни литров бензина. Некоторые жертвовали своими и чужими жизнями, лишь бы найти подобное эльдорадо.

Тэрц в чудеса не верил, но сердце замерло.

Он подъехал к колонке, вышел из машины, всмотрелся в грязное окно хижины, крикнул: «Хозяин!» — и с нетерпением вслушался в тишину. Сердце ускорилось. Мечта любого путника — хотя бы на пять минут стать королем приюта, одним из тех странных созданий, что уже двести лет жонглируют судьбами людей.

— Хозяйка, — раздалось сзади.

Тэрц вздрогнул и обернулся. В воротах стоял девушка — гигантских размеров фуфайка, неуверенно растущая из нее цыплячья шея, поверх шеи — бледное лицо в обрамлении черных волос, ружье и вязанка мертвых чибисов через плечо.

Женщина — горец?! О таком Тэрц не слышал (а у путников лучшие по нынешним меркам системы связи). Увидеть подобное казалось еще более невероятным, чем обнаружить затерянное озеро нефти. Тэрц не сразу сообразил — усложняет ли его задачу то, что ему придется входить в доверие к девушке, упрашивать ее о бесценном подарке.

Все без исключения горцы до этого момента напоминали Тэрцу Федора Конюхова — знаменитого путника углеводородной эры, который ходил под парусами и летал на аэростатах, предусмотрительно избегая неизлечимой зависимости от углеводородов.

Домашние заготовки Тэрца спутал вид безбородого горца, который к тому же обходится без рычага между ног, придававшего дополнительную устойчивость скатывающейся в пропасть цивилизации.

Тэрц молчал.

— Сколько времени ты ищешь пути? — Девушка неприветливо уткнулась взглядом в лицо Тэрца.

— Всю жизнь, — привычно отозвался он.

— Значит, ты научился ждать. — Не приглашая, девушка направилась в хижину, Тэрц поплелся за ней.

«Баста», — плакали мечты о Владике. Дама-горец (Тэрц не придумал, как будет горец в женском роде… горка?) четко указала — она будет крайне требовательна к объяснениям и желаниям Тэрца.

Сколько дней уйдет на обхаживание, сколько бензина получится добыть? Вечные Вопросы Путника. Отвечать на них приходится каждый раз, когда машина доест топливо.

Очухавшийся внутренний голос подсказывал Тэрцу — эта остановка может стать последней. Вслед за ним покорно замрет Земля. Наступила пора говорить правду об истинном значении своего Пути?

Тэрц не слышал, чтобы у горцев был кодекс поведения, чести, утвержденные ритуалы или что-то в этом духе. Они редко покидали заправки, не собирались вместе, не участвовали в скудной общественно-политической жизни городов, рассеянных по земле и связанных ныне в основном волей горцев.

Однако говорили и действовали горцы словно по утвержденному ранее плану. Несовершенному, шитому белыми нитками, неуклюжему, возможно, дремучему, но все-таки сценарию.

Девушка зашла в прихожую, скинула фуфайку. Моментальное преображение — неустойчивый ком на тонких ножках стал худой изящной нимфой в короткой маечке. Фуфайка вполне могла стать вместительным гнездом для столь миниатюрного существа.

Повеяло сладким, лесным. Сколько она бродила по июльской жаре?

Тэрц рефлекторно подтянул дырявые джинсы, поправил волосы. Женщины у него не было четыре месяца. Все это время он мусолил воспоминания о последней феерической ночи в Москве, пресыщенной всевозможными экспериментами с плотью.

Внутреннее убранство хижины было под стать внешнему — исключительно прагматичное: поесть, поспать. Оно и понятно; все горцы по сути — смертники, об этом свидетельствуют тысячи воронок на месте заправок.

Вместе с тем многие камикадзе постутлеводородной эры не гнушались украшать жилище, коллекционировать пустяки, жить на широкую ногу, прекрасно понимая — в какой-то момент все пойдет прахом.

Его новая знакомая явно была не из таких. Неприветливая, неразговорчивая, сухая, как мир вокруг. Никакого удовольствия от беседы с ней не предполагалось. Она пренебрегла ритуальным вступлением, не предложила сесть и в лоб спросила:

— Куда путь держишь?

— Владик, — сознался Тэрц. Он по-прежнему не представлял, как вести беседу. Его мудрые коллеги использовали любое телодвижение, мимолетные гримасы, чтобы получить преимущество в неравном противостоянии с горцами. Путники-теоретики наизусть знали всех психологов углеводородной эры. А Тэрц всегда надеялся на интуицию и внутренний голос, который сейчас нашептывал что-то невнятное.

— Сколько литров будешь просить? — поинтересовалась девушка.

— Двадцать, — ответил Тэрц. Как в омут головой. Последний раз везение на двадцатку случилось пять лет назад, когда он ехал из Тюмени в Джанкой.

— Решение может не быть скорым, — ответила девушка.

— Дашь? — осмелился Тэрц, подумав не только о бензине, но и ее теле.

— Не знаю, — неожиданно ответила она.

Второй сюрприз сегодня — горцы никогда не расписывались в незнании!

Девушка внезапно внимательно всмотрелась в лицо путника, и тот на одну беспокойную секунду решил — она знает о нем все. Знает, что он скажет, как попросит, почему так беспокойно стучит его сердце и тянет внизу живота.

— Меня Ли зовут, — сказала она.

«Что-то сегодня случится. Определенно, — заговорил внутренний голос, — день сюрпризов. Впервые за твою карьеру. А глаза у нее зеленые. И соски лишь немного меньше фар моей старушки. Шоколадные».

Горцы не называют своих имен! Горцы никогда не делают шаг навстречу путникам. Горцы всегда выполняют свою главную задачу — не дарить людям то, в чем люди больше всего нуждаются. Конечно, речь не о любви, а о горючем, которое так же, как и двести лет назад, получают не из вздохов и слов, а из нефти и газа.

Только добывают и перерабатывают его исключительно горцы. Чтобы дарить или не дарить избранным.

В зеленых глазах можно захлебнуться. В какой-то момент Тэрц поймал себя на том, что дышит прерывисто и украдкой хватает ртом воздух.

— Ты откуда? — Ли наконец-то усадила его у пыльного окошка, но перекусить не предложила. — Москва? Там по-прежнему очереди у приютов?

В забытой Богом глуши, где на сотни верст не осталось ни одного живого авто, не верилось, что по Московской кольцевой автодороге все еще тянутся очереди к приютам горцев, а у воронок на месте взорванных бензозаправок так же, как и двести лет назад, появляются свежие цветы.

Ли перевязала волосы. Лет двадцать, не больше — решил Тэрц. Как она стала горцем?

— Мне отец заправку оставил. Не стал взрывать. Обучил всему.

— А сам?

— Отправился в Крым. Ни разу там не был, но решил, что должен там состариться и умереть. У нас вся семья трехнутая. Нам бы путниками родиться, а не горцами.

Тэрц решил — над ним издеваются. Конечно, никто не будет советовать, покидать горцу заправку или нет. Но, владея ВСЕМ, желать стать нищим путником?!

Ли вновь прочитала мысли:

— Зачем напрягаться? Дело почти сделано. Мы научились обходиться без черного и прочих видов золота. Многие горцы уходят. Завещают приюты местным. Я слышала, последнюю заправку взорвали два года назад. Никто уже не хочет умирать. Да и не за что.

— М-да, слышали бы это гибнущие за галлон высокооктанового, — протянул Тэрц. — Давненько я не был за Уралом.

Среди тех, кому горючее все еще не безразлично, неустанно плодились легенды о завершении углеводородной эры. О штурмах нефтеперерабатывающих заводов, о взрывах на трубопроводах, о героической обороне нефтяных вышек.

Добыча, транспортировка, переработка, продажа топлива в те далекие времена были много опаснее, чем политика, наркоторговля, торговля людьми и оружием вместе взятые.

Горцы появились, когда казалось — страсти по горючему поглотят и остатки системы распределения благ, и останки вяло сопротивляющихся государственных механизмов. На планете, как и прежде, воцарится право сильного.

Легенды сходились в том, что в России горцев было не более двадцати тысяч. Как они убедили вооруженных до зубов хозяев углеводородных отраслей, как умаслили недееспособных чиновников — неизвестно и спустя века.

Факт остается фактом — властелины трубы, заправок и НПЗ сдали ключи!

На короткий миг тем, кто был близок к бизнесу, показалось — пришел звездный час… наступила третья волна еще более беспринципной, варварской приватизации.

Многие так думали — пока не прозвучали первые взрывы.

Никому не удалось склонить к сотрудничеству горцев.

С чемоданом денег, на танках, с нарядом от Правительства, под прицелом ракет средней дальности — исход был один: в случае давления горец неизменно уничтожал себя и объект, на который посягнули просители. Он взрывал заправку, завод, склад, любую другую реликвию новой эры, если его, не сумев договориться, убивали, пытали, похищали… если делали невозможной работу по распределению горючего среди тех, кто выстаивал очередь к приютам…

— Горцы никогда не были простаками, — рассказывал умудренный друг Тэрца — путник и по совместительству знаток истории Гаврилыч, — но в том, как они работают, остается явный штамп любительства и непродуманности.

Главное — погасить огонь гражданской смуты. Сначала давали бензин почти всем — поехать навестить больную бабушку, заправить автобус с туристами, перевезти мебель, наполнить керосином цистерну для заправки боевого самолета…

Потом пошли отказы. Избирательное внимание горцев к тому, о чем и почему их просят люди, росло одновременно с очередями и раздражением. Горцы действовали вслепую, но действовали… Могли заправить полный бак убившим коллегу с соседней заправки или отогнать цистерну предприятию по производству мягких игрушек. Могли обделить малолетку, спешившего отвезти умирающего отца на операцию. Или закрыть бензоколонку и неделями не подходить к воротам.

Горцы работали на грани, но не допустили бунтов и хаоса. Государства рушились, системы жизни перенастраивались на новые ритмы. Бензин из пистолетов не переставал поступать в баки красноречивых просителей.

Через десять лет у приютов не стало километровых очередей. Заправки стали чем-то вроде монастырей. Местные таскали горцам подарки, подношения, пытались устраивать их личную жизнь… сделали их главными героями мистерий, теорий заговора, басен и анекдотов.

Новая мифология никак не объясняла, откуда горцы берут горючее в стране, где не осталось железных дорог и магистральных трубопроводов, где, возможно, и сохранились работающие НПЗ или легендарные северные месторождения, только вот никто не мог сказать, в какой части Бескрайней эти чудеса расположены.

Большая часть населения и оставшихся предпринимателей не чаяли выбить что-нибудь у горцев. Тогда и появились профессионалы.

Когда родился Тэрц, связи между городами уже можно было называть условными, и горцы обслуживали одного из сотни жаждущих крови земли. Тэрц появился на свет, когда создавалась гильдия путников — профессиональных уговорщиков, которые осуществляли большинство перевозок в стране с истощающимся названием «Россия», ставшей территорией без определенных границ с еще более условной географией.

Путники находили ключи. Путники сохраняли задыхающийся пунктир связи между людьми. В шестнадцать лет Тэрц вступил в гильдию этой непредсказуемой профессии. Самой непредсказуемой и опасной после загадочного ремесла горца.

Так же немногословно состоялось объединение их судеб. Ли просто подошла сзади, прижалась грудью к его спине, обвила руками. Словно он стал деревом. Он так и стоял. Одеревеневший, не дыша, не веря в свое счастье. В нем замерло все. Тэрц решил, что мир в последнюю секунду своего существования будет именно таким — бессильным, неподвижным, но безусловно счастливым, потому как завершающий аккорд перед абсолютным ничто вобрал каждый миг произошедшего. И в этом заключался восторг — испробовав все, почувствовать это разом. Больше не дозируя, не взвешивая, не ограничивая. Вспыхнуть, не погаснув.

Ли шепнула:

— Я очень хочу этого. Ждала. Именно сегодня. Целый день все вокруг — то мягкое и расслабленное, то пульсирует и наливается кровью. Руки и мысли путаются.

Она оттащила его в шикарную душевую кабинку, которая в этой хижине выглядела как соболь на юродивом. Многочисленные краны, кнопочки, лабораторная чистота.

«Неужели японцы все еще развозят запасы?» — это была последнее независимое размышление путника. С этого момента и до конца жизни любое движение, переживание, мысль имели привкус стойкой памяти о девушке-горце.

Ли толкнула его под ледяную воду прямо в одежде. Кожа Тэрца вспыхнула в ней, как в огне. Он не выскочил, не заорал, потому что вокруг него вилась Ли. Происходящее утратило непрерывность. Время распалось на череду вспышек-картинок.

Тэрц боком на полу кабинки (свалился? отказали ноги?), Ли рядом, мокрая одежда хлюпает на теле, оно еще более худое, чем казалось раньше. Ее впервые за их встречу улыбающееся лицо строго под вертикальными струями воды, обрушивающей на них пещерный, колодезный холод.

Он все еще барахтается, стараясь выбраться из одежды. Ли уже голая. Руки Тэрца сводит судорогой. Она его раздевает, потому что он беспомощен, как ребенок. Вместе с одеждой она счищает, срывает с тела налипшую грязь.

Он пытается ощутить сведенные холодом конечности, но чувствует только губы Ли, давно не пытаясь понять, где они настойчивей его терзают, какая часть тела готова откликнуться, какая онемела. Он перестает выбирать, что целовать, сминать, прикладывать к себе, как единственное спасение от вездесущего мороза. Грудь это, нога или сохранившая тепло раковина в изгибах ее тела.

Ему все время кажется, что от него отделяется самая нужная часть. Не рука, не голова. Словно преодолев преграду ребер, на волю выскакивает сердце. Тэрц втирает, вталкивает в себя неотделимое. Возвращает себе, каждый раз понимая — это Ли. Опять Ли, снова Ли. Тэрц хочет вернуть ее в себя за каждую секунду жизни, что он прожил не с ней.

Когда Тэрц чувствует — сделано все, чтобы неразрывными путами связать с ней каждое мгновение и прошлого, и будущего, он замирает. Ли, словно боясь не успеть сделать что-то не менее важное, двигается быстрее. Он уверен — она плетет такую же паутину из своей жизни, соединяя ее с его судьбой. Ли кричит, обозначая, что и ее работа закончена.

Словно повинуясь этой команде, перестает бить вода из душа. Сломался насос? Опустел бак с водой? Незаметно наступила новая эра?

Тэрц никогда не видел одежды, подобной той, что надела Ли на следующее утро, — приталенный блейзер, бриджи. Видя его смущение, Ли предложила:

— Отец у меня такой же длинноногий. Все как у тебя — лысая грудь, вечно растерянный взгляд. Я подберу четкий прикид.

Теперь Тэрцу нравилось абсолютно все в Ли. Старомодные словечки, курносая грудь, тоненькая нитка губ, покачивающаяся походка… Несколько комплиментов он произнес вслух и получил смокинг, белую сорочку с манишкой и бабочку.

Лес подернут легкой дымкой. Травы в человеческий рост блестят от росы. Ли уговорила совершить утренний марафон на первоклассных велосипедах, которые, так же как и душевая кабинка, достались в подарок от последнего торгового каравана, прошедшего по этим местам пять лет назад.

Путник и горец, улюлюкая, взрывая тишину гудками, рванули по изрытому колдобинами шоссе. Солнце постреливало все более уверенными лучами сквозь частокол гигантских сосен. Ли легко опережала своего чертыхающегося спутника.

— Тебе не страшно одной? — закричал он не только для того, чтобы задать вопрос, но и чтобы умерить пыл вырвавшейся вперед Ли. Девушка притормозила, поехала рядом. Тени деревьев проносились по ее лицу.

— Отец говорил — мы всю жизнь одни. Если научиться жить с самим собой, то место и время, где окажешься, никогда не будут помехой счастью.

После нескольких минут учащенного дыхания и шороха шин по потрескавшемуся бетону Ли добавила:

— У меня не получилось. Возможно, отец был неправ, — вдруг она с испугом огляделась и закричала: — Мне дальше нельзя, — и свернула в сторону от дороги.

Они въехали на узкую лесную тропку. Даже некрупному гному потребовалось бы больше простора, чтобы развернуться. Тысячелистники охаживали велосипедистов по лицу, корни деревьев выныривали из-под земли, ветви норовили снести голову. Тэрц и Ли не останавливались. Они словно хотели обогнать время, которое неминуемо приведет их к роковым ритуалам.

Когда они добрались до приюта, от смокинга осталась чешуя из лоскутов, рубашка приобрела лиственный цвет, уцелевшая бабочка силилась взлететь с поцарапанной шеи Тэрца. Путник с сожалением оглядывал свою праздничную экипировку. На крыльце дома корчилась от смеха Ли.

— Видимо, из-за этого великолепия Каннский фестиваль прикрыли последним, — засмеялся Тэрц, — в такой спецовке я не полезу в Раф.

— Что за прихоть жить в залатанном авто? — Ли вмиг стала серьезной. — Бензина-то я тебе не отвесила.

В эти безумные сутки вечная тема борьбы за ресурсы была прикрыта неотложным человеческим. Забытые роли звали к ответу. Маски вернулись на лица.

Они сидели возле пыльного окна с видом на ржавую бензоколонку. Словно жених и невеста после пышной свадьбы, на которую угрохали все, что у них было. Молодожены вернулись в реальность — сухой остаток укатившего за горизонт веселья, без которого не имеет смысл продолжать жизнь. Здесь — ободранные углы и грозовые тучи невысказанных претензий над головами.

— Ты мой первый путник, — пояснила Ли, — отец оставил приют месяц назад.

Это был приговор. Горцы никогда не шли навстречу своему первому просителю. У путников даже придумана особая процедура, чтобы «размачивать» новеньких горцев. Новенький — редкое по России и непредсказуемое явление.

Тэрц встал, прошелся по маленькой спартанской комнатке. Мысли о том, что делать, то лихорадочно разбегались по тупикам сознания, то замирали, готовясь к бесплодному рывку.

— Ладно. — Тэрц снова сел напротив Ли. — Вот тебе мой диагноз. Я не простой путник!

Тэрц ни разу не говорил подобных вещей. Казалось, воздух отвердевал вокруг каждого слова, словно стараясь не дать понять его значения.

— Весь человеческий арсенал, от атомных взрывов до ритуалов вуду, создавался и использовался только для того, чтобы сохранить наш хрупкий мир на краю пропасти. Его удерживают не только законы термодинамики и всемирного тяготения, но и поступки с огромным потенциалом. Если твое движение потенциально может изменить мир, значит, ты спасаешь его от разрушения. Парадокс! Как только человек перестает вмешиваться в ход событий, происходят катастрофы. Извержения вулканов, землетрясения и наводнения случаются, когда мы перестаем действовать, отказываемся от возможности настраивать пространства под собственные желания… Поэтому я езжу по стране.

Тэрц не заметил, как вскочил, и теперь мерил крохотную комнатушку широкими шагами.

— Раньше этого потенциала по ракетным гарнизонам вдоволь было натыкано. Сейчас — число таких, как я, сокращается с каждым днем. Если остановлюсь здесь, природа гневно отзовется. Я пробовал — так оно и выходит.

Зеленые глаза Ли давно округлилась. Она верила.

— Где же твой потенциал? Неужели думаешь — твоя смазливая мордашка может изменить мир?

— В багажнике. Сейчас все сложнее, чем в эпоху Хиросимы, — ответил Тэрц.

Ли вспорхнула с места. Тэрц не сомневался — он может часами наблюдать ее походку, покачивающуюся над землей, как не потревоженный ветром огонь свечи.

Но путник бросился за ней.

Они долго смотрели на огромные мешки в багажнике Рафа. Для Ли само наличие груза было подтверждением потенциала, заминированного в автомобиль, однако Тэрц пояснил:

— Икс-палитоксин. В тысячу раз эффективней сибирской язвы или тетродотоксина. Одного мешка хватит, чтобы навсегда отравить Байкал или Енисей. Я двигаюсь по стране, каждый день доказывая, что внутренняя энергия человечества все еще не исчерпана.

— Решение может не быть скорым, — ответила девушка.

Тэрц не выдержал на десятый день. Даже когда по радио передали о внезапном извержении Этны, Ли не заговорила с ним. Через вечность этого молчания, обостряющегося в дымке пронзительных сибирских закатов и рассветов, путник изменился. Ему стало плевать на бодрствование всех вулканов Вселенной, на упорное вращение Шарика. Чего стоит вся эта суета, если он не может вернуть себе самую неотделимую часть тела? Хотя бы на миг.

— За воротами твоего приюта меня с нетерпением ждет много больше людей, чем здесь, — вместо приветствия Тэрц произнес ритуальную фразу. Ли подогревала чайник на газовой горелке, на деревянном столе стояла плетеная корзинка с земляникой.

Все эти дни они питались раздельно.

— Ты не достоин того, чтобы ехать к ним. Надеюсь, они дождутся и пешего, — ответила Ли, — Твой путь завершен!

Все было кончено — горцы не меняли решений. Тэрца охватило отчаяние. Он чувствовал — земля уплывает из-под ног. Он не доберется до следующей заправки. Он возненавидит хозяйку приюта и лишится своей судьбы, стремительно приобретавшей гибкие формы Ли и ее зеленые глаза.

Разве не повод завести машину, последним рывком снести бензоколонку и соединиться с девушкой в неминуемом взрыве?

— Я любила себя, — Ли словно почувствовала роковую решимость Тэрца и заговорила, — любила этот лес вокруг. Я любила все живое и неживое, лишь бы не любить людей. Мы не можем позволить себе этого. Ты не представляешь, какая эта мука — не любить людей. Высшая степень несвободы.

Ли помолчала:

— Я знаю, у путников есть десятки легенд о том, как это делается. Есть даже близкие к истине…

Девушка приподняла край брючины красного спортивного костюма. Захолонуло от вида ее кожи. На лодыжке темнел браслет-паутинка.

— Все просто. Мы окольцованы, как птицы. Браслетик попрочнее, чем колючая проволока, — усмехнулась Ли, — это самый ходовой товар у горцев.

Тэрц все еще не понимал, что она хочет сказать.

— На браслете датчик. Заправка взрывается, если его расстегивают, если перестает биться сердце горца, если горец отойдет на десять километров от приюта… Каждый горец считает своим долгом научиться срывать застежку, даже если связан по рукам и ногам. Дезертиров среди нас по-прежнему немного, но некоторые решаются и уходят. И браслеты они отдают только своим. То, что путники ничего об этом не знают, лишний раз подтверждает — горцы покидают свои тюрьмы, но не предают. Я тоже никогда не предам.

— Кто же взрывает объекты? — мысли Тэрца путались. Отчего-то он отчаянно боялся того, что хочет сказать ему Ли.

— Любимый, ты удивительный тугодум. На колонке есть детонатор, настроенный на браслет. И несколько килограммов гексогена — удобный материал для восстановления равновесия в мире.

Путник почувствовал, как земля вместе с надеждой подползает под подошвы ног («любимый!»).

— Великолепно. — Ему уже не хотелось разбираться, зачем Ли рассказывает ему все это. — Высасываем твой бензин. Садимся в Раф. Валим во Владик!

Ли покачала головой:

— Я не дам тебе бензина, путник. — Она почесала кожу под браслетом; Тэрцу показалось, хочет сорвать и закончить беседу.

— Но…

Она перебила:

— Отец рассказывал — детонатором и взрывчаткой оборудовали каждую пятую заправку, каждый второй НПЗ. Это уже наши легенды. Жаль, но они умалчивают, какая заправка заминирована, какая — нет. Боевая группа, которая это делала, не оставила записей о местоположений детонаторов.

— Почему ты не дашь бензина? Не хочешь ехать со мной?

— У тебя свой долг, у меня — свой. Выслушай до конца. Каждый горец хочет найти СВОЙ детонатор. Далеко не у всякого получается. Если горец ушел, а приют опустел и не взлетел на воздух, значит, взрывное устройство обезврежено или взрывчатки не было. Брошенный объект становится местом паломничества аферистов всех мастей.

— Зачем ты все это…

— Мой отец нашел детонатор, когда ему было двадцать лет. Сорок лет он пытался найти способ отключить его. Такого способа нет. Говорили — отец лучший инженер Зауралья. Наверное, это действительно так — он сумел перенастроить детонатор на новый браслет. Я согласилась носить его, — словно осматривая смертельную рану, Ли посмотрела на окольцованную лодыжку. — Отец высыхал у меня на глазах. Я знала — ему необходимо уйти. Но настоящий горец никогда не оставит приют без надежного присмотра. Возможно, это программа, которую заложили в нас предки. Вот и все, что я хотела рассказать.

— Зачем? — повторил вопрос Тэрц.

— Теперь ты видишь — я настоящий горец, а не дешевая подделка на девичьих ножках. Ты знаешь — я люблю тебя. И, наверное, чуть лучше понимаешь, каково это — быть горцем. Теперь ты можешь выбрать, потерять все или только меня.

— Как?

— Ах да, я забыла. Отец оставил мне запасной браслет и научил, как его перенастраивать. Возможно, он так же, как и я, верил, что любовь разбивает любые оковы.

— Я все-таки не понимаю…

— Ты все-таки олух, путник. Угораздило же меня влюбиться. Ты можешь вместо меня стать настоящим горцем. Я же смогу намного быстрее возить твою дьявольскую отраву.

Воспоминание об их последнем вечере — вот и все, что осталось ему на все эти годы. Когда Ли защелкивала на его ноге браслет своего отца, когда перенастраивала детонатор, он несколько раз попросил небо внести помехи и разнести будущее в клочья. Если смерть — единственный повод остаться вместе, почему бы за этот повод не выпить?

Ли открыла все нехитрые тайны колонки («вековые тайны», хе-хе), и Тэрц заправил в бак Рафа свои первые десять литров.

— Только не думай, что размочила меня, — буркнул он, устраиваясь на переднем сиденье и рассчитывая бесконечно долго инструктировать, как обращаться с автомобилем, как экономить топливо… Он все еще не верил в неизбежный отъезд Ли.

Девушка блестящими от слез глазами осматривала приборную доску, нежно гладила руль, не забывая в очередной последний раз целовать Тэрца, прикасаться к нему, чтобы сохранить на своей коже еще один его отпечаток:

— До того, как ты появился здесь, я хотела расстегнуть браслет. Именно в тот вечер нашей встречи. Ты знаешь, какой здесь закат. Прекрасный аргумент, чтобы нарушить все обеты. Потом была уверена — сделаю это, как только ты уйдешь так далеко, чтобы тебя не догнал ни мой крик, ни грохот гексогена.

Ли сняла свой браслет, вложила в руку Тэрца. Он вновь пожалел, что их растерянные взгляды обошлись без аккомпанемента взрыва.

Первый посетитель появился у Тэрца спустя одну бесконечную неделю. Им оказался паренек лет двенадцати. Он привез на лошади мешок муки и мешок вяленого мяса. Мальчик ничего не просил, на Тэрца смотрел почти со священным ужасом.

— Сколько верст до деревни? — спросил Тэрц.

— Пятнадцать, что ль. Аль осьмнадцать. Недалече. Хошь, лошаденку привезем? В гости ездить.

«Мой поводок десять километров».

— Лошадей приберегите, — посоветовал Тэрц.

На исходе второй бесконечной приехал толстяк на бензовозе. Он настороженно разглядывал бывшего путника, потом спросил:

— Ли жива? — И деловито засуетился, расправлял шланг. Тэрц пока не понимал, зачем он это делает.

— Она ушла, — пояснил Тэрц, воспринимая этого бойкого хлыща как связь с миром, а значит, и с Ли.

— Горцы просто так не уходят.

— Ли ушла не просто так. Она нашла свой детонатор.

Толстяк удивлённо цокнул языком:

— Приятно познакомиться, Детонатор. Хочешь что-нибудь передать? Вдруг встречу Ли.

— Передай… — Тэрц задумался (я жду? я умираю без тебя?) и сменил тему: — Я десять лет ездил по стране и ни разу не видел бензовозов. По воздуху летаете?

Парень ткнулся взглядом в физиономию Тэрца. Оценивал — может ли он воспринимать переквалифицировавшегося путника как своего коллегу. Нехотя пояснил:

— С радарами ходим. Чуть что — в кусты. Кто чает нас поймать, знает: машины взрываются легче приютов.

Он перелил бензин в резервуар. Тэрц видел бьющую струю горючего. Она выглядела изумительней, чем радуга, появись она у него за поясом.

— Это последняя ходка. Протянешь пару лет? — торжественно попросил толстяк, словно от этого зависела жизнь на Земле, — колонка-то у тебя периферийная. Как закончится бензин, взрывай ее на хрен. Уходи в Благовещенск.

— Протяну, — только и пообещал Тэрц. Обещание он выполнил.

— Что ты хочешь, горец? — уже орал Лысый. — И выпивки, и жратвы, и девочек тебе подогнали. Не тупи, служивый. Хочешь, мы всем табором будем до утра тебе молиться… Жалко, у вас нет своего начальства. Выговором бы не отделался. Я тебе отвечаю — ты самый отмороженный тип среди всех отморозков Урала, Кавказа и Среднерусской. Для дела надо! Восстанавливаем железнодорожное движение между Новосибирском и Омском.

— Ты недостоин ехать. Надеюсь, тебя дождутся пешим.

Проклятия, которые слышал Тэрц, мало трогали его. Когда любишь одного человека, очень просто не любить всех остальных.

Тэрц легко парировал мольбы и угрозы. Любая причина для продолжения движения Земли казалась несущественной, если не приближала его к Ли.

Он понял — настоящим горцем может быть только тот, кто знает исключительный повод, чтобы покинуть свою тюрьму. Но не уходит, не вполне понимая природу удерживающих его сил. Чужие резоны получить топливо кажутся смешными и недостойными внимания.

Стреляли прицельно, чтобы обездвижить, но не вырубить окончательно. Тэрц повалился на землю, рефлекторно прикоснулся к браслету, посмотрел на ворота. Во двор приюта влетел УАЗ. На ходу из машины выскакивали молодые ребята с оружием.

«Я не могу погибнуть, не дождавшись ее», — с острия трех автоматических винтовок его уже гипнотизировала черная пустота.

— Сколько литров в резервуаре? — спросил самый беспокойный из прибывших. Если бы его вздрагивающая винтовка вытянула нос, то нарисовала бы на теле Тэрца причудливую траекторию.

— Куда путь держите? — Тэрц ответил ритуальным — «Беспокойный» выстрелил ему в ногу.

— Решение может не быть скорым, — хрипло ответил горец; пуля прошла в сантиметре от браслета.

Психология путника, ищущего способа присвоить топливо, сыграла свою роль. Тэрц не мог предвидеть всех сценариев столкновения с действительностью, третий век страдающей углеродным похмельем, но этот был для него очевиден.

«Возможно, мы не столь изощренны, как путники, но никогда не были простаками», — Тэрц выхватил «стечкина» и приставил к виску.

— Если вы готовы соревноваться в скорости, стреляйте сейчас. Если нет, уберите пушки. Считаю до трех. — «Здесь главное — не переиграть. Эти варяги должны впитать, что жизнь для меня копейка. Они же и представить не могут, что стоит она значительно дешевле».

Парни оружие не убрали, но опустили стволы вниз. Когда Тэрц сказал «два», из машины вышел четвертый боевик и прогремел издалека басом. Смысл сказанного сводился к банальному — «ты, гад, уже почти решето… и тебе, гниде, сейчас следует сказать ровно столько, чтобы мы сжалились, отвезли тебя в деревню и не нарезали на куски… других вариантов быть не может… хочешь взрывать свою халупу, взрывай… мы, бля, из железа и стали, нам твоя пиротехника до…»

Очевидно, у Тэрца было чуть больше свободного времени, чтобы поупражняться во владении оружием. Пуля снесла Басу полчерепа. Тело еще не коснулось земли, а «стечкин» и стволы варягов уже вернулись в исходные положения.

— У меня есть ответ на все вопросы, которые вы можете или могли бы задать. Заправка заминирована. После того как я размозжу себе голову, вы не успеете добежать до ворот. Я не дам бензина.

Смысл идти ва-банк оставался при условии, если цель — заправка-пустышка. Уложив горца, охотники за удачей отвозили его на безопасное расстояние и добивали. Если взрыва не следовало, заправку можно высасывать досуха. В постуглеводородную эру мало кто рассчитывал, что горец сдастся на угрозы и уступит.

Не спуская с Тэрца глаз, парни отошли. Им, как и горцу, оставалось что терять.

Пока.

Гаврилыч действовал безукоризненно. Он изобразил сдержанную радость, приятное узнавание (шумно удивляться и хлопать по бокам было бы глупо — у путников самые совершенные системы оповещения). Он не нарушил ритуалов, проявил почтительность и внимание ко всему, что говорил Тэрц… и, конечно, ни разу не заговорил о горючем.

Уже за столом Гаврилыч ввернул пару историй об общих знакомых, о событиях за воротами приюта, как на крючок поймав жажду горца узнать о большом мире, почти не связанном с его скудной жизнью.

Потом, заразительно похохатывая, он начал травить свежие анекдоты о мытарстве путников.

О Сером, который взялся везти гагачьи подушки из Вологды в Калининград.

О Коллапсе, попавшем на исправительные за то, что перегонял на МАЗе бронетранспортер.

О караване зерновых, застрявших в Чувашии на три недели из-за того, что путники выписывали из Бирмы невесту для местного зажравшегося горца…

И уже за полночь Гаврилыч, театрально кряхтя и вздыхая в постели, зашептал словно себе самому:

— Ты же мечтал об этом. Повелитель бензина. Власть над судьбами и судьбой… Какую пришлось платить цену?

— Королевскую, — ответил Тэрц, — и она растет с каждой секундой.

— Не чрезмерно ли для захудалой заправки вдали от магистралей и городов?

— Вместе с горючим мне преподнесли не менее ценный подарок.

— Любовь? — догадался Гаврилыч (наверняка он был хорошо информирован о Ли). — Жалеешь?

— Я открыл главный парадокс человеческой жизни, — Тэрц чувствовал, как темнота укутывает в кокон. Разрывать его приходилось громкими уверенными словами: — Готовность отдать полжизни за то, чтобы случившееся произошло как-то иначе, не означает, что после обмена это «иначе» не будет вызывать сожалений…

Гаврилыч еще долго и виртуозно кряхтел свои доверительно-успокоительные вопросы-диагнозы. Тэрц, почувствовав, как мир перед ним заиграл новыми красками, решил — путник не даром ест свой хлеб, не зря перелопатил тысячу книг. Психологи углеводородной эры и слепому помогали ненадолго прозреть.

Наутро горец, не удосужившись спросить, предложил:

— Пять литров. Возможно, те, кто посылал тебя размочить новенького, рассчитывали на другой результат.

— Спасибо, горец. — Гаврилыч наклонил голову. — От тебя всякого ожидают. Ты — гвоздь в жопе гильдии.

Гаврилыч вытащил письмо, когда они прощались:

— С оказией пришло. Извини.

— Если бы я не пополнил бак, это стало бы последним доводом?

Гаврилыч пожал плечами:

— Возможно. Прости еще раз, горец.

Терц развернул письмо.

«Я во Владике. Теперь у меня новый план — до конца моих скитаний увидеть тебя двадцать раз. Л! Л.». Ниже стояла дата. Во Владивосток Ли прибыла через пять месяцев после того, как Тэрц пересек Московскую кольцевую. То, что Тэрц и Ли умели воплощать свои планы, многократно увеличивало тяжесть их общей судьбы.

Гаврилыч смотрел на горца, словно ушедшего в забытье над обрывком бумаги.

— Ты будешь счастлив? — спросил он, чтобы прервать транс.

— Периодически, — Тэрц поднял голову. Глаза его остались безжизненны.

— Почему? У тебя есть и горючее, и любовь? Продукты самой глубокой перегонки нашей цивилизации.

— Горючее и любовь — статика. Они исчезнут через миг, если нет движения. Но если есть движение, нет постоянства. Значит, иногда я буду несчастен.

— Судя по тому, как печально ты повествуешь об этом, несчастен ты будешь основную часть жизни.

— Хронологически, — и здесь, словно внезапная перемена погоды в пустыне, на лице Тэрца случилась та самая улыбка, которой он мастерски воздействовал на горцев во время скитаний. — Счастье весит в тысячу раз больше тех пустяков, что происходят после того, как оно уплывает за горизонт.

Горец протянул руку Гаврилычу. Обычно хозяева заправок не позволяют себе сближаться с просителями. Времена меняются?

Тэрц не смог бы ошибиться в количестве лет, ушедших вслед за Ли. Новых заплат на Рафе было явно меньше.

— Еле дотянула до тебя. Последние миллиграммы. Здравствуй.

Ли выпрыгнула из машины и бросилась к нему, раскрывая объятия.

— Сколько времени ты ищешь пути? — Горец, словно вырубленный из пропахшего бензином воздуха, остался неподвижен. Беззащитная улыбка девушки погасла.

— Всю жизнь, — привычно отозвалась она.

— Значит, ты научилась ждать. — Не приглашая, Тэрц направился в обветшалую хижину, но на пороге обернулся: — Ты недостойна ехать к кому-нибудь, кроме меня, — решив сразу расставить все точки и запятые, Тэрц добавил: — Я не дам тебе бензина.

Прежде чем уйти, Ли подбежала и обняла его сзади. Это было выше его сил. Тэрц повернулся и ухватился за Ли с такой силой, словно пытался втиснуть ее в свое измученное ожиданием тело.

— Я не смогу остаться здесь даже до заката, — прошептала Ли.

— Закат — слишком веский аргумент, чтобы не уходить?

— Да, — все это время ей удавалось не заплакать, — еще несколько минут, и я не смогу пересилить себя.

Сколько раз можно поцеловать за две минуты ту, что ждешь чрез вечность сибирских зим? Каждая секунда усиливала привкус стойкой памяти о девушке-горце, который до конца жизни сохранится в любом движении, переживании, мысли Тэрца.

— Путник, твой путь завершен, — шептал ей на ухо горец как заклинание.

Легкое движение руки Ли заставило объятия распасться.

— Но Раф?! Палитоксин! — крикнул Тэрц вслед. Как последний довод. Как заклинание. Все еще не веря, что она уйдет.

— Я знаю, чем его заменить. Прошло 2512 дней, как я вырвалась отсюда. Думаешь, вес моей любви к тебе меньше тридцати килограммов отравы? Несчастный материалист, — Ли горько усмехнулась.

Наблюдая, как гибкая фигурка уплывает (огонь свечи) вдаль по заросшему сорняками шоссе, Тэрц гадал, сможет ли его сердце не остановиться до того, как Ли сделает очередную петлю по земле со все более неопределенной географией. Чтобы вернуться, ей нужно пройти пять-шесть тысяч километров. Тысячей больше, тысячей меньше — для России это не расстояние. Его сердце должно простучать как минимум пять — десять тысяч часов. Часы для России слишком легкая мера. Здесь все еще умеют расставаться и ждать.