2‐е число. Дело было днем

Оперуполномоченный Андрей Ряхин, или, как его звали в УВД женщины, «уполномоченно озабоченный Андрюша», шел в школу, в ту самую, которую сам заканчивал лет семь или уже восемь назад. Он показал удостоверение безликому охраннику, в котором едва узнал выпускника какого-то… года, прошел в кабинет директора.

— Разрешите, Клавдия Порфирьевна? Здравствуйте, я из уголовного розыска. Андрей Ряхин.

Директор вскинула брови, усмехнулась.

— Вижу, что Ряхин. С этого бы и начинал, товарищ выпускник… Из уголовного розыска. Ну, что там случилось, Андрей? Что-то натворили наши дети?

— Нет, ситуация другая, Клавдия Порфирьевна. Пропала ваша выпускница Маша Лихолетова.

— Ну, а мы чем помочь можем? — недоуменно спросила директриса.

— Дело в том, что мачеха, которая ее воспитывала, абсолютно не знает, кто ее друзья, знакомые, одноклассники.

Клавдия Порфирьевна задумалась.

— Да, помню эту девочку. У нее родители рано умерли. Сложный характер… Но очень способная.

Директор повернулась к компьютеру, открыла файл с адресами и телефонами учеников, распечатала на принтере.

— Вот, пожалуйста. Но под вашу личную ответственность, товарищ оперативник.

— Да, конечно… Скажите, а с кем из преподавателей я смог бы побеседовать? Но не сегодня…

— Пожалуй, с классным руководителем — Ларионовой Светланой Васильевной.

— Тогда вы ее предупредите? Приду я или мой коллега.

— Хорошо… Но только обязательно позвони, когда Маша найдется.

— Конечно, Клавдия Порфирьевна.

В «Лунном свете» переполох сменился могильной тишиной. Беззвучно скользили по длинным ковровым дорожкам горничные; тучная женщина-администратор, застывшая в зазеркалье рецепции, совершила действо просто недопустимое: закурила папиросу.

Беззвучно крутился проблесковый маячок на крыше милицейской «Волги», стоявшей у парадного входа гостиницы, и синхронно с синими и красными лучами мигала неоновая вывеска казино.

Беззвучно в эту минуту в номере 415 плакала и проститутка Карина по кличке Шалая. Хорошо, по совету девочек, она стала пользоваться тушью, не растекавшейся от слез. Ей часто приходилось беспричинно плакать, хотя поводы были яснее ясного. Свинячья работа, хряки-мужчины, жадина и жлоб Эдик-педик-сутенер. Сразу исчез бесследно, хотя обещал разруливать все проблемы.

Рядом стоял и ухмылялся молоденький сержант. Точнее, он просто радовался и наслаждался. Потому что Карина, в прошлой жизни — Ирина, влипла хуже не пожелаешь. Следователь прокуратуры, мужик лет тридцати пяти, по фамилии Куроедов, только что назвал ее страшным словом «клофелинщица». Жертва отравления — толстопузый клиент — лежал на кровати с выпученными глазами и прикушенным языком. Как будто он хотел чем-то сильно удивить, но неожиданно передумал.

Карина никак не могла вспомнить, как он назвал себя при знакомстве. Она тут же забывала имена и путала их, к неудовольствию «гостей». Одно слово — путана.

Как-то узнав о ее проблемах, подружка по работе посоветовала называть мужиков каким-нибудь животным. Ну, не козлом, конечно, или пингвином, а что-нибудь такое летающее или скачущее. Карина подумала и остановилась на «зайчике».

— Так как его звать? — повторил вопрос Куроедов.

У этого толстяка имя было какое-то свинячье, которое в селах нередко давали кабанам. Вспомнила: Борька.

— Значит, Борис? — спросил следователь.

— Кажется, да.

— А фамилия?

— Кто ж нам фамилии говорит?! — округлила глаза Карина.

И она уже в который раз повторила о том, как мужчина вышел из душа, лег на койку, потом начал корчиться, биться в судорогах, глаза выпучил…

На тумбочке лежала пепельница с недокуренной тоненькой сигареткой со следами помады. Рядом — небольшая коробочка с надписью: «Виагра». В ней еще осталась таблетка голубого цвета странной ромбовидной формы.

— Отправь на экспертизу, — сказал следователь своему помощнику, молодому человеку в металлических очках, и повернулся к двум безмолвно стоящим горничным. — Обращаю внимание понятых: ромбовидная таблетка в бело-синей пачке с надписью: «Виагра». Находилась в ящике тумбочки.

Еще один мужчина, лет под сорок, вида совершенно неотесанного, из уголовного розыска, как он представился, молча сидел в кресле, пощипывал густые усы и листал паспорт Карины. В нем значилось, что Галушка Ирина Тарасовна 1986 года рождения прописана в городе Кировограде Республики Украина. Незамужняя.

Ознакомившись с документом, милиционер с откровенным интересом стал разглядывать Карину. И она по привычке начала «нравиться»: закинув ножку на ножку, обнажила тугую ляжку и томно глянула на представителя правоохранительного органа. Вдруг нормальный человек, расспросит да отпустит, втихаря попросив телефончик?

Но «нормальный» мужик неожиданно переменился в лице и зарычал:

— Говори, кто тебе дал таблетки?!

— Я тут ни при чем, я по вызову, это, блин, его таблетки были! Я их и не видела, — заныла Карина.

— Почему скрылась с места преступления? Только не говори мне, что стало страшно. Потому что я, Василий Максимович Баздырев, являясь в данный момент заместителем начальника убойного отдела, наперед знаю, что убийцы говорят в таких случаях. И хоть ты проститутка, но я упеку тебя на «червонец», то есть на десять лет, и не за растление совершеннолетних, а за убийство по 105‐й статье Уголовного кодекса Российской Федерации.

Карина не ответила, у нее все поплыло перед глазами, ноги подкосились, и она рухнула на затоптанный ковер. Дала о себе знать трудовая ночь: Борис был седьмым за эту смену…

Все в эту смену было как обычно: Карина в узенькой мини-юбке, в сапогах на высоченных каблуках и в «боевой» раскраске в сопровождении «мамки» Вальки привычно шагала по длинной ковровой дорожке гостиничного коридора к очередному клиенту. Не доходя до номера, «мамка» остановилась: проследить, что клиент принял заказ (посмотрела на часы, отметив время: 23.55). Карина деловито постучала в 415‐й номер. Открыл грузный мужчина, в халате, на вид лет сорок пять.

Карина произнесла стандартную фразу:

— Добрый вечер! Хотите отдохнуть?

Мужчина слегка растерялся, будто и не ждал:

— А? Ах да! Заходите…

Карина профессиональным взглядом осмотрела комнату, нет ли посторонних. Томно спросила:

— Как тебя звать?

— Боря, — ответил мужчина.

— Очень приятно. А меня — Карина.

— Очень приятно. Ну чего, пошли помоемся в душе?

— Я только что мылась, Зайчик.

— А с кем?

— Я всегда сама моюсь, — ласково ответила она. — Если часто мыться, кожа не будет бархатной. Зайчик, тебе нравится, когда у девушек бархатная кожа?

— Ага, нравится! — согласился Боря. — Все здесь нравится. Моя жизнь, Карина, состоит из двух частей. Сейчас — часть вторая. Ну, ладно, тогда я сам пошел.

Карина села в кресло, закинула ногу на ногу, закурила, равнодушно уставилась в телевизор. Пощелкала пультом, нашла музыкальный канал. Потом открыла сумочку, вытащила и снова положила презервативы, достала коробочку с таблетками, открыла ее, посмотрела, задумалась, положила обратно.

Из ванной доносились хлюпающие звуки и стоны. Мужик явно получал большое удовольствие от душа.

Наплескавшись, клиент в одних трусах вышел из душа. Присел на кровать, предложил ей вина, сам же потянулся к минералке… Карина чуть пригубила, встала, начала неторопливо раздеваться. Мужчина, отхлебнув из горлышка, с видимым удовольствием (будто никогда не спал на чистых простынях) растянулся на постели. И тут страшные корчи исказили его лицо. После недолгой агонии, пустив кровавую пенку, «зайчик» застыл.

Карина еле подавила крик, в эту минуту она поняла одно: надо поскорей уносить свои длинные ноги. Она оделась мгновенно, как солдат, прошедший курс молодого бойца: за 45 секунд. И побежала вниз по пожарной лестнице, в ночной город.

…Очнулась Карина, почувствовав холодные капли дождя на лице. Она лежала на привычной гостиничной кровати, рядом спал толстяк Боря. «Причудилось же такое!» — подумала она с облегчением. Но, приподнявшись, застонала: над ней склонился следователь с бутылкой минералки и брызгал водой на лицо. Рядом стояли понятые и выжидающе смотрели на нее.

На улице уже светало. Клиент остывал.

— В состоянии отвечать на наши вопросы? — поставив бутылку на стол, поинтересовался следователь.

Карина подумала, что если она откажется, то этот кошмар никогда не закончится. И согласилась.

Она не знала, что сутенер Эдик на самом деле никуда не исчез, а с помощью гостиничной охраны в течение считаных минут был доставлен на допрос в один из гостиничных номеров на том же, четвертом, этаже.

Мрачный опер лет двадцати пяти, в темном костюме и при галстуке, сначала молча и церемонно выложил из дорожной сумки на стол пару дубинок, наручники, противогазную маску, боксерские перчатки, катушку скотча, пачку с иголками, клещи, моток капроновой веревки, силикатный клей и в завершение — портативные тиски. Эдик сразу стал серым, как третьесортная мука, и пообещал рассказать и сделать все, лишь бы ему не делали больно. И заплакал.

Так же молча и не торопясь, опер сложил обратно в сумку весь этот разнообразный продукт человеческой цивилизации и приготовился слушать.

Успокоившись и высморкавшись, Эдик официально заверил, что его девочки никогда в жизни не использовали и не используют клофелин. В гостинице это просто глупо. Они под жестким, неусыпным контролем. Каждая путана прошла спецпроверку.

— Вы педераст? — строго спросил оперативник, раздавив окурок в пепельнице.

— Ну что вы? — возмутился Эдик.

— Тогда почему вас «педиком» называют?

— Потому что в рифму, наверное, — покраснев, ответил Эдик.

— Рассказывай по порядку и без утайки, гражданин Мертвецов Эдуард Казбекович, — предложил Ребров. — А то дам в писю. Ботинком, конечно.

В тот злополучный час Эдик, как всегда в такое время, сидел в баре, сосал через соломинку коктейль, жеманно пускал к потолку колечки дыма дамской сигаретки. В два часа ночи ему позвонила «мамка» Валя и дурным голосом сообщила, что клиент из 415‐го номера помер. Он не сразу и «въехал», что за «номер-помер».

Когда оплаченный секс-час заканчивался, Валька всегда предварительно звонила в номер клиента. Таков был порядок. Иногда трубку не брали, но в любом случае, по заведенным правилам, она шла забирать девочку. Клиенты всякие бывают: маньяки, извращенцы, садисты. Если мужчина оставался неудовлетворенным, она предлагала взять барышню еще на час или до утра, по соответствующей таксе.

Дверь 415‐го была приоткрыта. Валька заглянула, спросила: «Можно? Карина, ты как?» Никто не ответил. «Мамка» осторожно прошла в номер, и… лишь опыт бывшей санитарки помог ей сохранить выдержку. На постели, едва прикрытый простыней, лежал с багровым лицом и выпученными глазами грузный мужчина. Карина, по прозвищу Шалая, видно, сбежала. Выскочив в коридор, «мамка» тут же набрала по мобильнику номер Эдика.

— Ну, я и спросил ее первое, что в голову пришло: затрахала, что ли, мужика? — продолжил рассказ Эдик. — Ну, еще не понял, в натуре, что за дела. Она говорит: «Не знаю, он как задушенный! Может, эпилептик?» Я говорю ей, какое твое дело, санитарка хренова, беги к дежурной по этажу, пусть «скорую» вызывает! Ну, и еще чтоб эту идиотку Карину нашла, если не хочет за нее поиметь по полной программе.

От дежурной по этажу дурная весть по команде поступила администратору гостиницы — женщине за стеклянной перегородкой. И уже она набрала «02» и «03», прекрасно понимая, что с приездом милиции появится много вопросов, особенно по поводу секс-досуга…

Карина добрела не дальше парка, раскинувшегося неподалеку от гостиницы. Она опустилась на скамейку и стала проклинать свою судьбу. Залетела… Конечно, очень удобно свалить неожиданную смерть этого «борова» на беззащитную гражданку Украины. Кто поверит проститутке?

Карина вздрогнула от неожиданного телефонного звонка. Это была «мамка» Валя. Она с ходу затараторила: «Карина, ты где? Немедленно беги в гостиницу, если не хочешь, чтобы на тебя повесили труп».

Карина вздохнула и поплелась обратно, обреченно понимая, что никуда ей не деться.

В холле гостиницы ее ждали два сотрудника, показали удостоверения угрозыска и, посоветовав не делать глупостей, под ручки повели в проклятый 415‐й. Начался долгий безумный кошмар.

Следователь, проработавший лет десять и более, как правило, становится профессиональным занудой. Иван Куроедов исключением не был. Баздырев знал его еще по девяностым годам. Вместе распутывали серийные убийства, которых по столице всегда хватало. Работали бок о бок. Правда, если Иван медленно, ступенька по ступеньке, шел по служебной лестнице в московской прокуратуре, то у Васи был свой стиль — мотоциклиста-экстремала, покорявшего эту «лестницу» на сумасшедшей скорости как вверх, так и вниз.

Время от времени судьба разлучала Баздырева и Куроедова. За творческие порывы и новшества «в особо циничной форме» Васю с треском переводили из главка на «землю», в ОВД какого-нибудь микрорайона.

Вася же, по обыкновению, не показываясь на новой службе, дня три пил, потом приходил, принимал стол, стул и «висяки» — незавершенные уголовные дела.

Один вид опера Баздырева, больше похожего на медведя, нежели на человека, мог внушить трепет. При знакомстве с арестантом Максимыч всегда импровизировал, в зависимости от фигуранта. Мог доверительно сказать: «Я — парень простой, из деревни, звать меня Вася, без высшего образования, мозгов нет. Но вот кулаки у меня, как два кочана. И вот я, согласно закону физики о сближении однородных тел, как дам сейчас по твоему “кочану”. И мне ничего не будет, у меня две контузии: одна, когда я орехи гранатой колол, а вторая, когда выпал с пятого этажа и ударился головой. Видишь, как она у меня распухла. (И действительно, голова у Василия была как медный казан.) И вот, голуба, тебе решать, или ты мне все сразу расскажешь, или же мне, рабоче-крестьянскому сыну со справкой из психиатрической больницы, все равно ничего не будет».

И арестант, глядя на каменную физиономию Баздырева, в которой не находил ни малейшего сочувствия, торопливо просил ручку и бумагу. И излагал «чистуху» — чистосердечное признание.

Все беды — от адвокатов. Васины импровизации о собственном душевном нездоровье и «неадекватности» однажды стали известны защитникам арестантов. И Баздырева направили в психиатрический диспансер на обследование. Несмотря на приемлемые результаты, его на всякий случай опять убрали из главка в территориальный отдел милиции.

И по итогам года в этом ОВД показатели раскрываемости убийств и прочих тяжких преступлений ощутимо повышались; бандиты, убийцы, маньяки при молчаливом сочувствии Баздырева писали покаянные, чисто, понимаешь, сердечные признания. И Максимыча, как его звали для краткости, вновь забирали или в главк, или в УВД административного округа. Потому что Вася Баздырев признан был одним из лучших «кольщиков» Москвы: «раскалывал» жуликов «до пупа», а то и ниже, не применяя, между прочим, никакого физического насилия.

Уже находясь в звании майора милиции, Максимыч по просьбе руководства и в соответствии с демократическими веяниями разработал и ввел в практику новый, прогрессивный, метод работы с подследственными. Назвал его «Детерминированный экспрессивно-психологический допрос». Где он выкопал такое мудреное название, Максимыч, как ни пытались его разговорить коллеги, молчал, храня на лице привычное чугунное спокойствие.

О новом методе стало известно не только в главке, но и в министерстве. Вскоре из МВД пришла директива: обобщить и распространить опыт старшего оперуполномоченного майора милиции Баздырева В.М. Более того, одному чиновнику пришла идея рассказать о методе и его создателе в средствах массовой информации. И не просто рассказать, а устроить перед журналистами показательный допрос какого-нибудь реального жулика.

Баздырев как мог сопротивлялся, ссылался на секретность метода, который ни в коем случае нельзя разглашать, что жулик непременно настучит адвокатам, и будет скандал, и так далее.

Но все же уговорили. Арестанта подготовили в одном из отделов милиции Северного административного округа. Максимыч поставил условия: секретные уловки при допросе он применять не будет, фамилию подследственного изменят, а журналистов представят как стажеров или следователей.

Про арестанта, некого Беридзе, Максимычу предварительно сообщили, что он специализировался на старушках-пенсионерках. В день получения пенсий злодей караулил их возле сберкасс, шел следом и, выбрав момент, ударом в лицо сбивал бабушку с ног, забирал сумку с деньгами и документами, тут же садился на троллейбус или автобус и ехал грабить в другой район Москвы.

…В назначенный день приехали корреспонденты: сытая девица в синих очках и леггинсах — из молодежной газеты, славящейся своей ненавистью к милиции. Вторым был нагловатый мужчина из правозащитного журнала, название которого Баздырев тут же забыл.

Пока ждали арестанта, Баздырев по просьбе правозащитника ознакомил визитеров с основными постулатами своего метода.

— «Детерминированный экспрессивно-психологический допрос» — это прогрессивный метод, ставящий своей целью прежде всего попытаться заглянуть в душу человека, в силу каких-то обстоятельств оказавшегося в заключении. Эти люди, даже несмотря на самые тяжелые преступления, как правило, раскаиваются, и им нужно немедленно протянуть руку помощи, разобраться и понять сложность и ранимость их души. Ведь совершив преступление, так называемые злодеи получают серьезную психическую травму, и, как правило, более тяжелую, чем так называемая жертва. И после преступления эти люди нуждаются в социально-психологической реабилитации.

— Вы правда так считаете? — искренне удивился мужчина из правозащитного журнала.

— Истинно так.

— Знаете, несколько неожиданно. Гуманистические идеи, человеколюбие — даже по отношению к преступнику?

— Неожиданно — для стандартного примитивного милиционера? — уточнил Баздырев.

— Ну что вы! Вы для нас, Василий Максимович, милиционер новой формации! — вставила девушка.

— Мерси… Теперь, если позволите, о тактике допроса. Она у меня детерминирована с библейской мудростью: «Не суди — и не судим будешь». Разъясняю: если я вижу, что допрашиваемому человеку неприятны мои вопросы о его проступке, я извиняюсь и перехожу на другие темы, которые ему более по душе.

Правозащитник просто расцвел от баздыревских речей.

К счастью, очередной постулат пояснять Баздыреву не пришлось. Ввели задержанного — смуглого мужчину лет тридцати, обросшего до глаз щетиной, в черной кожаной куртке, мятых брюках и лаковых туфлях. Он исподлобья глянул на присутствующих.

— Здравствуйте! Присаживайтесь, — вежливо предложил Баздырев. — Назовите себя, пожалуйста, гражданин.

— Беридзе Тамаз Хризантемович.

— Вы не Беридзе, — спокойно заметил Баздырев.

— А кто же?! — удивился арестант.

— Вы, гражданин, — говно!

— Чего?!

— Повторяю: говно!!! На совковой лопате. Урод, о которого даже ноги вытереть противно. Ты зачем приехал в Россию, незваный гость из независимой Грузии? Почему дома у себя не работаешь, генацвале? Потому что Россия кормить вас перестала? Трудиться не любишь, да? Что ж ты у себя в солнечной Грузии старух не грабил? Западло или обнищали все? На меня смотри! Ты приехал в чужую страну, великую страну убивать наших матерей! На самое святое руку поднял! В глаза смотреть! Я с тобой канителиться долго не буду. Психологический допрос закончен. Сейчас ты очень быстро напишешь «чистуху» по всем эпизодам, вспомнишь все. А не будешь, хорошо, я тебя отпущу. Да-да, отпущу прямо на улицу. Но у ворот тебя встретят сыновья этих старушек, которых ты бил в лицо и у которых отбирал нищенскую пенсию… Они ждут тебя. Не веришь? Можешь глянуть в окно.

Баздырев вдруг проворно вскочил, схватил грузина за шиворот и волоком подтащил к распахнутому окну. Во дворе на скамейке сидели четверо крепких мужчин зрелого возраста.

— Вот он! — крикнул им Баздырев, показывая сопротивляющегося арестанта.

Мужики подскочили, как подброшенные пружиной.

— Давай его к нам, на шашлык поедем. Тащи этого урода…

— Ходи к нам, чача пить будем! К белий дэвочка поедем!

Удовлетворившись, Баздырев таким же образом вернул «гостя» на место.

— Вот видишь, какой у нас гостеприимный народ!

— Давай бумагу, писать буду, — шумно выдохнув, произнес Беридзе. На его лице выступила морось пота.

Журналисты оцепенели. Девушка выронила ручку и даже не заметила этого. Человек из журнала изумленно таращился то на Баздырева, то на арестанта. Он явно хотел вмешаться в события, но, кроме неожиданной отрыжки, ничего издать не смог.

Беридзе хмуро глянул на Баздырева.

— В камере писать будешь. И смотри, без фокусов. А то… — Максимыч со значением посмотрел на журналистов. — У меня и второй постулат есть. Это когда сначала привязывают к стулу…

Беридзе увели конвоиры. Журналисты молчали. Пауза затянулась.

— Ну, как вам мой метод? — закурив, поинтересовался Баздырев.

— Это ужасно! — взвизгнула девица. — Это же какой-то ГУЛАГ! Психическая пытка! А я-то думала, что вы действительно милиционер-новатор, с демократическими убеждениями.

Очнулся и правозащитник:

— Если это в МВД считается самым гуманным методом, то что же считается обычной милицейской практикой? В общем, не говорите, мы знаем!!! Я не удивлюсь, если этот Беридзе повесится в камере.

— Ну и хрен с ним, пусть вешается! Разрешили б, я б ему и веревку дал. Но по инструкции, к сожалению, не положено.

— Как вы можете так говорить? — ужаснулась девица. За синими очками глаза ее были, как у утопленницы.

— Могу, потому что я видел этих несчастных старух, с выбитыми последними зубами, травмами головы. У вас есть мать? Я не желаю, чтобы она оказалась на пути вот такого джигита.

— Это будет бомба! — уже не слушая, пробормотала девица.

— Весь мир содрогнется! — в тон добавил Баздырев.

Мужчина из журнала поднялся и, помахав пальцем, произнес:

— Вы зря иронизируете, господин майор. Когда выйдет моя статья в международном журнале «Правозащитник Вселенной», это будет о-очень большой скандал. Я не хочу угрожать, но у меня есть принципы. Точнее, это международные принципы, и вашим сотрудникам, в том числе и вам, необходимо их знать. Женевская конвенция, Конвенция против пыток, статья первая «запугивание и принуждение» называет пытками, к вашему сведению. А то, что мы видели, как назвать, если не запугиванием человека? Скажите, будьте так любезны!

Баздырев стал терять терпение.

— Все эти документы, конвенции, протоколы у меня есть. Вот на той полке книги из Международного комитета Красного Креста прислали. А вот это… — Баздырев показал на гору папок, — восемь нераскрытых убийств. В том числе двух девочек. И они висят на мне. И пока я их не раскрою, не могу спать спокойно. Так что извините, мне надо работать.

Обещанный скандал случился. Молодежная газета вышла с гигантским заголовком: «В МУРе — 1937 год!» А «Правозащитник Вселенной» выступил с более основательной статьей «МВД: детерминированный садизм и психические пытки».

Баздырева вызвали в главк к генералу. Начальник МУРа на своем веку немало чего повидал, раскрыл не одну сотню убийств и других преступлений. Не жаловал «теоретиков» и далеких от практики ученых, которые, по его словам, занимались «юристикой». Генерал стучал кулаком по столу и кричал:

— Баздырев, черт бы тебя взял! Ну, на кой хер ты устроил этот спектакль?

Максимыч и не оправдывался:

— А я по-другому, товарищ генерал, и не умею. Я простой, как валенок: что думаю, то и говорю.

Министерство внутренних дел по поводу этой истории разразилось специальным распоряжением.

1. Отменить Распоряжение от 12 июля 200… года № 133/23 «Об обобщении и распространении опыта старшего оперуполномоченного майора милиции Баздырева В.М. по проведению “детерминированного экспрессивно-психологического опроса”».

2. Запретить старшему оперуполномоченному майору милиции Баздыреву В.М. проводить в своей работе так называемый «детерминированный экспрессивно-психологический опрос» задержанных по подозрению в совершении преступлений.

3. В связи с большим негативным резонансом, вызванным публикациями в некоторых изданиях материалов о «показательном опросе», проведенном старшим оперуполномоченным майором милиции Баздыревым В.М., запретить вышеуказанному сотруднику общаться с представителями СМИ, давать интервью, какую-либо служебную или иную информацию, а также фотографироваться для газет или журналов и позировать перед видеокамерой — до особого распоряжения.

4. Строго указать старшему оперуполномоченному майору милиции Баздыреву В.М. на непрофессиональные, некорректные и недопустимые методы проведенного «показательного опроса», выразившиеся в грубости, оскорблении личности и запугивании подследственного Беридзе Т.Х.

5. Объявить старшему оперуполномоченному майору милиции Баздыреву В.М. строгий выговор за недопустимые методы проведенного «показательного опроса» подследственного Беридзе Т.Х.

6. Обязать старшего оперуполномоченного майора милиции Баздырева В.М. тщательно изучить главу «Тактика ведения опроса и допроса» учебного пособия «Криминалистика» с последующей сдачей зачета.

7. Главному специалисту Методического центра ГУК полковнику внутренней службы Кукиришкину О.О. объявить служебное несоответствие за инициативную пропаганду и внедрение в практику заведомо ненаучного метода так называемого «детерминированного экспрессивно-психологического опроса».

На этот раз Баздырева решили не понижать в должности. Да и наказывать-то, по правде, было не за что. Тем более что метод таки оправдался: потрясенный Беридзе сознался во всех своих восемнадцати нападениях на старушек.

…Оперская молодежь была восхищена. Особенно тем, как быстро Максимычу удалось (а для Москвы это дело непростое) собрать сыновей потерпевших женщин. Баздырев обещал рассказать, если «проставятся». И добавил, что водку он пьет с огурцами и докторской колбасой.

Ребята сбегали. Накрыли экспресс-стол. Тут же выпили. Все, по словам корифея, было просто.

— Видите вон тех мужиков, — подойдя к окну, показал Максимыч. — Вон, у киоска пиво пьют? Вот к таким же подошел, нормальные наши мужики, внятные, объяснил им ситуацию, рассказал про урода из Грузии, что старушек-пенсионерок наших забивал. И вот, говорю, мужики, надо его припугнуть, чтоб раскололся. Как узнали, в чем дело, так все, кто там был, сразу согласились помочь родной милиции. Привел их во двор. Вот и все…

Очередной тост выпили за Максимыча.

Куроедов уехал в прокуратуру. Максимычу вместе с Ребровым предстояло одно из самых неприятных в работе сыскаря дел: вместе с вдовой ехать на «опознание тела, принадлежавшего гражданину Зайцеву Б.П.».

Они дошли до парка, и Баздырев предложил:

— Давай хоть продышимся немного.

Они сели на ту же скамейку, где совсем недавно рыдала, проклиная свою девичью жизнь, Карина.

— О, окурок в помаде! — заметил Баздырев. — Девчонка такие же сигареты курила, ментоловые.

— Для ментов! — пошутил Ребров.

— Наверное, здесь и сидела.

— Что ты думаешь обо всей этой истории? — спросил Ребров.

— Ни хрена не думаю. Но девчонку явно специально подставили. Надо бы ее изолировать. На всякий случай…

В коридоре родного ОВД «Стригунино» им встретился жизнерадостный эксперт-криминалист. Блеснув очками, он предложил:

— Хотите справочку прочитать про цианистый калий?

— С чего это ты взял, что отравили именно цианистым калием? — спросил Баздырев.

— Он, как настоящий эксперт, сначала на вкус попробовал, — пошутил Ребров.

— Может быть, он от виагры дуба дал, — заметил Максимыч.

— Могу и про виагру дать справку, — заметил эксперт. — Вот, противопоказания к средству весьма редки, и случаи летального исхода в практике не зафиксированы, через 45–55 минут начинает действовать. Эффект потрясающий.

— Ну, давай просветимся, — согласился Баздырев, взяв у эксперта два листка.

Они зашли в отдел — тесную комнату, которая и была рабочим местом Баздырева и Реброва. Максимыч опустился в потертое кожаное кресло, которое стояло здесь, судя по инвентарному номеру, с 1953 года и переходило к старшему по должности, положил на стол листки.

— Насчет цианистого калия — вряд ли понадобится, а вот виагру, может, и придется когда попробовать. Итак, «относится к гpyппе блокатоpов тканевого дыхания. Пyть введения — пеpоpальный, то есть через ротовую полость. Эффект настyпает чеpез 5—15 секунд…». Так вроде и получилось у мужика, если девчонка не соврала: после душа, где втихую принял. Учитывая толщину, чтоб завалить этого борова, прости меня господи, как раз как минимум 15 секунд и понадобится… Что там дальше написано? Эх, очки не взял… На, читай, ты молодой!

Максимыч протянул листок Реброву.

— Эффект настyпает чеpез 5—15 секунд и, ха-ха, пpодолжается неогpаниченное вpемя. Пpи пеpоpальном применении взаимодействует с аш-хлор, серная кислота, что ли, желyдка с обpазованием… Какие-то формулы… Химия… терапия, блин. Так, интересно… Хоpошо всасывается в желудочно-кишечный тракт… Какой-то садист писал. Пpием алкоголя и сладкой пищи замедляет всасывание пpепаpата и настyпление эффекта. Легко проникает в клетки, где оказывает свой биологический эффект. Период полувыведения — 30–40 лет. Пpепаpат выводится с мочой, калом, гниющими тканями. Точно, садист писал. А может, наш эксперт все это художественно приукрасил, то-то он веселенький ходит? Спиртяги тяпнул, которую для экспертиз выписывают.

— Давай читай дальше, на самом захватывающем месте прервал.

— Долгое вpемя сохраняется в разложившихся тканях и досках гроба. В цинковых гробах сохраняется практически неогpаниченное вpемя… Начальная смертельная доза составляет 0,12 грамма. Стойкий клинический эффект наблюдается в 95—100 % случаев. Симптомы: головокpyжение, головная боль, металлический пpивкyс во pтy, спазм. Сильное ощущение нехватки воздyха, цианоз, судороги, повышение тонyса глазных яблок вплоть до экзофтальма, непроизвольное пpикyсывание языка, мочеиспускание и дефекация.

— Все прелести сразу, — вздохнул Баздырев.

— Цианистый калий выпyскается в виде белого кристаллического дозированного поpошка с пpивкyсом гоpького миндаля по 0,12 грамма в yпаковке, капсyлах для pаскyсывания по 0,12 грамма. Хpанить в защищенном от света месте. Срок годности неограничен.

— Спасибо, обогащен. Теперь о более приятном, пожалуйста.

Пробежав глазами текст, Ребров заметил:

— О приятном тут ни слова. Противопоказания. Виагра противопоказана больным с гиперчувствительностью к любому компоненту таблетки. Благодаря известному влиянию на обмен окиси азота-ц-ГМФ препарат виагра усиливает гипотензивное действие нитратов, поэтому его применение противопоказано больным, получающим донаторы окиси азота или нитраты в любых формах.

— Короче, первый вопрос задаем вдове или лечащему врачу, получал ли покойный при жизни донаторы или нитраты?

— Вот тут еще о приапизме… — продолжил читать Ребров. — Употребление таблеток не приводит к заболеванию приапизмом. Что это такое, Максимыч?

— Это, милый юноша, когда твое достоинство все время находится в полной боевой готовности.

Тут позвонили из «дежурки» ОВД «Стригунино», сказали, что машина к выезду готова.

Петрович, бессменный водитель потрепанного жигуля-«шестерки» равнодушно спросил:

— Куда?

Баздырев назвал адрес, одновременно доставая из пачки сигарету для Петровича. Это был тайный ритуал, который знали «старики». Поднеся огонек зажигалки, Максимыч спросил:

— Как там дача?

Дача — это была излюбленно-больная тема для Петровича. Он строил и достраивал ее всю жизнь, но ограничивался короткими ответами, впрочем, с удовольствием.

— Шифер завез, под цвет кирпича. Осенью крышу перестилать буду.

После этого из Петровича можно было выжимать и сто двадцать километров в час, и работы по четырнадцать-пятнадцать часов. Единственное, что он не любил в этих экстремальных ситуациях, когда ему не объясняли, на кой хрен он сюда приехал и что тут случилось, в смысле — кратко изложить историю.

— Кстати, телефоны Зайцевых пробил? — спросил Баздырев.

— Да, вот ребята записали: домашний и сотовый Аллы Сергеевны.

Баздырев набрал номер. Домашний телефон не отвечал. Время было уже 9.40, и Максимыч выразил мнение, что женщина, скорей всего, поехала на работу. Конечно, он мог сразу позвонить по сотовому телефону, но схитрил. И теперь, по заведенному правилу, следующим должен был звонить напарник. Такие звонки, когда ты поневоле становишься вестником смерти, для Максимыча были как ножом по сердцу. По телефону обычно не сообщали печальное известие. Иногда посылали на это неблагодарное дело участковых уполномоченных. Но сейчас у оперов была веская причина самим сообщить о гибели Зайцева.

— Набирай сотовый! — сказал Баздырев. — Скажешь типа, с вашим мужем Зайцевым Борисом Петровичем случилась… беда. Не по телефону, типа, есть нюансы. Спроси адрес.

Ребров набрал номер, представился и повторил в точности то, что посоветовал Максимыч.

— Алла Сергеевна, не по телефону. Есть причины. Назовите адрес, мы тут же приедем.

Ребров достал ручку и сделал запись в блокноте.

— Ждет нас в офисе строительной компании «Открытые окна». Поехали!

— Ну и как восприняла?

— Ну, как… «Ради бога, скажите, что с ним, он живой?..» Вот… А вот теперь твоя очередь, Максимыч, говорить, что муж умер при загадочных обстоятельствах.

— Разберемся.

— Максимыч, ты забыл, кто последний раз извещал потерпевшую сторону о гибели фигуранта?

— Это тот, который попал под электричку? Ну, ты мастак, нашел, чем козырять. Сожительница бомжа… Она так и не поняла, чего мы хотим от нее. У меня деньги на водку клянчила. Нет, Ребров, бомжиха в зачет не идет.

— Черствый вы человек, Василий Максимович. Бомжиха тоже человек, и ничто человеческое ей не чуждо.

— Особенно ее бурная радость, когда получила от меня тридцать рублей на бутылку. И только после этого вспомнила, что спутника жизни звали Вовкой.

Оставшуюся часть пути ехали молча. Уже два года Ребров работал в «убойном отделе» вместе с Максимычем. И хоть и пикировался с ним иногда на равных, но улавливал, чувствовал те особые моменты, когда Баздырев неожиданно умолкал, забывал о своих прибаутках, подначках, сосредоточивался, как охотничья собака, почуявшая след. Он так и говорил: «Я — бешеная милицейская собака!»

Строительная компания «Открытые окна» находилась в одном из особняков в начале проспекта Мира. У входа топтался охранник в черной униформе. Баздырев показал удостоверение и сказал, что их ждет Алла Сергеевна. Стражник попросил подождать в вестибюле. Тут же появился старший охранник, посмотрел оба удостоверения и попросил следовать за ним.

Поднялись на второй этаж. Недалеко от лифта в коридоре стояла блондинка, на вид не старше тридцати. Увидев пришельцев, она изящно опустила в пепельницу сигарету, которую держала двумя пальчиками, и пошла навстречу.

— Вы из милиции? Ради бога, скажите, что с Борисом?

— Можно пройти к вам в кабинет, желательно в отдельный?

Кабинет Аллы Сергеевны был отделан со вкусом, и «милицейская собака» Баздырев оценил это с одного взгляда: напоминал он уголочек джунглей, будто вырезанный огромным ковшом в низовьях Амазонки и доставленный спецрейсом в ее кабинет. Среди этого обилия пальм, лиан, фикусов, кактусов, неведомых растений и цветов едва можно было разглядеть полки с книгами, стенные шкафы и почетные дипломы.

Но сейчас Баздырева интересовали вовсе не дизайнерские изыски. Он попросил, чтобы хозяйка непременно села. Потому что именно ему нужно было произнести для этой изящной блондинки слова-убийцы. Ее муж Борис Петрович Зайцев пока еще живой, да, с ним что-то случилось, и это скрывают хмурые люди из уголовного розыска. Но надежда витает, может быть все, что угодно, но не то, о чем страшно и подумать.

— Он что-то натворил? — медленно опускаясь в кресло, с мольбой спросила Алла.

— Алла Сергеевна, — начал Баздырев, — нам тяжело сообщать об этом… Ваш муж погиб при невыясненных пока обстоятельствах.

— Как?! Вы что такое мелете? — Она вскочила, глаза ее округлились. — Он попал в аварию? Что с ним, говорите же!!!

Баздырев вздохнул:

— Его обнаружили в номере гостиницы «Лунный свет» с признаками отравления. Тело находится сейчас в морге, вам надо поехать с нами… Если вы в силах. Процедура опознания…

— На Селигере? На озере?

— Эта гостиница в Москве, в Северном округе.

— Эта какая-то чушь, что вы мне говорите! Он уехал отдыхать на Селигер. Он много работал, одышка, он сердечник, я его насильно отправила отдохнуть на неделю. Это ошибка!

«Стоя она выглядит эффектней. Минимум золота, но все очень дорогое», — подумал Баздырев. Он тоже встал, вытащил из кармана пиджака паспорт Зайцева и протянул Алле Сергеевне.

— Да, это его паспорт, — сказала она, вытирая нахлынувшие слезы. — Где вы его взяли?

— Там же, в гостинице, в кармане его пиджака, — ответил Баздырев.

Алла взяла сигарету из пачки, изящную, с золотой каемкой, как миниатюрное воплощение ее самой, рассеянно посмотрела на зажигалку, лежавшую на столе. Ребров тут же вскочил, вытащил свою зажигалку, услужливо поднес огонек.

Не дожидаясь новых вопросов, Баздырев стал рассказывать:

— В ту ночь у него была девочка по вызову, некая Ирина Галушка, иммигрантка из Украины. Работала в гостинице по этому профилю.

— Боже, какая гадость, какая гадость… Хорош «Селигер» с гостиничной проституткой… — Алла опустилась на диван, закрыла лицо ладонями. — Какой позор, как ты мог! Чего тебе не хватало? Кобель…

Она застонала. Ребров открыл бутылку минеральной воды, стоявшую на столе, налил в стакан и поднес женщине.

— Возьмите. Мы вам так сочувствуем.

Она оттолкнула стакан:

— Не надо! Не надо ваших фальшивых сочувствий… Представляю, как он лежит, вокруг чужие люди, суета, посмеиваются. Не повезло… Это проститутка его отравила?

— Пока не ясно. Скажите, Алла Сергеевна, ваш муж употреблял таблетки виагра?

— Не знаю, ни разу не видела. Может быть… Теперь все может быть.

— Значит, в вашей семейной жизни он виагру не применял? — уточнил Баздырев.

— Да как вы смеете задавать мне такие вопросы? — Блондинка вспыхнула, мгновенно пришла в ярость. — Что вы лезете в постель, копаетесь, думаете, вам все можно?

— Извините, но у нас есть все основания считать, что вашему мужу подсунули каким-то образом таблетки с ядом, по внешнему виду похожие на виагру.

— Боже мой, какой-то кошмар! — Алла снова остыла и задала разумный вопрос: — А может быть, у него случился сердечный приступ на этой девке… Он был голый? Конечно, ему никто не оказал помощи. Боже, что скажут люди… Так закончить жизнь…

— Да нет, у него все признаки отравления… — мрачно произнес Баздырев. — Алла Сергеевна, вы должны поехать с нами на опознание тела… мужа. Если, конечно, вы сейчас в силах.

— Оставьте меня в покое! — Алла снова закрыла лицо руками.

— Вот моя визитная карточка, кладу на стол, буду ждать вашего звонка.

Максимыч и Ребров спустились вниз, прошли сквозь охрану. Молодчики в черной, америкосовского вида униформе что-то нервозно обсуждали, увидев гостей, умолкли. «Уже знают, — подумал Баздырев, — кто слил, хрен его знает, массмедиа…»

Петрович, нацепив очки, читал недельной давности «Московский мукомолец». Баздырев спросил его, будем жечь бензин зазря или подождем.

— А мне по бамперу, — ответил Петрович. — Вам, ловеласам, виднее.

Таким веселеньким словом (от глагола «ловить») Петрович называл оперативных сотрудников уголовного розыска.

— Значит, экономим, — сказал Максимыч. — Ранее чем через час женщина не созреет. Вспомнит все — хорошее и плохое, связанное с покойным мужем, всплакнет, взрыднет, да и тянуть ей особо негоже, милиция ведь нынче нервная.

Баздырев вновь предложил Петровичу сигарету, зная наперед, что он ответит.

— Да нет, я лучше свою «Приму».

— По моим прикидкам, у нас еще минуток шестьдесят есть… Слушай, Серега, если мне не изменяет память, там за углом гости из знойного Кавказа торгуют едой с подогревом. — Максимыч достал полторы сотни. — Возьми чего-нибудь пожевать и минералку полторашку. Со вчерашнего вечера ничего, кроме виагры, не видели.

…Алла Сергеевна позвонила через час, сухо произнесла, что готова ехать, и спросила: «Где пересечемся?»

— А мы здесь, внизу, — ответил Баздырев.

Алла Сергеевна прошла сквозь раздвижные двери, провожаемая озадаченными взглядами охранников, легко спустилась по лесенке.

Баздырев выскочил из жигуленка, услужливо открыл дверцу на переднем сиденье.

— Спасибо! — сухо произнесла Зайцева, тиснула брелочек, и неожиданно для Баздырева квакнул находившийся поблизости серебристый «мерседес». — Я поеду за вами, только вы не слишком гоните.

— Стерва! — вынес личный приговор Петрович. — На п… ездит.

Уж кто-кто, а Петрович разбирался в людях.

— Поехали, Петрович. Дама не торопится, — вздохнул Баздырев. — На свидание в морг не опоздаешь.

— О как! — признал народившийся афоризм Ребров. И попытался продолжить: — Мертвый лежит, земля дрожит.

По пути они заехали за Куроедовым. Ему как следователю предстояло составить протокол мероприятия.

В морге их встретил щупленький патологоанатом в очках, с большими, как лопаты, руками, представился Василием Малосольным. Куроедов назвал себя и сказал, что приехали на опознание тела Зайцева Бориса Петровича.

— Вот он, — бесцветным голосом произнес очкарик и показал на лежавшее на столе тело, покрытое простыней.

Алла подошла, поколебавшись, откинула простыню с лица покойника и отшатнулась.

Это был не Зайцев! На мраморе покоился неизвестный мужчина, явный бомж, порядком залежалого цвета.

Каждый из присутствующих отреагировал по-своему.

— Это не он!!! — истошно закричала Алла. — Где мой муж?! Куда вы дели Бориса, негодяи?!

Баздырев резко повернулся к патологоанатому, жестко произнес:

— Кого ты показываешь? Где тело Зайцева?

— Вы что, с ума тут все посходили? — ошалело отреагировал Куроедов.

— Это он… — растерянно пробормотал патологоанатом, сорвал простыню с тела. — Вот его бирка!

Он показал на бирку, висевшую на пальце ноги покойника. И в самом деле значилось: «Зайцев Борис Петрович».

— Нет, нет! — Алла кипящим взглядом окатила онемевших мужчин. — Где Борис? Куда вы дели Бориса? Скажите же мне… Выродки! Уроды! Где мой муж?!

У нее подкосились ноги, и Ребров еле успел подхватить женщину, посадил на табурет.

— Так кто же это тогда? — растерянно глянул на присутствующих патологоанатом.

— И вы меня об этом спрашиваете, гражданин Малосольный? — громыхнул Баздырев. — Итак, суду все ясно… И с тобой тоже. Труп подменили! Сколько тебе заплатили за это? Две, три тысячи баксов?

Патологоанатом стал бледнее трупа.

— Мне ничего не платили! — возмутился патологоанатом. — Это какое-то недоразумение… У этого бомжа была бирка с одним только именем «Гриша».

— У этого? — уточнил Баздырев, показав на труп.

— Да!

— И куда же сбежало это «недоразумение» с биркой бомжа по имени Гриша?

Пытаясь осмыслить жуткую ситуацию, патологоанатом, похоже, впал в ступор. Его глаза остановились, а в голове набатом зазвучала мелодия «Вечерний звон».

— Слушай, Вася, меня внимательно. — Максимыч перешел на задушевный тон. — Я, майор Баздырев, даю тебе на ответ ровно три с половиной секунды. Или ты сейчас будешь мертвее этого трупа, — кивнул он на тело.

Патологоанатом, встрепенувшись, просевшим дискантом произнес:

— Его увезли в крематорий…

— Что?! — не поверил Баздырев.

Алла встала, как мертвая из гроба, судороги исказили ее лицо.

— Как вы посмели? В какой еще крематорий?!

Она шагнула к нему, патологоанатом отпрянул:

— В наш, районный…

Видя, что женщина пока не собирается вырвать ему глаза или порвать, как медицинскую перчатку, неожиданно густым баском пояснил: — Я тут ни при чем, мне, видите ли, приказали.

— Кто приказал? — тут же отреагировал Баздырев.

Уже с напором патологоанатом пояснил:

— Приезжал заместитель главного санитарного врача Москвы, сказал: немедленно отвезти в крематорий невостребованные трупы месячной давности. Разорался тут, говорит, разводим тут антисанитарию, трупы с червями, обещал разогнать всех, уволить.

Он пожал плечами, снова обвел взглядом присутствующих, но сочувствия не дождался. В обители смерти патологоанатом — не друг.

— Когда его отвезли? — нетерпеливо спросил Баздырев.

Патологоанатом глянул на настенные часы, развел руками:

— Полтора часа назад.

— Догнать! — глянув на свои часы, бросил Баздырев. — На какой машине увезли?

— Ну, на нашей, такая, типа «буханки»…

— Номер какой?

— В журнале записан.

— Где журнал? — Баздырев терял терпение: морг — чертово место, где время для «гостей» остановилось навсегда.

Малосольный бросился в соседнее помещение, принес журнал.

— Вот номер машины.

— Ребров, надо перехватить.

— А если план «Перехват» объявить? — предложил Куроедов, ошалевший от перспективы «документирования» этого могильного водевиля.

— Пока я его согласую, покойного можно будет не только кремировать, но и воскресить, — брякнул Баздырев и, спохватившись, глянул на Аллу, — простите…

Но она не прореагировала.

— Телефон водителя знаешь? — Баздырев готов был душу вытрясти из Васи.

— Нет, — сделал вымученную гримасу патологоанатом.

— А крематория?

— Где-то в журнале записан. — Он раскрыл журнал: — Вот, вот этот…

Баздырев переписал номер машины и телефон в свой потрепанный блокнот, сунул его в карман.

— Едем!

Во дворе, в тени одноэтажного «анатомического театра», Куроедов продолжил исполнение предначертанной ему роли.

— Как фамилия санитарного врача?

— Не помню. Он удостоверение мельком показал, я толком и не прочитал, — ответил Малосольный.

— Дальше что было?

— Как я сказал, он разорался: немедленно отвезти труп на кремацию! А потом он сказал, чтобы я пошел, ну, позвонил и вызвал сюда главного врача больницы. И я вот пошел в коридор, стал звонить по служебному телефону.

— Так, это ясно. Только не понимаю, как и при каких обстоятельствах произошла подмена бирки?

— Я не знаю, — устало сказал Вася.

Куроедов глубоко вздохнул, чтобы продышаться: предстояло вновь возвращаться в морг.

— Пошли обратно. Будем проводить следственный эксперимент.

— Пошли, не напугаете.

— Сколько у вас сейчас на сохранении усопших?

— Жмуриков?

— В каждой профессии свой цинизм, — проворчал Куроедов.

— А как у вас называют нераскрытое убийство, — парировал патологоанатом, — «висяк» или «глухарь»?

— Глухой «висяк»… Так сколько же у вас на сохранении тел усопших? Или вы их не считаете?

— Считаем. Четырнадцать… Нет, тринадцать.

— С исчезнувшим или без него?

— И с исчезнувшим, и без него. Не путайте меня. С этим последним была организована запланированная неразбериха: трупы ведь, так сказать, местами поменялись… Этот, который был Зайцев, у окна лежал… Теперь эта бомжатина лежит…

— Они что, у вас сами поменялись местами, а потом и бирками?

— Навряд ли…

— Сколько вы отсутствовали?

— Да минуты две-три… звонил главврачу, как сказал уже. А у него как раз обход был. Он сказал, что сможет минут через пятнадцать прийти, не раньше. И вот в это время, да, точно! — Василий хлопнул себя по лбу. — Это ведь зам главного санитара и сделал! Он подменил мертвецов, сволочь…

— Потрясающая догадка! — иронично заметил Куроедов. — Вас можно смело ставить начальником уголовного розыска… Как выглядел этот зам главсанитара?

— Невысокий, с бородкой и усами, волосы черные, густые, нос с горбинкой.

— Еще какие приметы запомнили? Цвет глаз…

— Нет, не запомнил. Неприятно смотреть на него было… А еще на руке был маленький круглый шрам, типа, от кислоты.

— На какой руке?

— Кажется, на правой.

— Никуда не отлучайтесь. Будем проводить следственный эксперимент. По-взрослому.

— Это как?

— Будем выяснять, кто в помещении морга совершил преступное деяние в особо циничной форме. Двое усопших, естественно, отпадают. Остаетесь вы и этот ваш мифический зам главсанитара…

Куроедов встал, подошел к Алле Сергеевне, все это время неподвижно сидевшей на табуретке с устремленным в окно взором.

— Алла Сергеевна, вот заключение судмедэксперта… — он протянул документ, — о наличии в органах пищеварения вещества из группы цианидов.

Неожиданно Алла, схватив бумагу, швырнула ее на пол.

— Все вы здесь — негодяи! Устроили при мне этот спектакль! Уже ничего не стыдитесь. Побойтесь Бога! Как вы можете? Этот бомж порядочней всех вас!

Не говоря больше ни слова, она вышла из здания морга, хлопнув дверью. В следующую минуту послышался звук отъезжающего автомобиля.

Куроедов глубоко вздохнул:

— Так, гражданин Малосольный, «порядочного»… пока не кремировать. До особого распоряжения.

— Ну, дела… — Василий покачал головой. — Теперь хоть самому в топку.

— Всему свое время…

— Что-то меня знобит… — вздохнул патологоанатом. — Не хотите ли спиртику для согреву? Не беспокойтесь, не «секонд-хенд», для постояльцев у нас формалин.

Малосольный достал пластиковую бутыль, выжидательно глянул на Куроедова.

— Давай… по махонькой, — махнул рукой следователь.

А в это время Баздырев и Ребров пытались кардинально скорректировать последний путь, в который отправился покойник Зайцев. Их жигуленок несся по улицам, подпрыгивая на ухабах. Баздырев безуспешно набирал номер телефона крематория.

— Чертов крематорий. Все время занято! Не думал, что с утра столько желающих. Сергей, давай пока звони нашему дежурному, пусть в Пеньковский поселковый отдел звонит, чтобы нашего мертвеца перехватили, не сжигали.

Ребров кивнул. В трубке зазвучал служебный голос:

— Дежурный по ОВД «Стригунино» Макаров.

— Коля, привет! Это Ребров, — затараторил Сергей. — Слушай, дело государственной важности! Позвони в Пеньковский отдел, скажи, пусть срочно в крематорий дуют. Там покойника Зайцева…

— Да не Зайцева, — поправил Баздырев. — Гриша он, как на бирке написано…

— Да, это самое, этого Гришу чтоб в печь не совали…

— Вы там чего, с бодуна? — отреагировал Макаров.

— Блин, да не с бодуна, Коля. С морга…

— Звони сам, мне крематорий не подчиняется, — раздраженно ответил дежурный и положил трубку.

— Черт бы побрал этого Макарова! — отреагировал Баздырев. — Недаром его прозвали «человек-ПМ»! Позвоню-ка сам пеньковским операм! — Он открыл блокнот, нашел номер, набрал: — Саня, Кривопустенко, это ты? Баздырев… Послушай меня внимательно. Срочно езжай в крематорий!

— Хорошее пожелание, — ответил Кривопустенко.

— Не перебивай! — с раздражением продолжил Баздырев. — Там одного покойника под именем Гриша должны сейчас кремировать. Уже привезли, наверное. Под любым предлогом останови их. Скажи: прокурорское решение, криминальный труп, надо его на экспертизу. Что хочешь делай…

— Кто ж без документа даст? — резонно отреагировал Саня. — Нарушение прав личности трупа!

— Сам лезь вместо него в печь! Ты опер или кто? Помоги!

— Хорошо, сейчас поеду, — недовольно отозвался Саня. — Если бензина хватит!

— Задрал ты меня!

Баздырев отключил телефон, глянул на водителя:

— Поднажмем, Петрович?

— Жигуль — не птица.

Понимая «особенность» Петровича, считавшего, что ему положено знать, разумеется, в разумных пределах, оперативную задачу, Баздырев понял, что пора вводить шофера в суть дела. Все же Петрович — член команды, не таксист какой-нибудь. И тогда Петрович выложит за баранкой всю душу, выжмет из железа на колесах все, что можно.

— Ладно, ладно, расскажу… Стыдоба, говорить не хочется. Обвели нас, Петрович, вокруг пальца, как последних лохов. Поменяли у двух мертвецов бирки с именами. Понимаешь? Подложили нам бомжа Гришку, а нашего Зайцева в крематорий увезли. Уже вот два часа назад.

— Значит, обвели вокруг пальца мертвеца? — обобщил ситуацию Петрович. — Случай, надо признать, редкостный.

Удовлетворившись полученной информацией, Петрович тут же выжал педаль газа до упора.

— Только вот какого пальца и какого мертвеца? — усмехнулся Ребров.

— Наверное, наш Зайцев много долгов оставил после себя… — изрек Баздырев. — Что и после смерти в покое не оставляют.

Рискованно обгоняя машину на изгибе трассы, Петрович заметил:

— Суетиться не надо… Что тебе отмеряно судьбой, тем и довольствуйся. И главное — тщательно пережевывай пищу… Так моя покойная соседка всегда говорила.

— А от чего она умерла? — поинтересовался Ребров.

— Что-то съела не то…

На фоне лесных окраин дымящая труба крематория была похожа на обезглавленную ракету стратегического назначения, подготовленную к запуску.

— Дымит! — кратко констатировал Баздырев.

— Наверное, при жизни покойник много курил, — отозвался Ребров.

— А может, калоши снять забыли, — невозмутимо заметил Петрович.

Возле ворот крематория стояла милицейская машина с включенными проблесковыми маячками. В автомобиле никого не было. Баздырев и Ребров торопливо прошли во двор крематория. Там и увидели печально-озабоченного оперуполномоченного Пеньковского ОВД Сашу Кривопустенко и ухмыляющегося мужика, видно, работника крематория. Об курили, а на земле рядом с ними лежала пара дымящихся, наполовину сгоревших ботинок.

Молча поздоровались, Баздырев назвал себя.

— Не успел… — сообщил сокрушенно Саня, кивнув на ботинки.

— Дымились туфли дяди Бори, — констатировал Баздырев.

— Ну, дела, товарищи правоохранители, майоры с лейтенантами… — с пьяной веселостью взял инициативу в свои руки работник крематория. — Прибегает ваш друг Сашка, давай, говорит, взад этого Гришу. А он — там уже, в печи дымит. А у нас щас все на заграничной электронике, строжайший учет всех жмуриков. Печь открыл — печь закрыл. Нагревается — и уже не открывается. Ну и чё делать прикажете? Не знаете… А я вот знаю. Вся эта кибернетика запросто отрубается нашим отечественным рубильником. Я тебе, майор, скажу, Санек мне просто ваш понравился. — Он хлопнул опера по плечу. — Простой, как и я. А мне чё, мне самые важные министры по фигу. — Крематорщик возвысил голос и поднял вверх палец. — Инструкция запрещает… человека на пути в рай задерживать. Ну и чё?.. Разблокировал я дверь реторты печи. Открываю, а там чё? А ничё! Костей труха и лапти догорают. Чего хотели, мужики! Почти полчаса прошло. Не Ямайка… В креме 900 градусов!

— Покойники в креме?! — изумленно спросил Баздырев.

— Гы-гы, — засмеялся работник. — Да это мы так крематорий называем. В общем, поздно, ребятки, спохватились…

— И чего теперь? — спросил Ребров.

— Известно, чё… Инструкцию нарушил из-за вас, — сурово произнес работник «крема». — Конечно, снова врубил… рубильник. Процесс продолжить надо? Доски и тело, я вам скажу, они сразу сгорают. А косточкам надо хорошенько прогореть. Суставные кости вообще плохо горят, их перемалывать приходится. Такой, мужики, процесс. Ровно 82 минуты и — на небо. Так что в два этапа — и там уже ваш приятель… Жаль, курил много. После курящих смолу отдирать приходится.

— Ну что ж, спасибо, — вздохнул Баздырев. — До свидания.

— У нас говорят: прощай! — хмыкнул работник крематория. — Ботинки-то заберете?

Ребров прихватил обугленную обувку. Баздырев молча пожал руку оперу Саше.

— Извини, если б чуток пораньше, — вздохнул Кривопустенко.

— Да это ты меня извини, грузанул тебя нашими проблемами, — хмуро заметил Баздырев.

— Если мы не будем друг другу помогать, то кто нам еще поможет?

— Эт-точно…

Петрович пропустил вперед машину Кривопустенко, глянув на обугленные ботинки, заметил:

— Тапки оставил, значит, вернется…

— Ну, ты и пошутил, Петрович, — хмыкнул Ребров.

— Примета, — пояснил Петрович. — Куда едем?

— В прокуратуру, — почесав затылок, ответил Баздырев.

Куроедов, как всегда, занимался не менее чем четырьмя делами: прижав плечом трубку к уху, разговаривал с кем-то по телефону, листал дело, печатал очередной протокол и прихлебывал чай из кружки. Закончив разговор, поднял глаза на вошедших Баздырева и Реброва.

— Ну что, упустили?

— Через трубу ушел… — сообщил Ребров. — Только штиблеты оставил.

— А я вот только что приехал, следственный эксперимент проводил в морге. Все по секундам просчитали. Трупы туда-сюда с секундомером таскали. И главврач подтвердил, что патологоанатом звонил ему во время утреннего обхода. В общем, все сходится, — подытожил Куроедов.

— Ну а мы справились в Мосгорздраве насчет зама главного санитарного врача, — сказал Баздырев. — На этой должности — женщина.

— Без бороды и усов, — добавил Ребров.

Баздырев предложил:

— Надо бы позвонить Алле Сергеевне, по-человечески все объяснить.

— Не парьтесь, — отмахнулся Куроедов, — уже позвонили и объяснили…

— Ну и как она?

— Плачет, клянет всех.

— Да уж, за один день — по самое горло досталось от муженька, — вздохнул Баздырев, — измена, смерть, подмена тела, кремация…

— Свихнуться можно, — согласился Ребров.

Безумный день в морге подходил к концу. Что только не обрушилось сегодня на голову патологоанатома! Мошенник, выдававший себя за зама главного санврача, подмена трупов, допросы следователя, истерики свежеиспеченной вдовы, следственный эксперимент с перетасовкой двух трупов, скандальный разнос главного врача. Подобного в тихой заводи морга еще не было.

Василий Малосольный, как и все патологоанатомы, был в меру циничен, любил почитывать Ницше, а в последнее время увлекся индийской философией, с ее размышлениями над познанием трансцендентного, верой в вечность циклически возобновляющегося мирового процесса, созерцательно-философским отношением индийцев к смерти как исходу к новому состоянию. В свои тридцать три года Василий так и не женился, отношения с женщинами у него тоже были как бы циклически возобновляющиеся, и процесс этот с годами приобретал все большие временные интервалы. При знакомстве с девушками он никогда не скрывал, где работает и кем. Они смеялись, думая, что у парня такой черный юмор. Но каждый раз после того, как Вася простецки, скажем, вместо театра драмы и комедии предлагал устроить экскурсию в анатомический театр, свидания тут же прекращались. Девушки с нескрываемой гадливостью смотрели на его руки, потрошившие мертвецов и (о ужас!) посмевшие прикасаться к ним, чистейшим и нежнейшим существам; с таким же отвращением они поспешно избавлялись от цветов, которые он им дарил, подозревая, что они успели побывать в гробу… Больше Малосольный не испытывал судьбу и психику представительниц прекрасного пола и, когда девицы интересовались его профессией, назывался участковым врачом. Но и тут ему не везло: общество недоразвитого капитализма уже давно определило рейтинг профессий, среди которых его врачебная работа считалась жалкой и непрестижной. Он спорил до судорог языка, но девушки щелкали его по носу и смеялись. Их не интересовало ницшеанство, веды и Брахман. И Василий выбрасывал последний козырь: обещал «перейти на высокооплачиваемую работу патологоанатома». Очередная избранница ужасалась и исчезала навсегда. И Василий понял, что единственный верный шанс найти общий язык — это сблизиться с медичкой: врачом, медсестрой, практиканткой, в конце концов, хоть бы и санитаркой. Но судьба распорядилась по-иному: свела его со следователем межрайонной прокуратуры, женщиной одинокой и, так же как и он, имевшей печальные опыты устройства семейного очага. Лишь одно слово «прокуратура» у мужчин общества всеобщего безудержного потребления вызывало робость и чесоточный рефлекс…

Знакомство их состоялось, естественно, в морге. Был криминальный труп и все формальные следственные процедуры. Василий, набравшись смелости, как бы между прочим, спросил, что товарищ следователь будет сегодня делать вечером. На что получил раздраженный ответ: «Писать протокол!» Тогда Вася нахально и предложил скоротать вместе вечер. И женщина, посмотрев на него уже не как на коллегу «дел мертвецких», а как, может быть, на реальный шанс, согласилась.

Ее звали Полина, а фамилию он прочитал в протоколе — Нетреба.

Еще школяром Вася ездил к бабушке на Полтавщину и освоил зачатки великого и неповторимого украинского языка. Фамилия Нетреба в переводе на русский означала: «Не надо». Что Васю не покоробило и не остановило. Тем более у самого фамилия была не подарок: Малосольный… Ни то ни се, ни рыба ни мясо — прилагательное от огурца.

Они встретились в кафе и сразу нашли много общих тем для разговора. От криминальных тел перешли к росту цен, нестабильности, финансовому кризису, а затем Василий сел на своего конька: индийскую философию с ницшеанским уклоном. Профессиональная выдержка старшему следователю по особо важным делам не изменила. Он, получив благодарного слушателя, говорил бы еще очень долго. Но вдруг Полина положила свою руку на руку Василию: сам бы он первым, имея печальный опыт, на это никогда не осмелился. Но Полина отнюдь не форсировала близкие отношения. Просто хотела прервать «поток сознания» и чисто по-женски потрепаться на отвлеченные бытовые темы. У Полины была маленькая тайна, которой она, тоже обжегшись, ни с кем не делилась. Особенно с женщинами. Нетреба выращивала дома бабочек!

— А у тебя есть какое-нибудь практическое увлечение кроме философии? — спросила она.

— Солить огурцы, — мрачно пошутил Василий.

— Нет, я серьезно!

— Честно говоря, я ненавижу соленые огурцы… Увлечения? Ну, в детстве лобзиком пионеров выпиливал.

— Зачем?

— Пионерское поручение было: сделать профиль пионера «с салютом» для оформления стенгазеты. Хочешь, тебе чего-нибудь выпилю?

— Пионера с салютом?

— Что-то типа салата оливье.

— Если тебе будет приятно, то выпили… Например, бабочку.

— Хорошо. А какую? Махаона?

— Махаона достаточно сложно. У него изящно тонкий вырез крыла. Проще будет, например, выпилить большой ночной павлиний глаз.

— Ни разу не видел, да и махаона тоже…

— Когда я тебя приглашу к себе домой, то покажу их, моих небесных. И еще мертвую голову.

— Вот эта мне будет особо приятна… Значит, Полинка, ты, как Мавроди, коллекционируешь бабочек?

— Вовсе не как Мавроди… Он собирал трупики, под стеклом, как в мавзолее. А я их сама выращиваю, из коконов, эта целая история любви, жизни и успокоения…

— А зачем?

— Для красоты…

— А много у тебя этой красоты?

— Я красоту не считаю: она не поддается числам… Младенцы любых особей по крайней мере не вызывают острой жалости своим мокреньким тельцем. Бабочка, как их в учебниках по-чесоточному называют чешуекрылыми, вырывается из панциря, расправляет крылья и обретает все цветы мира.

— Да, в нашей мрачной работе хочется чего-то красивого и живого, для души.

— Вот, хоть ты меня понимаешь. А то моя мама считает, что я занимаюсь пустой тратой времени. Мол, замуж давно пора — и детей, а не бабочек выращивать…

— Твоя мама не права.

С утра Василий, как и договаривались, хотел позвонить милой «прокурорше». Но сейчас, после всех жутких событий, призадумался: с растрепанной, как веник, психикой на свидания не ходят…

— Поля, Полиночка, — пробормотал он. — Где ты порхаешь, как бабочка…

Когда все вокруг стихло и стрелки перевалили за семь вечера, Малосольный достал из стеклянного шкафа с препаратами градуированную бутылочку со спиртом, налил треть стакана, вздохнул горестно, потом шумно выдохнул и, как обычно, не разбавив, выпил залпом. Запил дистиллированной водичкой, закусил желтым горошком витаминов с аскорбинкой, сказал вслух:

— Нет, это не анатомический театр. Это театр абсурда!

В тот самый момент, когда Василий Малосольный раздумывал, не добавить ли еще, чтобы основательно напиться, раздался звонок. На мобильном телефоне высветилось имя «Полина». Кляня себя за слабохарактерность и непостоянство, он хрипло ответил:

— Да, слушаю, привет, Поля… Извини, не позвонил, тут у нас такое в морге случилось… Жуть… Не по телефону.

Полина сообщила, что выехала с работы на своей машине, может заехать за ним через полчасика, чтобы развеять от грустных мыслей.

— А бабочек покажешь? — тут же зажегся Василий.

— Если не будешь хандрить. На них отрицательная энергия плохо влияет, — серьезно ответила Нетреба.

— Буду все время смеяться, чи не треба? — подкинул Василий.

— Я тебе сейчас дам — не треба, москалико, натхненный. Жди, сейчас приеду, уши отдеру…

— А що ти мовишь, панi, з украiнской мови як буде: приiду, вуха вiддеру…

Полина задохнулась: украинский «суржик» звучал не только на Киевском вокзале, но и на каких-то вечеринках, где вдруг запевалось про «реве та стогне Днипр широкий», а сало так кусалось, что аж на хлеб не ложилось… А этот вот парубок лил мед на грудь давно не целованную, пролил, мотнул хмельной головой, нашел губами алые огоньки сосков и сладко приник к ним… А девчонка, в ужасе безумного падения, отталкивала его, да так, что он все ближе сливался с ней…

Полина вздохнула, все это были лишь грезы… и «мобильный» разговор.

Василий приободрился, потер зачем-то руки, глянул на пузырек со спиртом. Желание добавить дозу исчезло, и он спрятал его обратно в стеклянный шкаф…

А в это время около здания морга невесть откуда появился сутулый, прихрамывающий старичок с палочкой, вида неопрятного, почти бомжеватого… Морг, как известно, не общественная приемная, поэтому вечерний пришелец тут же попал в крепкие руки санитара Женьки.

— Чего тебе надо, старый? Заблудился? — с усмешкой спросил санитар. — Это морг. Помирать собрался? Но у нас без справки сюда не пускают.

— Добрый человек, — заскрипел старик, — мне сказали, сын мой тут у вас лежит, Гришунька мой, непутевый…

На голоса выглянул Малосольный.

— Чего тебе, дед? — спросил патологоанатом.

— Сын мой тут у вас лежит, Гришунька, — плаксиво повторил старик.

— Точно твой? — начальственным тоном произнес Василий. — Ну, пойдем посмотрим…

И старик поковылял за патологоанатомом в мертвецкую. Малосольный подошел к столу, на котором лежал пресловутый Гриша, откинул простыню.

— Твой, непутевый? — спросил застывшего за его спиной старика.

Василий не видел, как старик неожиданно нажал на невидимую кнопку на трости, из нее с тихим щелчком выскочило длинное шило.

— Мой! — негромко, но выразительно ответил старик. — Такой же засранец, как и ты!

Патологоанатом резко повернулся:

— Что?!

Василий не успел ничего понять, как старик молниеносно вонзил шило ему прямо в сердце.

Санитар Женька, на его счастье, ничего этого не видел. Бурча, он вышел на крыльцо, перекурить.

— Достал нас твой Гриша. Второй месяц уже квартирует…

Тихо появившийся плачущий старик сочувствия не вызвал.

— Да, это он, мой Гришуня, сыночек мой непутевый… Завтра заберу его…

Санитар вздохнул:

— Давай, давно уж пора… предать земле.

Старик поковылял, скрылся за углом больницы, как будто его и не было. Санитар проводил его взглядом, докурил, растоптал окурок, вошел в помещение.

— Василий, слышь, завтра дед обещал забрать жмурика, — деловито сообщил санитар.

Женька прошел дальше, в мертвецкую. Увиденное чуть не лишило его чувств. Он пошатнулся, еле устоял на ногах. На соседнем столе рядом с трупом бомжа Гриши лежал его коллега. На халате со стороны сердца расплывалось красное пятно. Еще более ужаснули аккуратно снятые и положенные на пол ботинки и носки. На пальце ноги Василия висела бирка.

— А-а-а! — закричал в ужасе Женька. — На помощь, помогите!

Он кинулся к телу, раскрыл халат. Поняв, что смерть наступила мгновенно, бросился к телефону.

Телефоном решила воспользоваться и Полина. Она остановила свой «форд» у больничной проходной, набрала номер Василия, тот самый, по которому звонила не более получаса назад. Странно, но он не отвечал. Повторив безуспешно попытку, она подавила в себе раздражение, сделав скидку на «жуткие обстоятельства», случившиеся у Василия, вышла из машины, привычно показала на проходной удостоверение прокуратуры, действующее безотказно, пошла по знакомой до боли тропе к зданию морга, чтобы за шкирку вытащить захандрившего кавалера.

На входе ее чуть не сбил с ног санитар. Женя только что позвонил в милицию и теперь не знал, что делать и куда бежать.

— А где Василий? — испуганно спросила она, увидев перекошенное от ужаса лицо санитара.

— О боже, боже мой…

— Где Вася, ты можешь сказать…

— Он там, — мотнул головой Женя. — Не ходите туда…

Полина оттолкнула полубесчувственного санитара, предчувствуя ужасное, ворвалась в мертвецкую. Более беспощадной, жестокой и неприкрытой смерти она, женщина сильная и волевая, никогда не видела. Полина почувствовала, будто раскаленный кинжал вонзился в ее обнаженное сердце, она отшатнулась, стала сползать по кафелю стены, черная ночь обвалилась на нее…

Дежурный по ОВД «Стригунино» капитан Макаров, он же — «человек-ПМ», к восьми часам вечера ответил на двести разнообразных звонков; горожане со свойственным им садизмом жаловались на все, что можно: на лай в подъезде неустановленной собаки, пучки отрицательной энергии, шорохи за дверью, на рыжего Чубайса и загазованность воздуха. Традиционно отзвонился лично знавший Павлика Морозова районный сумасшедший, который каждый раз докладывал негативную информацию об антиобщественном поведении подростков его двора. Доставали и свои: обеспечь им выезд-приезд, отзвон-прозвон, а тут и совсем свихнулись: звони в крематорий, чтоб труп им обратно в морг вернули. Ага, из печи вынули да на стол положили. А пошлешь подальше, обижаются: мол, делаем общее дело! Ага, общее: ты посиди в дежурке, да ответь на полтыщи звонков, да сотню вводных выполни… Макаров почесал лысину, пригладил на ней взопревшую прядь волос. Подумал, съесть ли бутерброд с чаем, но надо было вставать да еще идти за водой в туалет в другой конец коридора, да наливать в чайник воду, кипятить, заваривать… И передумал. Телефоны молчали уже пять минут. До часу ночи — как раз наступало самое горячее время. Народ собирался по домам и начинал «бытовуху»: пополнял милицейскую отчетность административно-правовыми и уголовными безобразиями.

Тишина недолго изнуряла Макарова. Телефон зазвонил требовательно, напоминая, что до конца дежурства еще далеко.

— Дежурный по «Стригунино» Макаров. Что? Говорите громче! Откуда — из морга?! Опять из морга! План, что ли, не выполнили? Так… Рана смертельная… Записываю: Малосольный Василий Петрович, патологоанатом. Я правильно понял? А вы санитар морга. Ваша фамилия? Кавычкин. Понял. Ждите, вызываю следственно-оперативную группу.

Макаров тут же набрал дежурную группу и уголовный розыск.

Баздырев в этот час вместе с Куроедовым и Ребровым потрошили здоровенных лещей — чебаков, которых Максимычу передали с Дона его земляки-казаки с поездом «Атаман Платов». Ребров как младший по званию сгонял на вокзал, получил у проводника объемный пакет, по пути прихватил несколько бутылок пива. И вот теперь трое предавались маленьким радостям жизни под рассказы Баздырева о прелестях донской рыбалки. Куроедов пытался оспаривать их, доказывая, что на Кубани вода чище и рыба жирнее, но Максимычу в споре равных не было.

— Фамилия у тебя какая? Куроедов! И твои предки, окромя кур общипанных, ничего и не ели, — приводил он сокрушительный довод.

Куроедов не успел ответить, как зазвонил телефон. Баздырев чертыхнулся, схватил со стола лист бумаги, используя его в качестве салфетки, поднял трубку.

— Баздырев. Что?! Патологоанатом? Убит? Малосольный Василий… Да-а… — Он медленно положил трубку. — С полчаса назад. Проткнули сердце.

— Не спутали? — опешил Куроедов. — Я буквально пару часов назад с ним…

Ребров поставил стакан с пивом, вытер руки листом бумаги:

— А может, ошибка?

— Ага, в морге живого с мертвым перепутали, — буркнул Куроедов. — Это ж как набраться надо… Ну что, поехали.

Петрович был на дежурстве, ждал в «жигулях».

— Куда? — без эмоций спросил он.

— В морг! — коротко ответил Баздырев.

— Зачастили… Не к добру, — изложил свое видение развития событий Петрович.

— Патологоанатома убили.

Петрович присвистнул, вздохнул:

— Серия вторая. «Возвращение санитара».

В наружном помещении морга печальными столбами стояли главный врач больницы и санитар морга. Полина, бледная от пережитого, сидела на стуле, прижав ко рту платочек. В чувство ее быстро и профессионально привел санитар Женька.

— Привет, Полина, — не заметив состояния женщины, поздоровался Куроедов. — Как это ты раньше нас приехала?

Полина не ответила. Санитар, уже понявший деликатность ситуации, не вмешивался.

— Какой смысл двоих посылать от прокуратуры? — проворчал Куроедов. — Этот бедолага, поверь, тоже нам достанется… Только сегодня давал мне показания, представляешь? Ты смотри, как его уделали, проткнули, положили на стол, сняли ботинки да еще бирку нацепили.

— На тебя бы такую бирку нацепить. — Полина посмотрела на Куроедова таким жутким и страшным взглядом, что его даже передернуло.

Баздырев понял, что здесь особая ситуация.

— Полина, вам нездоровится, я вижу. Поезжайте домой, может быть, вас проводить?

Полина встала, пустым взглядом посмотрела на коллег и, не оглядываясь, пошла. И только оставшись наедине с холодным ветром, не смогла сдержать слез. Она всю жизнь считала достоинством никогда не выказывать своих чувств. Женщина-прокурор, дай фору мужчине, которого тошнит на эксгумации, женщина-прокурор — дай фору мужчине, который «борзыми берет» и врет. Женщина-прокурор… Именно ты знаешь, кто вор…

Петрович, который ради кворума тоже поперся в морг, отскочил в сторону, пропустив даже не глянувшую на него женщину.

Полуобнаженный патологоанатом так и лежал на столе рядом с бомжом Гришей. На столе, на котором сам не одну сотню покойников отправлял в последний путь, после всех процедур, известных только касте патологоанатомов. Лицо прикрыто халатом. В области сердца расплывшееся кровавое пятно. Филигранная рана, как от удара профессионального дуэлянта.

Чтобы удостовериться, Баздырев приподнял халат, которым было прикрыто лицо, всмотрелся, снова прикрыл.

— Как это случилось?

Санитар Кавычкин, качнувшись, сделал шаг вперед:

— Где-то час назад, в 19.15 примерно, откуда-то появился старик с палочкой. Неопрятный такой по виду, как бомж… Я ему говорю: чего тебе надо, старый? Он говорит: «мне сказали, сын мой тут у вас лежит, Гришунька мой…» Ну а Вася ему: «точно твой? Ну, пойдем, посмотришь…» Этот бомж червивый, сами уж знаете, как нас достал… Ну, пошли они. А я на улицу покурить вышел. Ну, минуты через три старик этот появляется, плачет. «Да, это мой, непутевый Гришуня, сыночек мой…» Сказал, завтра заберу его…

— Дальше что было? — поторопил Баздырев.

— Ну и старик поковылял себе. — Кавычкин перевел дыхание. — Я еще пожалел его. Ну, докурил, вхожу в помещение. Смотрю, нету Васи. Иду сюда уже… А он на столе лежит. Я подумал сначала, что разыгрывает он меня… А когда пригляделся, сами понимаете, к смерти мы привычные, даже мне дурно стало. Глянул — прямой удар в сердце, ранка маленькая, чем-то типа длинного шила или спицы. Старикан этот, надо же, пока я курил, успел положить тело на стол, снял обувь, носки. И еще бирку нацепил…

Бирка была стандартной, из прорезиненной ткани, с начертанными словами: «Вася, не болтай!»

— Скорей всего, это шило было вмонтировано в трость, — мрачно констатировал Баздырев. — Изобретение из глубины веков.

Главный врач, который молча переводил взгляд с санитара на Баздырева, вдруг как очнулся:

— Скажите, я не понимаю, что тут происходит? Подменивают трупы! Убивают моих врачей!

— И куда смотрит милиция? — в тон продолжил Баздырев.

— Да! Именно так! — подбоченился главврач.

— Это вы всерьез меня спрашиваете — почему в вашем морге мертвые перемещаются в пространстве, как в сказках Гоголя? — жестко спросил Баздырев. — И еще обмениваются «визитками»… Завтра… — Майор глянул на часы. — Сейчас уже поздно, к вам, господин главный врач, и к вам, господин санитар, будет много вопросов. Под протокол. На ваших рабочих местах… Будьте здоровы.

Визитеры молча вышли, сели в машину.

Петрович заметил:

— На его могиле можно будет написать: «Умер на рабочем месте».

— А главврач задергался, — задумчиво произнес Баздырев. — Рыльце-то в пушку.

Куроедов, зевнув, отозвался:

— Надо завтра еще раз проститутку допросить.

— Дохлый номер… Проститутки виагрой не торгуют. Какой смысл, чтоб клиент мочалил ее в три силы?

— И за те же деньги, — ввернул Ребров.

— Завтра и компаньона Зайцева пощупаем, — продолжил планировать Куроедов. — Как его там?

Баздырев открыл блокнот:

— Лупандер Леонид Яковлевич. С покойным Зайцевым имеет равное количество акций. Кажется, по сорок процентов.

Кабинет сыскарей уголовного розыска, в котором Баздырев и Ребров проводили большую часть своей жизни, не считая, конечно, оперативной работы на «земле», был самым типичным. Кроме столов с телефонами, папками, пепельницами, сейфа присутствовал и характерный оперской «дизайн». И когда ранним утром солнечные лучи пробивались сквозь маленькое окно, начиная путешествие по кабинету, они поочередно освещали фигурки бандитов, ментов, арестантов на сейфе, сделанные зэками по особой технологии из хлебного мякиша, затем — агитплакат с изображением спецназовца в маске и подписью: «Доктора вызывали?», листки с изречениями: «То, что вас еще не посадили, это не ваша заслуга, а наша недоработка, которую мы исправим в ближайшее время». Висели также надписи: «Уходя, гасите всех!», а также серьезные предупреждения: «Курить строго запрещено!» и «Извините, но у нас никто не курит».

Прямо под надписями усиленно чадили Куроедов и Ребров. Работа кипела. В сизом дыму пробивающиеся солнечные лучи были почти осязаемы.

Баздырев не выдержал:

— Ну как тут не вытерпеть? Дай и мне сигарету.

Ребров протянул сигарету-зловонючку. Баздырев закурил, концентрация дыма увеличилась. Солнце ушло за тучу, табачный туман стал плотнее, выедая глаза, но никто не обратил на это внимания.

На столе схема, нарисованная Баздыревым от руки. На ней начертаны «яйца». Так Максимыч называет кружочки, внутри которых «червячки» — имена-фамилии, от них стрелки разбегаются вниз, во все стороны к «фигурантам»: Алла, Лупандер, Карина, «мамка» Валя. Два «яйца» — с крестами: почившие Зайцев и Вася Малосольный. Все ясно и доступно, как висюльки на новогодней елке.

— Какие «яйца» у нас еще неучтенные? — разгоняя дым над схемой, как над полем боя, вопросил Куроедов.

— Главного врача и санитара морга, — назвал Баздырев.

— Эдика-педика, — добавил Ребров.

— Рисуй! — доверил ему Баздырев.

Ребров дорисовал еще три «яйца». В каждом из них — червячки — знаки вопроса.

— Как говорил классик вечно живого учения, — глубокомысленно заметил Баздырев, — ищи, кому выгодно было отправить на тот свет двух приличных мужчин? А одного даже через трубу крематория. Глядя на эти «яйца», можно твердо сказать, что каждый из фигурантов приложил к превращению Зайцева в горстку пепла хотя бы косвенное усилие.

Куроедов, глянув на часы, порадовал:

— И одного из них мы сейчас увидим. Обещал явиться минута в минуту.

Ребров оживился, потер ладони, с веселой ухмылкой предложил:

— Ну что, применим к нему ПУК?

И он тут же вытащил из-под стола знакомую сумку с устрашающим набором.

Но Баздырев, сделав жуткую мину, свистящим шепотом произнес:

— Тихо… Оборотнеловки все пишут!

И он взглядом указал на потолок и стены, где после недавнего ремонта во всех служебных кабинетах их родного ОВД появились датчики охраны и противопожарная сигнализация. Проанализировав некоторые пространные назидательные умозаключения своих руководителей, опытный опер Баздырев смекнул, что их «пишут».

Ребров, поняв оплошность, кашлянул и нарочито громко, подняв вверх голову (для подслушивающего устройства), произнес, изменив ударение:

— Применим ли к нему УК РФ, то есть Уголовный кодекс? Я думаю, что нет, ибо у нас нет никаких оснований подозревать…

Тут дверь отворилась, оборвав словоблудие импровизатора. На пороге появился холеный господин невысокого роста, в очках. Это был не кто иной, как Лупандер — компаньон почившего Зайцева.

— Позвольте зайти? — поставленным баритоном произнес он.

— Э-э… — вновь профессионально забыв, как звать визитера, только и смог произнести Куроедов.

— Лупандер. Леонид Яковлевич.

— Прошу вас, Леонид Яковлевич, присаживайтесь. — Следователь протянул руку для приветствия, представился: — Куроедов Иван Дмитриевич, старший следователь по особо важным делам межрайонной прокуратуры. — И поочередно представил коллег: — Василий Максимович Баздырев — заместитель начальника убойного отдела, Ребров Сергей Иванович — оперуполномоченный угрозыска… Вы, конечно, понимаете, зачем мы вас пригласили, знаете обстоятельства смерти вашего компаньона.

Лупандер уселся, положил кожаную папку на стол.

— Да, мне Алла рассказала. — Лупандер вздохнул. — Какая нелепая смерть в компании с гостиничной проституткой! И потом… эта совершенно дичайшая история с подменой трупа… Кремация… Как в каком-то бездарном детективе. Если б это не было правдой… Спрашивайте. Готов помочь следствию по мере возможностей.

Лупандер размял пальцы, как пианист перед увертюрой, осмотрелся, увидел плакаты, строго воспрещающие курить, спросил:

— Не против, если я тоже закурю? Я так понимаю, если нельзя, но очень хочется, то можно?

Ребров, ловким движением высыпав гору окурков в мусорную корзину, положил пепельницу перед Лупандером.

— Мерси… В сфере бизнеса, и особенно строительного, как вы сами прекрасно знаете, волчьи законы. И между компаньонами никогда не бывает дружбы. Но мы с Борисом… — Лупандер задумался на мгновение. — У нас с Борисом, скажу так, было исключение. Мы вместе, буквально с нуля, начинали это дело. Если у нас и были конфликты, то лишь по поводу того, как быстрей и экономней разрешить проблемы в нашем деле. И никакой мировой финансовый кризис нас не рассорит. Вы меня понимаете? У нас равная доля акций — по сорок процентов. Остальные двадцать принадлежат нескольким акционерам. Мы дружили семьями… Кстати, вы просили принести фотографии Бориса…

Лупандер, суетливо вжикнув «молнией», раскрыл папку из кожи фальшивого крокодила, стал доставать фотографии и комментировать:

— Это мы вместе на отдыхе… Это он с Аллой… Это они втроем с дочерью… Это мы все вместе отмечаем его день рождения… А вот это нам вручают приз как лучшей компании, внедрившей передовые строительные технологии… И это — нашей компании вручен диплом за современный дизайн в оформлении зданий…

Лупандер вздохнул, задумался.

Между тем концентрация табачного дыма достигла предела, а противопожарный датчик был установлен не только для выявления «оборотней в погонах». На потолке замигала красная лампочка. За дверью завыла сирена. Первым отреагировал Ребров:

— Прячь «бычки», открываем окна!

Лупандер оторопел: его пепельница с сигаретой в мгновение ока дематериализовалась; он только успел заметить, как вторую пепельницу Баздырев мгновенно сунул в ящик стола. Ребров бросился было открывать окна, но — поздно. Дверь с шумом распахнулась, на пороге стоял страшный человек в камуфляже с огнетушителем наперевес.

— Не открывай, полыхнет!!! — заорал он.

Тут же он яростно рванул скобу огнетушителя, раздалось шипение, тонкая белая струйка потекла на пол и иссякла.

— Импотенция, — прокомментировал Баздырев.

Лупандер потрясенно смотрел на происходящее. Он подумал, что его хотели подставить.

— Опять накурили, — мрачно заметил нештатный пожарный. — Никакой пены на вас не хватит. А мне отчитываться… Вот напишу на вас рапорт! — Не видя понимания, а лишь одни ухмылки, он с чувством попрощался: — Пошли вы все в зад…

И ушел, хлопнув дверью.

— Если заложит — премии лишат, — констатировал Баздырев.

Ребров открыл окно, заметил:

— Я слышал, он взятки огнетушителями берет.

Лупандер, разволновавшись, достал сигарету, но курить передумал.

Баздырев спросил:

— Как вы думаете, кто заказчик убийства вашего компаньона? Были у него враги?

Лупандер рассмеялся:

— Враги? Откройте справочник строительных компаний Москвы и области — для начала. Ткните наугад — и попадете во врага. Мы все — пауки в огромной банке под названием Московский регион. Вся земля уже куплена и перекуплена. Чтобы получить землю под застройку лет этак пятнадцать назад, надо было одолеть как минимум пятнадцать инстанций. Сейчас надо пройти их в два раза меньше, но заплатить в сто раз больше. Я имею в виду только лишь взятки.

— Спасибо за преамбулу, — отреагировал Баздырев. — Я все это читал в газете. Лет этак пятнадцать назад. Вы подозреваете кого-нибудь конкретно?

— Видите ли, он был… — Лупандер осекся, вздохнул. — Да… был президентом компании, я — вице-президентом… У нас так произошло разделение: он был стратегом, я — практиком. Он разрабатывал идеи, намечал перспективы, я их воплощал. Но, скажу, не всеми, отнюдь не всеми своими задумками и планами он делился со мной. А если что задумал, то шел напролом, как… асфальтоукладчик.

— Он баллотировался в Московскую городскую думу? — спросил Баздырев.

— Бабло-тировался… — съехидничал Ребров.

Лупандер пропустил реплику мимо ушей:

— Да, и у него были достаточно прочные позиции в достаточно крепкой партии, от которой он баллотировался. Как он мог так подставиться? Ума не приложу…

— Между нами, мужиками, бывали у него, там, культпоходы с девочками в сауну? — спросил Баздырев.

— По молодости было. А сейчас на работе так навкалываешься, что к вечеру еле ноги волочешь. Что я могу еще сказать? У каждого из нас двойная жизнь.

Куроедов поинтересовался:

— Кто наследует акции в случае смерти одного из компаньонов?

— Ближайшие родственники. Жена, то есть уже вдова. — Лупандер снова порывисто вздохнул, получилось почти как зевнул. — Алла и дочь.

— Понятно. Ну что ж, спасибо. Если что-нибудь вспомните, звоните. Вот моя визитка. — Баздырев протянул карточку. — Да, и фотографии оставьте пока у нас.

Лупандер кивнул, прощаясь, сердечно пожал всем руки, и ушел.

Куроедов проводил его взглядом:

— Ну что, едем в гостиницу. У нас по плану — следственный эксперимент.

— Галушка там уже? — спросил Баздырев.

— А где еще? — Куроедов сделал гримасу. — Дом родной…

Ребров прихватил портативную видеокамеру, Куроедов и Баздырев — свои рабочие папки.

Петрович, как всегда, ждал в автомобиле.

— Куда? — равнодушно спросил он.

Куроедов скучно ответил:

— В гостиницу, будем реконструировать роковую ночь несостоявшейся любви.

Петрович ожил:

— Меня в статисты возьмите. Хоть поваляюсь на кровати в люксе. А то тут ни согнуться, ни разогнуться.

— Не вопрос, возьмем, — отозвался Куроедов. — Только придется и виагру принимать.

— А что ж я потом буду делать? — хмыкнул Петрович.

— Мы тебе Галушку оставим, для чистоты эксперимента, — ввернул Ребров.

— Какая уж тут чистота — с прошмандовкой? — Петрович раздавил окурок в пепельнице. — Не знаю, но по мне — даже дотронуться до проститутки противно.

— Убедил, Петрович, виагра отменяется, — постановил Куроедов. — Нальем вместо нее сто грамм.

— Какие сто грамм, я за рулем! — сердито отреагировал Петрович.

415‐й номер был опечатан: белая полоска бумаги с печатью, как наклеенный пластырь на ране. Куроедов сорвал ее, достал из кармана ключ с набалдашником, открыл дверь. Вошли, как были, вчетвером, Баздырев и Куроедов уселись в кресла, Реброву достался стул, а Петрович, сняв ботинки, с видимым удовольствием плюхнулся на кровать.

— Раздеваться не надо? — спросил он сурово.

— Не надо, — так же строго ответил Куроедов. — А то Галушка увидит тебя в постели и по привычке все поскидывает с себя.

Ребров, кивнув на камеру, заметил:

— Вот это будет кино!

Баздырев глянул на часы:

— Ну, и где она бродит?

Куроедов достал мобильный телефон, тоже сверил по нему время:

— Я ей сказал, чтобы в три часа была как штык.

— Может, сейчас у нее там другой штык расслабляется? — заметил Баздырев.

Куроедов открыл блокнот, набрал номер, но услышал лишь длинные гудки.

— Вот мерзавка, не берет трубку.

— Любую работу надо доводить до конца, — умозаключил Ребров.

— Мы сейчас этого «конца» за срыв работы следствия… — сурово отреагировал Куроедов.

— Задокументируем! — подсказал Ребров.

— Где эти все эдики, «мамки вальки»? — теряя терпение, прорычал Баздырев.

Ребров, сверившись с записью в блокноте, набрал телефонный номер:

— Мертвецов, вы где, черт побери, вам что было сказано? А-а, здесь уже…

Ребров встал, распахнул настежь дверь. В коридоре покорно стояли Эдик и «мамка».

— Где Галушка? — тяжелым басом вопросил Баздырев.

Эдик и Валька испуганно пожали плечами.

— Не знаю! С утра здесь была, — торопливо сообщила Валька.

— И телефон не отвечает, — добавил Эдик.

— Она у клиента? — продолжал долбить вопросами Баздырев.

— Нет-нет, что вы… Все это уже нам строго-настрого запрещено, — зачастил Эдик, призадумался, вспомнил: — О, она говорила, что у нее сегодня встреча с адвокатом!

— Каким адвокатом?

Эдик снова пожал плечами:

— Я не знаю… Честно!

— Смотри мне! — мрачно предупредил Баздырев. — А то печень опущу.

Эдика передернуло. Знал бы он, что это только цветочки…

Вдруг с улицы послышались громкие крики, испуганные мужские и женские голоса.

— Она из окна выпала!

— Разбилась!

— Надо «скорую помощь» вызвать!

Все участники процесса рванулись к окну. Последним припал к спинам Петрович.

Внизу, на гостиничном асфальте, лежала девушка. Это была Галушка.

В следующее мгновение Баздырев отпрянул от окна:

— Ребров, давай вниз, вызывай «скорую помощь»! А мы — туда, откуда выпала. Это на лестничной площадке… А ты, Петрович, здесь жди, никого не пускай.

Гурьбой выскочили из номера, чуть не свалив путавшихся под ногами Эдика и Вальку. Ребров рванул по лестнице вниз, а Куроедов и Баздырев — наверх.

На шестом этаже окно было открыто настежь. На подоконнике лежала записка, половинка стандартного листка. Куроедов молча взял ее, прочитал неровные строки: «МЕНЯ ЗАСТАВИЛ ЭТО СДЕЛАТЬ ЛУПАНДЕР».

Ребров, спустившись вниз, торопливо подошел к лежащему навзничь телу. Разбитая голова, подтекшая кровь…

Вокруг молча стали собираться зеваки.

Баздырев и Куроедов тоже спустились в гостиничный двор, подошли к телу. Ребров развел руками: мол, ничем тут не поможешь.

Подъехала «скорая помощь». Два санитара деловито упаковали тело Карины в черный полиэтиленовый мешок, положили на носилки. Баздырев показал одному из санитаров удостоверение, спросил, куда повезут. Оказалось, все в тот же злополучный морг. Машина уехала, провожаемая взглядами зевак.

Куроедов невесело подвел итог:

— Следственный эксперимент можно считать завершенным.

— Остается только проэкспериментировать выход из окна, — отозвался Баздырев.

— И, как всегда, никто и ничего не видел.

— Я думаю, девочке «помогли» выпасть из окна.

Молча сели в машину. Такой оплеухи Баздырев давно не получал: упустить девчонку, да как! Матерый опер оплошал, как практикант. Весь МУР теперь будет подтрунивать. И не избежать служебного расследования.

— Поехали на базу. Да-а, Петрович… дали нам сегодня крепкого пинка.

— И самое обидное, что неизвестно от кого, — вздохнул Петрович.

Куроедов открыл папку, достал два документа: объяснение Карины и предсмертную записку, которые он поместил в целлофановый «файл», посмотрел на них, сказал:

— Записку и объяснение Галушки надо отправить на сравнительную почерковедческую экспертизу. Так что давай-ка, Петрович, сначала в ЭКЦ, на Петровку.

— Понял.

— Лупандера задерживать будем? — спросил Баздырев.

Куроедов отрицательно покачал головой:

— Пока нет. Он ведь ничего не знает о записке. Понаблюдаем, телефон на прослушку возьмем.

Петрович свернул в 3‐й Колобовский переулок, остановился у дома № 16. Куроедов проворно вышел из машины:

— Меня не ждите, мне еще в ГУВД зайти надо.

— Как результат будет — сразу звони! — вдогон крикнул Баздырев.

Куроедов кивнул, быстро исчез в здании.

— А мы поедем в фирму «Открытые окна», — сказал Баздырев.

— Сегодня это название имеет особый смысл, — заметил Ребров. — Она упала в «Открытые окна»…

— У меня эта записка не выходит из головы. Ненавязчиво так впаривают нам пережеванную кашку. Типа, ребята, чего вам думать? Вот вам ответ! Хватайте за задницу Лупандера. Получайте очередные звезды… Сергей, надо обзвонить все адвокатские конторы и выяснить, с каким адвокатом собиралась встречаться Галушка. И еще… Возьми у администратора гостиницы списки всех постояльцев с паспортными данными. И подключи на подмогу ребят из нашего отдела.

— Понял.

Офис фирмы «Открытые окна» находился в районе «Чистых прудов». Войдя в здание, Баздырев принял мрачный вид, небрежно бросил двум охранникам на вахте:

— Мы к Лупандеру.

Охранники тщательно осмотрели удостоверения, молча пропустили. Один из парней тут же снял трубку.

Баздырев жестко пресек:

— Не надо звонить.

— А что — уже?.. — озадаченно спросил охранник.

— Уже, — подтвердил Баздырев.

У охранников вытянулись лица.

А сыщики направились к кабинету Лупандера с отдраенной до восторга табличкой «Вице-президент ООО “Открытые окна” Лупандер Леонид Яковлевич».

— Смотри, — показал Баздырев на подброшенные кем-то на порог две красные гвоздики. — Добрые люди здесь работают.

Визитеры перешагнули цветки, без стука вошли в кабинет. Лупандер вздрогнул от неожиданности. На лице пропечатался испуг. Он встал и зачем-то застегнул иссиня-черный пиджак.

— Мы пришли к вам задать несколько вопросов, гражданин Лупандер, — без предисловий начал Баздырев.

— Да, да, да, конечно, — согласился Лупандер. — Неожиданный визит в конце дня представителей правоохранительных органов волнует как… первое свидание. Присаживайтесь, пожалуйста. Не желаете ли чаю, кофе? — справившись с волнением, мельком глянул на офисные часы на стене (стрелки показывали 18.05), игриво добавил: — А может быть, хорошего виски, коньяку? Рабочий день закончился…

— Нет, спасибо, — сухо отразил алкогольный вариант общения Баздырев. — Я думаю, что первое свидание у нас будет недолгим… Небольшой пока вопрос… надеюсь. Вопрос такой, где вы были 18 июня?

Баздырев по-хозяйски уселся на стул, неспешно открыл черную папку, положил на стол, достал листы протокола, подготовился записывать ответы.

— У меня алиби! — быстро ответил Лупандер. — Я был на деловой встрече: подписывал контракт на выгодный подряд.

— Но ведь право подписи имел только Зайцев как президент. Не так ли? — Баздырев посмотрел тяжелым, «обвинительным» взглядом. — Почему именно вы подписали? Или вы уже знали, что больше никогда не увидите своего компаньона?

Лупандер возмутился:

— Ну как вы смеете такое говорить мне?! Я неделю вел эти переговоры на строительный подряд элитного дома, с инфраструктурой. Был в курсе всех нюансов. У Бориса оказались какие-то дела, надо было срочно подписывать. Я позвонил по телефону, и Зайцев разрешил подписать.

— Во сколько вы позвонили? — обрушил очередной вопрос Баздырев.

— Где-то в пятнадцать двадцать — пятнадцать тридцать.

Баздырев аккуратно записал ответ.

— А где вы были в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое?

— Где… дома, разумеется, ночевал, — раздраженно ответил Лупандер.

— Кто это может подтвердить?

— Ну-у, жена, дети… Хотя вы сейчас скажете, что они не являются свидетелями… Не у любовницы же!

— Надо будет, допросим и жену. Так… Что там еще у нас наболело? Где вы были вчера в 18.00?

— Здесь, на рабочем месте.

— Кто кроме охранников это может подтвердить?

— Алла… Пожалуй, всё… — Лупандер вытер вспотевший лоб платочком.

— Мы проверим их показания.

— Я так понимаю, что вы меня в чем-то подозреваете? — спросил с обидой Лупандер.

— Мы всех подозреваем. А сегодня, кстати, в период с 14 до 15 часов где вы находились?

— Ну, обедал… Конституционное право, в конце концов. Ну, в ресторане, какая разница?

— Поясню. — Баздырев откинулся на стуле. — Половина всех серьезных преступлений совершается именно в обеденное время. Так в каком же ресторане?

— Ну-у, не в ресторане, — замялся Лупандер. — У меня была деловая встреча.

— С кем? — продолжал методично выдавливать ответы Баздырев.

— Это коммерческая тайна, — с вызовом ответил Борис.

— Что ж, вы имеете право в соответствии со статьей 51‐й Конституции Российской Федерации не давать против себя показаний. Опрос закончен. Подпишите протокол. Вот здесь, здесь и здесь.

Лупандер взял страницы, углубился в рукописный текст. В тишине неожиданно громко зазвонил мобильный телефон Баздырева. Вызывал Куроедов.

— Да, Иван, слушаю тебя, что там? Говоришь, высока вероятность, что оба написаны одним лицом… То есть… ну понятно…

— Да, есть небольшое отличие, но это объяснимо разным эмоционально-психическим состоянием в моменты написания… — удовлетворенно пояснил Куроедов.

Баздырев встал, следом поднялся Ребров. У двери Максимыч остановился, заметил, как бы между прочим:

— Кстати, сегодня в 15 часов 10 минут покончила жизнь самоубийством Ирина Галушка, та самая девушка по вызову. Она оставила предсмертную записку, в которой назвала имя заказчика убийства вашего компаньона — Зайцева.

— И-и кто это? — испуганно спросил Лупандер.

— Коммерческая тайна, — равнодушно ответил Баздырев и, открыв дверь, добавил: — Кстати, тут вам на порог кто-то две гвоздички положил.

— От всей души, — заметил Сергей.

Аккуратно прикрыв дверь и бросив многозначительные взгляды на помертвевшего Лупандера, визитеры удалились.

До Лупандера запоздало дошел смысл сказанных слов. Он вскочил, как подброшенный, распахнул дверь, увидев могильные цветы, мгновенно пришел в ярость, стал остервенело топтать их, отводя душу за унизительный допрос, за все неудачи.

— Кто, какая сука это сделала?! — дико кричал он на весь офис. — Одни крысы вокруг! Всех, всех уволю! Пойдете милостыню собирать! Уроды!

Сыщики невозмутимо прошли мимо остолбеневших охранников, вышли на улицу, сели в машину.

— Завтра утром похороны Зайцева, — заметил Баздырев. — Точнее, того, что от него осталось…

Петрович глубокомысленно изрек:

— И на них непременно придет убивец. Или заказчик.

— Ты, Петрович, прямо наши мысли читаешь, — усмехнулся Баздырев, повернулся к Реброву: — Сергей, завтра — на кладбище. Возьми скрытую камеру. Потусуемся в сторонке.

— Понял.

С утра зарядил мелкий, совсем нелетний дождь. Баздырев вышел из дома, поежился, глянул на небо, но возвращаться за курткой и кепкой не стал. Зонтов он никогда не имел: считал, что у опера не должно быть в руках ничего лишнего. И когда супруга Любаша вновь делала попытку в очередной раз купить вымокшему под дождем мужу зонтик, получала веский и категорический отпор: «Что я тебе — Пуанкаре, что ли?» Максимыч имел в виду франтоватого пижона-сыщика Пуаро из телесериала.

Как условились, Петрович и Ребров подъехали к его дому к девяти тридцати. Баздырев плюхнулся на сиденье, молча пожал руки коллегам.

— На кладбище? — уточнил на всякий случай Петрович.

— Туда.

Петрович критически посмотрел на Баздырева, протянул ему потертую шоферскую кожанку.

— Держи, а то вымокнешь до нитки. Гляди, вот Серега в ветровке.

Кладбище сразу сомкнуло, обволокло их своей тишиной. Умерли звуки города, шум автомобилей, гудки, голоса. Лишь едва ощутимо шуршал моросящий дождь, тревожа прошлогоднюю листву.

Накануне Ребров выяснил у Лупандера, на каком участке будет проходить захоронение урны, и сейчас шел чуть впереди Баздырева, показывая дорогу.

Людей, собравшихся на траурную церемонию, увидели издалека. От дождя, оплакивающего покойного Зайцева, все спасались под зонтами.

По молчаливому согласию близко подходить не стали.

Урну уже закопали. Вдова Алла Свингер была в черном, тринадцатилетняя дочь Елена оделась по-молодежному: в джинсы и пятнистую куртку, в руке держала ярко выделяющийся алый зонт. У символического холмика с портретом покойного стояли также Лупандер с супругой, бритоголовые охранники офиса и еще трое неизвестных сыщикам мужчин. Скучали два могильщика с лопатами, видно, ждали окончания расчета за услуги.

Баздырев и Ребров остановились на таком расстоянии, чтобы было видно, что они не прячутся, а просто в этот печальный момент не хотят быть назойливыми. Ребров нацелил скрытую камеру в плечевой сумке и стал снимать происходящее.

Женщины — Алла и жена Лупандера — утирали слезы. Дочь Елена, напротив, хранила внешнее спокойствие, ни единой слезинки. Лупандер откашлялся и начал речь:

— Горько и обидно сознавать, что нелепая, жестокая смерть оборвала жизнь Бориса в самом расцвете сил, творческого таланта. И еще страшнее сознавать, когда ты потерял к тому же надежного компаньона и верного друга. В этом кошмаре последних дней, недостойных памяти великого человека, Бориса Петровича Зайцева… — Лупандер возвысил голос, — у нас к следствию, к так называемым правоохранительным органам, есть вопросы: «Почему вообще могло случиться подобное?»

— Ты понял? — тихо заметил Баздырев. — Допрашивать нас будет!

— С пристрастием… Куроедов обалдеет.

— Мы всегда будем помнить тебя и то, что ты сделал для нашей компании, — скорбно продолжал Лупандер. — Ты был созидателем, и сотни людей обязаны тебе достойной работой и жизнью. Жизнью, которой тебе, к сожалению, не хватило. Спи спокойно, дорогой друг.

И Лупандер смахнул набежавшую слезу.

— Надо этих трех мужичков «пробить», — заметил Баздырев. — Сними их тщательнее.

— Я всех снимаю тщательно.

Баздырев равнодушно огляделся по сторонам. И вдруг среди частокола крестов, обелисков, оград, неподалеку от выхода, приметил крупного мужчину в темном плаще с капюшоном, надетом на голову. Он явно наблюдал за траурной церемонией. От Баздырева не укрылось, что и Лупандер увидел незнакомца, и на лице его промелькнул мимолетный страх.

— Серега, смотри вон в сторону выхода и левее, — прошептал Баздырев, будто таинственный незнакомец мог их услышать. — Видишь?

— Вижу.

— Вот тебе и убийца. Возьми на приближение. Взял?

— Взял.

— А теперь пошли.

— Куда?

— К нему. Только не суетись. Мы гуляем и тоже как бы любопытствуем… Продолжай снимать.

— Снимаю.

Они обошли стороной «родных и близких покойного», двинулись навстречу незнакомцу в плаще. Тот, видно, обладая обостренным чутьем, мгновенно понял намерения праздношатающихся мужчин. Он повернулся и пошел к выходу… Баздырев и Ребров ускорили шаг. Незнакомец, почуяв слежку, мельком оглянулся и тоже пошел быстрее.

— Надо догнать! — И Баздырев рванул бегом, Ребров припустил за ним.

Незнакомец между тем вышел за ворота, на улицу, быстро сел в машину, его поджидавшую. Автомобиль тут же набрал скорость, и запыхавшимся сыщикам удалось разглядеть лишь его аквамариновый цвет.

— И номер не увидели… — сокрушенно произнес Ребров.

— Номер-то и увидели, — оценил Баздырев. — Такой номер, что лучше никому не рассказывать.

— Они уходят, — заметил Ребров, кивнув в сторону ворот.

Траурная процессия покидала кладбище: первыми ушли бритоголовые охранники, за ними потянулись неизвестные мужчины, затем — чета Лупандеров и, наконец, последними — Алла и девочка. Они сели в «серебристый» «мерседес» и уехали.

— Никогда не видел таких торопливых похорон, — заметил Ребров.

— Пойдем и мы к могилке, может, его дух что нам шепнет, — предложил Баздырев.

Они подошли к могильному холмику, миниатюрному, будто здесь похоронили лишь воспоминание о человеке. Среди цветов преобладали гвоздики. Три венка с бессмысленными надписями. Стакан с водкой и коркой хлеба. Покойный Зайцев глядел с портрета с легкой укоризной.

— Такое чувство, будто он всем очень мешал, — заметил Баздырев.

— Теперь уже не мешает, — отозвался Сергей.

Они вернулись к машине, и Петрович первым делом поинтересовался:

— Ну, чего, видели убивца?

— Видели, — хмуро бросил Ребров.

— И чего?

— Ушел, не попрощавшись, — пояснил Ребров.

— С кем?

— Со всеми.

В кабинет Куроедова вошли втроем: Петрович тоже напросился за компанию.

Иван, как всегда, делал четыре дела: разговаривал по телефону, прижав трубку к уху плечом, печатал на компьютере, листал дело и отхлебывал из кружки… Завидев делегацию, поинтересовался:

— Чем порадуете?

— Кино про убийцу смотреть будешь? — Баздырев приподнял видеокамеру.

— Давай подключай к телевизору, — показал Куроедов на экран.

— Дмитрич, а мне можно посмотреть как соучастнику? — подал голос Петрович.

— Можно, — махнул рукой Куроедов, — соучаствуй.

На экране появилась цветная подрагивающая съемка: толпящиеся бестолково мужчины, плачущие Алла и супруга Лупандера, отрешенная дочь с нелепым алым зонтом в руке.

— Хорошо снял, молодец, — похвалил Куроедов. — Прямо-таки Сокуров.

— Самое интересное впереди, — заметил Баздырев. Он мусолил в руках сигарету, испытывая острое желание закурить.

Когда на экране зазвучала речь Лупандера, Ребров добавил громкости.

«В этом кошмаре последних дней, недостойных памяти великого человека, Бориса Петровича Зайцева, у нас к следствию, к так называемым правоохранительным органам, есть вопросы…»

Тут за кадром отчетливо пробубнили два хорошо знакомых голоса: «Ты понял? Допрашивать нас будет!.. С пристрастием! Куроедов обалдеет…»

— Уже обалдеваю, — усмехнулся Куроедов. — Это все? А кульминация где?

— Кульминация — впереди, — продолжал интриговать Баздырев. — Серега, крутани вперед! — Ребров стал перематывать на скорости снятую церемонию. — Стоп! Видишь то привидение в плаще? Вот сейчас наезд будет, укрупнение… Сделай стоп-кадр!

Куроедов подался вперед, пристально вгляделся в изображение на экране, посмотрел на Баздырева.

— Ты думаешь… — Он открыл папку уголовного дела, достал оттуда фотографии, глянул на них, потом — снова на экран.

— Странное сходство, похож, правда?

— Похож… Просто поразительно похож на Зайцева, его черты лица.

Ребров взял со стола фотографии Зайцева, принесенные Лупандером, посмотрел, протянул Петровичу, который тоже сгорал от любопытства.

— Серега, а ну, еще покрути вперед, — попросил Баздырев. — Так, тут смазано… Во! Стоп!

Это был тот самый момент, когда незнакомец в плаще оглянулся, увидев преследование.

— Чертовщина какая-то… — пробормотал Куроедов. — Просто поразительно похож на покойника. Мистификация… У него брата нет?

— Вроде нет. — Баздырев почесал макушку.

— Надо уточнить.

Ребров прокрутил пленку до конца. В дерганых съемках на бегу разобрать что-то было трудно, тем более «двойник» уже не оборачивался.

Куроедов удовлетворенно крякнул:

— Надо отдать на экспертизу.

Петрович самодовольно заметил:

— А я говорил, что он вернется.

Куроедов вопросительно посмотрел на ветерана:

— Тапки-то свои оставил…

— Какие тапки?

— Его тапки, — с напускным равнодушием пояснил Петрович. — Да ботинки покойного… успели вытащить из печи. Обгорелые…

Баздырев встрепенулся:

— А где они?

— У меня в багажнике валяются.

Куроедов рассердился:

— Максимыч, что за «косяки»? Почему вещдок не приобщен?

— К чему — к его портрету на кладбище? — мрачно отреагировал Баздырев. — Петрович, будь добр, принеси штиблеты.

Ребров ухмыльнулся:

— Неси, Петрович, а то он к тебе ночью за ними придет.

— Шутки шутками, а если это действительно он? — Баздырев поскоблил пятерней затылок.

— Призрак Бори Зайцева. Фантом. — Реброва понесло.

— Воскрес… — высказал версию Петрович и пошел за ботинками.

— Ребров, тебе поручение следствия. Давай срочно тащи эти съемки на сравнительную экспертизу… И тапки эти чертовы тоже. Надо их вдове показать, — распорядился Куроедов.

— Ну, Дмитрич, это верх цинизма! — прогудел Баздырев. — Кстати, мы ее так и не допросили толком. Давай-ка позвоним!

Максимыч тут же набрал ее номер:

— Алла Сергеевна? Беспокоит Баздырев Василий Максимович из уголовного розыска. Простите нас за бестактность… в такой день… Но нам очень нужно встретиться с вами. Когда это возможно? У нас есть вопросы, на которые можете ответить только вы.

— Вы хотите сказать, что теряете время, убийца заметает следы? — Голос из трубки зазвучал с неприкрытым сарказмом. — Хорошо. Приезжайте сейчас, в офис. Дорогу не забыли?

— Выезжаю.

Ребров, застрявший на пороге, чтобы услышать, чем завершится разговор, подал голос:

— Камеру брать?

— Ты еще здесь? — рявкнул Баздырев. — Пленкой занимайся!

Ребров тут же исчез.

Охранники на входе офиса Зайцева встречали Баздырева уже по стойке «смирно». В приемной девушка приветливо кивнула и сказала, что Алла Сергеевна ждет.

— Можно зайти? — заглянув, спросил Максимыч.

Алла сидела в кабинетных «джунглях» среди пальм, фикусов, кактусов, неведомых растений и цветов, за стильным рабочим столом под цвет розового мрамора и разговаривала по крохотному мобильничку.

— Заходите, располагайтесь, где удобно, — быстро свернув телефонный разговор, негромко произнесла она, показав на кресло. — Ненавижу это холуйское слово «присаживайтесь».

— У меня есть знакомая судья. Она тоже не любит этого слова. Говорит во всех случаях: «садитесь». И, представьте, никто ее не поправляет.

Баздырев предпочел сесть за небольшой переговорный стол, сразу достал из папки протокол.

— Может, вам предложить чай, кофе с бутербродами? — уже более смягченно продолжила разговор хозяйка кабинета. — Я позвоню секретарю. А то вы, наверное, тоже весь день ничего не ели.

— Нет, пока ничего не надо, — поблагодарил Василий Максимович. — Алла Сергеевна, спрошу напрямик: вы кого-нибудь подозреваете, были ли у Бориса Петровича серьезные враги?

— А разве бывают враги несерьезные? Врага нельзя недооценивать. — Алла покачала головой.

— Возразить трудно… Ваш коллега и друг вашей семьи Лупандер посоветовал нам открыть справочник строительных фирм и искать врагов там.

— Какой лицемер! — вспыхнула Алла. — Он, конечно, расстилался, рассказывал, как мы дружим семьями, наверное, фотографии показывал?

— Показывал… Простите за вопрос, это у вас второй брак?

— Да, как и у Бориса… Вы спросили про врагов. — Алла на мгновение призадумалась. — Я ничего не хочу утверждать, но Лупандер всегда завидовал Борису. Завидовал его таланту, умению располагать партнеров по бизнесу, заключать фантастические сделки. А этот плелся в хвосте и брюзжал. Да, они начинали это дело вместе. «Открытые окна»! Название Борис придумал. Сами помните то время: романтика раннего капитализма… Борис сунул ему сорок процентов акций, поровну, ровно столько же, сколько и у нас было. Хотя он и десяти процентов не стоил. И все равно ему мало было. Жаба душила. Особенно жена его, Клавдия, жадная до умопомрачения, до икоты. Но мы все усиленно делали вид, что у нас дружба — неразлейвода, вместе отдыхали, о нас писали в журналах, помещали фотографии, вот он — бизнес с человеческим лицом, мы участвовали в телепрограммах, благотворительных акциях…

— Скажите, Алла Сергеевна, а Лупандер имел право подписи? — задал Баздырев вопрос, который его более всего донимал.

— Нет, конечно, с чего вы взяли? — Алла удивленно вскинула выщипанные брови.

— 18‐го числа, примерно в 15.20, он самостоятельно подписал крупный контракт на строительный подряд элитного дома с инфраструктурой. Сказал, что ваш муж был в курсе всех нюансов, — пояснил Баздырев, внимательно наблюдая за реакцией собеседницы. — У Бориса были какие-то свои дела, а контракт следовало срочно подписывать. И, по словам Лупандера, он по телефону получил от Зайцева разрешение завизировать сделку.

— Врет! — жестко ответила Алла. — Никогда он не имел такого права. И пусть не свистит! Только президент мог подписывать контракты! Вот же негодяй… Он все уже знал! Неужели вы этого не понимаете?!

Алла потерла виски кончиками ухоженных пальчиков, будто у нее невыносимо разболелась голова.

«Маникюр, наверное, на тысячу баксов», — подумал Баздырев.

— А мы это сейчас выясним, — мгновенно отреагировал Максимыч и, достав телефон, раз в пять больший, чем у Аллы, позвонил Реброву:

— Сергей, я тебя просил пробить, был ли телефонный звонок Лупандера 18‐го числа между 15 и 16 часами. Пробил? А чего не докладываешь?.. Понятно…

Закончив разговор, Баздырев пристально глянул на собеседницу:

— Лупандер действительно звонил в это время Борису Петровичу, но не дозвонился. Телефон был уже отключен или находился вне зоны доступа. А вы, Алла Сергеевна, когда последний раз общались с мужем?

— Утром. Мы, как всегда, вместе поехали в фирму. По пути завезли в школу Аленку. Вот… Как я уже говорила, после обеда Борис собирался поехать на недельку на Селигер. Хотел отдохнуть в одном из пансионатов — называется «Поляна». Перед отъездом мы пообедали в ресторане, тут, неподалеку, потом вернулись в офис, багаж уже был собран в машине. Он поцеловал меня и уехал. Мы договорились, что, как только он окажется на месте, сразу же позвонит…

— Так, и что дальше?

— Вечером, часов в семь, я почувствовала какую-то неизъяснимую тревогу и решила сделать контрольный звонок. Но телефон его не отвечал. Я подумала, что он находится в зоне, где нет доступа. Потом я звонила, наверное, через каждые полчаса. Я успокаивала себя: ничего страшного не было, ведь зона покрытия не везде есть. Вот так вот, переживала, места себе не находила, ждала… А у него, значит, была спланирована зона покрытия гостиничной проститутки… — Она вздохнула, с горечью подытожила: — За все надо расплачиваться…

— Кто мог ему подсунуть отравленные таблетки виагры? Хотя бы чисто теоретически?

— Не знаю… Только проститутка, наверное. Я вообще не в курсе была, что он употребляет это средство. И в нашей интимной жизни, если вам интересно, мы прекрасно обходились без всяких там возбудителей.

Баздырев понимающе кивнул, сдержанно попросил:

— О содержании нашей беседы, Алла Сергеевна, пожалуйста, никому ни слова.

— Да, конечно… Я не знаю, что делать… Я боюсь Лупандера. Наверное, надо нанять хорошего адвоката? — Алла вопросительно посмотрела на собеседника.

— Наверное, — согласился Баздырев. — Только не делайте, пожалуйста, необдуманных действий.

— Какие еще действия, когда вместо мужа я получила полтора литра пепла? — раздраженно отреагировала Свингер и встала, давая понять, что разговор окончен.

Баздырев тоже встал, изобразил полупоклон-полукивок, молча покинул царство «джунглей». «Осталось только еще макаку здесь завести», — подумал он.

Охранники на входе заученно приняли стойку «смирно».

Баздырев походя бросил:

— Вас тоже будем допрашивать.

— Мы готовы! — хором ответили оба молодца.

Баздырев уселся в машину, Петрович спросил:

— Куда?

— Я бы пивка попил, — неожиданно ответил Баздырев.

— Не вопрос.

Но тут затренькал телефон, Баздырев поморщился, предчувствуя, что экспромт с пивом не осуществится. Высветилась фамилия Реброва.

— Слушаю тебя, Сергей.

— Две новости: одна полухорошая, другая — убойная, — стал интриговать Ребров. — С какой начинать?

— Не морочь голову, — скорректировал Баздырев. — Экспертиза по съемкам есть?

— Это полухорошая новость, — пояснил Ребров. — Вероятность, что снят гражданин, похожий на Зайцева, — 50 на 50 процентов. В капюшоне, сами понимаете, точно не определить.

— Дальше, Ребров, не тяни кота за хвост! — посуровел Баздырев.

— А вот и убойная! — почему-то с торжеством объявил Ребров. — Час назад неизвестный произвел несколько выстрелов в Лупандера. Он стоял как раз у своей машины. Характер ранений пока неизвестен. А Лупандер, значит, сам доехал на своей машине до больницы скорой медицинской помощи.

— Час от часу не легче. Так он в БСМП сейчас?

— Да, — подтвердил Ребров. — Врач, который делал операцию, сам и сообщил в милицию. Ловейка Иннокентий Савельевич.

— Как? — не расслышал Баздырев.

Ребров повторил:

— Иннокентий Савельевич, Ло-вей-ка.

— Ясно. Петрович, пиво отменяется. Едем в больницу… — Баздырев вздохнул. — Серега, ты давай тоже приезжай, осмотр машины за тобой.

По пути в больницу заехали за Куроедовым.

— Неудобно с пустыми руками. Купить бы гостинчик, — предложил он, садясь в машину.

— Две гвоздички, — буркнул Баздырев.

Петрович рассмеялся.

— Не будем нарушать традиции «Открытых окон»? — отреагировал Куроедов, которому Баздырев уже рассказал о «могильных цветочках».

На входе в больницу Баздырев, «сверкнув ксивой», сообщил дежурному охраннику, что ему нужен хирург Ловейка, который оперировал мужчину с огнестрельными ранениями по фамилии Лупандер.

Дежурный, выбритый под ноль парень лет двадцати пяти, близоруко прищурился, потянул было руку, чтобы взять удостоверение и деловито рассмотреть фотографию, печать и голограмму, но получил лишь краткий совет:

— Очки носить надо.

Парень мечтал работать в угрозыске, но по судьбе вышло стать больничным секьюрити. Он лениво снял трубку телефона, что-то пробубнил.

— Проходите на второй этаж, — кивнул визитерам.

— А там — где? — спросил Баздырев.

— Вы ж с уголовного розыска — найдете, — нахально ответил дежурный.

— Найдем. Ну а ты на что здесь?

— Для порядку.

— Вот сидит в своей каморе пень пнем и медленно тупеет, — шагая по коридору первого этажа, распалялся Баздырев. — Пуп вселенной. Лет двадцать назад все эти «секьюрити» были в диковину, как какая-нибудь фейхуя, а сейчас…

— Фейхоа, — поправил Куроедов.

— Один черт, меня эту гадость никто не заставит есть. Вся охрана держалась на старушках на проходной.

Они шли по коридору, как по оживленному проспекту, уклоняясь от тележек с лежачими больными, опасливо обходя ковыляющих доходяг, осваивающих свободное хождение с костылями или без оных. Потом поднялись по лестнице на второй этаж.

Кабинет хирурга с табличкой «Ловейка Иннокентий Савельевич» был в самом конце коридора. Куроедов постучал в дверь.

— Разрешите? — Иван вошел первым, назвал себя: — Куроедов, следователь межрайонной прокуратуры.

— Баздырев, уголовный розыск.

Хозяин кабинета — гладко выбритый коренастый мужчина лет сорока в медицинском халате — встал из-за стола, шагнул навстречу. Быстро и крепко пожал руку каждому визитеру, дав оценить им хирургическую хватку, назвал себя:

— Иннокентий Савельевич. Прошу вас, присаживайтесь, товарищи… Вас интересует господин Лупандер, я так понимаю. Поступил к нам с огнестрельными ранениями в 20 часов 15 минут. Как положено по инструкции, я тут же сообщил в милицию. По характеру ранений можно предположить, что выстрелы производились из пистолета. Два ранения: в левое плечо, навылет, второе ранение — в правую ногу, выше колена. Ранения средней тяжести, кости не задеты, опасности для жизни не представляют. Прооперировал. Как минимум неделя постельного режима под наблюдением. Потом — стационарно.

— Нам необходимо встретиться с потерпевшим, — выслушав про огнестрельные дырки, сказал Баздырев.

— Понимаю, понимаю, — деловито закивал Ловейка. — Розыск по горячим следам. Так сказать, дорога каждая минута! Только, пожалуйста, недолго. Поймите правильно, раненый, помимо всего, перенес сильнейшую психологическую травму.

— Я думаю, целебность человеческого общения с милицией пойдет ему на пользу, — заметил Баздырев.

— Да, если только разумно дозировать. Пойдемте, я вас проведу.

В одноместную палату вошли втроем. Лупандер, перевязанный бинтами, лежал поверх одеяла и с мучительным выражением на лице глядел в потолок.

— Наши сочувствия, — вместо приветствия произнес Баздырев. — Как это произошло?

Лупандер перевел взгляд на вошедших, на лице его отразилась целая гамма чувств: раздражение, боль и насмешка.

— А-а, господа сыщики… И как я вам в роли несостоявшегося трупа?

— По-моему, неплохо, — похвалил Баздырев.

А Куроедов нетерпеливо заметил:

— Расскажите, пожалуйста, во всех подробностях, мне надо составить протокол допроса.

Лупандер подтянулся поближе к спинке кровати, видно, раны дали о себе знать, и простонал от боли.

— Прошу вас, только недолго, — напомнил хирург и вышел из палаты.

— Я подъехал к своему дому, где-то уже было почти восемь, — стал рассказывать Лупандер. — Еле нашел место, где припарковать машину. В гараж уже ехать не хотелось, сами понимаете, устал, как собака, за эти дни. Вышел, взял портфель, собирался уже закрыть машину. И тут вдруг подъехала темная машина, резко так притормозила рядом, ну, метров пятнадцать. Из открытого окна рядом с водителем появилась рожа в черной маске с прорезями. Я сначала не понял: что за кино! А тут смотрю: пистолет у него в руке. Бах! Одни выстрел, второй, третий, четвертый… Я пригнулся, потом упал на землю. И тут же они уехали. Смотрю: ранили меня, попали в плечо и ногу. Подумал тогда, голова так еще соображала: домой подниматься, потом «скорую помощь» ждать? Быстрей кровью истечешь. Решил вот сам доехать. Хирург потом сказал: правильно сделал! Ну, и чего — заштопал меня… И вот, господа сыщики, я к вашим услугам, — с сарказмом завершил Лупандер.

— Что за машина была, запомнили? — поинтересовался Баздырев.

— Какая-то иномарка. Седан. По-моему, темно-синяя. Номера в грязи, не различишь.

— И кто, на ваш взгляд, мог послать этих головорезов? — спросил Баздырев.

— А вы не догадываетесь? — усмехнулся раненый.

— Нет.

— Вот вы уйдете, и она снова пришлет этих подонков, и на этот раз меня добьют. — В голосе Лупандера проскользнула истерическая нотка.

Куроедов заметил:

— Она, кстати, тоже вас боится.

— Нам надо осмотреть вашу машину. Где ключи? — перевел допрос на деловую почву Баздырев.

— В пиджаке, в боковом кармане. Вон там, на полу. — Лупандер показал на полиэтиленовый пакет, добавил с легкой насмешкой: — Только осторожней, кровью не испачкайтесь, господа пинкертоны!

Глянув на Куроедова, Баздырев брякнул:

— С трупами проще — они не иронизируют.

Лупандер обиделся:

— Шутки у вас дурацкие!

Баздырев без тени брезгливости достал из пакета окровавленный пиджак, брюки, стал комментировать, а Куроедов записывать:

— Пиджак мужской, темно-синий, размер… — Он глянул на Лупандера, — примерно 52–54, к нему присовокуплены штаны, тоже имеются пятна бурого цвета, не исключено, что биологического происхождения.

Лупандер не выдержал:

— Да что вы там пишете? Это моя кровь!!!

— Так положено, — пояснил Куроедов. — Экспертиза разберется, что там: кровь или кал.

Баздырев невозмутимо продолжал:

— Костюм по внешнему виду производства фабрики «Большевичка», в боковом кармане… — Максимыч вытащил связку. — Ключи, предположительно от автомобиля. Так?

Лупандер вновь возмутился, даже подскочил:

— Какая «Большевичка»! Костюм от Версаче!

— А мне показалось, что «Большевичка». Сам такие ношу.

Баздырев развернул пиджак изнутри, громко и с пафосом прочел название на этикетке: «Фабрика “Большевичка”»!

Куроедов расхохотался, Лупандер сконфузился.

— Что ж вы так не уважаете отечественный швейпром?

— Совсем забыл! — Лупандер хлопнул себя по лбу. — Я этот костюм покупал, когда был какой-то очередной кризис, уже не упомню. Жена посоветовала: типа, скупаем все подряд.

— Понятно, — перебил Баздырев. — Костюм приобщаем к уголовному делу. Какая марка вашей машины?

— Черный «мерседес»… с дырками… Что, уходите, господа хорошие? — язвительно спросил Лупандер, когда визитеры поднялись. — Ну а в крематорий придете — с моим пеплом попрощаться?

Баздырев посмотрел мрачно, как студент медвуза на подопытную лягушку.

— Не надо истерик, Леонид Яковлевич. У вашей палаты выставят круглосуточную охрану: двух бойцов с автоматами, гранатами и полным боекомплектом. На этот счет есть распоряжение начальника ГУВД. Поправляйтесь!

Баздырев и Куроедов только вышли в коридор, а навстречу уже шагали два дюжих милиционера в бронежилетах, касках и с автоматами — прямо из их родного ОВД «Стригунино».

— Лупандера охранять? — спросил Баздырев сержанта.

— Так точно, товарищ майор! — браво прогудел тот.

— Следующая палата… — показал Баздырев и тихо добавил: — Смотрите, с поста ни шагу. Его заказала сицилийская мафия.

— Надо же! — изумился сержант.

Во дворе дома, где проживал Лупандер, Баздырев сначала увидел худую фигуру Реброва. Он битый час скучал возле автомобиля Лупандера.

— Вот он, наш герой.

— Вижу, — отозвался Петрович, подруливая поближе.

Выйдя из жигуленка, Баздырев критически оценил дырки на корпусе раненого «мерседеса». Потом достал ключи, пискнул брелоком, Ребров открыл двери в салон, залез внутрь, посветил фонариком. Через какое-то время раздался его торжествующий крик.

— Вот и пулька от пээма, — показал он коллегам примятую желтую пулю, похожую на вырванный зуб с коронкой.

— Ладно, завтра при свете нормально все осмотрим, — подвел итог Баздырев. — Ты на чем приехал?

— На дежурной вместе с караулом. Я отпустил ее.

— Садись за руль, отгони мерс на нашу стоянку, — распорядился Баздырев и протянул Сергею ключи.

Поздним вечером Куроедов вернулся в кабинет, чтобы «приобщить» к делу последние события — протокол допроса Лупандера и покумекать в тишине, как распутать клубок ядовитых змей, пока они насмерть не перекусали друг друга. Но в голову ничего не приходило. Иван поймал себя на том, что завязывал и вновь развязывал тесемочки толстой картонной папки, в которых бумаг было по делу — всего ничего. Он чертыхнулся в душе и пробормотал:

— Сколько ни тереби, толще не станет!

Тут кто-то тихо приоткрыл дверь. «Кого это принесло?» — раздраженно подумал Куроедов.

Это была Полина. Она явно услышала последнюю фразу.

— Ты сильно занят?

— Заходи.

Иван глянул на Полину, ему показалось, что она только что плакала. Глаза выдавали. В прокуратуре при авралах приходилось работать на компьютере и по ночам, до помидорной красноты глаз. Но сейчас явно был не тот случай… Участливо посмотрев на коллегу, тактично поинтересовался:

— У тебя что-то случилось?

— Скажи мне, Иван, кто это сделал?

— Ты имеешь в виду убийство патологоанатома?

— Да, Василия Малосольного.

— Подозревается некий старик, который появился под видом папаши покойного бомжа. А почему ты интересуешься, дело ведь мое…

— Значит, надо, — сухо ответила Полина.

— У тебя что-то… связывало с Василием?

— Ничего не связывало, — устало отреагировала Нетреба. — У тебя есть сигареты?

Куроедов протянул пачку. Она вытащила сигарету, Иван щелкнул зажигалкой.

— Я попрошу, чтобы это дело поручили мне, — вдруг сообщила она.

— А говоришь, ничего не связывало, — укоризненно отреагировал Куроедов. — Если у тебя что-то личное, то тем более не надо тебе ввязываться. Ты отличный следователь, профессионал, спору нет. Обещаю тебе, я его найду и покажу тебе… Он слишком наследил и зарвался…

Полина раздавила недокуренную сигарету.

— Я сама его найду. И приведу его к тебе…

— Полина, прекращай, мне что — пожаловаться на тебя прокурору?

— Я тебе не помешаю, ты меня даже не заметишь…

Куроедов вздохнул:

— Может, тебе коньячку капнуть, успокоишься… А, Полин?..

— Спасибо, Ваня, но я за рулем…

Утром Баздырев буквально ворвался в кабинет Куроедова. Тот, как всегда, одновременно занимался, на этот раз сразу пятью делами: листал дело, печатал текст, разговаривал по телефону, прихлебывал из кружки чай да еще отмахивался от огромной мухи, которая с жужжанием атаковала его со всех сторон.

— Ты чего влетаешь, как шарик от пейнтбола? — спросил Куроедов.

— Вдова исчезла, — удрученно объявил Баздырев.

— Какая? — не понял Иван.

— Какая… Алла Свингер! Свинтила в неизвестном направлении вместе с дочерью… Кстати, она ей мачехой приходится. Алена — дочь Бориса. С утра Свингер не пришла на работу в офис. В квартире — тишина.

— Ха, а может быть, там два трупа? — Куроедов свернул трубочкой газету, лежавшую на столе, резким ударом пришлепнул обнаглевшую муху. — Надо брать разрешение на вскрытие квартиры.

— Надо.

Баздырев вытащил из кармана телефон, набрал Реброва:

— Зайди срочно к Ивану Дмитриевичу.

— Что еще узнал об Алле Сергеевне? — спросил Куроедов, на листке эвакуируя труп мухи в мусорную корзину.

— Мадам имеет среднее образование, незаконченное музыкальное. Подрабатывала игрой на скрипке в подземном переходе. Задерживалась за мелкую кражу в супермаркете, уголовное дело не возбуждали. На какой-то вечеринке познакомилась с Зайцевым. Он был к тому времени вдовцом. Через полгода вышла за него замуж.

В кабинет заглянул Ребров, жизнерадостный от предвкушения новых событий.

— Оформляй разрешение на вскрытие квартиры Зайцевых — в связи с исчезновением хозяйки и дочери. Поезжай туда со следователем и с присущим тебе нюхом обшарь всю квартиру.

— Понял, Василий Максимович! — кивнул Ребров и тут же исчез.

— Знаешь, кому я сейчас позвоню? — загадочно спросил Баздырев.

— Алле Сергеевне?

— Нет, Лупандеру.

Глянув в потрепанный блокнот, набрал номер.

— Леонид Яковлевич? — теплым голосом начал Баздырев. — Здравствуйте, как здоровье?

— Не дождетесь! — буркнул Лупандер.

— А вы знаете новость? — еще теплее продолжил Баздырев. — Алла Сергеевна пропала вместе с дочерью!

На другом конце «провода» разразилась буря чувств.

— А что я вам говорил? А вы мне не верили! Поняла, мерзавка, что меня не достать. Спасибо вашей охране, ребятам правда спасибо! Усекла, гадюка, что кольцо сжимается… И Аленушку в заложницы забрала. Она ж ненавидит ее! Чужое семя…

— Где она, по-вашему, может скрываться? — перебил эмоциональный поток Баздырев.

— Вам повезло! — торжественно объявил Лупандер. — При мне сейчас мой личный блокнот, там есть телефоны, адреса их родственников, друзей, знакомых.

— Сейчас приеду, — оживился Баздырев.

Ребров позвонил Куроедову через час и сообщил, что квартиру вскрыли, но она оказалась пустой. Везде разбросанные вещи, как будто собирались в большой спешке.

— Раз такое дело, — подумав, посоветовал Куроедов, — изымите все документы, фотографии, вытащите жесткий диск из компьютера. — И, положив трубку, огорченно добавил: — Сбежала. И «наружка» прошляпила… И горелые лапти не предъявили на опознание?

— Нет.

— Ладно, давай, Максимыч, езжай к Лупандеру за адресами и телефонами…

Только-только скрылся Баздырев, как в кабинет заглянула Нетреба. Куроедов отметил ее весьма решительный вид и приготовился к худшему. Прокурору он, конечно, не жаловался, тем более Полина, как говорится, под ногами не путалась, а что замышляла, к счастью, только ей и было ведомо.

— Привет… Ну, как идет расследование?

— Вдова исчезла… Подозревается в покушении на Лупандера.

— Знаю… — кивнула Полина. — А вот ты знаешь, что Алла Свингер и этот… Леня Лупандер были одноклассниками в свое время?

— Откуда ты узнала? — удивился Куроедов.

Полина удовлетворенно ответила:

— Для этого надо было всего лишь покопаться в их биографиях.

— Это очень интересный факт, — признал Куроедов.

— А ты знаешь, что именно Лупандер и познакомил Зайцева с Аллой на какой-то там вечеринке?

— Полина, ты просто гений сыска!

— Ну что вы… Я скромная одинокая женщина, — вздохнула Полина.

— …Которая вышла на тропу войны, — рискнул продолжить Иван.

— Никакой войны не будет, — успокоила Нетреба. — Просто мне попался в нужное время нужный свидетель. Мешать вам не буду, тем более мне сейчас своего хватает: убийство семилетней девочки…

— Да, я знаю, — помрачнел Куроедов.

— Так что, пока не найду выродка, покоя мне не будет.

— Удачи…

— Тебе тоже.

Показав удостоверение на вахте, Баздырев поднялся на второй этаж. У дверей палаты законопослушно скучали два охранника-милиционера.

— Как больной? — поинтересовался Баздырев.

— Жалуется, — ответил милиционер.

— На что?

— На все.

Баздырев вошел в палату, поздоровался. Лупандер равнодушно листал журнал и при появлении гостя с видимым удовольствием отложил его в сторону.

— Квартиру обыскали, — поделился новостями Баздырев. — Похоже, она сбежала с девочкой… Так где же ваш чудо-блокнот?

— А вот он!

Лупандер ловко достал блокнот из-под подушки.

— Вот они, все тут, голубчики.

— Вижу, компромат собирали на компаньона? — усмехнулся Баздырев.

— Досье! — уточнил терминологию Лупандер. — Впрочем, что такое компромат? Это досье, обогащенное малоприятными фактами.

— Позвольте? — попросил Баздырев.

Он взял блокнот, перелистал его.

— Давайте, я продиктую вам нужные фамилии, — предложил Лупандер.

Баздырев возразил:

— Не стоит, это долго и для вас утомительно. Ради бога, не напрягайтесь. Я заберу его, снимем копии со страничек и вернем.

— Нет-нет, ни в коем случае, — испугался Лупандер. — Я без него не могу. Это рабочий блокнот. Без него я — слепоглухонемой.

— Хорошо, — не стал настаивать Баздырев. — Тогда я его прямо при вас фотографирую.

Баздырев вытащил из кармана цифровой фотоаппарат, не теряя времени, положил блокнот на подоконник и тут же начал фотографировать порядком измусоленные странички.

Такой решительный и неожиданный поворот привел Лупандера в полное замешательство.

— Вы не имеете права, это вмешательство в частную жизнь! — заголосил он.

Баздырев, бесповоротно уже повернувшись могучей спиной к больному, убедительно посоветовал:

— Не надо нервничать. Я имею право изъять блокнот в рамках расследования убийства вашего коллеги. И с вас, кстати, еще никто не снял подозрений.

— Какие еще подозрения? — недовольно пробурчал Лупандер. — Ну, хорошо, хорошо…

Закончив съемку, Баздырев вернул блокнот, достал свой не менее потрепанный блокнот, спросил:

— Так у кого, на ваш взгляд, может скрываться Алла?

— Вариантов много. — Лупандер начал перелистывать странички, а Баздырев тут же стал записывать: Абсурдач, Воплевидов, Взяткич, Гризоедов, Замучинский, Стягайло, Хоризматич, Шершик… Успеваете записывать? Есть среди них и иногородние, с области.

— Всех называйте!

После обеда Баздырев собрал оперативников отдела. Заглянул и Куроедов, чтоб не отставать от событий, поделился новостями.

— Представляете, Нетреба откопала, что Лупандер и Алла были одноклассниками!

— То есть вместе учились в одной школе? — уточнил Ребров.

— Потрясающая догадка, — похвалил Куроедов. — И это еще не все, Полина узнала, что Лупандер и познакомил на вечеринке Алку с Борей Зайцевым, к тому времени он был вдовцом.

— Здорово, — похвалил Баздырев, открыл блокнот с компроматом от Лупандера, стал зачитывать фамилии, адреса, телефоны. — Абсурдач, улица Садовая, дом 3, телефон 933-234-55-29, Воплевидов — улица имени Дударика, дом 4, Замучинский… Успеваете записывать? В общем, так, тупо по всем адресам, искать Аллу Свингер и девочку, приемную дочь, Алену Зайцеву, на вид 12–13 лет. Фотографии вам роздали, сами распределите между собой адреса и маршруты движения.

Когда оперативники ушли, Ребров, которого Максимыч попросил остаться, заметил:

— Я думаю, что она сейчас далеко.

— А я считаю, что она не уехала за пределы Московского региона, — задумчиво возразил Баздырев. — Вот что, Сергей, сделай-ка запросы по Интернету во все гостиницы Москвы с официальным письмом начальника МУРа, а я съезжу подпишу у шефа. Так быстрей будет. Бери в помощники кого хочешь из отдела… Я думаю, гостиничная история надоумит ее прятаться не у знакомых, а в гостинице.

— Откуда иногда выносят вперед ногами.

— Это если будет всякую дрянь в рот брать.

Через пару часов Баздырев получил необходимое письмо за подписью начальника управления уголовного розыска ГУВД по городу Москве, отсканировал его, скачал на флэшку.

— Генерал подписал письмо…

Ребров чувственно вздохнул.

— Понимаю, Серега, что в Москве гостиниц — хренова туча, да еще с присыпкой, но этот вариант надо отработать. Наш шеф сказал, можно задействовать любой компьютер в нашем ОВД, где есть выход в Интернет-пространство. У психолога, к примеру… Да, и Куроедов еще обещал подключиться со своими ребятами. Надо только распределить, кому чего.

— Задачу понял, — вздохнул Ребров. — Милиционер! Всемерно используй Всемирную паутину!

— Надо только между всеми по алфавиту распределить эти чертовы гостиницы от «а» до «я».

Ребров взял флэшку, протянутую Максимычем, поплелся в кабинет, где имелся «продвинутый» компьютер. Из-за режима секретности доступ в Интернет для сотрудников был строго ограничен, впрочем, большинство имели выход в «паутину» у себя дома. Хозяйка кабинета, пухленькая Нинель Семеновна, по специальности психолог, уже зная о распоряжении шефа, с плохо разыгранной обидой произнесла:

— Ну что ж, раз ваша работа важнее, не смею мешать. Ключ, пожалуйста, оставьте у дежурного. Я ушла…

— Прошу покорнейше извинить, Нинель Семеновна.

— Ничего-ничего… Кстати, вы ни разу не были у меня на беседе, — пожурила она. — Да как и все ваши ребята с розыска. А ведь у вас самая экстремальная служебная деятельность, предрасположенная к стрессам, психическим и психопатологическим процессам, которые могут принять необратимый характер.

— Какой ужас… А можно вас спросить, Нинель Семеновна, из какой службы к вам чаще всего приходят на исповедь?

— А это тайна, как и любой другой исповеди, — уходя, ответила Нинель. — Так что жду вас на сеанс психологической разгрузки.

Впрочем, Ребров, как и все сотрудники ОВД «Стригунино», прекрасно знал эту «тайну»: на «психологические этюды» регулярно хаживали тыловики-хозяйственники. И, наверное, небеспричинно. Они же сделали приличный ремонт в домашнем стиле, с непременными полочками, на которых тут же появились вазочки, миниатюрки, цветы в горшках, макраме и прочая канитель. В углу под вышитой салфеткой стояло какое-то техническое средство для пыток расслабляющей музыкой. Конечно, эта комнатушка и рядом не стояла с «джунглями» кабинета Аллы Свингер… Кстати, любил здесь подолгу психологически разгружаться и непосредственный начальник Нинели — подполковник Адам Нурейко, он же — заместитель по воспитательной работе начальника ОВД «Стригунино». Адам Иосифович выходил от психолога умиротворенно-опустошенным с непременной пухлой папкой документов под мышкой. А подчиненная, в соромливых пунцовых пятнах, выждав пяток минут, торопливо цокая каблучками, убегала домой.

Ребров, пообещав непременно записаться на прием, включил компьютер, вошел в Интернет, набрал позицию «гостиницы Москвы». Только на букву «а» сразу выплыл длинный, как портянка, список: от «Алены» до некой «Африканочки». Ребров приуныл: гостиничный бизнес в Москве стал прибыльным делом, наводнив столицу всяческими отелями, мотелями, гостиными двориками, «домашними уютами», «нумерами», «апартаментами», где «все включено» для временно одиноких мужчин.

Он вздохнул, вошел на сайт первой по списку гостиницы, «прицепил» послание на электронный адрес, шлепнул «ввод».

Гуд бай!

Тут же раскрыл и «оплодотворил» очередную гостиницу. На все действо, подсчитал Ребров, уходило около двух-трех минут. Значит, чтобы охватить полторы тысячи гостиниц Москвы, надо было… Сергей открыл калькулятор, сделал подсчет. Выходило 75 часов, более трех суток без сна и отдыха…

За этими расчетами его и застал Баздырев.

— Чего считаем?

— Через сколько часов я откину копыта.

— Ну и…?

— Более двух суток не выдержу.

— Не ссы… Генерал распорядился аналитиков подключить и ОРБ. Скинь им файл с письмом. Только сообщи, какие буквы мы себе оставляем. И не жадничай…

— Вот уж чего за мной отродясь не водилось, Василий Максимович.

Баздырев ушел, а повеселевший Ребров потянулся к телефону, чтобы согласовать работу с коллегами из МУРа.

— Есть такая буква в этом слове!

Вечером Баздырев больше по привычке заехал к Куроедову. Хозяин кабинета стоял спиной к окну и думал думу. Обернувшись к вошедшему, без предисловий заметил:

— В этой истории я все больше чувствую себя идиотом. Какой-то дьявольский спектакль, в котором сцепились Змея и Крыса. И есть кто-то Третий, кто стоит над ними. Ждет своего часа…

— Я бы сказал б…дский спектакль, — уточнил на свой лад Баздырев. — Учитывая, что все началось с проститутки. А «Третий» кто — призрак Зайцева, который явился на кладбище?

— Почему-то он явился только вам. Остальные и не заметили.

— Лупандер тоже засек, — возразил Баздырев. — Мы его спугнули.

— Кстати, у Зайцева нет брата-близнеца?

— Нет у него братьев. А может быть, этот Мистификатор, загримированный под Зайцева, решил довести до безумия Аллу и Лупандера? — предположил Баздырев.

— Я думаю, он скоро проявит себя в другом качестве.

— Каком?

— Мстителя! — пояснил как само собой разумеющееся Куроедов. — Вот только какое оружие он выберет?

Тут в кабинет буквально вломился Ребров, сорвал кепку-кожанку, стряхнул капли дождя.

— Нашли! — с порога объявил он. — Ребята из МУРа позвонили. Алла Сергеевна Свингер поселилась вместе с падчерицей в гостинице «Текстильная», в номере 320.

— Алла попалась — во Всемирной паутине… Как муха! — прокомментировал благую весть Баздырев. — Ордер на арест готов?

— А как же? Давно готов, — довольно отозвался Куроедов, потирая ладони.

— Ну, тогда — вперед, на задержание! — воззвал Баздырев. — Пока не смылась, волчица. Петрович внизу, на парах.

Жигуленок старчески крякнул, приняв в нутро троих увесистых мужиков. Петрович же, оценив их возбуждение, равнодушно бросил:

— Куда такая спешка в столь поздний час и в дождь?

— На задержание, Петрович, — ответил Баздырев.

— Это мы любим. Небось за неутешной вдовой?

— За ней. Гостиница «Текстильная».

— Это на 12‐й Криволоманой?

— Точно.

— Знаю такую…

Нет ничего тоскливее, чем в поздний субботний вечер, в промозглый дождь и слякоть оказаться во дворе больницы скорой медицинской помощи. Именно в эти минуты по ступенькам центрального входа БСМП поднимался высокий мужчина; сырой ветер рвал полы его темного плаща, но он не замечал этого и лишь перед стеклянными дверями поправил капюшон, закрывавший почти половину его лица. Он уверенно толкнул створку, вошел через вертушку в вестибюль, бросил вахтеру:

— Доброй ночи. Я из хирургии.

Вахтер сонно кивнул, поленившись почему-то спросить пропуск.

Человек в плаще между тем стремительно прошел по коридору, оставляя за собой на полу капли дождя, поднялся на второй этаж. Остановился он у палаты, где лежал раненный в ходе бандитского покушения Леонид Яковлевич Лупандер. Бдительная охрана, приставленная к ВИПу, состояла на сей час лишь из одного милиционера. Впрочем, толку от него было мало: сидя на стуле, он СПАЛ НА ПОСТУ, совершая чудовищное нарушение служебной инструкции!

Человек, пришедший с дождя, мельком глянув на спящего, тихо открыл дверь палаты и, войдя, так же бесшумно закрыл ее за собой. Перевязанный бинтами Лупандер, утомленный за день больничной скукотищей и размышлениями о судьбе фирмы, делами которой никто сейчас не занимался, забылся в тревожном сне. В синем свете ночника на тумбочке его напряженное лицо казалось неживым. В окно безжалостно светил уличный фонарь. Пришелец остановился у кровати; в плаще и капюшоне, опущенном на глаза, он был словно монах ордена иезуитов, пришедший исповедовать еретика перед путевкой на костер.

В зыбком сне Лупандер таки почувствовал, что в палате — чужой. Открыв глаза, он сначала увидел огромную тень на стене. А потом… дикий крик застрял в его горле. Напротив окна возвышался силуэт в плаще, лицо наполовину скрывал капюшон. Пришелец вдруг шагнул к кровати, остро пахнуло сыростью. Ужас парализовал Лупандера. Не в силах что-то вымолвить, он судорожно натянул до глаз одеяло, безнадежно пытаясь защититься.

Призрак погрозил пальцем, молча повернулся, тихо открыл дверь и бесшумно вышел, будто поплыл, не касаясь пола в коридоре. Упакованный в бронежилет милиционер, надежно и прочно обосновавшийся на стуле в обнимку с автоматом, и ухом не повел: на его устах сияла блаженная улыбка человека, не обделенного здоровым и крепким сном.

Таинственный гость растворился в глубине коридора, так же тихо прошел сквозь стеклянные двери, кивнув на прощанье озадаченному вахтеру.

Лупандер в полубезумном состоянии, поджав к подбородку колени, сидел на кровати и трясся от страха. В свете ночника капли пота на его мертвенном лице отливали синевой…

А дождь, судя по всему, зарядил надолго. Прохожие в бестолковой зонтичной толчее прыгали через лужи, а у кого не было нейлонового щита от стихии, закрывались целлофановыми пакетами супермаркетов, предоставляя таким образом им бесплатную рекламу.

«Дворники» жигуленка исправно разгоняли дождевые струи, а Петрович, поругивая нерасторопных водителей иномарок, неожиданно заметил:

— Вечером в дождь по центру Москвы одно удовольствие ездить.

— Интересно почему? — спросил Ребров, которому, как молодой гончей, застоявшейся на псарне, не терпелось поймать жертву.

— Во-первых, воздух чище…

— А во-вторых?

— Во-вторых, красивше. Смотри, как на мокрых тротуарах огни отражаются.

— Ни разу не обращал внимания… И в самом деле красиво.

— Ты, Петрович, у нас просто поэт, — заметил Куроедов.

— Покрутишь с мое баранку, тоже станешь. Красота — она вокруг, только ее замечать надо.

К гостинице подъехали уже ближе к полуночи. Баздырев сунул удостоверение охраннику.

— Уголовный розыск. У вас в одном из номеров проживает вместе с дочерью находящаяся в розыске гражданка Свингер Алла Сергеевна.

Охранник встрепенулся:

— Я должен…

— Вы ничего не должны, — сразу внес ясность Баздырев. — Сохраняйте равнодушие.

Куроедов не удостоил секьюрити взглядом, а следовавший последним Ребров, сверкнув удостоверением, погрозил пальцем:

— Федеральный розыск!

Охранник потянулся к радиостанции, висевшей на поясе, Ребров, заметив это, пресек:

— Никому ничего сообщать не надо.

По долгой ковровой дорожке «три богатыря» подошли к номеру. Баздырев негромко постучал.

Спустя несколько мгновений послышался раздраженный голос Аллы.

— Кто там?

Ответил Куроедов:

— Алла Сергеевна, я, следователь прокуратуры Куроедов, имею санкцию на ваше задержание. Откройте!

Из-за двери донесся обреченный голос:

— Какие же вы все тупые!

После затянувшейся паузы Баздырев вновь постучал. Дверь неожиданно распахнулась, на пороге стояла Алла, одетая в джинсы и короткую куртку.

— Ну, проходите, надевайте наручники, ребенку тоже будете надевать? — Глаза женщины сверкали ярче электросварки.

Протиснувшись боком, чтоб не задеть пышущую грудь Аллы Сергеевны, «гвардейцы правосудия» прошли в гостиничный номер-люкс. Алена тоже успела одеться в трико. Она сидела на не застланной кровати и равнодушно смотрела на ночных визитеров.

— Неужели вы не понимаете, что я не от вас скрывалась? — с тоской произнесла Алла. — Я же не последняя дура, понимаю, что вы первым делом все гостиницы проверите. И вам сразу дадут информацию… Мне надо пересидеть, переждать. Мне и дочке угрожает смертельная опасность. Мы не хотим отправиться вслед за Борисом!.. Ну, как вам еще разжевать? Какие же вы тупые…

Куроедов, не отреагировав на грубость, подчеркнуто спокойно объявил:

— Алла Сергеевна, официально сообщаю, что против вас возбуждено уголовное дело о причастности к покушению на убийство гражданина Лупандера. И избрана мера пресечения — задержание.

— О боже!.. — закатив глаза, простонала Алла. — Прости их, ибо не ведают, что творят. Силы небесные, за что же такие испытания? У меня мужа убили, а теперь вы уничтожаете меня на глазах ребенка!

— Вам хватит двадцати минут, чтобы собраться? — выждав паузу в жгучем монологе, спросил Куроедов.

— Мне нечего собирать!

Свингер открыла дорожный чемодан на колесиках, демонстративно начала швырять туда белье, вещи из шкафа, косметику и прочие дорожные аксессуары.

— Ничего, ничего, найдется и на вас управа… районные пинкертоны! Не получится ничего! Дырки в вашем тупом следствии мною не заткнете!

Резким движением она закрыла чемодан, рванула замок-«молнию», но не вышло… Ребров метнулся было помочь, но Алла жестко пресекла его джентльменские поползновения.

— Не надо! Добренький нашелся.

Наконец чемодан удалось закрыть. Она поставила его на колесики, гордо вскинула голову.

— Пошли, Аленушка, в тюрьму!

— Сама иди! — неожиданно ответила девочка.

Первым в коридор вышел Ребров, за ним Куроедов с папочкой под мышкой, потом Алена, Алла с колесным чемоданом, последним в процессии был Баздырев. Он и сообщил перепуганной дежурной по этажу, что клиенты переселяются в другую гостиницу. Улучшенного типа.

Лупандер до утра не сомкнул глаз. Он даже не отважился прилечь, чтобы, не дай бог, во сне или наяву вновь не застал бы его врасплох гость из преисподней. Третьего пришествия его психика бы не вынесла. Когда больной унял дрожь, сотрясающую его тело, он поднялся и, собравшись с духом, выглянул в коридор. Вид безмятежно спящего постового потряс его. Но в ту минуту у него не было сил устроить разнос «форменному» разгильдяю. Он потряс милиционера за плечо, тот встрепенулся, поспешно вскочил, отработанно схватив АКМ на изготовку, наставил на Лупандера. Узнав больного, он сконфузился, откашлялся и попросил:

— Извини, браток, закемарил. В три смены приходится работать. Никому только не говори, ладно? А то меня премии лишат. А у меня трое детей.

Лупандер с тихой ненавистью посмотрел на постового, неопределенно покачал головой.

— Ты никого не видел, кто ко мне в палату заходил?

— Не видел, — недоуменно ответил милиционер. — А кто приходил?

— Кто-кто… Х… в манто.

— Ну, ты серьезно скажи, мужик, кто приходил-то?

Тяжко вздохнув, Лупандер ответил:

— Если б я сам знал…

— А может, почудилось? — с надеждой спросил милиционер. — Новокаиновая блокада глюканула…

— Я и сам бы хотел, чтоб оно почудилось…

Утром, даже не глянув на принесенный завтрак, Лупандер набрал мобильный телефон жены и, не вдаваясь в подробности, потребовал срочно с водителем привезти ему одежду. Жена, понимая, что костюм от «Большевички», увы, уже не вернуть, без лишних вопросов, выбрав из всего разнообразия строгий черный костюм, достала его из шкафа, наскоро погладила белую рубашку, уложила все в темный чехол с замочком, мимолетно напомнивший ей мешок для транспортировки свежих покойников.

Через час костюм был доставлен в палату. Лупандер распорядился, чтобы водитель ждал его. Темный чехол с замочком тоже вызвал у него ассоциацию с упаковочным изделием для трупов, а траурный костюм, выбранный женой, привел чуть ли не в бешенство.

— Дура, другой, что ли, подобрать не могла! Добить меня все хотят! — прорычал он, приведя в изумление постовых (пришла новая смена, ничего не знавшая о ночном происшествии).

Но выбора не было — и времени тоже. Затягивая пурпурный (цвета крови!) галстук, Лупандер обреченно подумал об удавке, ощутимо сжимавшейся вокруг его шеи. Эта худая мыслишка подвигла его решительно снять галстук. Он запихал его в боковой карман и, прихрамывая, вышел из палаты. Сержант полюбопытствовал, увидев больного при полном параде:

— А вы куда, уважаемый, на перевязку?

— На перестрелку… — буркнул Лупандер.

Постовые дружно рассмеялись.

«Побег» из больницы прошел буднично и даже скучно. Вахтер посмотрел на человека в черном оловянным взором, отметил механически, что в руках лишь свернутый чехол и за пазуху ничего не напихано. Лупандер, не удостоив служивого взглядом, подумал: «Да кому я тут нужен?»

Доковыляв до автомобиля, Лупандер грузно, стараясь не побеспокоить ногу, уселся на заднее сиденье. Подлец-водитель — рыжий увалень лет тридцати с остатками среднего образования, даже не удосужился открыть дверцу. «Это все Борис, только под себя авторитет персонала затачивал. Господин Верховный Президентствующий…» — с раздражением вспомнил покойного.

— Куда поедем, Леонид Яковлевич? — учтиво спросил водитель.

— В милицию.

— В «Стригунино»?

— Да.

Расположившись, Лупандер расстегнул верхнюю пуговку рубашки и призадумался. Предстояло «давать показания» этой прокурорско-ментовской своре. И что он скажет: в палату приходил призрак Бори Зайцева? А постовой — ничего не видел и не слышал! Что он — дурак, что ли, полный, сознаваться, что дрыхнул на стуле? И вдруг, словно вспышка, Лупандера осенило: «Как же я раньше не догадался, дурак, простофиля! Это же милицейская подстава! Сколько в газетах писали про «оборотней» в погонах! Все думают, это в другом месте, в другом околотке, с другими случается, а меня не коснется… А вот я и попал!» — Мысли Леонида Яковлевича приняли центростремительный характер, в нарастающем круговороте событий он почти физически почувствовал под собой воронку, которая могла утянуть его, не оставив на поверхности и пузырей.

— Врешь, не возьмешь! — вырвалась у него чапаевская фраза из одноименного фильма.

Водитель, проезжавший в этот момент мимо «голосовавшей» девицы, тут же недоуменно отреагировал:

— Я и не собирался, Леонид Яковлевич!

Лупандер отмахнулся:

— Это я о своем, девичьем…

«Значит, они ждут, когда я приеду, — стал лихорадочно выстраивать позицию Лупандер, — и стану рассказывать, как ко мне в гости приходил призрак, похожий на Зайцева. Постовой, скотина, конечно, будет все начисто отрицать, напишет объяснительную, рапорт, будет клясться на Уголовном кодексе… А тебе, Леня, предложат пройти психиатрическое освидетельствование. В результате эти душегубы поставят веселенький диагноз, что-то в духе: “острая шизофрения, развившаяся на фоне посттравматического синдрома, с ярко выраженной манией преследования и галлюцинациями…”» Сочинив себе приговор, Лупандер тяжко вздохнул.

Водитель обернулся:

— Болят… раны?

— Душа болит… Скажи, Степан, я похож на сумасшедшего?

— Да вроде нет, — поторопился заверить водитель, по опыту зная, что промедление ответа на такие неожиданные вопросы начальства «смерти подобно», то есть дадут в самый нежданный момент под зад и спасибо не скажут.

— Ты сомневаешься? — мрачно спросил Лупандер.

И Степан, прикусив язык, обреченно понял, что именно сейчас он угодил в эту ловушку, да не ловушку, а в медвежий капкан со смертельными стальными зубьями…

— Да нет, что вы, Леонид Яковлевич, — заюлил Степан, чувствуя, что финансовый кризис, обвалившийся на страну, всей своей мегатонной массой опустился прямо на него. В одно мгновение вспыхнули — пролетели перед взором — онемевшая жена и трое его голодных детей. — Простите, ради бога, ляпнул, не подумав, простой я, как палка, из деревни… я имел в виду, что только специалист в этом деле разбирается…

— Ладно, молчи уж, специалист, — оборвал Лупандер, подумав с досадой, что этот его странный вопрос простой Степа обязательно припомнит «там, где надо». — Останови машину.

Степан изысканно припарковался к ближайшему тротуару: до ОВД оставалось пара кварталов. Лупандер хотел выйти из машины, «причесать» спутавшиеся мысли, но вспомнил о раненой ноге и ограничился лишь открытой дверью.

«Стоит ли ехать к ментам на посмешище? А если и вахтер не вспомнит человека в плаще? Был дождь, все ходили в плащах. Да и он, скорее, с ними заодно, их же из ментов и набирают. Сунут баксов пятьсот — и он заткнется…» Лупандер поскреб затылок, почувствовав в пальцах перхоть: три дня голову не мыл… Определенно в больницу возвращаться не стоит. Третье пришествие призрака может стоить не только седых волос, но и летального инфаркта, как у пана Философа из гоголевского «Вия». И Леонид уже было решился позвонить школьному товарищу, который процветал на ниве торговли окорочками и куриной требухой, и попросить «политического убежища» на его загородной даче, с конспиративными выездами оттуда лишь на перевязки… Но, прикинув так и этак, горестно понял, что это не решение проблемы, а лишь попытка от нее спрятаться. «Снимут бинты, и останутся шрамы», — пришла в голову почти стихотворная мысль, которую вдруг навязчиво захотелось продолжить: в юношестве Леня писал стихи, и не только в студенческую стенгазету, а сочинял и любовную лирику. Посвящал стихи молоденьким девушкам и зрелым женщинам, не без помощи сладких куплетов получая их жаркие ночные ласки. В конце концов сочинять каждый раз эксклюзив для новой дамы сердца поднадоело, и Леня с успехом стал использовать старые клише, вставляя в них очередное имя.

«Старые клише, — с грустью вспомнил Лупандер грешки юности. — Остались в душе…»

— У тебя бумага и ручка есть? — спросил он у водителя.

— Есть, конечно, — радостно отозвался Степан.

Он вытащил из-за козырька замусоленный шоферской блокнотик-отрывничок и ручку, которой делались отметки в путевках.

— Пойдет?

— Сойдет… Для солнца русской поэзии.

Леня, как в былые годы, тут же ухватил кончик ручки зубами, развалился поудобней и стал творить. Строки полились обильно, как вино из кувшина вакханки. Видно, дало знать пережитое…

Через час Лупандер вновь приехал в «околоток», спросил у дежурного, где Баздырев или Куроедов.

— Вам ведь в изолятор, по личному желанию? — вежливо спросил офицер.

— Да, — кивнул Лупандер, поправив увесистую спортивную сумку на плече.

— Пойдемте, сударь, я вас провожу к Мордасюку.

Дежурный открыл дверь с защелкой, они прошли по коридору — прямиком в помещение изолятора временного содержания. Мордасюком оказался образцово-показательный прапорщик, с каменным лицом идола с острова Пасхи, но при этом изысканно пахнущий одеколоном «Шипр». В жесткой, как и положено, форме он тут же провел процедуру осмотра «задержанного» Л.Я. Лупандера: руки на стенку, ладонями на выверт, ноги вширь до упора с подбивкой — «раскоряка». «Снять пиджак, рубашку, галстук, ремень, штаны, приспустить трусы, развязать шнурки — клади на стол, открыть рот. Вывернуть содержимое карманов. Одеться». Расческа, платок, бумажник с документами, ключи прапорщика не заинтересовали, зоркий взгляд Мордасюка застыл на оторванных из блокнота страничках.

— А это что? — подозрительно спросил он и прочитал: «Старые клише, старые клише, Истертые буквы остались в душе. Слова — сочетанья, ноты — октавы, Что нужно творцу для подлинной славы?..» Так-так… «Истертая бронза сверкает…» — в деньгах! Это что — пособие для фальшивомонетчиков в завуалированной, так сказать, форме?

— Да какое еще пособие?! Каких деньгах?! — ужаснулся Лупандер. — Это мои стихи, так сказать, грешил в молодости. Сейчас тоже вот попробовал, так сказать, осенило…

— Грешил, говоришь, — зловеще усмехнулся Мордасюк и постановил: — Пособие приобщим к уголовному делу! Следствие разберется… — и по-свойски добавил: — Мордасюка, гражданин заключенный, не обманешь! Я за службу знаешь, сколько бдительности понапроявлял? У меня благодарностей и поощрений больше, чем у тебя волос на голове! Я даже находил иголки, спрятанные под ногтями!

Лупандера передернуло, и ему уже не стало жаль своих стихов.

А прапорщик принялся за содержимое спортивной сумки. На люминесцентный свет появились французский коньяк, колбаса сырокопченая, огурцы зеленые, шоколад, маца, печенье и халва. Он прощупал по миллиметру спортивный костюм и смену белья, вытащил и положил обратно в сумку туалетные принадлежности. Понюхав, поставил рядом с коньяком одеколон «Superman» американского разлива.

— Все это не положено! — показал Мордасюк на продукты, коньяк и одеколон.

Лупандер отважился возмутиться:

— Позвольте, у меня по договоренности другой режим — договорной.

— А ну, закрыл хлебало! Еще скажи — коммерческий! — сурово, но беззлобно отреагировал страж порядка. — Режим тут один, дядя, особо строгий. Ну а для таких, как ты, ерепенистых — просто беспощадный.

В завершение Мордасюк проверил содержимое положенного количества сигарет — способом разламывания их пополам.

«Казнь» сигарет настроила в конце концов Лупандера на веселый, этакий философско-созерцательный лад.

— А вы какой одеколон используете, товарищ прапорщик, — «Тройной» или «Шипр»?

— А тебе-то чего? Ну «Шипр».

— Хочешь, я тебе свой подарю?

— Не хочу. У него запах больно хреновый, какой-то голубоватый, — отреагировал он и задушевно пооткровенничал: — Тут, чтоб тюрьмой, чтоб вашим братом не провоняться, «Шипр» лучше всего подходит. А это все свое, спиртные и пищевые продукты… — он показал на стол, — получишь, когда освободишься. Вопросы?

— Все понятно.

— Загудной! — крикнул прапорщик в коридор, разделенный на решетчатые двери.

Из подсобного помещения выглянул сержант, отомкнул ломовым ключом замок, вошел, поигрывая наручниками и напевая:

— Живу без ласки, боль в душе затая, всю жизнь быть в маске — судьба моя!

— Давай его в пятую.

— Понял. — Прервав арию, Загудной приказал: — Руки за спину, гражданин!

Лупандер пожал плечами; игра по его заказу приобретала все более насыщенный колорит. Сержант быстро замкнул на его запястьях наручники, прихватил облегченную сумку. А Мордасюк в мгновение ока вздернул, как на дыбе, сцепленные Ленины руки. Он ойкнул, крякнул, взвыл от обиды, но, получив легкого пинка коленкой, бодро пошел без вербальной команды, под заботливыми руками конвоиров.

И тут, надо же такому случиться, навстречу, на допрос, вели Аллу Сергеевну. Без наручников. Она мгновенно цепким женским взглядом оценила метаморфозу, произошедшую со щеголеватым Лупандером, которого, согбенного, как особо опасного преступника, вели в позе «ласточки»: в ботинках без шнурков, расхристанного, без галстука, со спадающими штанами.

— Кого я вижу? — с неподдельной радостью воскликнула Свингер. — Привет компаньону!

— Здравствуй, Аллочка! — Лупандер с трудом, как черепаха, задрал голову. — Ты поменяла прописку?

— Ты, я вижу, тоже.

— Приходи вечерком на новоселье, посидим, поокаем, — бросил напоследок Лупандер.

— Непременно загляну, Ленечка!

Конвоиры, дав компаньонам возможность накоротке пообщаться, повели подопечных, каждого своей дорогой: Лупандера — в камеру, Аллу — к следователю.

С утра Полина отпросилась с работы, сославшись на личные дела. К двум часам она пошла на кладбище. Женя Кавычкин накануне сообщил ей, что похороны Василия состоятся в полдень, а людей будет немного… В эти горькие и безнадежные минуты прощания Полина не хотела быть объектом чьего-то внимания, отвечать на вежливые вопросы, кем она приходится покойному. Да и действительно, кто она — просто несостоявшаяся подруга, возлюбленная…

Полина подошла к свежей могилке, усыпанной цветами: здесь были алые и белые розы, анютины глазки, астры, пионы… Как будто прощавшиеся хотели воздать этим многоцветьем оборванную жизнь, в которой больше было черно-белого и печального… С фотографии Василий улыбался — грустно и с какой-то своей тайной мыслью. Поля положила букет ромашек и подумала, что цветы на холмике похожи на бабочек, готовых веселым разноцветным взрывом взмыть под дуновение ветерка.

Когда Полина вернулась домой, она распахнула настежь балконную дверь, открыла стеклянные домики, где обитали ее любимицы, взяла опахало из павлиньего пера и осторожно взмахнула, будто приглашая к танцу. Бабочки взмыли и закружили по комнате в ярком цыганском хороводе: царственный махаон, аполлон в изысканно белом, как жених, перламутровка в тигровом манто, адмирал в черном с красным подбоем, тополевый ленточник будто в «черкеске», шафрановая желтушка в золоте с черным… Последним взмыл бражник «мертвая голова», будто давая понять, что все вокруг — мирская суета, и только ему ведом смысл существования… В своем танце, подгоняемые ветром павлиньего пера, в порхающем разноцветном веселье бабочки наконец увидели путь к новому неведомому миру и стайкой, потом вереницей, как маленькие журавлики, потянулись к солнцу… Лишь большой ночной павлиний глаз не реагировал на опахало, которое, будто в насмешку, скопировало узоры его королевского платья… Хозяйка осторожно подставила ладонь, и он не преминул воспользоваться приглашением… Полина вышла на балкон, слегка подтолкнула любимца. Он взмахнул крыльями, ринулся вниз, подальше от ослепительного солнца, оглядевшись и сделав круг, укрылся в прохладной тени листьев клена, в ожидании, когда вместе с ночью настанет его время…

Вечером, как обычно, Куроедов и Ребров собрались у Баздырева — подвести безутешные итоги. На авансцену вышел призрак сожженного в геенне крематория Бориса Зайцева. Такого в практике ни у Баздырева, ни у Куроедова еще не случалось. Что касалось опера Реброва, то он был просто в восторге, так как втихаря уже собирал материалы для будущих мемуаров.

— Надо по-быстрому задокументировать показания Лупандера, перед тем как докладывать руководству, — заметил Куроедов. — В деле появился призрак: просто курам на смех!

— И Куроедову тоже, — добавил Баздырев.

— Прославиться можем мама не горюй! — подал голос Ребров.

Почесав нос, Куроедов мрачно сообщил:

— Из городской прокуратуры звонили, наорали, вы что там, с ума посходили: вдову в изолятор посадили, предъявили совершенно бездоказательные обвинения! Да еще приплели, что Аленка с ней в камере сидит.

— Откуда накат? — расслабив галстук, спросил Баздырев.

— От депутата госдумы, назвали замыленную фамилию, из головы вылетела… Да еще гильдия московских адвокатов выступила с протестом. Короче, срочно надо изменить меру пресечения, — подытожил Куроедов. — Сейчас ее приведут.

И действительно, тут же открылась дверь, конвойный пропустил вперед Аллу Сергеевну, сам остался на пороге. На устах женщины играла легкая усмешка.

— Присажива… — предложил Баздырев, но, вспомнив, что мадам не нравится слово, поправился: — Садитесь, располагайтесь, Алла Сергеевна.

— Сяду, сяду, но не так, как вы хотели, — победно улыбнулась Свингер, изящно села на инвентарный стул и вытянула ноги.

— Алла Сергеевна, мера вашего пресечения — содержание под стражей — изменена на подписку о невыезде, — сообщил Куроедов. — Пожалуйста, распишитесь вот здесь.

Он протянул бланк с текстом. Алла, мельком глянув, подписала и подвинула Куроедову.

— Где Алена? — холодно спросила она.

Ответил Баздырев:

— Как и обещали, отвезли домой, зашли к вашим соседям, попросили присмотреть.

— Так я могу идти, господа уголовные сыщики?

— Всего лишь один вопрос, Алла Сергеевна, — остановил Баздырев. — Вы женщина умная и прекрасно понимаете, что мы… тоже, в свою очередь, хорошо сознаем, что в устранении Лупандера больше, чем вы, никто не заинтересован. Он мешает вам, как старый натертый сапог.

— С гвоздем! — уточнил Ребров.

— Поэтому мы все равно докажем, что это именно вы послали наемного убийцу. Рано или поздно. Даю вам слово.

Алла наигранно расхохоталась. Успокоившись и даже вытерев платочком слезинку, сказала:

— А хотите, я скажу, кто стрелял в тот вечер в Лупандера?

— Будьте любезны, — степенно кивнул Баздырев.

— Он сам.

— Неоригинально, — отреагировал Баздырев.

— Не верите? Тогда попросите судмедэксперта осмотреть его раны. И еще сделать рентген. Это, господа, всего лишь наружные дырочки на коже, сделанные скальпелем с обеих сторон плеча и ноги… А перед тем как сделать эту… микрохирургию, Лупандер изрешетил из пистолета свой старый «мерседес».

— Бред какой-то! — Баздырев переглянулся с коллегами. — И откуда же вы это знаете?

— А это уже второй вопрос, мальчики… — наслаждаясь произведенным эффектом, ответила Алла. Сыщики оцепенели. — Желаю всего хорошего. Ну а кто меня проведет? Ну, будьте же джентльменами!

Ребров быстро вскочил, выразив острое желание сопроводить.

— Прощайте! — Алла театрально помахала рукой.

— А если это правда? — в замешательстве произнес Куроедов, когда закрылась дверь. Он снова стал чесать свой нос, что с ним случалось в самые драматические моменты развития событий.

— А если это подстава? — заметил мрачно Баздырев. — Представляешь, какая вонь поднимется, когда мы размотаем его раны и выяснится, что она провела нас, как последних лохов!

Куроедов подошел к окну, проводил взглядом Аллу Свингер, которая села в подкативший автомобиль, откашлялся:

— Деваться некуда. Тянуть нельзя. Выносим постановление, пусть судмедэксперт сделает осмотр и заключение.

За Лупандером пришли с утра. Ночью он плохо спал, в камере было душно, он долго ворочался, не мог заснуть. Когда же забылся в чутком сне, его сразу стали атаковать кошмары. Видно, аура, по известным причинам, была здесь нелучшей. К нему во сне два или три раза приходил Зайцев: он снова стоял над ним в черном плаще, в капюшоне — и без лица. Эти пришествия были настолько явственными, ощутимыми, реальными, что Лупандер, в ужасе просыпаясь, озирался, ища по углам видение. Он вытирал простыней пот на лице, снова пытался уснуть. Единственное, что успокаивало, здесь, в камере-одиночке, он был в относительной безопасности.

Утром, под конвоем посетив туалет, он вновь вернулся в камеру. Потом принесли завтрак — какие-то жуткие макароны с подливой отвратительно коричневого цвета. Лупандер смог выпить только чай. Контролер поинтересовался: не голодовку ли объявил гражданин? Леонид отмахнулся, мол, нет аппетита. А прапорщик Мордасюк душевно научил: «Ежели затеешь голодать — обязательно надо об этом объявить. В официальном порядке. Потому как дело это подучетное». Лупандер не ответил, лег на нары. «Надо будет каких-то газет или книг попросить», — подумал он.

И тут за ним и пришли, объявив, что поведут на эксперимент. Что за эксперимент, не сообщили, и всю дорогу в автозаке Лупандер ломал голову, куда его везут. А привезли в бюро судебно-медицинской экспертизы на площади Журавлева.

В медкабинете с приветливыми улыбками его ждали Куроедов и Баздырев. За столом сидел крепкий бритый наголо мужчина в белом халате, по всей видимости, судмедэксперт.

— Как спалось? — спросил Баздырев.

— Терпимо, — не стал уточнять Лупандер.

А Куроедов, официально посмотрев на Леонида Яковлевича, сообщил:

— Гражданин Лупандер, поступила информация, что ваши ранения — лишь имитация таковых. Поэтому принято постановление провести медицинскую экспертизу. Заодно и повязочки сменим.

— Вы с ума сошли! — взвился Лупандер. — Какая, к черту, имитация?! В меня стреляли, я чудом остался жив! Я отказываюсь. Вы не имеете права! Да это просто какой-то ГУЛАГ!

— Вы имеете в виду «Архипелаг ГУЛАГ»? — уточнил Баздырев.

— Именно! — ядовито произнес Лупандер.

— Произведение Александра Исаевича Солженицына?

— Да, но какое это сейчас имеет отношение?

— Я тоже так считаю, что архипелаг ГУЛАГ к нам никакого отношения не имеет, — согласился Баздырев.

— А чего вы боитесь? — пожал плечами Куроедов. — Эксперт посмотрит и подтвердит вашу версию. И вопрос будет исчерпан.

— Это у вас будет исчерпан, — резким, будто гвоздиком по стеклу, голосом ответил Леонид. — А у меня откроются раны, начнется нагноение со всеми последствиями. Я отказываюсь!

— Хорошо, тогда мы сделаем рентгеновские снимки раневых каналов, — тут же предложил Куроедов: этот вариант, лежавший на поверхности, уже предусмотрели. — Прошу вас пройти в рентгенкабинет.

Судмедэксперт, до этого молча ждавший развития событий, поднялся:

— Пройдемте, потерпевший. Ничего страшного, процедура абсолютно безболезненная. Зато восторжествует истина!

И он под локоток подтолкнул Лупандера к выходу. Тот с явной неохотой подчинился.

В рентгенкабинете врач-рентгенолог попросил Леонида снять рубашку и штаны. Потом по его команде Лупандер с каменным выражением лица лег на противно-холодный стол, и рентгенолог поочередно сделал снимки плеча, затем ноги. Тут же аппарат распечатал рентгеновские изображения частей тела.

Врач глянул на них, потом, с интересом, на одевающегося Лупандера, многозначительно протянул:

— Та-ак.

Лупандер, поняв все без комментариев, оглянулся на дверь, тихо произнес:

— Скажите, с вами можно договориться? Назовите цену.

Рентгенолог усмехнулся:

— Со мной — можно, но вот с рентгеном — тяжеловато.

Он показал Лупандеру распечатанные снимки.

Леонид попытался сделать еще одну попытку подкупа, но в кабинет вошел судмедэксперт. И рентгенолог тут же протянул ему снимки.

Вслед заглянули Куроедов и Баздырев. Лупандер поскучнел.

Повернувшись к заинтересованной аудитории, рентгенолог, как на лекции в медвузе, показал злополучные снимки и прокомментировал:

— Раневые каналы отсутствуют и в первом, и во втором случаях. Имеются лишь наружные повреждения кожи, не опасные для здоровья.

Лупандер вытер обильный пот и пошел в последнюю атаку:

— Чепуха, бред, это подлая провокация, я буду требовать независимую экспертизу!

— Замечательно, — прогудел Баздырев. — Заодно сделаем эксгумацию ваших ран.

— Я еще не покойник! — процедил Лупандер, надевая пиджак. — Ну, ладно, я пошел.

Баздырев и Куроедов, недоуменно переглянувшись, одновременно спросили:

— Куда?!

— Домой. Куда еще? — хмуро разъяснил Лупандер.

— Ваш дом — изолятор, гражданин Лупандер, — наставительно пояснил Куроедов. — Есть постановление о вашем содержании под стражей.

— Господа, вы чего, белены объелись?! — У Лупандера отвисла челюсть. — Мы же договаривались, что я нахожусь там временно по причине известных вам обстоятельств.

— Нет ничего более временного, как постоянное, — развел руками Куроедов. — Постановление о возбуждении уголовного дела вам предъявят завтра.

— Это какой-то театр абсурда! Мы же договаривались, у вас что — память отшибло? — Лупандер переводил взгляд с Баздырева на Куроедова. Затем попытался найти сочувствия у экспертов: — Я попросил этих джентльменов спрятать меня от наемных убийц в камере.

Эксперт, пожав плечами, заметил:

— Наше дело — экспертиза. — И глубокомысленно добавил: — Никогда не надо играть в тюрьму.

— Я требую адвоката! — выпалил Лупандер. Лицо у него пошло красными пятнами.

Куроедов степенно поблагодарил рентгенолога, и все вышли в коридор. Эксперт пошел оформлять заключение, а Баздырев на ушко вкрадчиво спросил у Лупандера:

— Кстати, Леонид, а сколько вы заплатили хирургу в больнице скорой помощи?

— Ничего я не платил! — буркнул Лупандер.

— Ну, скажи, как мужик мужику: дырки на коже штопором делал? — на полном серьезе спросил Баздырев.

— Что я тебе — алкаш какой-то? — буркнул Лупандер, но тему развивать не стал.

Едва эксперт отдал Куроедову заключение с приложенными снимками, как появился конвоир. Лупандер растерянно посмотрел на него, а тот деловито спросил:

— Домой?

— Да, в изолятор! — подтвердил Куроедов.

— Руки за спину! Пошел! — скомандовал прапорщик.

Посмотрев вслед отъехавшему автозаку, Куроедов заметил:

— Мы до сих пор не опросили Алену.

— Угу. Причем надо сделать так, чтобы не узнала Алла.

— Сейчас, когда будут делить фирму, она сделает все, чтобы падчерице ничего не досталось, — убежденно сказал Куроедов.

— Это в лучшем случае. А девочку я встречу сегодня же после занятий в школе.

— Девочку с каменным сердцем, — вырвалось у Куроедова.

Баздырев посмотрел на часы: было уже полпервого. Он позвонил Петровичу, потом Реброву, назначил место встречи — на Хорошевском шоссе, неподалеку от 248‐й средней школы, там, где училась Алена Зайцева.

Минут через сорок, заняв привычные места в жигуленке, Баздырев и Ребров приготовились начать странную слежку за девочкой с каменным сердцем.

— Слышь, Петрович, — подал голос Баздырев. — Когда в седьмых классах уроки заканчиваются?

— Спроси чего полегче, у меня уже внуки в детский сад ходят. В 19.00 забираю, когда не моя смена.

— А твой, Серега, кажись, еще до детсада не дорос? — спросил Максимыч у Реброва.

— Сынуля в яслях, на втором курсе, — с гордостью ответил Ребров.

— А у тебя-то, Максимыч, дочка в каком классе? — спросил Петрович.

— В одиннадцатом! — порывисто вздохнул Баздырев. — Время летит, дети растут, а мы все в засаде… Поехали к школе, там разберемся.

Типовая 248‐я школа состояла из двух корпусов, соединенных сквозными рукавами-коридорами. Первый корпус был построен еще до войны. Во время обороны Москвы там располагался военный госпиталь. Второе типовое П-образное здание построили где-то в 70‐х годах. Таким образом, средняя школа на Хорошевке сочетала в себе архитектурные традиции советской довоенной школы и эпохи строительства развитого социализма. Новому же корпусу пришлось пережить крах коммунизма и войти в эпоху пещерного капитализма.

— Давай останови здесь, чтобы выход был виден, — попросил Баздырев. — Гляди, дети выходят… после уроков. А, это младшие классы… Ждем. Интересно, сколько здесь выходов?

— Не меньше двух, — пояснил Петрович, — как в каждой порядочной школе.

— Ну что, ждать еще не меньше часа, — определил Баздырев. — Возле школьных дверей маячить не хочется, тем более Алена может отказаться от общения, вдруг одноклассники увидят, тут много нюансов, девочка непростая. В общем, давай, Серега, иди на вторую калитку, увидишь девочку, сразу отзвонись.

— Понял, пойду и приму вид встречающего папы.

Ребров ушел, а Баздырев, «стрельнув» у Петровича «Приму», вдруг спросил:

— Как ты думаешь, Петрович, что должна чувствовать, да что там чувствовать… как жить дальше девочке тринадцати лет, когда она узнает подробности, при каких обстоятельствах ушел в мир иной ее папочка? Отравлен гостиничной проституткой!

— Просто ужас… не приведи господь. Ты думаешь, Алла все рассказала ей?

— Я просто уверен в этом. Она женщина циничная и расчетливая. Во-первых, рано или поздно девочка все равно бы узнала всю правду о смерти отца от «доброжелателей». Во-вторых, так она заработала у падчерицы «баллы», дав понять, что именно она в этой ужасной ситуации остается единственно близким, искренним и честным человеком, в общем, чисто по-женски — подругой. Ну, типа все мужики — сволочи… Есть и третий момент — наследие фирмы. У девочки двойной шок: смерть отца, да еще в постели у проститутки! Именно в это время она сделает все, чтобы Алена не вошла в число наследников фирмы. Как она это сделает, мы скоро увидим…

— И вы будете ждать, пока она это устроит? — пробурчал Петрович.

— А вот чтобы это не случилось, я хочу с девочкой и поговорить.

— Дело непростое…

— Она замкнулась в себе, внешне спокойна. А сколько слез пролила — наверное, и Алла не знает.

Из дверей школы хлынул новый поток учеников, уже средних классов: двенадцати-четырнадцатилетние. Возбужденные, веселые, ликующие всего лишь от окончания школьных занятий, мальчишки и девчонки сбивались в маленькие стремительные стайки, как льдинки в половодье, задиры-пацаны и беззаботные верещуньи в косичках, горящие глаза. Повсюду смех, крики, визг, летающие над головами рюкзаки, догонялки, веселая толчея…

Максимыч не сразу заметил Алену среди ее сверстников. Она мало чем отличалась от них: типовая форма, рюкзачок за спиной, улыбка до ушей. Она попрощалась с двумя подружками и пошла в сторону Хорошевского шоссе.

Баздырев сделал короткий звонок Реброву: мигом лети к машине! Пока ждали Серегу, чуть не потеряли Алену из виду. Чтобы пообщаться с девочкой не на виду всей школы, решили проехать за ней небольшое расстояние на машине.

— Мы, как сексуальные маньяки, — оценил эту езду Петрович.

— Смотри, а она не домой идет, — вдруг дошло до Максимыча, когда Алена перешла на другую сторону шоссе. — Давай, Петрович, аккуратней, едем «на цыпочках», чтоб никто не «срисовал».

Алена, не догадываясь о слежке, торопливо шла по улочкам, беззаботно перепрыгивала через лужи и все дальше уходила в сторону одного из Магистральных переулков.

— И куда ж тебя несет, чадо? — проворчал Баздырев, когда Алена направилась к умершей давным-давно железной дороге.

— Дальше не проедем — рельсы, — констатировал Петрович.

— Понятно…

Алена перешла через пустынную железную дорогу и направилась к металлическим гаражам.

— Выходим, — тихо сказал Баздырев. — Главное — не засветиться.

Впереди на задворках стояла лишь одна машина с затемненными стеклами. Туда, как видно, и шла девочка.

— Как магнитом тянет… — пробормотал Баздырев.

— Сейчас что-то будет, — отозвался Ребров.

Вдруг из затемненной машины вышел высокий мужчина. Алена тут же бросилась к нему со всех ног. Мужчина подхватил девочку и закружился с ней.

Баздырев ошалело пробормотал:

— Мать честная, да это же Зайцев! Вот это номер!

— Восстал из пепла! — выдохнул Ребров.

— Ага! Пепел Бориса стучит в наши сердца…

Сыщики поспешно спрятались между гаражами, а отец с дочкой, не теряя времени, быстро сели в машину на заднее сиденье. Баздыреву и Реброву осталось лишь проводить отъехавший автомобиль взглядом.

Максимыч, чертыхаясь на ходу, плюхнулся на сиденье, за ним — Сергей.

— Петрович, давай за ними! Потеряем!

— Найдем, он ее домой повезет, — невозмутимо заверил Петрович.

И точно: воскресший Зайцев остановился неподалеку от своего дома.

— Ну, вот они, — показал удовлетворенно Петрович.

Через некоторое время Алена вышла из машины и как ни в чем не бывало пошла в сторону дома. Автомобиль Зайцева тронулся с места.

— А вот теперь ты — наш, жмурик! — прорычал Баздырев. — Петрович, покажи класс!

С реактивным ревом жигуль рванул с места, поравнялся с машиной, перегородил дорогу: прямо как в полицейском боевике. Баздырев и Ребров быстро выскочили, с обеих сторон открыли двери автомобиля, сунули удостоверения. В машине кроме Бориса за рулем сидел Михаил Васильев. Баздырев уже допрашивал его как близкого друга погибшего Зайцева.

— С воскресением, Борис Петрович, — насмешливо произнес Баздырев.

— Сегодня — понедельник, — в тон ответил Зайцев.

— И поэтому денек для вас будет непростым, — многозначительно добавил Баздырев. — Ну, где пообщаемся, пока без протокола?

— Ну, где еще — у меня на конспиративной квартире, — предложил Васильев.

— Хорошо, — согласился Баздырев. — Я только Куроедова приглашу. Для него это будет сюрприз.

— Заметано, — кивнул Зайцев.

— Тогда поехали? Какой адрес?

Васильев ответил:

— Тут неподалеку: Куусинена, дом 4.

Баздырев набрал номер Ивана, сказал, чтобы по-быстрому ехал на Куусинена, 4, мол, будет сюрприз. Не по телефону…

На прокурорской машине со спецсигналом Куроедов приехал по адресу буквально вслед за сыщиками: понял, что Баздырев торопил неспроста.

«Конспиративная» квартира Васильева в многоэтажке была самой обычной, типовой, со стандартными удобствами. И никому бы в голову не пришло, что здесь скрывался человек, чья скромная могилка на днях появилась на кладбище.

Хозяин квартиры накрыл на стол нехитрую снедь: колбасу, сыр, хлеб, принес чайник. А тут и Куроедов отзвонился по телефону. Баздырев назвал номер квартиры и сам пошел открывать, как только затрещал звонок.

— Ну, и где твой сюрприз? — спросил с порога Иван.

— Сейчас увидишь. Пошли.

Баздырев чинно представил коллегу — следователь по особо важным делам межрайонной прокуратуры, и добавил:

— Знакомься, призрак гражданина Зайцева.

— Да уж, точно сюрприз, — опешил Куроедов, который ожидал увидеть все, что угодно, но только не воскресшего Зайцева. — Борис Петрович, кажется? А я — Иван Дмитриевич.

— Очень приятно, — ответил Зайцев, крепко пожав руку следователю.

Познакомился и с хозяином квартиры:

— Я Миша, — просто представился Васильев и предложил: — Ну что, может, по сто граммов, за знакомство?

— Давай, — махнул рукой Баздырев. — Ни разу с призраком не пил.

Хозяин, оживившись, тут же принес бутылку водки, соленые огурцы, сало, рюмки. Сразу и выпили.

— Хорошо ж ты нас подурачил, Борис Петрович, — закусив, начал разговор Баздырев. — За эту неделю было столько событий после твоей неожиданной «кончины», а ты, оказывается, жив-здоров, водку исправно пьешь…

— Людей пугаете до смертных колик, — продолжил тему Куроедов. — И я даже не знаю, как квалифицировать ваши деяния. Столько людей, извиняюсь, на ушах стояли… Как злостное хулиганство? И зачем понадобился этот маскарад на кладбище, потом в больнице скорой помощи?

— А вам удобней было бы, если б я бесследно исчез? Превратился в пыль? — жестко отреагировал Зайцев. — Да вы хоть понимаете, что, когда под моим именем сожгли и похоронили этого несчастного люмпена, Борис Зайцев формально, юридически уже не существовал! Мне мог безнаказанно дать по башке бутылкой или пырнуть финкой любой бродяга. Любой сержант мог задержать меня и отправить по этапу, тем более что у меня не было паспорта.

Баздырев кивнул, пережевывая кусок колбасы, открыл папку, вытащил оттуда корочки, протянул Зайцеву:

— Вот ваш паспорт.

— Спасибо. — Он раскрыл документ, посмотрел, сунул в карман. — Меня заказали, ребята! И, если б не верные друзья, мой расчлененный труп никогда бы не нашли в лесах Подмосковья или на дне озера Селигер.

Зайцев встал, сцепил пальцы, пытаясь унять предательскую дрожь:

— Давай, Миша, дальше ты рассказывай, а то у меня сейчас голова лопнет.

— Хорошо… — согласился Васильев. — Ну чего, начну, как говорится, с преамбулы… С Борисом мы вместе служили в армейской разведке. Потом, спустя лет пятнадцать, мы случайно встретились на улице. Ну и Боря предложил работать на него. Так, Борис? К тому времени я лет восемь отпахал в уголовном розыске в одном из московских отделов милиции. Борис предложил мне работать под прикрытием, на должности заместителя начальника планового отдела. А на самом деле заниматься вопросами внутренней безопасности предприятия. И никто этого не знал. Свои дружеские отношения на людях мы, естественно, никогда не афишировали. Ну я присматривался ко всем, изучал персонал, как сейчас говорят — «офисный планктон». В том числе и Лупандера держал под наблюдением… Или, Борис, ты сам о нем расскажешь…

— Валяй дальше, — махнул рукой Зайцев.

— Ну вот… При внешнем благополучии и, я бы сказал, демонстративном единодушии в ваших отношениях, Лупандер как человек по натуре завистливый и, прямо скажем, подлый втихую пытался вести свою игру. Особенно в последний год. И если ты, Борис, всю свою прибыль, свою долю пускал на развитие фирмы, то Лупандер, как ты хорошо знаешь, тратил ее на предметы роскоши, поездки на курорты и на свое загородное владение. Я тебя не раз предупреждал об этом, но для тебя старая дружба с Лупандером была превыше всего. Но работа в уголовном розыске научила меня доверять, но проверять. Случаев в моей практике, когда самые близкие люди становились врагами, было предостаточно. Вот ребята-оперативники, думаю, понимают меня… Ну, вот тогда я без твоего, Борис, ведома поставил «жучок» в кабинете твоего лучшего друга. Месяц я прослушивал разговоры, которые проходили в его кабинете. И дождался. Однажды к нему приперлась его жена — особа грубая, малокультурная, жадная и завистливая. Не знаю, что заставило ее заявиться к мужу в кабинет, но она тут же затеяла явно старый разговор. Суть была в том, что он работает больше Бориса, вкалывает, а мерзавец Борька его обманывает. И прозвучало буквально дословно: «Если ты мужик — ты должен убрать Бориса. Киллерские услуги нынче при экономическом кризисе подешевели». Короче говоря, я понял, что Бориса закажут, как поросенка на Рождество, причем в самое ближайшее время… Потом я провел технические мероприятия по прослушиванию телефонов Лупандера. Установил, что он встречался с неким Хрущевым по кличке Барбос. Друзья из уголовного розыска дали мне на него объективку: Барбос — наемный убийца в одной из столичных банд. Очень осторожный, поэтому его никак не могут достать ни опера, ни сами бандюки…

— Спасибо, Миша… Ну, дальше я расскажу. — Зайцев, который все это время слушал стоя, вновь уселся в кресло. — Когда мне все это Миша выложил, я, конечно, не поверил. Тогда он дал послушать записи переговоров. У меня просто в глазах потемнело, земля, ребята, из-под ног ушла. Много видел в жизни подлости, но так, чтоб от друга! Ну, что делать… Покумекали, и Миша предложил идти на опережение, спровоцировать Лупандера. И, значит, по нашему плану я объявил всем, что 18 июня поеду на неделю отдохнуть в пансионат. Я проводил дочку в школу, пообедал с женой, попрощался и уехал. После чего отключил телефон и только смотрел, кто мне звонил.

— А я буквально круглосуточно прослушивал телефонные переговоры Лупандера, — продолжил Михаил. — Как только Борис уехал, Лупандер сообщил Барбосу, что «объект» покатил на озеро, подтвердил номер твоей машины и свои обязательства по выплате второй части гонорара…

— Ну а я прямиком поехал сюда, на квартиру Михаила. Отсюда мы и наблюдали развитие событий.

— Как только Борис оказался вне опасности, я позвонил Барбосу, вызвал его на «стрелку», — продолжил рассказ Васильев. — Дал послушать запись его разговоров с Лупандером и предложил, чтобы надолго не подсесть в тюрьму, работать уже по моему плану. В лесном массиве мы сделали несколько фотографий «убиенного» Бориса, вымазав ему голову кетчупом. За эти фотки 20‐го числа Барбос получил от Лупандера вторую часть гонорара. После чего растворился на просторах России.

— Лупандер встречался с ним в обеденное время? — поинтересовался Баздырев.

— Да. Где-то в полтретьего, — кивнул Васильев.

— Это была та самая встреча, о которой Лупандер так не хотел вспоминать, — заметил Баздырев.

— Да, помню, «коммерческая тайна», — усмехнулся Куроедов.

Зайцев почесал затылок, крякнул:

— Ну, чего, ребята, давайте, что ли, повторим? А то сидим, как нелюди.

Михаил кивнул, разлил водку по рюмкам.

— За настоящих друзей! — предложил Зайцев.

— Правильно! — поддержал Баздырев.

— И знаете, ребята, что меня потрясло? — спросил Зайцев и после паузы ответил: — С какой изощренностью Лупандер хотел растоптать меня, унизить даже после смерти. Вот смотрите, люди, успешный предприниматель, кандидат в городскую думу, примерный семьянин, пережрав виагры, сдох на гостиничной проститутке! Это был такой подлейший ход, который и в кошмарном сне не привиделся бы. Если б только Аленка узнала про мертвого папу в гостинице, страшно представить! Ее детская психика не выдержала бы. Поэтому в тот день мы сразу поехали к школе, дождались первой же перемены. Михаил позвал Аленку, мы сели в машину. И мне пришлось очень долго объяснять, за что плохие дяди хотят убить папу, а вместо него понарошку будут хоронить другого дядю. Умная девочка, она постаралась понять. Все остальное для меня уже не существовало. Потом я хотел позвонить жене…

— Хотел… — перебил Михаил. — Но я еле убедил тебя, чтобы ты пока воздержался, Алла могла повести себя неадекватно ситуации, случайно раскрыть тебя.

— Да, конечно, это было жестоко по отношению к жене… Но на кладбище я все же решил прийти. Согласитесь, нет большего удовольствия, как побывать на своих похоронах. Мне хотелось увидеть, как обгадился бы от страха Лупандер. Но я пообещал Мише, что понаблюдаю со стороны. Потом, чтобы избежать преждевременного знакомства с вами, пришлось уйти в самый интересный момент.

— Самый интересный момент будет, когда Борис Петрович зайдет в камеру к Лупандеру и попросит, скажем, дать прикурить сигарету, — усмехнулся Баздырев. — Или с кроссвордом в руке, типа, помоги отгадать слово.

— Клоунады не будет, — резко отреагировал Зайцев.

— Дело не в клоунаде. Третье пришествие убиенного Зайцева, поверь мне, превратит его в мокрую тряпку, — спокойно пояснил Баздырев. — И я буду не я, если тут же не выжму из него все показания до последней капли. Он будет мой. Ты только молчи — ладно?

— Ладно. Давай, что ли, по третьей, — проворчал Зайцев. — Задолбали вы меня, психоаналитики…

Утром у Баздырева собрались, как и договорились накануне, Зайцев, его друг Миша Васильев, последним пришел Куроедов. Почтенные мужи заспорили, как обставить явление воскресшего Зайцева Лупандеру, в каком варианте психологический эффект будет сильнее: если Борис войдет в камеру к Лупандеру, или же наоборот, если того завести в кабинет Баздырева.

Максимыч подумал и сказал:

— Если он обделается в камере, то убирать им. Если у нас — то убирать нам.

— Есть третий вариант: посадить его на унитаз, — устало произнес Зайцев. — И тут прихожу я… Ребята, соображайте быстрее, я по вашей воле до сих пор не могу открыться Алле. И не знаю, как поступить, чтобы она разрыв сердца не получила…

— Борис, я обещаю аккуратно подготовить ее к этой замечательной новости. — Михаил положил руку на сердце. — Я знаю, как это сделать.

— Ладно, ребята, тащите его сюда без выкрутасов и… памперсов, — махнул рукой Зайцев. — Обещаю первые пять минут держаться.

— У нас на сегодня приглашен еще один субъект, — вдруг сообщил Баздырев. — И для него я приготовил сюрприз.

Прошедшую ночь Лупандер провел в тревожном ожидании утра. Он вспоминал свою жизнь, главные и незначительные эпизоды, причем всего второстепенного, мелочного, наносного было гораздо больше. И Леонид пришел к печальному выводу, что прожитая жизнь у него — пустячная, неправильная, ненастоящая. Он до утра ворочался на шконке, пытаясь уснуть, понимая, что должен накопить силы для решающего сражения. Он наймет дорогих адвокатов, и они в пух и прах разобьют нелепые, фантастические обвинения ментов и прокурорцев. А имитация покушения на самого себя — это способ самозащиты от беспредельного правосудия. Каждый человек волен наносить себе какие угодно увечья.

Успокоив себя таким образом, Лупандер начал думать о том, как ему подставить свою бывшую одноклассницу Алку. Явление «призрака» в больнице — явно ее происки… Денег у бабы немерено, может кого угодно нанять, хоть статиста, хоть артиста…

Утром Лупандер с отвращением съел ИВС-кашу, попросил бумагу, ручку и принялся строчить жалобу прокурору города Москвы. Но дописать не успел: пришел контролер, уже знакомый ему сержант Загудной, сказал, вызывают на допрос.

Заученно приняв у стены позу «раскоряка», Лупандер терпеливо вынес процедуру обыска, затем с руками в положении «за спиной» в сопровождении Загудного поплелся по коридору.

В кабинете его встретили улыбками, будто хотели с чем-то поздравить. Даже угрюмый Баздырев радушно просиял.

— У нас хорошая новость для вас, Леонид Яковлевич, — теплым голосом произнес Куроедов. — Ваш друг и компаньон, оказывается, жив.

— Что?! — вырвалось у Лупандера.

И тут он заметил в темном углу человека, сидящего к нему спиной. Мужчина встал и резко повернулся — это был он — живой Борис! Лупандер в ужасе отшатнулся, почувствовал, как слабеют ноги и обрывается сердце. Кто-то подставил ему стул. Лупандер буквально рухнул на него.

— Ну Барбос… су-ука! — с ненавистью простонал он.

— Интересное сочетание, — оценил Куроедов. — К сожалению, гражданина Хрущева мы не смогли пригласить на нашу встречу. Он куда-то уехал. Но мы его непременно найдем.

— Ну что, гнида, поплясал на моей могиле? — ледяным голосом начал Зайцев.

— Борис Петрович, мы же договорились… — попросил Куроедов.

— Ладно… — Зайцев скрестил руки на груди. — Ты, говорят, фотографии наши демонстрировал, рассказывал, как мы дружим?

Лупандер не ответил, опустил голову, потом достал из кармана платок, вытер холодную морось на лбу.

Баздырев посмотрел на часы.

— А вот сейчас как раз должен прийти еще один, заверяю вас, очень интересный фигурант. Он очень пунктуальный, что характерно для его рода деятельности.

И действительно, дверь открылась, и в сопровождении Реброва появился хирург Иннокентий Ловейка. Лупандер с ненавистью глянул на вошедшего «фигуранта» и отвернулся.

— Здравствуйте! — с достоинством произнес Ловейка.

— Здравствуйте, Иннокентий Савельевич! — ответил за всех Баздырев. — Присаживайтесь, пожалуйста. У меня к вам дилетантский вопрос. Уж простите, если покажется вам смешным. Вот вы хирург высшей категории. Так? И как же вы не смогли распознать, что у Лупандера были не огнестрельные раны, а царапины? Мне это показалось очень странным.

Ловейка усмехнулся:

— На самом деле ничего странного нет. Вот вы — сыщик, у вас, вероятно, десяток нераскрытых дел. А я — хирург, и у меня тоже десятки больных на конвейере… Ко мне обратился за помощью гражданин, сказал, что в него стреляли. Он был весь в крови. С его слов я и позвонил в милицию. Или я что-то сделал не так?

— В общем-то, все верно, — согласился Баздырев.

— Раз так, ко мне есть еще какие-нибудь вопросы? — предельно вежливо поинтересовался Ловейка.

— В общем-то, нет.

— Тогда всего хорошего.

Ловейка поднялся, намереваясь уйти.

— Хотя… — Баздырев предупреждающе поднял руку. — Я хотел еще спросить: с какой целью вы снимали в гостинице «Лунный свет» номер полулюкс с 17 по 21 июня? Причем на паспорт под чужой фамилией некого Мартышкина?

С этими словами Баздырев взял со стола ксерокопию паспорта с портретом Ловейки и под фамилией «Мартышкин».

— Видите ли… — смешался Ловейка. — Меня в городе многие знают. Не хотелось, чтобы это получило огласку. Я снимал номер для свиданий с женщиной. Видите ли, я имею право не отвечать на этот вопрос. Тем более он носит интимный характер и может повредить репутации этой женщины.

— Если вы о погибшей Галушке, то вряд ли ее репутацию может что-то подпортить, — веско заметил Баздырев.

— Какая еще Галушка? — раздраженно спросил Ловейка, всплеснув руками.

— Гостиничная проститутка, которая была у вас в номере незадолго до гибели! — суровым голосом произнес Баздырев. — И которой вы представились адвокатом, взяли у нее заявление, попросили подождать в холле и, имея образец ее почерка, достаточно искусно написали предсмертную записку. — Насладившись эффектом, Баздырев повернулся к Лупандеру: — Теперь я могу вам ее показать.

Максимыч тут же сунул в онемевшие руки компаньона ксерокопию записки с крупным «по-женски» почерком: «МЕНЯ ЗАСТАВИЛ ЭТО СДЕЛАТЬ ЛУПАНДЕР».

Лупандер взорвался:

— Ах ты сморчок! Вот ты какую игру затеял!

— Ты всегда был дебилом, Лупандер, и в школе… а сейчас — просто прогрессируешь, — с наигранным сожалением отреагировал хирург. — Они ведь сами написали эту записку! Это подстава! Господа, но ваши обвинения — полный бред! Вам нужно серьезное психическое лечение… Могу дать телефончик хорошего психиатра. Недорого.

— Хорошо, непременно воспользуемся, — кивнул Баздырев. — Но вы не учли, что в гостинице есть камеры внутреннего наблюдения. После убийства двойника Зайцева мы поставили и свои скрытые камеры. И сейчас мы покажем вам интересное кино. «Криминальная Россия» отдыхает.

Баздырев потянулся за пультом, включил магнитофон. На экране телевизора появились черно-белые съемки камеры наблюдения, установленной, судя по ракурсу, где-то под потолком. В пустынном гостиничном коридоре вдруг появились две фигуры — мужская и женская. В одной из них без труда узнавалась Галушка, а вторым был невысокий усатый мужчина в бейсболке.

Баздырев живо прокомментировал:

— Как вы думаете, кто этот бравый кавалер с усами? Это наш уважаемый хирург. Даже приклеенные усы и бейсболка на носу не спасут вас, Иннокентий Савельевич! Кстати, обратите внимание на таймер: 20 июня, 14.05.

Ловейка криво усмехнулся и положил ногу на ногу.

А на экране вспыхнул очередной эпизод в смонтированной записи скрытой видеосъемки: Галушка и Ловейка торопливо заходят в гостиничный номер.

— Это тот самый номер, снятый господином Ловейкой. К сожалению, там нам не удалось установить видеокамеру, — заметил Баздырев и прокрутил пленку к моменту, когда Галушка вышла из номера и уселась, ожидая, в кресле в гостиничном холле. — Обратим внимание на таймер, время: 14.32.

А на экране вновь появился Ловейка, Галушка вскочила, пошла навстречу, послышался голос хирурга: «Пойдем, на лестнице покурим». Камеры наблюдения зафиксировали путь парочки вплоть до выхода на боковую лестницу.

— Чтоб ускорить развязку, господа, — пророкотал Баздырев, — и не снизить остроту восприятия, я прокручу пленку на скорости до момента, когда в коридоре снова появится фигурант Ловейка.

На ускоренной перемотке по коридору пулей промелькнули горничная, затем какой-то постоялец кавказского типа и толстая, как бочка, буфетчица. Когда на таймере вспыхнуло время 15.09, Баздырев нажал стоп-кадр: в коридоре появился и замер Ловейка.

— Ну что, отпустим доктора в номер? А то ему явно надо прийти в себя, после общения с девушкой, — дурашливо спросил Баздырев и нажал пуск. Ловейка торопливо пронесся по коридору и скрылся в своем номере. — Видите, как быстро проскочил, даже ускорять не надо… Ну а теперь не откажу в удовольствии и себя с коллегами показать.

И на экране «по заказу» появились бегущие по коридору Куроедов и Баздырев.

Ловейка скептически глянул на Баздырева и пожал плечами:

— Я действительно обещал познакомить девушку с адвокатом. Она очень боялась, что ее обвинят в убийстве. Была неадекватна… Между прочим, вас точно так же можно обвинить в преднамеренном убийстве этой проститутки. И у вас, в отличие от меня… — Он поднял палец вверх. — Есть шкурный интерес: свалить все на нее и на Лупандера и закрыть дело.

— Очень интересный ход мысли, — оценил Баздырев и, взяв пульт, прокрутил пленку к фрагменту, когда Ловейка поспешно скрылся в номере. — Обращаю внимание на время: 15.09. А теперь показываю видеозапись наружной камеры наблюдения. Более страшных кадров я, честно говоря, не видел.

Баздырев включил запись. Камера, как видно, была установлена под козырьком второго подъезда гостиницы. Сначала послышался сдавленный и оттого еще более жуткий крик. Что-то мелькнуло, будто упала большая серая птица, тупой удар — и распластанное тело с неестественно вывернутыми руками.

Все потрясенно переглянулись. А в кадре продолжалось действо: послышались крики, стали собираться зеваки.

Баздырев жестко продолжил:

— Как видите, на асфальте перед гостиницей труп Галушки. Время: 15.10. Обращаю внимание на таймер видеозаписей двух фрагментов: 15.09 и 15.10. Что произошло за эту минуту между вами, гражданин Ловейка, если Галушка успела, по вашим словам, подготовить предсмертную записку и выпрыгнуть из окна?

Ловейка пожал плечами.

— Еще раз повторяю: она была очень напугана и все время твердила, что ее посадят. Может быть, стали роковыми мои последние слова: если ты виновата, они это обязательно докажут. — Он развел руками.

— Предположим, что так, — продолжил Баздырев. — Но согласитесь, что снимать номер на четверо суток под чужой фамилией, чтобы оказать юридическую консультацию проститутке, по меньшей мере странно.

— Я же объяснял, у меня были тайные свидания! — раздраженно ответил Ловейка.

— Да, было, — тут же согласился Баздырев. — Но одно. 17 июня у вас в номере почти три часа, с 15.00 до 17.50, провела Алла Сергеевна Свингер.

— Что?! — потрясенно воскликнул Зайцев.

— Это факт, — без эмоций продолжил Баздырев и в подтверждение выданной «сенсации» вновь включил магнитофон.

И видеокамера безжалостно показала, как в номер торопливо, оглядываясь, вошла Алла, за ней — степенно Ловейка. Тут же был «подклеен» и выход из номера. Женщина быстро прошла к лифту и исчезла за его створками.

— Что она у тебя делала? — еле сдерживаясь, процедил Зайцев.

— Мы давние знакомые, еще со школы. Встретились, подальше от чужих глаз, потрепались, — равнодушно пояснил Ловейка.

— Ты мне-то не трепись! — вскипел Зайцев. — Порядочные люди в ресторане встречаются, в кафе, на улице, если денег нет.

— Ты считаешь свою жену непорядочной? — отреагировал Ловейка.

— Я считаю тебя непорядочным, — пригвоздил Зайцев.

Дождавшись тишины, Баздырев продолжил «вскрывать язвы»:

— Нам пришлось отсмотреть очень много видеоматериала, записанного камерами наблюдения, в том числе наружными. Можем заверить, что ни одна женщина, кроме уже известных, не появлялась в номере Иннокентия Савельевича. Зато приходил мужчина. Не подумайте плохого, минут на пять, не более. 18 июня, поздним вечером.

Баздырев встал, подкурил сигарету, вновь включил магнитофон-разоблачитель. На этот раз камера зафиксировала, как в номер хирурга вошел грузный мужчина, внешне похожий на Бориса Зайцева.

— Да, это тот самый бедолага, которому была уготована роль трупа Бориса Зайцева, — объявил Баздырев и сделал «стоп-кадр». — Обратите внимание: двойник прячет в карман пиджака коробочку. Это та самая отравленная виагра. Но он, естественно, не подозревает об этом. Ему дали хорошее средство, чтоб подстегнуть ослабленную пьянством и нездоровым образом жизни потенцию.

Прокрутив пленку, Баздырев продолжил комментарий:

— Такого кино никто еще не видел… А вот и проститутка Галушка, по кличке Карина, уже на подходе, еще живая… А вот она вылетает из номера, как сумасшедшая. Ясное дело, перепугалась… — Баздырев выключил магнитофон и продолжил: — Дальше события развивались просто фантастическим образом… В морге, куда отвезли несчастного люмпена под именем Зайцева, появляется некто, назвавший себя замом главного санврача области. Устраивает разнос по поводу залежалых трупов. Потом ухитряется ловко поменять трупы местами. Двойника Зайцева с биркой бомжа Гриши поспешно сжигают в крематории. Вдова в трансе. Она дважды потеряла мужа. Кто же этот дьявол, явившийся в образе невысокого мужчины с элегантной бородкой и усами? Санитар морга Кавычкин описал нам его, а потом мы представили десяток фотографий и вашу, Иннокентий Савельевич, просим прощения, с пририсованной бородой и усиками. И этот санитар указал на ваш портрет, что мы и задокументировали со всеми процедурными моментами… — Тут Баздырев вдруг спохватился, глянул на часы. — Извините, господа-товарищи, мне срочно надо позвонить генералу!

Выпалив извинение, Баздырев выскочил в коридор, оставив при этом дверь открытой. Там, в полумраке, и ждал его упомянутый санитар морга Евгений Кавычкин.

— Пришел? Молодец.

— Здравия желаю, — поздоровался санитар.

Баздырев сунул ему свою лапу для рукопожатия.

— Смотри, узнаешь кого? — кивнул он на полуоткрытую дверь.

— Вон тот, справа который. — Кавычкин указал на Ловейку. — Он тогда с бородкой был.

Хирург в этот момент пошел в атаку:

— За всю жизнь столько бреда не выслушал…

— Ну что, готов к опознанию? — спросил Баздырев.

— Готов.

— Пошли.

Баздырев подтолкнул санитара и громко объявил:

— Свидетель Кавычкин!

— Свидетель Кавычкин, узнаете ли вы кого-то из сидящих здесь граждан? — задал привычный по ситуации вопрос Куроедов.

— Да, вот этого. — Санитар показал на сидящего вразвалку Ловейку.

— Когда, где, при каких обстоятельствах вы его видели? — продолжил допрос Куроедов.

— 19 июня, утром, когда привезли труп Зайцева, — пояснил Кавычкин. — Он появился, не знаю, откуда, сказал, что он зам главного санврача города, стал орать, что трупы залежалые. А когда я пошел по его указанию звонить главврачу, он тогда и поменял трупы местами.

— Гражданин Ловейка, вам знаком этот человек? — спросил Баздырев.

— Парень, ты чего, с бодуна, что ли? — возмутился Ловейка. — Я тебя первый раз вижу. Может быть, ты меня в больнице скорой помощи видел?

— О, и по голосу узнал! — радостно добавил санитар. — Точно он.

— А еще по каким приметам его узнаете? — спросил Баздырев.

— По чертам лица… — Кавычкин задумался. — А, у него еще шрам на правой руке должен быть, типа от кислоты.

— Покажите руки, Иннокентий Савельевич! — тут же потребовал Баздырев.

— Извольте! — Ловейка протянул руки.

— Прошу зафиксировать, — продолжил Баздырев. — На правой руке — шрам круглого очертания, размером с рублевую монету.

— А потом ты в старикана-бомжа переоделся и Васю нашего это ты убил своей тростью с шилом. — Голос санитара буквально зазвенел. — Попался бы ты мне в морге, я б тебя за Васю нашего скальпелем на запчасти разобрал.

— Ты, щенок, да как ты смеешь?! — Ловейка вскочил. — Ты с хирургом высшей категории разговариваешь! Ты еще столько трупов не видел, сколько я больных прооперировал! Уберите этого клоуна! И вообще, где мой адвокат, понятые? Вы проводите процедуру опознания с грубым нарушением закона!

— Я так понимаю, вы готовы сотрудничать со следствием! — похвалил Баздырев. — Будем считать это предварительной беседой. Чистосердечное признание учитывается при вынесении приговора. А сидеть придется много… Я тебя уж не выпущу. Хватка, знаешь, у меня какая? Челюсти сведет — не вырвешься. Ну, засветился ты, Иннокентий Савельевич, в гостинице, как звезда экрана. Попал по самое никуда. Ну чего? Ты же взрослый человек! Чего отпираться? Как профессионал профессионала — поймем друг друга? А?

Ловейка сел обратно на стул, вздохнул, пристально посмотрел на Баздырева, в глазах которого читалась редкостная благожелательность.

— Ладно, — махнул он рукой. — Ваша взяла. Только этого засранца уведите! — Он кивнул на Лупандера.

— Это мы первым делом.

Ребров понятливо вскочил, скомандовал Лупандеру:

— Встать! Руки за спину! Пошел!

Санитар Кавычкин тоже тихо удалился.

— Давайте сегодня только без протокола, — попросил Ловейка. — И не перебивайте, ладно? Все вопросы потом.

— Договорились! — кивнул Баздырев своей «чугунной» головой.

— Идея с подменой трупа, я вам скажу, была гениальной! — начал Ловейка. — Нужно было только найти более или менее похожего мужика и спалить его до момента, когда привезут на опознание вдову. Мужика я искал месяц. По вокзалам, помойкам, притонам, а нашел недалеко от дома. Работал он грузчиком в гастрономе. Одинокий, запойный: то, что надо. И когда стало известно, что ваше сиятельство… — он сделал реверанс в сторону напряженно сидящего Зайцева, — собирается в пансионат на Селигере, я вызвал люмпена, костюм был куплен заранее, дал ему денег две сотни баксов, пообещал еще столько же, если не нажрется. Сказал, что нужно будет разыграть друзей этого самого Зайцева. Поселил в люксе, заказал ему ужин в номер и пообещал вечером сюрприз. Какой — вы уже знаете. Дал ему виагру. Он ушел, окрыленный, как на первое свидание… Дурачок. Да, синюю таблетку я слепил сам. Мое первое медицинское образование — фармакология. Меня на курсе называли «Цианистый карлик». Характер у меня, конечно, не подарок. Обид я не прощаю. Ростом не вышел, но силищи хоть отбавляй. Вот, закончил потом еще хирургию… На чем мы остановились? Да, после сожжения этого бухарика, Мишка, кажется, его звали… реальный Зайцев юридически уже не существовал. Оставалась небольшая формальность: быстро и тихо ликвидировать беспаспортного человека, закопав по частям или целиком утопив в Селигере. Но тут все пошло наперекосяк. Зайцев в «Поляну» не приехал. Телефон его не отвечал… Потом, никуда не денешься, состоялись похороны пепла бедного Миши под табличкой Зайцева. И вот тут ко мне и заявился мой одноклассник Леня Лупандер. В общем, мы все втроем, ну и Алла тоже, учились в одном классе. Так и так, в меня стреляли, ранили, и все прочее. Как вы справедливо заметили, я сразу понял, что Леня, корчась от боли, сам себе эти дырки и наковырял. Сошлись на том, что я оформляю боевые ранения, а он мне платит три тысячи долларов. Кстати, так и не отдал, сволочь! А на следующий день осенило! Лупандер просто опередил меня, он сам раньше нас успел убрать Зайцева, очевидно, нанял киллера, а теперь подставляет Аллу. Мол, она и организовала это покушение. И я стал заметать следы, как вы уже догадались. Я взял у этой несчастной Карины заявление в адвокатскую коллегию. Представляете, эта дурочка еще хотела рассчитаться со мной натурой! Я написал ее почерком прощальное послание, подставив хитрожопого Лупандера. Ну а когда вы стали искать Аллу, арестовали ее, она уже имела козырь. Я ей рассказал, что у Лупандера ранения — фальшивые. И она выложила вам эту пикантную подробность в нужный момент… Так, ничего я не упустил? Да, конечно, мне надо было убрать и патологоанатома. И я разыграл спектакль с безутешным стариком, который отыскал своего непутевого сына-бомжа. Я нанес этому Василию филигранно точный удар в сердце. Кстати, этот факт должен был вас заинтересовать. Пожалел я мальчишку-санитара. А зря. А он так и не понял этого… Люди — неблагодарные существа! Вот, пожалуй, и все… — Иннокентий горько усмехнулся. — Подписался на три трупа!

— Вот только одно не пойму, как вам удалось украсть у меня паспорт? — спросил мрачно слушавший исповедь хирурга Зайцев.

— Я и не крал, — пожал плечами Ловейка. — Мне его Алла принесла.

— Что?! — Зайцев вскочил, опрокинув стул.

— А вы так и не поняли? — с сожалением произнес Ловейка. — Гениальный способ устранить мужа — это ее изощренная придумка… Я ведь ее очень любил, Аллу… Даже, может быть, и сейчас люблю. Да, мы встречались и в ресторанах, кафе, и однажды она предложила мне сделку. Первой частью был визит в гостиницу. Она царственно разрешила овладеть ею. А потом я пообещал, естественно, не бесплатно, а за пятнадцать процентов акций, исполнить ее сатанинский план, с которым она носилась полгода… Старина Эзоп был прав, когда говорил: «Не открывайся жене и не делись с нею никакими тайнами: в супружеской жизни жена — твой противник, который всегда при оружии и все время измышляет, как бы тебя подчинить». Но Алла Сергеевна пошла дальше…

Вдруг Зайцев рванулся к Ловейке, ухватил его за грудки и с легкостью оторвал от стула.

— Да я не верю ни единому твоему слову, нравственный урод, мокрушник. Что вы слушаете его! Он с Лупандером сговорился!

Баздырев и Куроедов бросились разнимать свару, насилу оторвали разъяренного Зайцева от хирурга, усадили на место.

— Борис! — рыкнул Баздырев. — Мы так не договаривались!

Ловейка мрачно глянул на Зайцева, вздохнул, неожиданно вытащил из кармана связку ключей, бросил на стол.

— Вы все равно будете делать обыск! В моем сейфе, на работе, обязательства, подписанные Аллой по поводу этих пятнадцати процентов.

Дверь снова распахнулась, на пороге стояла Полина. Куроедов внутренне сжался. Она обвела пристальным прокурорским взглядом присутствующих, сразу же интуитивно определила убийцу, подошла к нему и остановилась буквально в шаге.

— Этот? — тихим, но оттого еще больше пугающим голосом спросила она.

— Полина Ивановна, прошу тебя… — торопливо начал Куроедов.

— Не бойся, не трону.

Она посмотрела на Ловейку так, как могла посмотреть женщина и следователь в одном лице, как могла только Полина. Ее жгучий взгляд черных глаз не выдерживал никто: ни воры, ни насильники, ни убийцы. И даже сослуживцы не рисковали на психологическую дуэль взглядов с ней. Ловейка в эти пронзительно жуткие мгновения ощутил себя маленькой, грязной, злобной тварью. Не нужны были и слова. Опустив глаза, Ловейка понял все: он нанес этой ненормальной женщине страшную рану, и она будет врагом до конца его дней. Не сказав более ни слова, Полина повернулась и ушла — гордо и статно, как само правосудие.

Все молча проводили ее взглядами. Куроедов не смог сдержать вздоха облегчения.

Михаил, внешне не отреагировавший на выпад своего друга, неожиданно встал, подошел к нему, тяжело положил руку на плечо.

— Борис, как это ни дико для тебя, но все это — правда… — глухо произнес он. — Не хотел тебе говорить, но я прослушивал и разговоры твоей жены. По некоторым признакам я понял: она что-то затевает. Что-то грязное… Я могу представить тебе такие записи телефонных разговоров с милейшим хирургом, что ты поседеешь. У нее была кодовая фраза: «Когда мы наконец зажарим нашего поросенка?»

— Зря… Зря ты молчал, — тяжко выдавил Зайцев и опустил голову, будто испытал невыносимо жгучий стыд.

И вдруг измученная за день дверь баздыревского кабинета не приоткрылась, а распахнулась настежь! На пороге стояла Алла с безумно счастливыми глазами, за ней — усмехающаяся Аленка.

— Борис, люди видели тебя, сказали: ты живой, что ты в милиции!!! — Алла бросилась к мужу, краем глаза заметив поникшего Ловейку. — Какое счастье, что ты жив!

Увидев каменное лицо Бориса, Алла будто споткнулась.

— Борис, ты не рад мне? — упавшим голосом произнесла она, добавив горечи: — Если б ты знал, что такое похоронить любимого человека!

Зайцев продолжал молчать и смотрел, будто сквозь нее.

— Что случилось, Борис, не молчи… Ты стал чужим…

Алла испуганно огляделась. Все будто чего-то ждали…

— Ответь мне, Алла, на один вопрос, — после долгой паузы мертвенным голосом произнес Зайцев. — «Когда мы наконец зажарим нашего поросенка?»

Алла с ужасом перевела взгляд на Ловейку:

— Иннокентий, ты что, все рассказал?!

— Да, я все рассказал, — устало ответил Ловейка. — Ты это заварила, а расхлебывать — мне одному?

— Какой же ты идиот! — простонала Алла. — Вы все — идиоты! Все мужики — кретины… Борис, ну все не так было…

— Все не так было, когда я впервые тебя встретил! — отрубил Зайцев.

Он встал, шагнул к Алле, она взвизгнула, отскочила в сторону. Все напряглись, готовые пресечь безумную расправу. Но Борис не тронул жену, подошел к дочке, изумленно наблюдавшей этот спектакль, взял ее за руку.

— Пойдем, Аленушка, — просевшим голосом сказал он. — Ты больше никогда не увидишь эту злую тетю.

Алена прижала руку отца к щеке, и, не оглядываясь, они ушли.

Алла посмотрела вслед, бессильно рухнула на освободившийся после увода Лупандера стул, закрыла лицо руками и вдруг дико, по-животному расхохоталась. Трое мужчин, оставшиеся в помещении, в одном порыве встали и подошли к окну.

А на улице вдруг разразилась стихия: хлынул хороший добрый июньский ливень.

Свингер, обделенная мужским вниманием, тут же утихла.

А за окном, по улице, под дождем, шли двое: папа и дочка. Над ними сверкали молнии, разрывался гром, а на лужах лопались смешные пузыри.

Алена, смеясь, собирала капли дождя в подставленную ладошку.

— Папа, смотри, а дождик скоро закончится!