Ата Каушутов родился в 1903 году в ауле Бизмеин, Ашхабадского района, в крестьянской семье. В 1920 году, после окончания аульной школы, он поступает на учительские курсы, затем в совпартшколу, а оттуда направляется в Москву, в Коммунистический университет народов Востока. Окончить университет Ата Каушутову не пришлось, он направляется на комсомольскую работу и работает в областных комитетах и в ЦК Комсомола Туркменистана до 1928 года. В этот период он работает в газетах и начинает свою творческую литературную деятельность. Первые стихи А. Каушутова появляются в республиканской прессе в 1925 году.

В 1930 году выходит первый сборник его стихов, одновременно в печати появляются его первые рассказы, а на сцене только что созданного туркменского театра — его первая пьеса «Джума», на темы гражданской войны в Туркменистане. Активное участие в общественной жизни, в коренной, перестройке туркменского аула, глубокое знание народного быта и народного творчества, принятое как бы по наследству от матери, известной народной сказительницы, а особенно знакомство с русской литературой помогли вдумчивому начинающему писателю определить основное направление своего творчества и найти форму его. Наряду с Кербабаевым и Сарыхановым А. Каушутов становится одним из зачинателей туркменской реалистической прозы, до Октября совершенно неизвестным туркменской литературе.

Внимание Каушутова привлекают исторические периоды из жизни его народа, определившие его судьбу: присоединение Туркменистана к России, которому А. Каушутов посвящает свой первый большой роман «Перман»; гражданская война и первые годы советской власти, о которых писатель дал ряд красочных рассказов, период колхозного строительства, нашедший отражение в ряде рассказов и в романе «Мехри и Вепа», наконец годы Великой Отечественной войны, Которым в основном, посвящен этот же роман, и годы послевоенного строительства, отраженные в романе «Бахар и Хош-гельды». В последнем А. Каушутов, впервые в туркменской литературе, Дает яркие образы новаторов колхозного строительства — типы партийных работников, агрономов и сельской интеллигенции, перестраивающих колхозный аул и колхозное хозяйство на базе мичуринской науки и высокой послевоенной техники, представителей новой советской молодежи, строителей коммунистического общества.

За активную общественную и литературную деятельность Ата Каушутов награжден орденом Трудового Красного Знамени и медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Роман «У подножия Копетдага» впервые опубликован на туркменском языке в 1948 году под названием «Бахар и Хош-гельды». Для настоящего издания я коренным образом переработал этот роман, учитывая замечания критики и отзывы читателей.

А. Каушутов

Грузовая машина, доверху наполненная ящиками из-под винограда и помидоров, въехала в поселок. Облако белой пыли, поднятое ею чуть ли не до самого неба, Сразу поглотило узкую извилистую улочку, так что люди, сидевшие в кузове спиной к кабине — кто на пожитках, а кто прямо на липких от сока ящиках, — не могли разглядеть ни домов, ни жителей, спешивших укрыться во дворах от внезапно нагрянувшего вихря.

Машина быстро мчалась к центру поселка, возвещая о себе стремительно надвигающейся пыльной завесой и шумом мотора, который громко отдавался в тесноте скученных строений. Впереди, еще задолго до приближения грузовика, то и дело раздавались предостерегающие оклики. Там возникала суматоха — прятались прохожие, прижимались к низеньким глинобитным оградам верблюды, люди слезали с ишаков и поспешно отводили их в сторону, чтобы дать дорогу грузовику, который и без того едва не задевал бортами за стены домов; но он тут же благополучно проносился мимо и мгновенно исчезал из глаз, скрывшись в поднятых им клубах пыли.

Наконец, протащив за собой медленно оседающую мутную пелену, машина выскочила на площадь и остановилась.

Среди пассажиров, соскочивших с грузовика, заметно выделялся всем своим обликом широкоплечий молодой человек, на вид лет двадцати шести — двадцати семи. Его городская одежда, чемодан, перетянутая ремнями постель и связка книг в руках — все это позволяло заключить, что он прибыл сюда издалека.

Поблагодарив водителя и отойдя в сторону от машины, юноша опустил свои пожитки на землю, выбил об колено фуражку и снова надел ее, задумчиво пригладив рукой черные густые волосы. Затем он стряхнул пыль с одежды и, легко подхватив вещи, уверенно зашагал в сторону садов. Стройный и крепкий, с живым энергичным лицом, он неторопливо шел по площади, внимательно разглядывая все окружающее.

Вон школа, за ней чуть дальше — правление колхоза, а там — склад и магазин.

Юноша свернул на тропинку, тянувшуюся вдоль садов.

— Хошгельды! — внезапно окликнул его женский голос.

Молодой человек остановился, поднял голову и увидел стоявшую у колодца девушку. Приветливая улыбка осветила его лицо.

— Здравствуй, Бахар! Очень рад тебя видеть! Как ты живешь?

— Да уж ты, видно, рад! Если бы я тебя не остановила, ты бы так и прошел мимо, даже не оглянулся бы, — полушутя заметила Бахар.

— Я просто задумался, — виновато произнес молодой человек.

Подойдя к колодцу, он положил вещи у ног, пожал девушке руку и присел на чемодан.

— Ты, наконец, окончил институт, Хошгельды?

— Так ведь институт я еще в прошлом году окончил.

— Где же ты пропадал?

— Как где? На опытной станции работал.

— Ах, вот оно что! — промолвила Бахар. Она хотела спросить у него еще что-то, но Хошгельды опередил ее:

— А ведь и тебе давно уже пора бы быть в институте.

Бахар нахмурила свои густые брови, опустила голову и нерешительно сказала:

— Да, так, как я хотела, — не получилось. Я же кончила школу на три года позже тебя. Шла война. Мужчины были на фронте… Надо было кому-то работать. Я стала трактористкой. А к тому времени, когда люди вернулись с войны, я уже все перезабыла. Знаешь, какие теперь экзамены строгие! Не так все это просто… А может, с меня и десятилетки достаточно? — шутя добавила она.

— Но ведь ты, помню, мечтала окончить институт, стать учительницей?

— Разве все мечты сбываются, Хошгельды? Мало ли что задумаешь!

— Нет, Бахар, ты не права. У нас каждому дорога открыта, каждый может достигнуть своей цели. Надо только стремиться к ней всей душой. Мне тоже после трех лет фронтовой жизни, после госпиталя казалось, что возвращаться в институт бессмысленно, что от первого курса ничего в памяти не сохранилось. А потом понял, что надо только очень захотеть — и все преодолеешь. Ты уж мне поверь…

Бахар ничего не ответила. Она молча разглядывала ствол высокого абрикосового дерева, склонившегося над колодцем. Горячий ветер развевал подол ее длинного платья из тонкого домотканного шелка — кетени, слегка шевелил две тугие черные косы, спадавшие ей на грудь. Над головой у нее тихо шелестели листья, уже утратившие свой нежнозеленый оттенок, свою весеннюю свежесть. Под дуновением ветра самые желтые из них время от времени, по одному, по два, кружась, падали на землю.

Хошгельды понял, что разговор этот опечалил Бахар, которая и без того выглядела грустной.

— Ты совсем взрослая стала и серьезная… Только бледная почему-то… — участливо сказал он.

Бахар оторвалась от своих мыслей, и они оба улыбнулись.

— Бледная оттого, наверно, что редко выхожу из помещения. Я ведь писала тебе, что ушла из МТС и теперь снова в ковровой мастерской работаю, а по вечерам занимаюсь. Ты, может, и в самом деле подумал, что Бахар совсем рассталась с учебой? — снова оживилась она. — Нет, не так это! Хочу все наверстать… Я еще тебя догоню.

Девушка вдруг глубоко вздохнула и продолжала уже не так задорно:

— Я сейчас сидела у окна, и как только ты сошел с машины, узнала тебя… А ты почему, Хошгельды, перестал на мои письма отвечать? — спохватилась она. — На три письма не ответил.

— Как не ответил?.. Я тебе последний раз совсем недавно писал. Уже когда собирался сюда ехать.

Бахар не могла скрыть своего недоверия.

— Может быть, ты позабыл название родного колхоза? — сказала она с укоризной. Но тут же, желая услышать подтверждение его слов; мягко спросила. — Ты, правда, отвечал мне?

— Тебе нужно, чтобы я поклялся? Конечно, отвечал!

— В таком случае, почему уже год, как я не получаю от тебя ни строчки?

— Понятия не имею.

Бахар снова нахмурилась.

— Как-то странно… Овезу от тебя приходили письма, а мне нет.

— Очень странно! Если бы ты мне сообщила, что корреспонденция пропадает, я бы как-нибудь иначе дал знать о себе. Но ты лучше скажи, кому здесь могла прийтись не по душе наша переписка. Есть, наверно, такие. Уверен, что есть!

Бахар и сама подумала об этом и даже заподозрила одного из своих сверстников — неутомимого балагура и вечного неудачника Вюши, прозванного односельчанами Непутевым.

— Не знаю, кого ты имеешь в виду, да и какая польза тому, кто перехватит твое письмо, — сердито сказала она. — Но кто бы он ни был, этот похититель, уж я до него доберусь. Ведь это не такой вор, что приезжает на коне издалека, а кто-то из наших.

«А что если это отец Бахар задерживал мои письма? — с тревогой подумал Хошгельды. — Он ведь председатель колхоза, а корреспонденция с почты поступает в правление. Впрочем, на дядющку Покгена это не похоже».

— Если ты разыщешь этого вора, обязательно укажи его мне. Хотелось бы поговорить по душам с таким человеком.

— А в этих книгах, которые ты несешь, нет ли таких, что и мне пригодились бы, — переменила тему разговора Бахар.

— Нет, здесь все книги по моей части — о земле, — ответил Хошгельды, показывая на окружающие их сады и поля. — Но ты не думай, что я позабыл о твоей просьбе. Со мной еще целый ящик книг, только я их пока в городе у товарища оставил. Среди них — много для тебя… Но мы еще успеем поговорить обо всем, а сейчас я пойду к своим старикам.

Он подхватил вещи, кивнул девушке и направился дальше. Бахар крикнула ему вдогонку:

— Хошгельды, ты еще поживешь у нас?

— Да, если примут, — поживу. Мне ведь только бы поля и сады кругом были… — И он легко зашагал по дороге.

Девушка долго смотрела ему вслед, пока он не скрылся за тутовыми деревьями.

Бахар вспомнилось прошлое: школьные годы, детство… Хошгельды был старше ее на три класса, но они всегда дружили, всегда тянулись друг к другу.

Внезапно, словно пробудившись ото сна, девушка встрепенулась, бросила в колодец бадью и отпустила барабан. Бревно с намотанной посредине веревкой раскручивалось все быстрее и быстрее, и скрип его разносился далеко вокруг. За соседним домом с грохотом разгружали ящики. Там громко разговаривали и смеялись. Множество звуков наполняло горячий послеполуденный воздух.

Бахар набрала воды и направилась домой.

Орсгельды Пальванов, человек лет шестидесяти пяти, с высоким лбом и седой бородой, спускающейся на широкую грудь, носил такую фамилию не случайно. Когда-то, еще в молодости, его прозвали «Пальван», что означает борец, потому что именно в этом качестве он прославился как участник состязаний, в старину входивших в программу каждого торжества, каждого тоя.

В те времена он был бедняком, так же, как и его отец, его дед и прадед и тысячи других неимущих дайхан, и все его состояние определялось перешедшими к нему по наследству двумя танапами[1] земли да очередью воды на полчаса через каждые двадцать дней.

Воды этой нехватало даже для такого крошечного надела, и ее приходилось одалживать то у одного, то у другого богача, за что они взимали с Орсгельды треть, а то и половину его урожая.

Дни и ночи трудился Орсгельды на своем участке, чтобы хоть как-нибудь прокормить семью. Никакого другого ремесла он не знал и ни на какую поддержку со стороны рассчитывать не мог. Были у него, как и у всех, близкие родственники, с которыми он поддерживал добрые отношения, по и те постоянно бедствовали, а о том, чтобы оказывать друг другу помощь и хозяйствовать сообща, тогда и мысли не было — каждый сам добывал себе пропитание и средства к жизни.

Самой надежной и самой верной поддержкой Орсгельды Пальванова была на протяжении многих лет его жена, родившая ему троих сыновей. Нязик слыла искусной ковровщицей, она умела красиво вышивать и к тому же оказалась хорошей хозяйкой. Так в бедности, но во взаимном согласии протекала их жизнь, пока не дождались они лучшей поры.

В 1925 году, когда большевики провели в Туркмении земельно-водную реформу, Орсгельды Пальванов получил свою долю земли и воды, а также денежную помощь от правительства. К тому времени подрос и старший сын. Жизнь с каждым годом улучшалась. Потом в селении образовался колхоз, и людям уже не приходилось тревожиться за завтрашний день, как прежде.

Во время войны дом Орсгельды Пальванова опустел, и старики сильно тосковали. Старший сын еще задолго до этого женился и переехал в другой поселок. Средний сын пал смертью храбрых на фронте. А младший сын, любимец родителей — Хошгельды, перед самой войной уехал после окончания школы в Москву учиться.

Правда, от Хошгельды часто приходили письма. А когда началась война, он ушел на фронт и три года провоевал. Потом письма от него снова стали приходить из Москвы: Хошгельды опять учился. Он раза два приезжал домой, на каникулы. Однако последние два года ему не удалось съездить на родину: то надо было наверстать упущенное, то он на все лето уезжал на практику, сначала в Мичуринск, потом в Казахстан.

Примерно раз в месяц Нязик приглашала к себе кого-нибудь из ровесников Хошгельды, с которыми он когда-то учился в одном классе, и просила написать под диктовку письмецо сыну.

— Ты уж напиши, чтобы он поскорее приехал, — всякий раз говорила она гостю, указывая на приготовленный заранее лист бумаги. — «Сын мой, — строгим тоном начинала она диктовать, печально глядя при этом в окно. — Возьми отпуск хотя бы на месяц и побывай у нас. Нам очень хочется посмотреть на тебя…»

Однажды Нязик даже надумала сообщить Хошгельды, будто она опасно больна. Но так как старая женщина еще никогда в жизни никого не обманывала, то она и на этот раз не смогла солгать, а тем более сыну, и лишь, не скрывая, выразила свою досаду:

— Недаром в народе говорят, что сердце отца и матери тянется к детям, а сердце детей — к горам и морям. Сколько ни пишем ему, чтобы приехал погостить, ничего на него не действует.

Орсгельды, который в таких случаях обычно не произносил ни слова, на этот раз взял сына под защиту.

— В народе еще говорят, что пока есть конь — разведай путь, пока жив отец — заслужи себе имя, — сказал он, хотя в душе соглашался с сетованиями Нязик. — Когда постигнет свою науку, тогда и приедет.

Каждое лето Хошгельды намеревался после практики побывать дома, но всякий раз новая работа увлекала его, перед ним открывались неизведанные области знания, и он едва успевал вернуться в институт к началу занятий. И только в этом году, уже получив диплом агронома и поработав на опытной станции под руководством известного ученого, он почувствовал, что может быть по-настоящему полезен в родных краях, где многое еще делалось по старинке и ждало усовершенствования.

Расставшись с Бахар у колодца, Хошгельды крупными шагами двинулся по привычной с детства тропинке.

Вот он, их старенький домик. Каким он стал маленьким и невзрачным, но как дорог он сердцу Хошгельды!

Дверь заперта, видимо никого нет. Во дворе под тутовым деревом стоит укрытая кошмой деревянная кровать, когда-то сделанная им самим. Неподалеку старый знакомый самовар, рядом кумган — большой чугунный кувшин для умывания и маленький для кипячения воды. Немного дальше на очаге — котел-казан.

Хошгельды оглянулся. Из отверстий в стене хлева высунулись бараны и ягнята, поставленные на откорм. Оторвавшись от кормушки, примыкающей к отверстиям снаружи, они с удивлением глядят на незнакомого человека. А чуть в сторонке стоит, понуро опустив голову, привязанный к колу невозмутимый ишак. К другому колу привязан черный теленок, который тоже таращит глаза на пришельца.

Оставив вещи у дверей, Хошгельды с жадным интересом оглядывал двор. Запахи домашней скотины, овечьего помёта и созревших на холмах хлебов остро напомнили о детстве. Хошгельды тут родился, здесь он играл со своими братьями, здесь он рос. Все тут было знакомым, близким, до боли родным. — и этот дом, и этот двор, и открывающийся из-за ограды вид — величественный хребет Копетдага с белыми облаками, зацепившимися за его вершины. И сразу отодвинулись куда-то далеко-далеко — словно было это лишь во сне — годы, проведенные в столице, в высоких просторных домах, на шумных улицах, заполненных людьми и машинами.

Он был дома.

Задумчиво подошел он к овечьему хлеву, погладил барана и направился было к теленку. Но тот, увидев, что к нему приближается человек в незнакомой одежде, еще больше вытаращил свои испуганные глаза. Он отпрянул назад и пятился все дальше и дальше от пришельца, до отказа натягивая привязь. Теленок успокоился только после того, как Хошгельды и его погладил по голове, ласково приговаривая при этом:

— Ах ты, дурашка…

А ишак, будто обиженный тем, что к нему так и не подошли, вдруг оглушительно заревел.

Хошгельды улыбнулся, еще раз окинул взором весь двор, снял с себя пиджак и рубаху и, заглянув в кумган, стал умываться.

Знойное летнее солнце уже клонилось к закату, когда Нязик-эдже, на ходу засучивая рукава, торопливыми шагами приближалась к дому. Спешила она потому, что хотела успеть до прихода мужа приготовить обед и испечь чурек. Каково же было ее удивление, когда она увидела во дворе какого-то человека. И только подойдя ближе, старая Нязик-эдже узнала сына и бросилась к нему в объятия.

— Хошгельды! — говорила она, от волнения не в силах сдержать слезы. — Как мы истосковались по тебе… Ну разве можно так! — стыдила она своего любимца. — Ведь мы тебя столько времени не видели. Хоть бы разок навестил нас…

Она смотрела на сына радостно и в то же время укоризненно. Ласково улыбающийся Хошгельды попытался было мягко объяснить ей:

— Конечно, давно не видались. Но, честное слово, приехать никак не мог. А последние два года было столько дел, что и пообедать не всегда удавалось…

— Вот и сегодня, кажется, не удастся. Поздно я вернулась… Мы сейчас виноград собираем, — объясняла Нязик-эдже, суетясь по двору и не зная, за что приняться. — На завод его надо отправлять, на базар вывозить, ну и на кишмиш пора сушить. Вот и отец твой там сейчас…

Тут она, будто вспомнив, наконец, — о чем-то, поспешно направилась на улицу, так и не вымыв рук, испачканных виноградным соком.

— Пойду поздравлю Орсгельды с приездом сына, — бросила Нязик-эдже на ходу и еще больше заторопилась.

— Ты не беспокой отца, он и сам придет, — крикнул ей вдогонку Хошгельды, однако Нязик-эдже будто и не слышала его.

Через некоторое время до Хошгельды донеслись голоса отца и матери, которые, на ходу о чем-то возбужденно разговаривали. Хошгельды стоял посреди двора, прислушиваясь к радостным восклицаниям родителей.

Орсгельды-ага горячо поздоровался с сыном и сказал:

— Ну, дорогой мой, как бы там ни было, ты все-таки нашел свой дом, а то я уже боялся, что мое дитя и дорогу сюда забыло. Знаешь, как у нас говорят, — того, кто долго блуждает, шайтан своим считает… Что ж, с благополучным возвращением тебя…

Порасспросив сына о здоровье, Орсгельды-ага вошел в дом, вынес оттуда нож и тут же принялся точить его о брусок. Хошгельды понял, что в честь его приезда отец хочет зарезать барана, и шутливо запротестовал. Такой почет обычно оказывают гостю, которому уж никак не меньше тридцати. А человек моложе этих лет — все равно что подросток с незрелым разумом. Разве не этому его учили родители?

Но Нязик-эдже стала энергично, возражать:

— В прошлом году мы откормили для тебя барана, а ты не приехал. Стали откармливать другого, но ты все не ехал. Хорошо хоть третий тебя дождался.

Разговаривая с сыном, мать хлопотала по хозяйству. Она поставила самовар, налила воды в котел, приготовила посуду, замесила тесто. Движения ее были точны и быстры — беседа нисколько не мешала ей. Между, делом она продолжала рассказывать:

— Каждый день, как только сядем с отцом обедать, так уж обязательно тебя вспомним. Ну и, поверишь ли, кусок в горло не идет. Три сына у нас было, так бы одному с нами за столом сидеть. Старший тоже редко навещает. Вам ведь и невдомек, каково это родительскому сердцу. Ну, ничего, сам станешь отцом, тогда и поймешь.

В это время на улице показались трое молодых людей. Впереди шел самый старший из них, одноклассник и лучший друг Хошгельды — Овез Курбанов, за ним следовали Джоммы Кулиев и Вюши Непутевый.

— Смотри-ка, правда Хошгельды приехал! — воскликнул Овез. — Здорово, Хошгельды!

Пришедшие шумно приветствовали товарища. Они не стали, как это подобает людям пожилым и солидным, долго спорить о возрасте, церемонно предоставляя друг другу законное право старшего первым осведомиться о здоровье собеседника. Они не стали задавать бесконечных вопросов, отвечающих старинным представлениям о вежливости и взаимном уважении, а ограничились простыми репликами: «Благополучно прибыл?» — «Да, благополучно!» — и сразу заговорили о том, что их по-настоящему интересовало.

Беседа быстро увлекла их. Овез и Хошгельды говорили. о своей жизни, рассказывали, где им довелось побывать, на каких фронтах воевали, чего успели достигнуть после войны.

Двор постепенно наполнялся молодежью. Подходившие запросто включались в разговор, который становился все более интересным. Недаром на груди у многих сверкали ордена и медали за боевые подвиги и награды, за успехи на трудовом фронте. Все шутили, смеялись, вспоминали прошлое, но больше всего говорили о нынешних колхозных делах.

Орсгельды-ага и Нязик-эдже тем временем хлопотали у очага: старик резал мясо, она раздувала огонь.

Молодежь несколько приумолкла, когда во двор потянулись соседи, пожилые колхозники, прослышавшие о приезде младшего сына Орсгельды Пальванова. Старики еще издали обращались к нему:

— Благополучно ли добрался, Хошгельды?

— Это хорошо, Хошгельды, что ты не забыл своего селения…

— Ты, говорят, настоящим ученым стал…

— Где пропадал, что поделывал?

Хошгельды учтиво отвечал каждому. Когда он напомнил, что учился в Москве, старики, переглянувшись, важно повторили:

— В Москве учился!

Они задумчиво поглаживали свои длинные седые бороды, словно стараясь представить себе далекую столицу, и было видно что уже одно слово — «Москва» — нашло взволнованный отклик в каждом сердце.

Старший брат хозяина дома — Ата Питик — задавал племяннику особенно много вопросов. Он слыл человеком недоверчивым, во всем сомневающимся, готовым по каждому поводу вступить в отчаянный спор. Самое прозвище его — Питик, то есть Щелчок, — не случайно закрепилось за ним с давних времен. Уже в детские годы одержимый страстью все опровергать, он непрестанно спорил с товарищами на щелчки, и они неизменно доставались ему в большом количестве.

— А правду ли говорят, Хошгельды, — недоверчиво спросил он, — будто в Москве подземный поезд и под речкой проходит?

— Да, это правда. Я каждый день там проезжал.

— И под большими домами тоже?

— Да, тоже.

— Скажи пожалуйста! А как же это поезд проходит под большим домом в десять этажей, а дом не проваливается?..

Тут вмешался в разговор другой старик:

— Если человек добился того, что поезд под землей ходит, так уж он найдет способ, чтобы и десятиэтажный дом не проваливался.

— Да, хорошо бы побывать в Москве, — заметил кто-то.

— Добираться туда долго, — откликнулся Ата Питик.

— Уж и долго, — возразил ему сосед. — Если самолетом, то за один день доберешься.

— Да, — подтвердил Хошгельды. — Сегодня на рассвете вылетите из Ашхабада, а под вечер будете уже гулять по Москве. А если назавтра обратно, тоже рано-рано утречком подниметесь и вечером свой дом увидите.

Нязик-эдже, неподалеку жарившая мясо, недовольно заметила:

— После этого и верь ему, что времени не нашлось побывать у нас.

— Чудеса, да и только! — говорили старики, увлеченные рассказами Хошгельды о столице.

— Какие же чудеса? — возразил кто-то. — Разве мы здесь, у себя, не слышим каждую ночь, как бьют часы в Москве, на Красной площади? Если бы мы сами не слышали, а нам рассказали, что можно и здесь слышать их, никто бы, конечно, не поверил. А мы. верим, потому что каждую ночь слышим своими ушами, как они бьют. Из Москвы к нам и самолеты прилетают, оттуда к нам и радио доходит… Такие чудеса уже обычным делом стали…

Другие старики охотно согласились с этим утверждением.

— Да, не будь на свете Москвы, не было бы у нас многих полезных вещей.

Солнце уже заходило, наступали сумерки.

Хозяева поставили перед гостями деревянные чашки с жареным мясом и только что вытащенный из печи румяный чурек. Разговор продолжался и за едой. Кто-то сказал:

— Вот мы, сидя у себя дома, и то многому научились: радио слушаем, тракторами пашем, растениями повелеваем, а о молодых людях, которые в больших городах побывали, науки познали, — и говорить нечего.

С другого конца шутливо заметили:

— Да уж теперь, если Орсгельды-ага не свяжет сына по рукам и ногам достойной женой, такого джигита ему не удержать.

— Что ж, пожалуй, и в самом деле пора, — согласился хозяин.

— Вот, бог даст, колхоз в этом году получит хороший доход, — мы и женим сына, — вставила свое материнское слово Нязик-эдже. — Была бы невеста подходящая, а уж той устроим наславу.

— Не так это легко найти хорошую жену, да еще ученому человеку. Не зря говориться — от хорошей жены и хорошего коня раньше смеха засмеешься, а от плохой жены и плохого коня раньше смерти умрешь.

— А то еще говорят — умный хвастает конем, а глупый — женой, — смеясь, отозвался Хошгельды.

После обеда мужчины еще некоторое время вели разговор, а потом начали понемногу расходиться по домам. Наконец остались только пришедшие раньше всех Овез и его товарищи. Они так и сидели в рабочей одежде, с пятнами от виноградного сока на комбинезонах, потому что услышали о приезде Хошгельды в саду и отправились к нему прямо с работы, не заходя домой.

Особенно неряшливым выглядел, как всегда, Вюши Непутевый. Он и в детстве ухитрялся сесть в самое неподходящее место и обычно приходил в школу весь испачканный. Хошгельды и Овез, которые учились на несколько классов старше, не раз стыдили его за это. Однако Вюши был неисправим и еще с малых лет стал постоянным предметом насмешек со стороны сверстников.

Он и вообще-то отличался странностями; постоянно носился с какими-то нелепыми затеями, которые возникали в его голове с такой же легкостью, с какой он вскоре забывал о них. Поэтому, когда Вюши уже стал юношей, к нему накрепко прилипла эта кличка — Непутевый. Впрочем, он был хорошим товарищем, отличался честностью и настолько добродушным нравом, что даже сам, вместе с другими, охотно подшучивал над собственными неудачами. И к нему все относились хорошо, особенно после гибели на фронте его отца.

— Мне довелось побывать во многих колхозах, — продолжал рассказывать Хошгельды. — Помню, приехал я в одно село на Украине. Везде электричество, цветы, чистота. Доярки в белых халатах ходят…

Вюши решил, что Хошгельды намекает на него, и поспешно перебил его:

— Ты на меня не смотри, я еще не успел переодеться. Мы как узнали от Бахар о твоем возвращении, так сразу сюда и отправились. А потом — на сборе винограда кто угодно выпачкаешься! Сейчас приду домой, — помоюсь, переоденусь. Ты, может быть думаешь, Хошгельды, что мы тут не моемся?

— Я знаю, что ты моешься, да только, наверно, плеснешь водой из черного кумгана — и все.

— А вот и не угадал! — вмешался в спор Овез. — Мы, комсомольцы, недавно тут душ оборудовали. Ты вообще теперь многого здесь не узнаешь. Телефон провели, киноаппарат получили, — собираемся весь колхоз, радиофицировать. Клуб надеемся построить.

— А я-то думал, что здесь все по-прежнему осталось, — признался Хошгельды.

— Нет, с таким партийным руководителем, как Чары-ага, мы на месте не стоим, — объяснил Овез.

— Чего мы тут расселись, пойдем-ка в сад, родного винограда отведаешь, — встав с места, предложил Джоммы. — Тоже ведь давно не ел, наверно? А виноград сейчас прохладный, сочный.

— Что, ж, пойдемте, — согласился Хошгельды, и все четверо двинулись по освещенной луной тропинке, ведущей в виноградник.

— Да, Овез, все-таки ты нарушил наш уговор, — говорил, обращаясь к старому другу, Хошгельды. — Помнишь, еще в девятом классе мы оба решили во что бы то ни стало пойти в вуз.

— Ты всегда был настойчивее и решительней меня, — признал превосходство товарища Овез.

— Для этого особой решимости не. требуется, — возразил Овезу Хошгельды.

— Хорошо, что Хошгельды учился на агронома, а не кончил курс по санитарии и гигиене, — шутливо заметил Вюши. — А то бы мне не сдобровать.

— А тебе и так не сладко придется. Уж я за тебя теперь возьмусь.

— Так уж. получилось. После войны вернулся домой, думал не надолго, а тут сразу работа захлестнула, потом женился, семья…

— Надо было вырваться, — похлопал Овеза по плечу Хошгельды. — Жена ведь у тебя тоже колхозница…

— Вот тебя скоро женят, — засмеялся Овез, — посмотрим, что ты тогда скажешь.

— Ну, если я женюсь, то жена у меня тоже учиться будет, — возразил Хошгельды. — Я с твоими доводами не согласен.

В самой гуще виноградника был сооружен небольшой навес, где люди укрывались от зноя. Там обычно находился старый садовод Нурберды-ага, который ловко орудовал рогаткой, отгоняя стаи воробьев и скворцов, любителей поживиться сочными гроздьями.

Но за последнее время к пернатым хищникам присоединился еще один, куда более осторожный и расчетливый, беспощадно опустошавший лучшие лозы. Поэтому старик по ночам забирался на крышу навеса и сторожил там, прислушиваясь к каждому шороху.

Вот и сейчас, сидя наверху, он сразу заметил приближавшихся к навесу молодых людей.

— Вы что, ребята, пришли винограда поесть? — крикнул он с крыши.

— Да, Нурберды-ага…

— Ах, это ты, Овез? Бери, сынок, бери. Там внизу, в ведерке, он хоть и помятый немного, но вкусный.

Когда Хошгельды, приветствуя старика, назвал себя, Нурберды-ага с неожиданной для его лет ловкостью спустился с крыши и подошел поздороваться.

— Благополучно ли вернулся, сын мой? — ласково обратился он к молодому человеку. И, радушно пригласив всех поси-деть с ним, вытянул из колодца бадью холодной воды и облил лежащий в ведерке виноград. — Вот, дети мои, берите, ешьте.

Молодые люди поставили ведерко посредине и один за другим запустили туда руки. При свете луны каждая вынутая из воды виноградная кисть блестела подобно янтарным бусам.

А Нурберды-ага, присев в сторонке, принялся рассказывать:

— В этом году урожай у нас выдался наславу. Жаль только, сад плохо обработали — рабочих рук не хватает. Правление наше все трудодни экономит на винограднике. Мол, и без того на хлопчатнике и на бахчевых не управляемся. А ведь, если бы этот сад да как следует возделать, то можно урожай получить в два раза больше. Все дело в том, чтобы как следует вскопать его и напоить зимними водами.

— Правильно, Нурберды-ага! — горячо подхватил Хошгельды. — И необходимо этого добиться. Тут надо все наново переделать, чтобы машины пришли нам на помощь, тогда и трудодней столько не понадобится.

— Машиной здесь ничего не сделаешь, ей тут и пройти негде, а взрыхлять землю обязательно надо. Это первое условие. — Нурберды-ага немного помолчал, а потом, будто вспомнив о чем-то, заговорил снова. — Вот, рассказывают, в давние времена был у одного старого человека небольшой сад. Когда пришла этому человеку пора возлечь на смертном одре, он призвал к себе сына и сказал ему так: «Сын мой, если после моей кончины падет на твою голову беда и окажешься ты в нужде и бедности, отыщи тогда кувшин с золотом, который зарыл я у нас в саду под одним из виноградных кустов». Как только умер этот старый человек, сын его перестал за своим садом ухаживать, ну и, конечно, вскоре впал в бедность.

— А как же клад, золото? — поинтересовался Вюши.

— Погоди, имей терпение. Недаром говорится, дно терпения — чистое золото. Да, так вот, — продолжал старик. — Промотал сын все свое имущество и остался совсем голым. Тут он и вспомнил о наказе отца. Дай-ка, думает, поищу я тот кувшин с золотом. Найду — опять заживу. Взял он в руки лопату и пошел в сад. Разрыл под одним кустом — ничего. Опять заравнял землю. Разрыл под другим — тоже ничего. Снова сравнял. Так весь виноградник из конца в конец и перекопал.

— Не нашел, значит, — пояснил Вюши.

— Да, не нашел и очень на отца разозлился. Зря, говорит, я мучился, столько сил потратил…

Молодые люди давно уже поняли суть притчи, но старику явно доставляло удовольствие рассказывать поучительные истории, и юноши постарались выказать горячую заинтересованность.

— Видно, отец обманул его, — усердствовал Вюши. — Зарыл где-нибудь в другом месте.

Нет, сокровище находилось именно там, — вмешался Хошгельды. — Ты до конца дослушай.

— Вот молодец Хошгельда, — обрадовался старый садовод, — он уже догадывается, в чем дело.

Тогда и Овез подал голос:

— Мне хочется поскорее узнать, где же был спрятан клад…

— И что с ним стало, — поддержал его Джоммы. — Может быть, отец все-таки зарыл под тутовым деревом?

Вюши не мог скрыть смеха, а Нурберды-ага, уже понимая, что молодые люди поддерживают этот разговор лишь из уважения к нему, тем не менее счел своим долгом довести рассказ до конца.

— Нет, сокровище таилось именно в винограднике, — продолжал он. — После того как земля там была глубоко вскопана, она стала рыхлой и впитала в себя много влаги. Потому-то в тот год сад принес небывалый урожай и от продажи его было выручено денег больше, чем мог вместить изрядный кувшин. Тогда-то сын и понял: «Вот, оказывается, что отец называл сокровищем». После этого он всегда тщательно ухаживал за виноградником, а тот, в свою очередь, позволял ему жить безбедно.

— Да, Нурберды-ага, — задумчиво произнес Хошгельды. — Я вот тоже думаю поискать в нашем колхозном винограднике клад. Не знаю только, разрешит ли мне правление. Сокровища тут скрыты большие, да не сразу их добудешь. Года три придется искать.

— У нас сад настоящий. В этом году он себя показал. Уж который день обе грузовые машины в город виноград возят. Скворцы только повадились, налеты устраивают, да еще какой-то непрошенный гость дорогу сюда нашел и лучшие лозы объедает.

— Кто же это? — мгновенно заинтересовался Вюши.

— Шакал, наверно, а может, гиены. Только по секрету сказать, шакал этот, как я понимаю, двуногий. Проще говоря, кто-то из здешних жителей, — перешел Нурберды-ага на шепот. — Ну, да ничего, уж я этого ночного хищника выслежу, как бы он ни хитрил.

— Этого так нельзя оставить! — загорелся Вюши. Он порывисто поднялся с места и заявил. — В нашем колхозе вор! Это же позор на всю республику! Я сейчас же иду к председателю и потребую, чтобы мне выдали ружье. Буду по ночам сторожить здесь с Нурберды-ага.

Даже не попрощавшись с товарищами, он шагнул из-под навеса и мгновенно исчез во мраке.

Бахар сидела за столом у открытого окна и читала. Яркая десятилинейная лампа, стоявшая перед ней, привлекла к себе во множестве всякую ночную мошкару. В доме было тихо — мать и младшие братья спали на террасе. Не отрывая глаз от книги, Бахар время от времени машинально протягивала руку к стоящему поодаль блюду и, отщипнув одну виноградинку, клала ее в рот.

Внезапно под окном послышались шаги. Заслонив рукой глаза от света лампы, Бахар выглянула наружу. Кто-то спросил из темноты:

— Бахар, твой отец дома?

Бахар, хотя и не могла разглядеть Вюши, но узнала его по голосу.

— Отца сейчас нет. Ты зайди, а то я тебя не вижу.

Вюши вошел в комнату и остановился в дверях. Он был очень удивлен: Бахар, которая так любила потешаться над ним и всегда вышучивала его на людях, та самая Бахар, о которой он вздыхал столько лет, начиная, кажется, еще с седьмого класса, когда впервые высказал ей свои чувства, — эта самая Бахар неожиданно пригласила его к себе в комнату!

— Ты звала меня, Бахар!

— Садись, Вюши, — загадочно усмехаясь, предложила девушка и указала на табурет по ту сторону стола.

Вюши сначала растерялся, но потом почувствовал гордость и опустился на табурет, ожидая услышать нечто для себя лестное. Он уже подбирал слова для того, чтобы похвалиться перед Бахар своими трудовыми успехами, но девушка заговорила сама:

— Ты чем сейчас занят, Вюши?

— Я сейчас на сборе винограда работаю, а потом наша бригада на богарные посевы перейдет, — охотно отвечал Вюши. — Но только что выяснилось, что кто-то по ночам ворует виноград. Ты, смотри, Бахар, об этом никому не говори, потому что я того вора должен выследить. Я ведь потому и пришел. Хочу просить твоего отца, чтобы он меня на несколько дней назначил в сторожа и дал мне ружье.' Ты пойми только: в нашем колхозе — вор!..

— Вюши, я тебя давно знаю, — насмешливо улыбнулась Бахар. — Помню, как ты хотел стать академиком, потом инженером, потом трактористом, как ты стал, наконец, почтальоном и гордился своей сумкой и как эта профессия вскоре тебе тоже наскучила. А теперь тебе наскучило виноград собирать, и ты хочешь определиться в ночные сторожа? Приключений ищешь, — смеялась Бахар.

Вюши ждал совсем другого разговора и потому был несколько разочарован.

— Мало ли кем я хотел стать, — грустно произнес он. — Ты вот тоже собиралась быть учительницей…

— Правильно! И буду. А твое положение гораздо хуже?

— Чем же мое положение хуже?

— Да тем, что ты так ни на чем и не остановился. Все еще выбираешь и только голову людям морочишь. Ну сам подумай, разве найдется у нас хоть одна девушка, которой придется по душе этакий увалень? Да и какие родители за такого свою дочь отдадут?

— Уж очень ты любишь над людьми смеяться. По-моему — это твое любимое занятие, — робко заметил Вюши. — Смотри, а то и тебя никто не возьмет в жены, — попытался защититься он.

— Уж не считаешь ли ты меня бездельницей? — не на шутку обиделась Бахар. — Значит, то, что я умею ткать ковры и водить трактор, ты ни во что не ставишь? — гневно воскликнула она, вскочив с места.

Вюши понял, что разговор приобретает не совсем выгодный для него оборот, и примирительно сказал:

— Бахар, у меня спешное дело. Я пойду…

Он уже намеревался подняться, но Бахар властным движением усадила его обратно.

— Погоди!.. Я кое-что хочу у тебя спросить.

В глазах у нее снова заиграли веселые огоньки, и Вюши несколько приободрился. Бахар с таинственным видом посмотрела на него, что-то обдумывая, потом подошла к двери, прикрыла ее.

— Да что с тобой сегодня? — расплылся в улыбке Вюши. — Ты сегодня какая-то…

— Послушай, Вюши, ответь мне прямо и честно… Скажешь правду — тебе же лучше будет.

— Клянусь тебе, Бахар, если я что и знаю, то уж от тебя не стану скрывать, — торжественно произнес Вюши. — Спрашивай, пожалуйста!..

— Ты, когда почтальоном работал, письма на мое имя задерживал у себя? Ведь задерживал? А?

— Что ты, Бахар! Да подавиться мне чуреком, если я взял хоть одно чужое письмо. Как ты могла такое подумать! — искренне. возмутился Вюши, выдержав испытующий взгляд девушки. — Всю корреспонденцию я разносил по домам, и только иногда, когда поздно приезжал с почты, до утра оставлял в правлении… Что ты, Бахар?

— Лучше признайся, — уже добродушно пригрозила девушка, почувствовав, что Вюши ее не обманывает. — А то тебе не сдобровать. — И, обращая весь разговор в шутку, Бахар указала на стоявшую в углу кочергу. — Попадет тебе!

Вюши уже снова улыбался. Он сделал вид, что очень напуган и, оглянувшись на закрытую дверь, вдруг выскочил из комнаты через окно.

— Мне надо идти! — крикнул он с улицы. — Будь здорова, Бахар, и не думай обо мне плохо. Ты сегодня ведешь себя, как прекрасная царевна, а не как дочь председателя колхоза. Вот разыщу сейчас твоего отца и все ему скажу.

Он помахал ей рукой и в самом деле отправился искать председателя, потому что затея с ружьем не давала ему покоя.

Представьте себе старый дом из необожженного кирпича, аккуратно обмазанный глиной и побеленный известью, дом, ничем не выделяющийся среди других колхозных домов. Внутри на стенах висят расшитые мешки с длинными кистями — чувалы, на полу расстелены ковры. У одной стены стоит радующий глаз своим изящным узором марыйский сундук. На нем высокой стопкой сложены одеяла и пуховые подушки. В комнате чисто и опрятно. Все как и в других домах, лишь по некоторым вещам можно заключить, что хозяин привык к городской жизни и ценит удобства.

В тот вечер, о котором идет речь, в этом доме, добровольно лишив себя приятной ночной прохлады, наступившей, наконец, после знойного дня, сидели на ковре, подложив под бок пуховые подушки, два человека. Пламя большой медной лампы освещало их лица. Одному из них было под пятьдесят. Его когда-то пухлые щеки уже избороздили морщины, а длинные усы, видно давно, опустились вниз. Выражение лица у него было такое, будто он смакует изрядную порцию жевательного табака. Весь его облик говорил о том, что это человек добродушный, доверчивый и несколько неуклюжий.

Впрочем, внешность часто бывает обманчива — человек как будто бы внушает к себе доверие, а потом, когда узнаешь его поближе, мнение о нем меняется в худшую сторону. А бывает и наоборот, Однако не будем забегать вперед, скажем только судя по разговору и по тому, как он сейчас, вел себя, человек этот был здесь не хозяином, а гостем.

Хозяин же, сидевший напротив, едва достиг сорока, но благодаря гладкой коже и свежести лица выглядел гораздо моложе своих лет. Такие обычно и в общении с людьми стараются показать себя молодыми, — спорят, пререкаются, ведут подсчет годам собеседника, предоставляя ему право первенства в разговоре. Стоило немного понаблюдать за ним, чтобы в глаза бросилось стремление его похвастаться своей образованностью.

Звали его Елли, что значит — ветреный, и это имя никак не подходило ни к его высокому росту, ни к его степенной наружности.

Между обоими собеседниками стояли два больших чайника и блюдо с пловом. Когда хозяин взял один из чайников и наполнил пиалы, то можно было подумать, что он разливает густой темный чай. Но запах свидетельствовал о другом.

— Послушай, Покген, — говорил Елли. — Уж я-то людей знаю. Стоит мне взглянуть человеку в глаза, и я мгновенно определю, что он собой представляет. Понял?

— Да, иного человека сразу видно, — уклончиво произнес гость, отведав плов. А ты почему вино в чайнике держишь, будто таишься?

Елли ничего не ответил и продолжал свое:

— Ты к себе близко людей не допускай. Приблизишь их, тогда ничего хорошего не жди. Они тебя ни во что ставить будут, на голову тебе сядут. Вот сегодня этот Овез. Считает, раз он фронтовик и секретарь комсомольской организации, так может вступать с тобой в пререкания, возражать башлыку — председателю колхоза! Кто бы он там ни был, а башлык — это башлык!

— Ну, это ты зря, — возразил Покген. — Я ведь неправ был. А Овез не сказал ничего плохого, он только указал мне на мою ошибку.

Дело в том, что накануне, в обеденный перерыв, колхозники по какому-то поводу заговорили о последнем собрании, когда Покген, вместо того чтобы самому выступить с отчетным докладом, поручил это колхозному бухгалтеру.

Он поступил так не потому, что хотел уклониться от ответственности — дела в артели шли совсем неплохо, — а потому, что не очень-то полагался на свою грамотность. Колхозники уважали его, полностью ему доверяли, и он не хотел ставить свой авторитет в зависимость от того, удастся или не удастся ему на людях бегло прочесть ту или иную бумагу, составленную из длинных фраз и множества цифр.

И вот, вчера, кто-то вспомнил об этом случае, а Овез, раз уж пришлось к слову, позволил себе сделать критическое замечание. Покген сгоряча возразил ему, а потом постарался обратить весь спор в шутку — он всячески избегал разговоров о степени своих познаний.

Елли, очевидно, знал эту слабость председателя, но не подавал виду, а еще настойчивее убеждал его в справедливости своих доводов.

— Так нельзя, Покген, — участливо говорил он. — Всякий мальчишка будет драть глотку, попрекая тебя! Куда это годится? Кто же после этого станет относиться к тебе с уважением? Нужно, чтобы люди чувствовали, что ты башлык! А то, смотри, к тебе в кабинет может беспрепятственно войти каждый желающий. Нельзя так, уж поверь мне, я эти дела знаю…

— Что я, американский президент, что ли, — улыбаясь, возразил Покген. — По-моему, лишнее это. Вот и о тебе люди стали поговаривать, что очень ты важничаешь.

Елли вдруг умолк, будто о чем-то вспомнил. Он думал о. том, что, пожалуй, настал удобный момент, чтобы повернуть разговор на нужную ему тему.

Елли Заманов был уроженцем этого поселка. Лёт десять назад он внезапно уехал из колхоза и долгое время прожил в Ашхабаде, где работал в какой-то артели. Ходили слухи, что в городе он женился, но никто его жены не видел, а сам он об этом никогда не упоминал.

В прошлом году Елли внезапно вернулся и поселился у своей одинокой матери, продолжавшей работать в колхозе. Но это был уже не прежний Елли. Вся его фигура выражала достоинство и значительность; он поражал односельчан богатством костюмов, степенностью речей, разнообразием познаний. В разговорах с соседями Елли всячески давал понять, что в городе он занимал видное положение, что он близко знаком с большими людьми, что у него в Ашхабаде крупные связи.

Он и в самом деле был человеком грамотным и, по всему видно, опытным в делах, а потому не удивительно, что его вскоре выбрали в правление и назначили заведовать животноводческой фермой.

Елли и до этого старался почаще общаться с Покгеном Оразовым, а теперь к тому было много поводов, и он нередко заходил к председателю по различным делам не только в правление, но и домой. За последнее время Елли и сам не раз приглашал Покгена к себе, оказывая ему при этом особый почет и внимание.

— Да-а, — многозначительно протянул Елли после долгой задумчивости. — Как подумаешь о себе — напрасно проходит моя жизнь!

Он произнес эти слова с таким видом, будто зря проходила жизнь какого-нибудь большого человека.

— Это почему же напрасно? — прищурился Покген.

— Время, дорогой Покген-ага, что птица; упустишь — и улетит, потом не поймаешь. Пройдет молодость и уж больше не вернется. Вот я многого достиг в жизни, меня уважают даже некоторые члены нашего правительства, я прекрасно разбираюсь в достижениях науки и техники, но все же жизнь моя не полна.

— Чего же тебе недостает?

— Придешь домой, дети не выбегают мне навстречу, не с кем словом перемолвиться, разве что с ней, — указал Елли на спящую во дворе мать.

— Что ж, Оразгуль-эдже — достойная женщина, примерная звеньевая, — не согласился Покген, хотя уже понял, к чему клонит собеседник.

— Нет, если я в ближайшее время не женюсь, жизнь моя пройдет даром.

— Так в чем же дело? — вежливо осведомился Покген. — Кругом много невест подросло.

— Невест много, и я твердо уверен, что в какие двери ни постучатся сваты, их всюду с радостью примут. Да только… — не закончил Елли свою мысль.

— Какие там «только»! Действуй смело, и все! — ободрил его Покген. — Что тебе мешает?

— Да то, что ищу я себе невесту из хорошей семьи. Есть у меня на примете такая…

Только Елли произнес эти слова, как чьи-то шаги, приближающиеся к дверям, прервали его речь. Тут бы самое время сказать о дочери Покгена, да вот из-за неожиданного посетителя придется разговор о Бахар отложить. Досадливо покосившись на дверь, Елли почему-то передвинул подальше в угол пиалы и чайники.

— Кто же это так не вовремя? — недовольно пробурчал он.

— Дома Елли? — послышался снаружи мужской голос.

— Дома, дома, — ответила проснувшаяся Оразгуль-эдже. Елли еще больше нахмурился.

— Не могла сказать, что меня нет! — зло сверкнул он глазами.

В комнату торопливо вошел озабоченный Вюши. Увидав председателя, он обрадовался и немедленно приступил к делу:

— Я вас-то и ищу, Покген-ага…

— Что случилось? — резко перебил его Елли.

— Мне нужно ружье! — выпалил сгоравший от нетерпенья Вюши.

— Да в чем дело?

— В нашем колхозе завелся вор!..

— Какой вор? — удивился Покген.

— Самый наглый вор… Вы только пока никому не говорите, чтобы я его мог выследить, — сыпал словами Вюши. — А уж я с ним разделаюсь… Вы подумайте, в нашем колхозе!..

— Да ты погоди, — прервал его Покген. — Сядь и расскажи толком.

— Мне сейчас Нурберды-ага сказал, что кто-то по ночам хозяйничает в винограднике, обирает лучшие кусты, — немного отдышавшись, объяснил Вюши. — Ведь это для нас неслыханный позор! Колхозное добро красть! Да такому мерзавцу названия нет! Я уверен, что и письма тоже он воровал.

— Какие письма? — отмахнулся от него рукой Покген.

— На имя вашей Бахар, — простодушно заявил Вюши. — Кто-то похищал ее письма, и она даже меня заподозрила в этом. Подавиться мне чуреком, я здесь ни при чем. Мне даже и в голову не могла прийти подобная мысль. На такие вещи только мерзавец способен…

— А откуда она знает, что письма похищали? — неожиданно заинтересовался Елли. — Может быть, ей просто перестали писать?

— Не знаю, но уверен, что и виноград и письма — одних рук дело. Только я этого вора все равно схвачу за руку. От меня он не уйдет, даже если придется ночи напролет сторожить… Покген-ага, распорядитесь выдать мне ружье, — вспомнил Вюши о цели своего прихода.

— Ну-ка, пойдем со мной в виниградник, — сказал, поднимаясь с подушки, Покген. — Расследуем дело на месте. Может, Нурберды-ага напутал что-нибудь. Не верится мне, чтобы в нашем колхозе воры завелись. А с другой стороны, верно говорят: «Не упускай врага, чтобы потом за ним не гоняться». Пойдем, Вюши.

И, поблагодарив протестующего хозяина за угощение, Покген шагнул к выходу. Вюши взглянул на раздосадованное лицо Елли и двинулся за председателем.

На другое утро Хошгельды отправился в правление колхоза. В первой комнате за столом сидел, углубившись в бумаги, высокий чернобородый человек, — секретарь правления Акмамед Дурдыев.

— Салям-алейким! — приветствовал его Хошгельды, входя в помещение.

— Алейким!.. — не отрываясь от дела, машинально отозвался тот. — Заходи… — И, только потом, подняв голову, заметил, что перед ним не обычный посетитель, а кто-то посторонний. Акмамед-ага посмотрел на вошедшего поверх очков и воскликнул:

— А, Хошгельды! Да это ты оказывается! — Он протянул ему обе руки и, указывая на стул, добавил: — Смотри, какой молодец, да ты совсем взрослым стал. Ну, садись!

Хошгельды сел.

— Давненько мы тебя не видели!.. Когда прибыл?

— Вчера только, Акмамед-ага…

— Хорошо, что приехал! Пора, давно пора! Работы у нас по горло, люди нужны, — от всего сердца радовался Акмамед, снова оглядывая Хошгельды. — А уж как мы тут во время войны работали! — принялся он вспоминать со всей непосредственностью простого хорошего человека. — Я вот несколько лет бригадиром был, да Покген все мне покоя не давал — переходи да переходи в правление. Я ему говорю, что не справлюсь со всей этой писаниной, — указал Акмамед-ага на лежащие перед ним бумаги, — а он говорит, наоборот, отлично справишься, ты ведь когда-то секретарем поселкового совета был. И, знаешь, Хошгельды, — ничего, получается! Люди-то ведь не стоят на месте, правда? Но если честно говорить, таким, как я, пора уже уступить этот стул другому. Теперь, Хошгельды, и без меня много грамотных, смотри, какая молодежь у нас — любой эту премудрость одолеет, — и он принялся листать бумаги, на минутку замолчав, чтобы передохнуть, а затем снова продолжай свой рассказ.

Но Хошгельды воспользовался моментом и успел вставить:

— А что, председателя нет?

— Нет, Покген-ага заходил, да сразу уехал на плантации. А он тебе нужен?

— Да, хочу его повидать.

— Он тут недалеко должен быть, где-нибудь на поливе, во второй бригаде наверно.

— Я, пожалуй, пойду поищу его и поля заодно посмотрю.

— Пойди, пойди, — с сожалением отпуская собеседника, согласился Акмамед-ага. — А не встретишь — заходи после обеда. Он тогда обязательно будет.

Хошгельды распрощался и вышел из правления. Ему не терпелось посмотреть посевы, и он направился мимо бахчевых в сторону хлопковых плантаций, которые появились в колхозе только после войны.

Он проходил все утро, отмечая перемены, происшедшие тут за время своего отсутствия, и глазом специалиста оценивая постановку дела в артели. На каждом шагу его приветливо встречали старые знакомые, поздравляли с возвращением, осведомлялись об его успехах.

Но вопреки радости встречи с земляками лицо Хошгельды понемногу мрачнело. Нельзя сказать, чтобы посевы были в плохом состоянии или люди плохо работали. Нет, Хошгельды отметил про себя и увеличение посевной площади и тщательность обработки полей, о какой здесь прежде и не думали. Но многое еще делалось по старинке, «дедовским способом», как говорили профессора в институте, с непроизводительной затратой труда, без учета современных достижений агротехники.

Время от времени Хошгельды останавливался или присаживался под тутовым деревом и делал пометки в своей записной книжке. Главное заключалось в том, что в колхозе работали, не помышляя о механизации наиболее трудоемких процессов. Это Хошгельды стало ясно уже очень скоро. Кетмень все еще соперничал с трактором, человеческие руки подменяли машину даже там, где в этом, казалось бы, не было прямой необходимости.

«В чем же дело? — думал Хошгельды. — Почему так получается? Подобным образом можно было работать во время войны, когда тракторы требовались фронту, когда приходилось экономить горючее. Но теперь!..»

Советская страна оснастила свое сельское хозяйство самой передовой техникой. Ему вспомнились сложные и хитроумные агрегаты, идущие за трактором на полях Центральной России, в степях Украины… Да, но там они работали на посевах зерновых! Ну и что же! А разве не создали советские инженеры такие же умные машины для специальных культур, для хлопчатника, наконец даже для возделывания садов? Ведь они уже есть, ведь он видел, ведь он их трогал руками. И это были не экспериментальные образцы, а серийная продукция различных заводов, уже освоивших производство таких механизмов в широких масштабах.

Ему вспомнился мощный машинный парк соседней МТС, мимо которой он проезжал по пути домой. Какие замечательные машины он видел там!

«Кстати, а почему во дворе этой МТС стоит такое количество „универсалов“ и культиваторов, когда им сейчас самое время быть на полях! Не может быть, чтобы все они ремонтировались?» Он заметил там и садово-виноградные машины, и плантажные плуги, и навесные удобрители, но следов их работы еще не обнаружил нигде. Почему междурядная обработка во всех бригадах ведется вручную?

Трактор, трактор! Подумать только, что пятнадцать лет назад дайханин мог о нем только мечтать. А теперь трактор настолько прочно вошел в жизнь туркменского колхоза, что им умеют управлять даже девушки. Так неужели же мы не научимся использовать его не только на пахоте, но и в сцепе с другими машинами? Почему они, эти машины, стоят в бездействии, почему на плантациях, на бахчах и виноградниках не слышно шума мотора?

Вот над чем ломал себе голову в тот день Хошгельды, возвращаясь в поселок и направляясь к правлению.

В дверях конторы он столкнулся с Вюши. Лицо юноши сияло, весь он излучал радость и гордость.

— Вышло, Хошгельды! — воскликнул Вюши вместо приветствия.

— Ты о чем?

— Покген-ага распорядился выдать мне ружье для охраны виноградника. Теперь я того шакала, что обирает лозы, обязательно сцапаю.

И он, не дожидаясь ответа, помчался сломя голову на склад.

В помещении правления по-прежнему сидел за столом Акмамед-ага. Склонившись над своими бумагами, он старательно водил пером.

— Можно к председателю? — осведомился у него Хошгельды.

Акмамед-ага, шепча что-то свое, невидящим взглядом посмотрел на него поверх очков. Видно, не сразу поняв, о чем его спрашивают, он немного помолчал и лишь потом ответил:

— Проходи, проходи, Хошгельды. Он у себя. Проходи, дорогой. Там, кроме Елли, никого нет.

— Салям-алейким! — громко произнес Хошгельды, отворив дверь в кабинет председателя.

— Смотри, да это, оказывается, Хошгельды! — воскликнул Покген. — Иди-ка сюда, иди и рассказывай…

Елли, встретившись глазами с вошедшим, смутился. Теперь ему стало ясно, каким образом Бахар могла выяснить, что до нее не доходят письма, что их кто-то перехватывает.

— Тебя и узнать нельзя, — продолжал Покген, оглядывая молодого человека. — Бравый джигит стал, ордена, медали!.. Ну как, благополучно вернулся?.

— Спасибо, Покген-ага, благополучно.

Настроение у Елли мгновенно испортилось, но он старался не показать виду и, гордо вскинув голову, в свою очередь тоже задал полагающиеся в таких случаях вопросы, выказав себя человеком благонамеренным и доброжелательным.

— Это очень хорошо, что ты вернулся, — искренне радовался Покген. — Поживешь в родном колхозе, поможешь нам в наших трудах. Отлично!

Хошгельды вынул из кармана направление на работу и положил его на стол.

— Покген-ага, я просил, чтобы меня направили сюда, именно в наш колхоз, где мне все знакомо, все по душе. Я ведь институт окончил. Ну вот меня и послали.

— Мы-то, признаться, все считали, что ты по военной линии пойдешь, а ты, оказывается, специалистом стал… — сказал Покген, протянув руку к бумаге.

— Я и учился, и в армии служил. Со второго курса пошел добровольцем на фронт и три года провоевал. А после ранения меня демобилизовали, и я вернулся в институт.

— Прекрасно! — произнес Покген с таким видом, будто уже успел прочесть направление. Он еще раз бросил взгляд на бумагу и опросил: — А ты по какой специальности окончил институт?

— Я агроном.

Когда-то давно у Покгена произошло крупное столкновение с участковым агрономом из-за определения срока сева. В дело вмешался райком партии, и Покгену было поставлено на вид. С тех пор много утекло воды в окрестных арыках, но к агрономам, особенно молодым, Покген и теперь относился с некоторым опасением. Похоже на то, что он считал, будто эти люди обязательно будут с ним спорить. Уж не из их ли числа и Хошгельды? Однако, подумав немного и снова покосившись на бумажку, Покген сказал:

— Так и говори, что агроном. Очень хорошо, прекрасно! — и, взглянув на Елли, добавил. — Видал? Из нашего колхоза уже агрономы пошли. Отлично! Теперь не придется спорить со всякими другими, посторонними. Свой есть!

Елли, важно сидевший рядом, не произнес ни звука, только кивнул головой.

Хошгельды почему-то сразу почувствовал, что изменить сложившийся в колхозе порядок будет не так-то легко. А изменить надо, он в этом сегодня твердо убедился.

— Не обязательно спорить, — добродушно сказал он. — Но я побывал на полях и кое о чем действительно хотел поговорить с вами, Покген-ага.

— Ты не спеши, — тоном опытного человека остановил его председатель и отложил бумажку. — Погоди, осмотрись немного. У нас, Хошгельды, работы в колхозе по горло. Понял? Не так все просто, как тебе кажется с первого взгляда. Вот, возьми нас, мы можно сказать, ночами не спим, круглые сутки трудимся и то не везде поспеваем. Так что тебе, Хошгельды, прежде чем браться за дело, следует потуже подпоясаться…

И Покген, все больше, и больше воодушевляясь, стал рассказывать о многообразном хозяйстве артели, которую он возглавлял уже не первый год, о недавно заведенных плантациях хлопчатника, о виноградниках, о богарных посевах пшеницы, о выкормке шелковичных червей, о бахчевых, о пасущихся в пустыне стадах, о ковровой мастерской, славящейся далеко за пределами района.

— Вон сколько дел у нас, — говорил он, гордо приосанившись, — да ничего, справляемся. Во время войны было куда труднее, одни женщины оставались, и то вытянули. А теперь и подавно справимся. План каждый год перевыполняем. Не было года, чтобы меньше ста процентов давали. Вот какие у нас дела, дорогой Хошгельды. Ну, нам, руководству, приходится иной раз и поспорить и поругаться. Вот с Елли Замановым — членом правления, или допустим, с Чары Байрамовым — секретарем партийной организации… Кстати, ты, Хошгельды, коммунист или все еще комсомолец?

— Да, я член партии. Я в партию вступил еще на фронте.

— Вот и хорошо. Отлично!.. Да, так вот, я по твоему лицу вижу, что ты сразу готов в бой ринуться. Походил, посмотрел — здесь не так, там не так, — все не. по тебе.

— Не все, Покген-ага, — улыбнулся Хошгельды. — Но многое. И потом, я же приехал работать.

— Будешь работать. На днях соберется правление, примем тебя в члены колхоза. Ведь у нас в колхозе каждое серьезное дело решает правление. Мы тебя известим. А пока два-три дня отдохни, осмотрись еще как следует и не одни недочеты отмечай, но и предложения обдумай, как эти недочеты устранить. Подготовься крепко, а потом уж приходи спорить и ругаться. Только, как говорят у нас в народе, — дерись и ругайся, а место для мира оставляй!.. Не забудешь, что я тебе сказал? — засмеялся Покген.

— Нет, Покген-ага, не забуду, — с признательностью произнес Хошгельды и, собираясь уходить, поднялся. — А подпоясался я крепко, об этом не беспокойтесь, — добавил он прощаясь.

Когда Хошгельды вышел, Покген сказал:

— Видал? Совсем ведь недавно пионером был, с красным галстуком ходил, в отряде на праздниках громко стихи читал. А теперь какой молодец! И уже агроном!

Елли вовсе не склонен был в такой мере восторгаться появлением в колхозе молодого агронома. Задавшись целью жениться на Бахар, он давно обратил внимание на ее переписку с Хошгельды и, не будем скрывать, приложил все усилия к тому, чтобы эта переписка прекратилась.

Что касается его отношения к Хошгельды, то к ревности тут примешивалась еще и зависть, ставшая с годами вообще наиболее ярко выраженной чертой его характера. Елли способен был потерять душевный покой из-за малейшего успеха, достигнутого другим человеком.

Как-то у одного из его родственников коза окотилась двойней. Елли весь день сгорал от зависти.

— У меня коза почему-то не приносит двойню. А у них, — пожалуйста! Что, моя коза хуже, что ли? По какому праву у них такое преимущество? Выходит, у них теперь вместо одной козы будет целых три!

Вот и сейчас Елли не только ощутил острую зависть к Хошгельды, но почувствовал, как в его душе вспыхнул огонек самой настоящей враждебности к молодому Пальванову.

«Что же это получается, — размышлял он. — Какой-то сосунок стал агрономом, а я так и останусь ничем! Как же это так. — значит, вчерашние пионеры опережают меня, человека бывалого, с большим опытом?»

Он пододвинул к себе лежавшее на столе направление и прежде всего в глаза ему бросилось: «…окончивший институт и имеющий стаж работы на опытной станции Хошгельды Пальванов…»

А Покген, как назло, повторил:

— Да, молодчина, агрономом стал…

Елли бросил бумажку на стол.

— Ой, не знаю… — неопределенно произнес он. — Да и вообще, что-то…

Он запнулся, будто не решаясь высказать свою мысль, и взглянул на Покгена, который, видимо, от души радовался приезду Хошгельды.

— А чего тут не знать? — удивился Покген. Он сам взял в руки бумагу и только теперь, не торопясь, прочел ее от начала до конца. — Тут все ясно, не в чем сомневаться. Хошгельды, агроном, по собственной просьбе направляется к нам. Об этом и написано.

— На бумаге можно что угодно написать, Покген-ага. Для того она и существует. Но я даже не об этом. Вспомни, как придирались к нам агрономы весной: «Это не так, то не так. Здесь не выполнил, там нарушил». А потом жалуются на тебя в район. Это же самые скандальные люди. Мне-то, как ты сам понимаешь, все равно, я с зоотехниками и ветеринарами умею ладить. А у тебя хлопот прибавится немало.

— По-твоему, он такой?

— Уверен!

Не может того быть. Он же здесь родился и вырос. Нет, Хошгельды будет жить с нами в мире и согласии, — возразил Покген.

— Ты, Покген-ага, слов нет, — человек с понятием. Но и тебе иной раз приходится ошибаться. Знаешь, говорят, куры всюду кудахчут одинаково. Вот так же и агрономы — все на один манер действуют. А кроме того, неужели ты не видишь, что Хошгельды на твое место метит, сам хочет стать башлыком…

— Из чего же это видно? — прервал его Покген.

— Стал бы он иначе в наш колхоз проситься! Чем ему на опытной станции плохо было? Я человека сразу вижу.

— Ну, это уж тебя шайтан с толку сбивает, — засмеялся Покген.

— Значит, ты его хочешь принять на работу?

— А как же? Раз район прислал, почему же не принять?

— Нет Покген-ага, так сразу, не проверив, нельзя брать на работу.

— Да что тут проверять? Он же из нашего колхоза. Мы его пионером помним, комсомольцем помним…

— Все это так, а только есть у меня сомнение — стоящий ли он агроном? Может, его просто прогнали с опытной станции за плохую работу и неуживчивый нрав? Такое дело надо еще крепко проверить. Я бы мог это сделать через моих друзей в городе.

— Проверяй, если ты уж так хочешь. Только не тяни — дня через три-четыре правление созовем. Вообще-то, проверка никогда не мешает.

На этом разговор закончился, и они разошлись по своим делам.

После этого разговора прошло несколько дней. Елли за это время дважды побывал в городе.

— Ну как, проверил? — спросил, наконец, его Покген.

— Никак не могу одного застать, — ответил Елли. — Придется еще немного подождать.

Но Покгена такой ответ не удовлетворил.

— Я вижу, твоей проверке конца не будет, а я должен дать Хошгельды ответ. Сегодня же на правлении поставим этот вопрос.

— Дело твое, — многозначительно заметил Елли. — Но если бы ты еще немного подождал, мы бы все узнали. Как я понимаю, у Хошгельды в Ашхабаде есть и друзья, и противники. Он за это время, оказывается, уже побывал там и советовался с разными учеными людьми относительно всяких 84 нововведений. Некоторые с ним согласились, но, наверно, это потому, что Хошгельды поддерживает какой-то влиятельный человек. Я только не сумел выяснить, кто именно за него, а кто против.

— А зачем нам тайком выяснять? Хошгельды сам нам расскажет. Он мне и без того сообщил, что ездил в Ашхабад и советовался там с разными людьми.

Если говорить правду, то Елли тоже узнал о пребывании Хошгельды в Ашхабаде от него самого, но он хотел, с одной стороны, показать, насколько авторитетные у него знакомства, а с другой — заронить в голову Покгена недоверие к молодому агроному.

В тот же день вечером Покген прямо заявил на заседании правления:

— К нам прислали на работу агронома Хошгельды Пальванова. Пусть каждый выскажет свое мнение по этому поводу.

Первым взял слово секретарь партийной организации Чары Байрамов, который уже несколько раз беседовал с Хошгельды и был посвящен в его планы. Байрамов внес предложение немедленно принять Хошгельды Пальванова в члены артели «Новая жизнь».

— Мы можем только поздравить себя, — говорил секретарь партийной организации, — с тем, что юноша из нашего селения стал агрономом и приехал к нам, чтобы применить свои знания на полях родного колхоза. Наука, которую он изучил, поможет нам еще выше поднять урожайность и увеличить наши доходы.

Остальные члены правления присоединились к его мнению. Только Елли выступил с возражением.

— Товарищи! — важно начал он. — Я должен высказаться против принятия Хошгельды Пальванова в члены нашей артели. Поймите, что если бы он был настоящим знающим агрономом, то уж, конечно, не просился бы сюда, а получил бы назначение на какое-нибудь высокое место. Он ведь еще желторотый птенец. Разве мы можем доверить такому наши посевы?

Самый старший из членов правления, степенный Непес-ага, погладил бороду, и сказал:

— Сын мой, Елли! Твое мнение противоречит здравому смыслу. Кому же еще доверить посевы, как не Хошгельды, окончившему высшее учебное заведение. Возьми вот всех здесь сидящих, ведь ни у кого из нас нет такого образования.

Это выступление задело самолюбие Елли настолько, что он покраснел и, не сдержавшись, крикнул:

— Да ты, старина, и сам, оказывается, не очень-то здраво мыслишь. Как говорится: состарился верблюд — за верблюжонком тащится.

Непес-ага, сохраняя спокойствие, ответил:

— Я" может быть, недостаточно здраво мыслю, но у тебя-то мысли, как у старорежимного бая.

— Ты, старина, за эти слова ответишь. Придется тебе обнажить голову перед судом!

— Ну, вот нашли время препираться! — повысил голос Покген, останавливая ссору.

Он поставил вопрос на голосование. За принятие Хошгельды подняли, руки все члены правления, кроме одного Елли.

Вскоре заседание закончилось, и люди разошлись. Вслед за всеми направился к дверям и председатель. Сидевший в одиночестве Елли тоже поднялся и присоединился к нему.

— Я тебя провожу немного, Покген-ага.

— Пойдем, пойдем. Ты что-нибудь сказать хочешь?

— Зря мы, Покген-ага, не пригласили на заседание самого Хошгельды. Тогда тебе многое стало бы ясно. Он ведь задумал все здесь переделать по-своему. Слишком много, говорит, руками работаете, с МТС мало спрашиваете, плохо свою землю используете. Я слышал, как он с Чары-ага говорил. Нельзя, мол, участки вкруговую запахивать, нельзя во время поливов делянки затапливать, нельзя по огурцам позднюю капусту сажать. Я, говорит, пущу трактор и в виноградники, и на бахчевые, я, говорит, люцерну сеять буду, я, говорит, весной пахать не позволю…

— Постой, постой! Это как же трактор на виноградники? Он ведь там все передавит.

— Вот и я то же самое считаю. Нет, Покген-ага, тебе от него немало горя будет, а колхозу и подавно. У вас, говорит, арыков слишком много. Пореже надо. Понимаешь, что придумал!..

Наступали сумерки. Кое-где в домах уже зажгли свет. У каждых дверей в очаге сверкал огонь, бросая багровые отсветы на стены и дувалы. Отовсюду доносились приятные запахи жареного мяса и пекущихся в тамдырах чуреков. В воздухе было безветрено, и дым от очагов лениво стлался длинными полосами, образуя над садом легкое белое облачко. Вдалеке, у какого-то дома, раздавались звуки дутара, кто-то там негромко напевал. Видно, вернувшийся с работы колхозник, сидя за зеленым чаем, стремился выразить в песне очарование летнего вечера, передать свою радость.

— Все, говорит, овощи переведу на бороздковый полив, — продолжал нашептывать Покгену Елли, идя между разбросанных в беспорядке домов. — Не буду ждать милостей от природы, сам возьму от нее то, что нам нужно. Вот он какие речи ведет… Хвастунишка…

— А что, ты говоришь, он про арыки сказал? — обеспокоенно спросил Покген.

— Много очень оросителей на полях, по его мнению. Засыпать их, что ли, хочет.

— И трактор на виноградник собирается пустить? И арыки засыпать! Что же получится?

— Вот именно! Я ведь про то и говорю.

— Ладно, — остановился Покген. — На той неделе Чары-ага открытое партийное собрание созывает. Там все и обсудим. А я с Хошгельды сам еще побеседую.

Хошгельды времени даром не терял в ожидании решения о приеме его в колхоз. На следующий же день после первой встречи с Покгеном он взял коня и объехал все хлопковые плантации, богарные посевы, бахчевые посадки, сады и виноградники артели "Новая жизнь". Перед ним открылась полная картина колхозных владений, возделанных руками его односельчан.

Он ещё внимательнее, чем накануне, присматривался к каждому участку, к каждому арыку, к каждому дереву и еще более утверждался в мысли о том, что ведение такого обширного и многообразного хозяйства требует коренных усовершенствований, настоятельно требует Иных, более продуктивных методов обработки. Продолжать работать по-прежнему — значило разбазаривать драгоценный человеческий труд, не использовать тех возможностей, которые открывала перед сельским хозяйством советская агрономическая наука и советская земледельческая техника, — иначе говоря — безнадежно отстать, утратить перспективу роста.

— В идеале мы должны стремиться к тому, чтобы все процессы сельскохозяйственного производства были механизированы на сто процентов, — говорил ему, прощаясь, руководитель опытной станции, известный всей стране ученый. — Пусть это будет девизом вашей самостоятельной работы, товарищ Паль-ванов. Чем ближе мы подойдем к осуществлению этой цели, тем скорее придем к коммунизму.

"Но как ты механизируешь обработку хлопчатника, когда весь хлопковый клин разбит на мелкие поливные участки, когда трактору или хлопкоуборочной машине, зажатым в частую сетку арыков, там и развернуться негде! — думал Хошгельды. — Как ты пустишь плантажный плуг или садовую машину в виноградники, если кусты там разбросаны без всякой системы, то на большом расстоянии друг от друга, а то настолько тесно, что и человек не всюду пройдет.

Или взять бахчевые. Помидоры высаживаются на широких грядах с оросителями такого размера, что никакой культиватор там не применишь. А огурцы, посеянные по ровному полю, затапливаются, что вовсе исключает механизированную обработку. Да и здесь тоже делянки крохотные, для работы машинами никак не приспособленные. Нет, видно, все надо заново перестраивать".

Хошгельды зашел в контору к Акмамеду-ага и снял у него копию с плана угодий колхоза. До поздней ночи просидел он над этим планом, изучая сложную систему оросительных каналов. Они во всех направлениях изрезали земли, прилегающие к поселку.

Расстояние между арыками составляло в среднем сто метров, иногда оно было немногим больше, иногда немногим меньше, но, так или иначе, орошаемые земли были раздроблены. Каналы, делившие поля на обособленные поливные участки, мешали машинам. Применить в полной мере сельскохозяйственную технику не представлялось возможным.

Ведь для того, чтобы развернуться трактору в сцепе с плугом или другими сельскохозяйственными орудиями, нужно много места. А при малых размерах участка — от арыка до арыка — поворачивать приходится то и дело. Значит, не говоря уже о том, что сами оросители занимают большую площадь, потерянную для урожая, зря тратится много горючего, а кроме того, вдоль оросителей с обеих сторон остаются полосы неиспользуемой земли.

С другой стороны, чем ближе подходят посевы к оросителю, тем большей они подвергаются опасности. Рано или поздно они будут повреждены при поворотах машины во время последующей обработки.

Вот над этой, казалось бы, неразрешимой задачей и ломал голову Хошгельды. Он допоздна не гасил лампу к неудовольствию Нязик-эдже, которая ворчала что-то из своей комнаты по поводу безрассудства сына.

"Как же быть? — думал Хошгельды. — Ведь при нынешнем положении вещей нельзя проводить даже механизированную поперечную обработку земли". Хошгельды вспомнились виденные им сегодня поливные участки, запаханные явно не челночным способом, а вкруговую. Так поступали в колхозе с очевидной целью — использовать под посевы как можно больше площади, обычно оставляемой на повороты. Но ведь это противоречило элементарным правилам агротехники!

Решение задачи уже складывалось в голове у Хошгельды. Он вспомнил, как руководитель опытной станции рассказал ему о попытках коренным образом изменить всю практику орошения полей, о том, как в разных районах нашей родины, в совхозах и колхозах пришли к мысли о замене постоянных оросительных каналов временными оросителями. Да и в печати появилась статья, посвященная этому нововведению. Но такое решение требовало смелых действий, радикального пересмотра установившихся обычаев, и Хошгельды еще долго колебался, прежде чем сказать себе:

"Да, иного выхода нет, и ты должен добиться своего. На легкий успех рассчитывать не приходится — возражений будет немало, да и недешево это обойдется, но через два-три года колхоз значительно повысит продуктивность труда и окупит все затраты".

На другой день он отправился к Чары Байрамову. У кого же еще искать поддержки, как не у секретаря партийной организации?

"Только бы Чары понял меня и не испугался предстоящих трудностей", — думал, шагая вдоль улицы, Хошгельды.

Чары Байрамов жил по соседству с Елли. Их дворы разделял невысокий дувал, вдоль которого росло несколько тутовых деревьев. Хозяин и гость уселись в тени, и дочь Чары-ага Нартач поставила перед ними чайник и пиалы.

— Вот это хорошо, — заметил Чары-ага, — чаю зеленого выпьешь, на душе спокойней. Ты, наверно, пришел ко мне, чтобы встать на учет? — спросил он Хошгельды после взаимных приветствий. — Что ж, как только правление тебя утвердит, приноси мне учетную карточку.

— Да, Чары-ага, я теперь буду состоять в вашей организации. Думаю, что меня утвердят. Но мне уже сейчас хотелось бы поговорить с вами об одном очень важном деле.

Они выпили чая, и Хошгельды изложил секретарю партийной организации колхоза все свои думы. Пока агроном рассказывал о наблюдениях и впечатлениях последних дней, Чары-ага сидел молча, курил и лишь время от времени кивал головой.

— Что же ты предлагаешь? — наконец спросил он.

— Трудно это будет, Чары-ага, но я предлагаю, во-первых, переделать всю систему орошения, во-вторых, заново спланировать виноградник и, в-третьих, изменить методы посадки бахчевых. Все это для того, чтобы дать дорогу машине, заменить ею человеческие руки на трудоемких работах и тем самым увеличить продуктивность по основным культурам.

Чары задумчиво покачал головой.

— Я ведь, дорогой мой, и сам бьюсь над этой задачей, да как ее решить, если без обилия воды ни хлопок, ни бахчевые, ни виноградник расти не могут?

— А вот как. — И Хошгельды развернул свою схему. Оба они склонились над ней.

— Ты, я вижу, подошел к делу по-научному, — улыбнулся Байрамов. — Ну, рассказывай.

— Первым делом я предлагаю увеличить орошаемые участки до таких размеров, при которых можно производительно использовать современную машинную технику.

— Значит, уничтожить большинство каналов? — внимательно посмотрел на молодого агронома Чары.

— В том-то и дело, что не уничтожить их надо, а заменить большинство временными.

— Это как же? — спросил Чары-ага.

— Устраивать оросители только на время поливов, а потом по мере возможности заравнивать.

— А где-нибудь так уже делают, или ты это придумал сам?

— Об этом рассказывал профессор, с которым мне довелось работать. А кроме того, я читал в журнале, что один совхоз проделал такой опыт.

— И успешно?

— Да.

— Ну, хорошо, а разве не меньше уйдет труда на копание и заравнивание оросителей?

— Так ведь это тоже могут машины делать. Есть такие навесные канавокопатели, да и прицепные тоже есть. Подобных машин теперь много выпускают.

Байрамов задумался. Хошгельды тоже молчал.

— А с виноградником что надумал? — спросил, наконец, Чары-ага.

— А с виноградником такое дело, — сразу повеселел Хошгельды. — Из отдельных разбросанных участков с густой посадкой надо сделать сплошные массивы с правильными рядами насаждений, чтобы по междурядью мог пройти трактор, садово-виноградная машина, виноградный плуг…

— Значит, пересаживать придется? — не столько спросил, сколько согласился Чары.

— Тут будем действовать по-разному, — все больше оживляясь, принялся рассказывать Хошгельды. — Главньш образом, выпрямлять ряды с помощью закладки отводков в траншею. Как только отводки начнут укореняться, старые кусты будем выкорчевывать. Зато года через три у нас образуются длинные ровные шпалеры, — уже с восторгом объяснил он.

— Ты, Хошгельды, одного не учел, виноградники у нас повсюду разбросаны, — с сожалением произнес Чары. — Между ними и дома стоят, и заборы тянутся, и тутовые деревья растут.

— Вот сейчас мы и подходим к самому главному, — снова став сдержанным, ответил Хошгельды. — Здесь на плане все видно. С южной стороны поселка дома вклинились между виноградниками, а с северной — между полями хлопчатника. Поселок разрезает наши владения на две самостоятельные части. Отсюда и две разобщенные системы орошения, которые усложняют и удорожают поливы, отсюда и холостые пробеги машин…

— Ну, и что же? — уже с тревогой в голосе перебил его Чары.

— А то, что вся эта территория, в том числе и та, где мы сейчас находимся, — с отчаянной решимостью, и оттого еще более четко формулируя свои мысли, объяснил Хошгельды, — должна быть включена в систему колхозного землепользования.

— А куда же поселок? — внезапно раздался у них за спиной взволнованный голос Овеза, который давно уже стоял возле них и слушал этот необычный разговор. Оба собеседника не заметили его появления, до того они были поглощены беседой.

— А его мы со временем перенесем вот сюда, — как на в чем не бывало ответил Хошгельды, словно Овез с самого начала участвовал в разговоре. — Вот сюда, — повторил он, — где у нас неудобные для плантаций земли. — Хошгельды обвел карандашом место на плане в двух километрах к северу от нынешнего поселка, в непосредственной близости от железной дороги. — И не просто перенесем, а выстроим новый. Пора нам уже жить в настоящих домах, а не в этих покосившихся лачугах…

— И клуб там построим… — мечтательно произнес Овез. — Баню, стадион… Электричество проведем… Уж тут комсомольцы себя покажут!.. Только денег это будет много стоить, Покген-ага не даст, — добавил он с грустью.

Снова воцарилось молчание.

Хошгельды чувствовал, что судьба его замысла во многом решается сейчас. Авторитет Чары-ага хоть на кого подействует, даже и на председателя, не говоря уже о других коммунистах. И чтобы разом покончить с основными вопросами, он сказал:

— А что касается овощей и бахчевых, то с ними просто тоже увеличим делянки, введем временные оросительные каналы, произведем планировку укрупненных поливных участков и при посадках будем исходить из колеи трактора.

Хошгельды выложил все. Он сразу почувствовал облегчение и вытер платком лоб. Овез смотрел куда-то вдаль, а Чары-ага молча курил, но глаза у него были веселые.

— Ты кончил? — спросил он.

— Да.

— А как же с шелковицей? Ведь тутовые деревья растут и в поселке вдоль арыков. Чем будем червей кормить?

— Шелковицу пересаживать придется.

— Теперь все?

— Как будто все!

— А про травопольный севооборот забыл?

— Да, люцерну обязательно надо сеять, но это уж куда проще. Девятипольный оборот — вещь необходимая.

— А о зяблевой вспашке почему молчишь? — с молодым задором в голосе продолжал допрашивать агронома Байрамов. — У нас ведь не о пустых мечтах речь идет, а о деле. Так давай уж всю программу наметим, а то как бы нам, правда, не оказаться в хвосте… Молодец ты, Хошгельды, — неожиданно сказал секретарь, не удержавшись от похвалы. — Вот, не только Овеза, но и меня, старика, увлек своими планами. — и он протянул молодому агроному руку. — Я только никак не мог этого осмыслить, хоть и не раз задумывался над тем же… А что значит ученый-то человек…

— Спасибо, Чары-ага, — негромко сказал Хошгельды.

— Погоди благодарить, еще неизвестно, как решит народ. Сейчас вот что надо сделать, — сказал Байрамов, переходя на деловой тон. — Мы на будущей неделе созовем открытое партийное собрание, и ты выступишь с докладом о своих предложениях. А пока поезжай в город и посоветуйся там со знающими людьми, в обкоме побывай, в министерстве. Слышал я, что в Ташаузской области один председатель колхоза нечто подобное уже проводит в жизнь. В Ашхабаде должны об этом знать. Я и сам собирался съездить туда, потолковать, да вот ты как раз вовремя появился. Ты лучше меня в этом деле разберешься. Да на обратном пути заверни в МТС, выясни их возможности и пригласи к нам директора. Пусть он тоже на собрании нужное слово скажет. Я ему со своей стороны по телефону позвоню… Вот тебе для начала партийное поручение, — добавил Байрамов, весело взглянув на Хошгельды. — И смелее действуй, робеть в таком деле нельзя. Как говорится у нас — о прошлом не жалей, грядущего не бойся!

— Есть не бояться!.. — по-военному вытянулся Хошгельды.

— А ты что? — обратился секретарь к Овезу.

— Я к вам, Чары-ага, по поводу комсомольской бригады. Мы тут решили создать комсомольскую бригаду, чтобы нам не врозь, а всем вместе работать. А Покген-ага противится, не хочет, говорит, что незачем переделывать списки, менять состав, когда люди уже сработались.

— Так ты что, жаловаться на башлыка ко мне пришел?

— Не жаловаться, а помощи просить. Мы бы в комсомольской бригаде показали, что значит работать по-настоящему. А Покген-ага не идет нам навстречу.

— Как по-твоему, Хошгельды, прав Покген? — подмигнул Чары-ага агроному.

Овез, улыбаясь, посмотрел на приятеля, уверенный в его поддержке и сочувствии.

— По-моему, Покген-ага совершенно прав, — ответил Хошгельды и засмеялся, глядя на изумленную физиономию Овеза.

— Вот и по-моему — тоже, — внушительно произнес Байрамов. — Скажи мне, дорогой Овез, почему это твои комсомольцы только вместе могут работать по-настоящему, а врозь — нет? Твоя задача, как организатора молодежи, — добиться того, чтобы во всех бригадах были комсомольцы и чтобы они вели за собой остальных, показывали товарищам по работе пример доблестного труда и колхозной дисциплины. Ты же воевал на фронте, вспомни, как там было… Ты все хочешь доказать старикам, что молодежь давным-давно их превзошла, а на самом деле и твоим ребятам есть чему у старых полеводов поучиться. Ну, ну, не горюй… И клуб построим, и стадион…

Первое столкновение молодого агронома с председателем колхоза не заставило себя ждать. Речь шла о севе люцерны. Хошгельды считал необходимым введение девятипольного севооборота и наметил под люцерну ряд участков. Покгену эта площадь показалась чрезвычайно большой, а кроме того, он предлагал засеять совсем другие участки.

— Я хоть и не агроном, — говорил он, сидя у себя в кабинете, где собралось правление, — но почти всю жизнь возделывал эту землю. И вот я спрашиваю, зачем нам столько люцерны? Ведь Хошгельды предлагает посеять ее вдвое больше, чем было у нас намечено, и, как вы думаете, за счет чего? — обратился он к присутствующим. — За счет других культур оказывается, и прежде всего за счет хлопчатника. — Он выдержал паузу и продолжал: — Нет, так у нас, дорогой Хошгельды, дело не пойдет. Ты еще молод, опыта у тебя мало, вот ты и фантазируешь. А колхозу от твоих фантазий прямой убыток. По-разному мы с тобой наше дело представляем. Как старики говорят: коза думает о жизни, а мясник — о сале. Я о трудодне забочусь, а ты о своей науке.

— Для того моя наука и существует, чтобы трудодень был полноценным, — спокойно возразил Хошгельды.

— Да много ли мы пользы получим от твоей люцерны? Что мы ее, в пищу класть будем, что ли? Нам не надо больше того, что для скота требуется.

— Нет, Покген-ага, — так же невозмутимо заговорил Хошгельды. — Люцерна не только для скотины нужна, хотя и это важно, — всегда надо иметь достаточные запасы корма на отгонных пастбищах. Люцерна важна еще и потому, что она обогатит наши истощенные земли. Недаром наука говорит, что люцерна — лучший спутник хлопчатника. Если же хотите добиваться богатого трудодня, давайте применять травопольный. севооборот, как советует наука.

— Никогда тут раньше не меняли посевы, — уже менее уверенно произнес Покген. — Без этого обходились. В одном месте сеяли одно, в другом — другое, и ничего — план выполняли.

Хошгельды вместо ответа только улыбнулся, и это еще больше обидело Покгена. Но на помощь председателю пришел Непес-ага.

— Сын мой, Хошгельды, — начал он. — То, что ты говоришь по-научному, может быть, и правильно. Но я не очень верю, что и на деле складно получится. Хорошо, если ты не опозоришься…

Никто, кроме Чары-ага, не поддержал Хошгельды. Да и секретарь партийной организации много не говорил. Он лишь посмотрел на Покгена и сказал:

— Мы теперь уже не можем довольствоваться тем, что устраивало наших дедов и прадедов. Мы должны каждый день добиваться большего. К этому Хошгельды и стремится…

— Да, уж он многого добьется со своими затеями! — перебил его Покген. — Все решил по-своему переделать, а о том, что это денег стоит, и думать не хочет. Как-будто мы не можем добиваться большего без таких затрат.

— Проект Хошгельды мы еще обсудим на открытом партийном собрании, там и выскажешь все свои соображения, — предложил Чары-ага. — А сейчас давай решать, как быть с люцерной и севооборотом.

Но Покген не на шутку обиделся.

— Я на собрании молчать буду. А то только и слышно: "Покген-ага по старинке работает", "Покген-ага назад смотрит". Пусть народ решает…

— Если вы от меня требуете высокого урожая, то давайте наладим правильный севооборот, — вернулся к теме разговора Хошгельды. — Если я буду предъявлять земле свои требования, мне удастся получить от нее то, чего я хочу. Ведь я не руками махать приехал сюда и позора на свою голову не желаю, — уже с трудом сдерживая себя, заключил он.

Но вопрос в тот день так и не решили. Остановились на том, что надо еще посоветоваться с участковым агрономом Силантьевым. Все-таки человек в летах…

Кабинет быстро опустел. Остались только председатель я Елли, который за все время ни разу не раскрыл рта.

— Ну вот, Покген-ага, — словно пробудившись, начал он. — Теперь уж не станешь со мной спорить, все вышло, как я говорил. Молод он еще, а хочет нас с тобой уму-разуму учить…

— Да… но зазнаваться я ему не позволю, — угрюмо ответил Покген.

Хошгельды домой вернулся поздно. Решение правления его вполне устраивало: Силантьев несомненно с ним согласится, но все-таки было обидно. Он предполагал вечером повидаться с Бахар, однако, после сегодняшнего столкновения с Покгеном, идти к Оразовым не хотелось.

Расстроенный и утомленный, сидел Хошгельды у себя в комнате, размышляя о событиях последних дней. Так хорошо все началось, а потом одна за другой последовали неприятности. Сколько ни убеждал он вместе с Чары-ага председателя о необходимости коренной перестройки хозяйства и внедрения механизации, тот стоял на своем: "План выполняем, доход хороший — незачем затевать кутерьму". А сегодня еще эта перепалка из-за люцерны!..

Солнце клонилось к закату. Уже обозначились тени на склонах могучего Копетдага. За окном умывался только что вернувшийся с работы отец, хлопотала у очага мать…

От печальных дум его оторвал чей-то голос, донесшийся с улицы:

— Хошгельды! Эй, Хошгельды!

— Я здесь! — крикнул Хошгельды в ответ и выскочил на улицу.

Солнце уже зашло, наступали сумерки. Среди деревьев едва виднелась человеческая фигура.

— А, это ты, Елли! — сказал Хошгельды, вглядевшись в пришедшего. — Заходи, заходи, чая попьем…

Это действительно был Елли. Он стоял в темноте и с вороватым видом озирался вокруг. Но если его внешний облик еще можно было разглядеть, то намерения и помыслы заведующего животноводческой фермой остались бы глубоко скрытыми даже при ярком солнечном свете.

— Нет, Хошгельды, я не зайду. Я ведь за тобой пришел, пойдем ко мне, посидим, поговорим, на сердце легче станет… Я-то понимаю тебя.

Хошгельды не отказался от приглашения, и они двинулись к дому Елли. Их встретила его мать, что-то варившая на очаге. Гостя провели в комнату и усадили на почетное место. Вскоре на ковре появилась миска с пловом. Елли привычным жестом пододвинул к себе чайник с водкой и стал наполнять пиалу.

— Мне довольно! — запротестовал Хошгельды. — Я ее не люблю.

— Какой же ты агроном, если водку не любишь, — с добродушным презрением глянул на него Елли. — От нее человеку вреда не будет. — И он пододвинул пиалу гостю, всем своим видом давая понять, что отказываться бесполезно.

После того, как выпили, Елли продолжал:

— Да, Хошгельды, слышал бы ты, как тебя на правлении в должности утверждали! Шум, крики, скандал — просто беда! Все были против, начиная с Покгена, кончая старым Непесом. В конце концов я не выдержал, встал и говорю: "Парень он молодой, энергичный, окончил учебу по агрономии, сам из нашего колхоза. Кого же нам брать на работу, как не его?!" Поверишь ли, кричать пришлось. Ну, после этого они немного стихли, только Покген все не уступал… Не понимаю, почему старик тебя так невзлюбил?

Хошгельды, который, несмотря ни на что, не испытывал враждебного чувства к председателю, ответил:

— Мне кажется, что Покген-ага не должен бы меня ненавидеть. Я ведь здесь никому ничего плохого не причинил и лишь стараюсь по мере сил делать добро.

— И все-таки Покген считает тебя своим врагом, — доверительно произнес Елли. Немного помолчав, он спросил. — Ты, может быть, с его дочерью переписывался?

— Да, я писал Бахар, и она мне тоже. Но почему же из-за этого ко мне следует скверно относиться? В моих письмах не было ничего плохого или неприятного, — говорил Хошгельды, не считая нужным скрывать такие вещи.

— Ну, это ты брось, — лукаво подмигнул Елли. — Значит, что-то все-таки было, если Покген так против тебя настроен. Он, наверно, перехватывал твои письма и читал их.

— Перехватывал он или не перехватывал мои письма, — невозмутимо отвечал Хошгельды, — но только там не найти ни одного худого слова, ни одной дурной мысли. А вот если он меня действительно считает из-за этой переписки своим врагом, тогда остается лишь признать, что старик и в самом деле безнадежно отстал. Признаться, не думал я. Он ведь старый большевик, в гражданской войне участвовал.

— Возможно, он подозревает, что ты влюблен в Бахар, — хитро прищурился Елли.

— Возможно, — задумчиво согласился Хошгельды и после недолгого молчания добавил: — Мы с ней с давних пор добрые друзья… Да, если Покген таким способом оберегает дочь, то я и не знаю, что сказать.

— Ты, Хошгельды, еще не раскусил Покгена. Он подобен упрямому верблюду: тянет в сторону колючек и ничего знать не хочет. Он за дочерью строго следит с тех пор, как она взрослая стала. Да и правильно, может быть, делает. К ней ведь по ночам кто-то ходит. Весь колхоз знает, что на днях какой-то юноша от нее из окна выпрыгнул…

Раздавшиеся за дверью шаги заставили его прервать свой рассказ. Елли напряженно прислушивался и даже привстал от волнения.

— Кто-то пришел, — заметил Хошгельды.

— Это, наверно, он и есть, — тихо ответил Елли. — Опять какое-нибудь дело хочет мне поручить. — Он поспешно вышел в соседнюю комнату и что-то шепотом приказал там матери.

Действительно, это пришел Покген, которого можно было узнать по его тяжелой, неторопливой и вместе с тем уверенной походке. Приход председателя в тот самый момент, когда так удачно развивался разговор о нем, смутил Елли. Он боялся, что Хошгельды и Покген, как люди прямодушные, поговорят начистоту и тогда он сам будет позорно разоблачен обоими.

Хошгельды сидел, не меняя позы. Огорченный сообщением о Бахар, он безразлично отнесся ко всему происходящему и не обратил внимания на тревогу хозяина. Только когда до него донеслись слова Оразгуль-эдже: "Елли ушел куда-то" и послышались удаляющиеся шаги Покгена, он удивленно поднял брови.

А Елли с видом человека, избавившегося от тяжкого бремени, появился снова и, садясь, сказал:

— Ну, гора с плеч! — Он взялся было опять за чайник, но Хошгельды отказался наотрез. Тогда Елли, как ни в чем не бывало, продолжал прерванный рассказ: — Да, о его дочери по всему колхозу молва идет. Оказывается, мать застала ее тогда с молодым человеком, вот он и выпрыгнул в окно. А Бахар призналась, что любит его и никого больше Знать не хочет. Вот она какая!..

— Не может этого быть! — воскликнул Хошгельды. — Это клевета!

— Какая уж тут клевета, дорогой Хошгельды, когда ее мать сама об этом в одном месте обмолвилась. А кроме того, люди видели, как этот парень через окно убежал… — Ты куда же? — засуетился Елли, увидав, что Хошгельды внезапно встал. — Еще не поговорили как следует, не выпили ничего, а ты уже…

— Пора идти, — решительно двинулся к выходу Хошгельды, которому хотелось как можно скорее уйти отсюда. — Завтра партийное собрание, нужно еще подготовиться к докладу.

Он попрощался и пошел домой.

Ночь была звездная и тихая. Только откуда-то, с другого конца улицы, доносились протяжные жалобы верблюжонка, мать которого, должно быть, заночевала в пустыне. Вскоре ему ответил своим ревом осел, где-то настойчиво лаяла овчарка. Хошгельды шел, прислушиваясь к этим привычным звукам, и думал о том, как сладывается его жизнь в родном краю. На душе у него было смутно, и он очень обрадовался, когда обнаружил, что дома его ждет верный друг Овез.

— С какой вестью, Овез? — радостно приветствовал он приятеля, снимая обувь и входя в помещение. — Вот хорошо, что ты здесь.

— Ходил по домам, оповещал народ о завтрашнем собрании, ну и к тебе завернул, — объяснил Овез. — А по правде сказать, меня Чары-ага прислал. Проведай, говорит, нашего Хошгельды, скажи ему, чтобы он не унывал и чувствовал себя на собрании бодро, а поддержку мы ему обеспечим. Конечно, обеспечим, — добавил уже от себя Овез. — Мои ребята сделали из твоей схемы огромные плакаты в красках. Завтра их вывесим, и все будет ясно как на ладони. Важно, чтобы парод понял выгоду, которую сулят твои предложения. А если поймет, то и примет их.

— В том-то и трудность, что всех-то сразу не убедишь.

— Кончится тем, что из-за нашего башлыка мы на последнем месте в районе окажемся, — недовольно сказал Овез.

— Ну, до этого еще далеко, — улыбнулся Хошгельды. — Да и не в одном Покгене дело. Он ведь противится моим предложениям не потому, что убежден в их непригодности, а потому, что отвечает перед всем колхозом и не хочет рисковать. Ты только подумай, какая на нем ответственность! Чары-ага прав, когда говорит, что башлык настроения и пожелания колхозников не хуже нас чувствует и учитывает. Значит, наша задача — задача всех коммунистов и комсомольцев — разъяснить народу необходимость внедрения механизации и современной агротехники, доказать полезность новых методов работы, даже если они на первых порах сопряжены с некоторой затратой средств.

— А это и есть больное место Покгена. Попробуй, выпроси у него денег на спортивные принадлежности или на радиокружок. Он тебя сперва заставит выделить ответственного за инвентарь, сам выяснит, сколько человек занимаются спортом, затем начнет расспрашивать, где будет храниться все… Словом, пожалеешь, что связался с ним.

— Так и надо! За это; если хочешь знать, его колхозники и уважают. У хорошего хозяина все на счету.

— Не понимаю я тебя, — признался Овез. — Вот и Чары-ага так же. То вы говорите, что Покген застрял, вперед не глядит, медленно к новому привыкает, а то хвалите его, называете хорошим хозяином…

— А в нем и то, и другое есть. Ты не забывай, Овез, что он нигде не учился. Его жизнь учила. Практический опыт у него огромный, а знаний не хватает. Но человек он честный и всей душой болеет за колхоз. Ошибки у него бывали, эта так, но, знаешь, как говорят старики, — у большого верблюда и ссадин больше. Хошгельды говорил и сам чувствовал, как у него исчезает раздражение против Покгена и от этого становится легче на душе.

— Если уж говорить о нашем руководстве, — продолжал он, — то не в Покгене зло, а скорее в его советниках.

— Кого ты имеешь в виду?

— Я говорю о Елли Заманове. Вот этот человек действительно внушает мне недоверие.

— Да-а, — задумчиво произнес Овез. — Как раз вчера Чары-ага поручил мне создать рейдовую бригаду из комсомольцев и проверить состояние дел на животноводческой ферме. Он мне, правда, ничего о самом Елли не говорил, но видно было, что у него есть какие-то причины беспокоиться… Хотя нет, не думаю, — возразил Овез сам себе. — Елли и сил не жалеет, и работы не боится. Если нужно что-нибудь в городе устроить, он всегда берется и выполняет. Человек он развитой, деловой, и мы от него ничего плохого как будто не видели.

Хошгельды не стал спорить, лишь сказал:

— Слава богу, если ничего плохого не видели, но, по-моему, он человек не столько деловой, сколько ловкий. Попросту говоря, мне кажется, что он фальшивый человек.

— Ты, Хошгельды, может быть, говоришь так с чьих-нибудь слов, кому-нибудь, возможно, не тот кусок мяса достался?

Хошгельды рассмеялся.

— Нет, это мое мнение, хотя, возможно, и чересчур поспешное…

Долго еще говорили друзья в эту ночь накануне партийного собрания.

По внешнему облику Покгена Оразова трудно предположить, что он любит поговорить по душам и посмеяться, но это было именно так. В кругу семьи он совершенно преображался и по вечерам неизменно затевал возню с сыновьями, перебрасывался шутками с Бахар, которую очень любил, подтрунивал над своей женой Дурсун. Когда у него бывало хорошее настроение, он даже пробовал петь, но, к сожалению, голосом его природа не наделила. Когда он пел, казалось, будто звуки долетают из глубокого колодца.

Как-то вечером он отдыхал на ковре, опершись локтем о подушку, и стал вспоминать песни своей юности. Его маленький сынишка, едва научившийся ходить и забавно ковылявший по комнате, остановился, удивленно поглядел на отца, а потом испуганно заревел. Покген смутился, умолк и с тех пор позволял себе петь в самых редких случаях.

Покген по вечерам любил читать газету. Читал он медленно, долго и обязательно вслух, с выражением произнося каждое слово, будто выступал перед многолюдным собранием. Некоторые фразы, особенно заинтересовавшие его, прочитывались вторично.

В последние дни Покген читал почему-то особенно громко, но ударения ставил невпопад, и ни на чем не останавливался, думая о каких-то других вещах, а не о содержании прочитанного.

Однажды Бахар сидела тут же на веранде, за учебниками. Ей надоела эта громогласная декламация, и она шутливо сказала:

— Отец, да ты сам не слышишь того, что читаешь, и мне заниматься не даешь.

Покген сердито бросил газету и укоризненно посмотрел на дочь.

— Думаешь, только ты у нас в семье грамотей? — проворчал он. — Я газеты стал читать, когда тебя еще на свете не было…

И он принялся вспоминать годы гражданской войны, когда ему пришлось сражаться против английских интервентов и басмачей. Воспоминания, как всегда, оживили его, он повеселел, стал шутить и поддразнивать Бахар.

В это время зашел один из соседей — пожилой колхозник Ходжам-ага. После взаимных расспросов о здоровье, Покген пригласил гостя сесть, указывая ему место возле себя. Но Ходжам-ага оглянулся на Бахар и, помявшись, сказал:

— У тебя, Покген-ага, оказывается, и в комнате лампа горит. Можно было бы и там посидеть.

Покген понял, что у гостя какое-то секретное дело к нему.

— Что ж, можно и там, — согласился он. — Пойдем, Ходжам-ага. — Он провел гостя в комнату и сказал дочери: — Принеси, Бахар, нам чая и присмотри за детишками.

Бахар вышла и принесла чайник и пиалы. За чаем Ходжам-ага повел разгойор о том, о сем и незаметно завел речь о заведующем животноводческой фермой, который приходился ему дальним родственником.

— Редкий человек этот Елли! — восхищенно говорил он то и дело.

Если поверить Ходжаму-ага, выходило, что по щедрости, образованности и великодушию с Елли Замановым никто во всем колхозе не может сравниться.

— …А правдивый, какой, а чистосердечный!.. — не унимался старик, превознося до небес Елли.

"И зачем это ему понадобилось так расхваливать Елли передо мной? — размышлял Покген. — Сватом он от него пришел, что ли?"

А Ходжам-ага, исчерпав запас достоинств самого Елли, перешел на его предков.

— …И отец у него, — сыпал словами старик, — был славный человек, да будет святым то место, где покоится бедняга, и дед…

Покгену давно уже надоело слушать пустые рассуждения соседа. От этого потока неумеренных похвал по адресу рода Замановых у него прямо-таки голова распухла. Как жаль, что дело происходило не в правлении, где он давно уже предложил бы: "Ходжам-ага, прошу тебя, побереги хоть на завтра остатки своего красноречия". Но сейчас у Покгена язык не повернулся бы сказать что-либо подобное пришедшему к нему в дом седобородому гостю. Оставалось лишь безропотно терпеть.

Наконец и сам Ходжам-ага, видимо, устал… Вся эта канитель, которую он разводил здесь в течение часа, завершилась следующими словами:

— Да, Покген-ага. Нам, родственникам Елли, не нравится его холостое положение. Пора бы ему обзавестись женой. И вообще, о чем тут говорить, если человек хочет породниться с другим человеком! Да ведь этот обычай ведется еще со времен дедушки Адама и бабушки Евы. Вот Елли и ищет себе достойную невесту, такую, как твоя дочь.

Покген, хотя и догадывался, к чему клонится разговор, тем не менее чувствовал себя взволнованным. Будто впервые он осознал, что его первенец, Бахар, действительно когда-то должна связать свою жизнь с другим человеком, обзавестись своим домом, своей семьей.

— Ходжам-ага, — вежливо отвечал он соседу. — Итак, я выслушал твои слова. Теперь нам надо посоветоваться. Елли, значит, желает породниться с нами. Вот и мы тоже посоветуемся, а потом повидаемся снова.

— Хорошо. Посоветоваться надо, это верно. Поговорите, обсудите все — мы ведь живем недалеко друг от друга. Всегда можно наведаться, спросить…

С этими словами — Ходжам-ага попрощался и ушел. Он направился прямо к ожидавшему его с нетерпением Елли и рассказал ему о результатах сватовства.

Елли остался недоволен ответом Покгена. Он проводил старика и лег спать с решением пустить в ход более сильные средства для достижения своей цели — клевету и сплетню.

А Покген прбвел вечер в глубокой задумчивости. Он был как никогда молчалив и грустен.

На следующий день под вечер, когда Покген опять, как всегда, возился на веранде со своими маленькими детишками, его снова потревожили.

— Покген! — крикнул кто-то с улицы.

— Что там такое?

— Выйди сюда на минутку.

Позвавший его человек оказался тоже белобородым стариком, но это был уже не Ходжам, а один из родственников Покгена.

Они долго о чем-то беседовали, так и не заходя в дом, а вернулся Покген уже сам не свой. Под впечатлением состоявшегося на улице разговора у него на лбу обозначились глубокие морщины.

— Слыхала, что говорят? Из нашего окна по ночам молодые люди выпрыгивают! — сердито обратился он к дочери, едва переступив порог.

— Отец, это была шутка, — вскочила с места смущенная Бахар.

— Я сам понимаю, что шутка! — буркнул Покген. — А что люди говорят? Не все понимают такие шутки! Опозорили меня перед всем колхозом. Да где это слыхано, чтобы дочь башлыка по ночам молодых людей из окна выпускала?.. Хорошая у меня теперь слава будет!

— Ты, Покген, успокойся, — робко вмешалась в разговор Дурсун. — Тебе ложной вестью сердце растревожили.

— Зачем это нужно людям зря меня тревожить? Это вы меня тревожите, а не люди… От вас все неприятности! — продолжал ворчать Покген.

— Отец, если хочешь, я тебе все расскажу… — едва успела вставить Бахар.

— Не надо мне ничего рассказывать! Мне уже и так все рассказали… Я этому человеку, который мне сейчас глаза раскрыл, не меньше, чем тебе, верю…

— Я ничего плохого не сделала, — продолжала чуть не плача Бахар. — И никогда не сделаю плохого, ни тебя, ни себя позорить не стану…

Она хотела еще что-то сказать, но отец прервал ее.

— Замолчи! — уже раздраженно крикнул он и скрылся в другой комнате.

— Пусть твоя ярость в черную землю уйдет, — со вздохом произнесла ему вслед Дурсун обычное в таких случаях заклинание.

Многое бы дала Бахар, чтобы не произошло того объяснения с Вюши. Очевидно, когда он в притворном испуге удрал от нее через окно, кто-нибудь его заметил и постарался придать этому комическому происшествию ложный смысл.

В лице у нее не было ни кровинки. Она сидела за столом, уставясь в одну точку, и думала, что же ей сказать отцу. Если рассказывать все, тогда надо говорить не только о Вюши, но и о пропавших письмах, и о Хошгельды, и… Нет, о Хошгельды не надо говорить ни с кем!

Покген не стал ни пить, ни есть, а сразу лег в постель. Бахар слышала, как ночью он бормотал:

— На люди теперь показаться стыдно. Если каждый мальчишка будет выскакивать из моего дома через окно, так уж лучше выдать дочь за кого-нибудь, и дело с концом. Я ее растил, лелеял, а что она сделала…

Утром он молча поел, выпил чая и, не сказав ни слова, ушел. Мрачный ходил Покген по полям, наблюдая за работой, и все ему казалось, что колхозники как-то необычно поглядывают на него. Если откуда-нибудь доносился смех, он не сомневался, что это по его адресу.

Утро было хорошее, ясное, жара еще не успела накалить землю. Все кругом радовало глаз, веселило душу. На хлопковой плантации председателя остановил Чары Байрамов. Его всегда чуть лукавое лицо светилось сегодня особенно доброй улыбкой.

— Гляди, председатель, какое у нас тут раздолье, — сказал он, показывая на уходящие к горизонту кусты хлопчатника.

— Знаешь, секретарь, — хмуро отозвался Покген, — в старину говорили: "Что тебе просторы вселенной, если у тебя сапог жмет". Так вот и я сейчас… — И, не объяснив своего угнетенного состояния, Покген махнул рукой и двинулся дальше.

День у него прошел в трудах и заботах, и он стал забывать о семейных неприятностях. Но когда Покген покинул правление и пришел домой, досада снова охватила его.

А Бахар, которая за всю жизнь ни разу не слышала от отца ни одного обидного слова, чуть ли не всю ночь проплакала и встала с красными глазами и припухшими веками. Когда она пришла в мастерскую, девушки-ковровщицы не могли скрыть своего удивления: они не узнали свою веселую Бахар, так она изменилась со вчерашнего дня. Обычно она весело шутила, вокруг нее всегда было оживленно и шумно, во время перерыва по мастерской то и дело разносился ее смех. А сегодня она поразила подруг своим скорбным видом, на лице ее застыла печаль, и она почти ни с кем не обмолвилась ни словом.

— Что с тобой, Бахар? — спрашивали ее подруги.

— Мне что-то нездоровится, лихорадило с вечера, — коротко отвечала она, чуть приподняв свои распухшие веки, и снова умолкала.

Кругом в несколько рядов стояли деревянные станки. Легко и быстро мелькали над ними гибкие женские руки, и туго натянутая основа будто впитывала в себя разноцветные мотки ниток. Их яркая свежесть разливалась все шире и шире, — час от часу, день ото дня.

Несколько неуловимых движений — и нитки продеты в основу. Равномерно поднимается и опускается маленький ножичек-кесер, которым срезают концы. Удары двух гребешков напоминают топот скачущих вдали коней.

После стрижки длинного ворса вырисовывается узор. Подобно тому, как натянутые струны под пальцами музыканта рождают прекрасную мелодию, так на шерстяной основе, натянутой на станок, постепенно возникает радующий глаз красочный рисунок.

Угнетенное состояние Бахар сказалось и на ее работе. Трудясь над искусным узором, она несколько раз неверно накинула петли. Правда, обнаружила ошибку она же сама и незаметно для других быстро исправила ее, но этого с ней никогда не бывало раньше.

Во всяком случае, вид у Бахар был такой, будто лихорадка трепала ее не один вечер, а по крайней мере в течение нескольких месяцев подряд. Поэтому девушки не раз обращались к ней:

— Ты бы шла домой, Бахар. В таком состоянии лучше не работать.

Но она продолжала трудиться и покинула мастерскую лишь вместе со всеми ковровщицами.

Дома было непривычно тихо. Отец сидел на веранде, погруженный в свои мрачные думы. Даже младшие братья присмирели и забились куда-то в угол. Бахар наскоро поела и скрылась в задней комнате. За все время обеда никто не нарушил молчания.

Надо сказать, что до Покгена только что дошел еще один слух. Нашлись услужливые люди, которые по-дружески сообщили ему, что его дочь собирается бежать из дому с одним молодым человеком. Это было малоправдоподобно, но теперь он уже ничему не удивлялся. Размышляя обо всем этом, Покген незаметно задремал.

Несмотря на раннее время, дом словно вымер. Только Дур-сун возилась перед верандой, занятая своими хозяйскими делами.

Вскоре появился Овез.

— Здравствуйте, Дурсун-эдже, — приветливо произнес он, входя во двор. — Можно хозяина повидать?

— Слава аллаху, заснул он, — ворчливым тоном ответила Дурсун, — может быть, проспится — добрее станет. Совсем не в своем уме последние дни.

— А что такое с ним, Дурсун-эдже?

Дурсун был-а женщиной простой и бесхитростной, но отличалась рассудительностью и благоразумием. Ее советы часто действовали благотворно на мужа и умеряли крайности, его характера.

— Что с ним, спрашиваешь? А то, что у него гнев всегда опережает рассудок… Да ты садись, Овез, он сейчас, наверно, проснется…

Овез присел на ступеньки, снял с головы шапку и встряхнул ее.

— Что же такое все-таки произошло? — поинтересовался он.

— Понимаешь, милый Овез, он и вообще-то человек упрямый, а тут заладил одно, опозорила, мол, его дочь перед всем светом, и ничего больше знать не хочет. Кто-то ему нехорошее наговорил на Бахар, вот он и свирепствует.

— А где сама Бахар?

— Там она, у себя, — махнула рукой Дурсун. — Либо занимается, либо плачет. Ты уж ее не тревожь сегодня.

— Вот почему она не пришла сегодня на редколлегию, — догадался Овез. — Ну, ничего, пусть успокоится.

Дурсун уже собралась рассказать Овезу все как было, из-за чего отец рассердился на дочь, но в это время с веранды послышался голос самого Покгена:

— Это не ко мне ли там пришли?

Овез поднялся.

— К вам можно, Покген-ага? — весело произнес он, входя на веранду.

— А, комсомол! Проходи, проходи! — неожиданно обрадовался постороннему человеку Покген. — Садись, рассказывай, с каким делом пришел.

— Дело у меня небольшое, но никак не удается застать вас в правлении. Приходится дома беспокоить.

— Это ничего. Рассказывай, послушаю тебя. Как говорится, рога барану не в тягость. Наверно, опять пришел денег просить. Теперь на что? На музыкальные инструменты или на библиотеку? Недавно ведь брал.

— Нет, Покген-ага, я не за деньгами, — засмеялся Овез. — Я по поводу распределения наших ребят по бригадам.

— Опять ты за старое?

— Нет, совсем другое. Вы тогда правы были, что не согласились со мной. Пожалуй, действительно лучше, когда комсомольцы действуют на разных участках, чтобы можно было охватить своим влиянием всю молодежь колхоза. Но у нас сейчас так получилось, что в одних бригадах много комсомольцев, а в других почти никого нет. Особенно на животноводческой ферме плохо.

— Да, там и коммунистов нет вовсе.

— Вот я об этом и пришел договориться. Может быть, мы кое-кого переставим с одного участка на другой. Конечно, без ущерба для дела и так, чтобы от дома не пришлось далеко ходить.

— Это уже совсем другой разговор! — оживился Покген. — Это — дело! Ты приготовь мне список твоих ребят и укажи, кто где работает. А завтра мы с. тобой все обсудим.

— Хорошо, сделаю.

— Ну, что у тебя еще? — проницательным взглядом окинул Овеза председатель.

— Больше, кажется, ничего… — отозвался тот. — Чары-ага, правда, просил меня подготовить все к завтрашнему партийному собранию. Вот если бы вы разрешили взять ковры со склада и расстелить их в саду позади правления, где соберется народ… И несколько фонарей на случай, если собрание затянется.

— Что ж, это можно. Я скажу, чтобы выдали.

— Потому что народу ожидается много, — пояснил Овез. — Весь колхоз полон слухов о предложениях Хошгельды.

— На свете слухов, что хаджи в Мекке, — скептически заметил Покген.

— Мы к собранию специальный номер стенгазеты выпускаем, — Овез сделал вид, что не заметил иронии собеседника.

— Ну, ну, выпускайте, — добродушно усмехнулся Покген. — Почитаем.

Овез поднялся, собираясь уходить.

— Погоди, я тоже иду, — сказал, обуваясь, Покген.

Беседуя о предстоящем партийном собрании, они оба вышли на улицу. Овез направился к Хошгельды, а председатель к Елли. Покген и в самом деле стал подумывать о замужестве Бахар и решил поговорить с возможным женихом прежде, чем делиться с женой своими планами.

У заведующего животноводческой фермой окна были освещены, однако мать Елли, встретившая Покгена у дверей, сказала, что сын куда-то ушел.

Покгену пришлось вернуться обратно.

Правление колхоза "Новая жизнь" помещалось в небольшом старом доме, примыкающем к скотному двору. После войны этот дом ‘заново отремонтировали, и теперь он выглядел как новый и даже казался просторным, хотя в нем было всего две комнаты. В первой, большой, стояли столы секретаря правления Акмамеда Дурдыева и заведующего животноводческой фермой Елли Заманова, вторая — поменьше, — служила кабинетом председателя артели. Бухгалтерия колхоза и другие сотрудники конторы размещались в соседнем доме.

В комнате башлыка было два окна. Когда-то, как и все окна в домах поселка, они представляли собой две узкие щели, через которые едва проникал свет. Но потом их расширили, вставили новые рамы, застеклили большими стеклами. Теперь тут было чисто и светло. Недаром колхозники говорили, что отсюда и пошла новая-жизнь.

Сегодня Покген с утра сидел у себя за столом. По левую руку от него пристроился Елли. Они проверяли продукцию фермы за последнюю неделю Через окно позади них открывался вид на залитый ослепительными лучами солнца обширный скотный двор.

Вон в углу у забора привязана лошадь. Она стоит, понурив голову, будто думает про себя: "Ну, хорошо, сейчас я укрылась в тени, а куда мне сунуть голову, когда солнце поднимется выше и палящий зной станет нестерпимым?"

А в стороне, поджав колени, лежит верблюд и, ни о чем не горюя, равнодушно и гордо жует свою бесконечную жвачку.

Через открытое окно в комнату врывались порывы жаркого ветра, принося с собой запах кизяка и сена. Покген и Елли негромко разговаривали о делах фермы. Когда коснулись запасов корма, Покген вспомнил о люцерне и беспокойно задвигался на месте.

— Акмамед-ага! — крикнул он.

Секретарь правления вошел и поглядел на башлыка поверх очков.

— Ты что, Покген? — спокойно спросил он.

— Надо написать участковому агроному и в район относительно посевов люцерны. А то спорим, спорим, а дело не двигается.

— Хошгельды уже написал.

Покген нахмурился.

— Кто же вам разрешил писать, не спросив меня?

— Да ведь правление так постановило. И потом это дело Хошгельды. Он же агроном.

— Ну и что ж из того, что агроном? А я башлык. Отвечать-то мне, а не ему…

— Молокосос еще, а все по-своему делает, — покачав головой, негромко произнес Елли.

— Мы тут не первый год хозяйствуем, — продолжал Покген. — Пока его не было, колхоз на ноги поставили. Четвертое лето идет, как война кончилась, — ежегодно план перевыполняем. А он приехал на готовое и давай все критиковать. Сеяли — не было, жали — не было, а на току ходжа тут как тут.

— Вот именно! — согласился Елли. — И по линии животноводства тоже даем больше ста процентов. Без его помощи…

— Чихал я на твоего Хошгельды! — все больше и больше распалялся Покген, разгневанно глядя на секретаря правления.

— Самоуправство! — возмущался Елли.

Акмамед-ага сердито глянул поверх очков на Елли, но сдержал себя и, тронув свою густую черную бороду, спокойно обратился к башлыку:

— Ты напрасно кричишь на меня, Покген. Так решило правление. А если Хошгельды написал об этом от своего имени, тут большой беды нет. Мог бы, конечно, тебе показать, это верно, но предложение у него дельное — у нас и впрямь земли истощились, а он хочет их снова сделать плодородными, ну и торопится, боится время упустить.

— Нечего сказать, дельное! — усмехнулся Покген.

— Может, тебя моя работа не устраивает? — продолжал Акмамед, собираясь выйти из комнаты. — Тогда, чем кричать, лучше пошли меня опять в бригаду, на поле. По крайней мере больше трудодней заработаю, — добавил он, прикрывая дверь.

— Ну, ну, уж и покритиковать нельзя, — примирительно произнес Покген и, не вставая с места, принялся крутить ручку висевшего возле него телефона.

Он хотел связаться с районом. Но то ли линия была занята, то ли у него не хватило терпения, только Покген внезапно повесил трубку и снова заговорил о Хошгельды:

— От этого мальчишки у меня такой сумбур в голове, что и сказать нельзя… Он весь колхоз взбудоражил. Знаешь, как волк, когда ему удается в большое стадо забраться. И старые и молодые — все ему в рот смотрят…

— А я тебе что говорил? — ехидно отозвался Елли.

Покген ничего не ответил и опять взялся за телефон. На этот раз его соединили.

— Дотлыев есть? — закричал он в трубку. Очевидно, ему ответили отрицательно, так как он сказал: — В таком случае нельзя ли старшего агронома. Если он там, позовите его к телефону… Товарищ Петров? Покген Оразов говорит… Да, я, салям-алейким… Товарищ Петров, дорогой, от этого нашего мичуринца у нас тут голова кругом идет. Такой упрямец, никак с ним не договоришься. Как кто? Да этот самый Хошгельды Пальванов!.. Ну да!.. Говоришь, знающий человек? Может быть, и знающий, но, судя по делам, — не похоже. Мало того, что часть полезной земли хочет отвести под люцерну, собирается сеять ее на пустырях, где и трава не растет… Тебе уже известно?

Покген умолк, слушая своего собеседника. Лишь время от — времени он порывался что-то сказать и неопределенно взмахивал рукой. Наконец он не выдержал:

— Говоришь, после люцерны земля лучше родит?.. Сидя за столом, легко рассуждать, а план с Покгена спрашивают. Вот Хошгельды напутает, где что сеять, а ругать потом меня же будете… Значит, вы там считаете, что он прав?.. Наука?.. Нас отцы-деды тоже кое-чему научили и сами не первый год землю ковыряем…

Тем временем Акмамед-ага сел за свой стол. Он старательно водил пером по бумаге и одновременно прислушивался к происходящему за дверью. Вскоре вошел Хошгельды.

— Салям-алейким, Акмамед-ага! — весело произнес он, расстёгивая свою полевую сумку.

— Алейким… — отозвался Акмамед. — Послушай, послушай, — добавил он, указывая пальцем на дверь. — Тебе интересно будет.

Хошгельды присел на один из свободных стульев и мигом понял, что происходит.

— Получается, вместо пшеницы и хлопчатника сеять лю-дерну, — донесся до него из другой комнаты голос Покгена. — …Я понимаю, что не всюду, а там, где он указал. Понимаю… Ну что ж поделаешь, раз вы сговорились. Ходжа ходжу и в Мекке найдет… Хорошо… Ладно, — добавил за дверью Покген. — Будь здоров…

Акмамед-ага подмигнул агроному, и они оба улыбнулись.

А в соседней комнате Покген повесил трубку и молча отошел к окну. Елли последовал его примеру и тоже ничего не сказал.

Глядя вдаль, они неожиданно заметили, как на окраине из-за домов вынырнула сопровождаемая хвостом пыли легковая машина кремового цвета. Эту машину здесь хорошо знали — она принадлежала райкому.

Покген быстрыми шагами направился к двери, пересек, не заметив Хошгельды, большую комнату и вышел. Елли неотступно следовал за ним.

Через минуту машина остановилась у дома правления, и из нее вышел человек среднего роста с загорелым лицом, одетый в костюм военного покроя. На вид ему было лет тридцать пять. Его отличали быстрые движения и острый проницательный взгляд. Судя по выправке и следам от погон на кителе, он был еще совсем недавно офицером. Орденские планки на груди подтверждали это предположение.

Покген подошел к нему и, протянув руку, радостно сказал:

— Привет, Ягмыр! Решил к нам заглянуть?

— А, Покген, привет! — поздоровался с ним секретарь райкома.

— Здравствуйте, товарищ Сахатов, — появился сбоку Елли.

— Здравствуйте. Ну, как вы тут живы-здоровы?

— Товарищ Сахатов, наверно, устал, — засуетился Елли. — Может быть, мы пройдем ко мне домой? Попьем чая, посидим, а заодно поговорим о делах.

Но это приглашение явно не понравилось секретарю райкома. Входя в правление, он вежливо сказал:

— Мне бы хотелось сперва поговорить о делах и осмотреть поля, а потом, если перед собранием останется время, можно будет и чая попить.

— Проходи, Ягмыр, ко мне, — пригласил Покген.

Ягмыр вошел в помещение.

— Привет, Акмамед-ага! — весело сказал он.

— А, Ягмыр, привет! Как жив-здоров?

И с Хошгельды Ягмыр поздоровался, как со старым знакомым.

— Привет, агроном! Говорят, ты тут уже скандалишь, — пошутил он.

— Приходится… — в тон ему ответил Хошгельды.

Елли с застывшей на лице вежливой улыбкой успел отворить дверь в кабинет Покгена, но зашел туда последним, услужливо пропустив вперед секретаря райкома и башлыка. Едва они сели, как Ягмыр крикнул:

— Агроном! А ты чего прячешься! Иди-ка сюда! — Когда Хошгельды вошел в кабинет, он продолжал. — Ты от меня не бегай, не поможет. Хоть мы с тобой и поругались на первых порах, а работать вместе придется. Садись с нами.

Оказывается, когда Хошгельды впервые явился в райком, у него с Ягмыром произошел спор. Секретарь райкома, поговорив с молодым агрономом, предложил ему остаться на работе в районном центре. Однако Хошгельды настаивал на своем и просился в родной колхоз, чтобы непосредственно на полях применить свои знания. Ягмыр в конце концов согласился, но в шутку пригрозил, что будет к нему особенно требователен и если Хошгельды не превратит артель "Новая жизнь" в лучший колхоз по области, то ему не сдобровать.

— Я не прячусь, Ягмыр-ага, — улыбнулся Хошгельды, садясь в сторонке.

Ягмыр продолжал:

— Так вот, товарищи. Собираюсь побывать у вас на собрании, а пока узнать, как вообще идут дела.

— Может быть, за Чары-ага послать? — изъявил готовность Елли. — Как же без секретаря парторганизации?

— А зачем? Не стоит отрывать человека от работы. Покген и сам нам расскажет, — хитро глянул Ягмыр на председателя… — Ну, Покген, как идут дела? Ты, говорят, все хвалишься, мол, план перевыполняешь и добился таких показателей, что выше некуда. Поделись с нами своими успехами, может и правда предела достиг?

Покген понял, куда клонит секретарь райкома, и немного смутился. Он и вообще-то не был оратором, а тут и вовсе запутался в словах. Каждую фразу он — нужно, не нужно, — почему-то начинал с "например". Уже очень скоро Покген с неудовольствием поймал себя на этом, но как ни старался избавиться от назойливого словечка, оно лезло на язык помимо его воли.

Перед ним лежала записная книжечка, куда он ежедневно заносил основные показатели как по каждой из восьми бригад, так и по артели в целом. Однако быстро разобрать свои записи было для него делом не простым, и он с досадой отодвинул книжечку в сторону. Как ни странно, но Покген сразу почувствовал себя легко и уверенно. Ведь он и без того знал каждую цифру на память. А цифры были и в самом деле не плохие.

Он перечислил площади, отведенные под различные культуры, рассказал о ходе выполнения государственных поставок по овощам, картофелю и зерновым, специально остановился на винограде — столько-то тонн сдано на завод, столько-то сушится на кишмиш, — упомянул о средней густоте кустов хлопчатника на гектар и о количестве произведенных культиваций и поливов, подробно охарактеризовал продукцию животноводческой фермы и особо отметил достижения овощеводческой бригады коммуниста Курбанли Атаева.

Теперь он говорил точным, деловым языком, нужные слова сами заявляли о себе, не оставляя места для лишних словечек, из которых он вначале никак не мог выбраться. С особенным удовольствием Покген приводил данные о выполнении плана, потому что все они превышали сто процентов.

— Вот как будто и все, — закончил он. — Может, ты, Елли, что-нибудь скажешь?

Прежде чем заговорить, Елли слегка откашлялся. — Покген-ага достаточно подробно охарактеризовал состояние дел на сегодняшний день, — начал он неторопливо. — Остается только добавить, что по молоку, сливочному маслу, мясу и Шерсти мы добились особенно больших успехов… — Елли задумался на мгновение и многозначительно повторил — …особенно больших успехов!.. О чем говорят эти успехи? Эти успехи говорят о том, что на сегодняшний день мы справились со всей задачей…

— Ведь об этом Покген-ага уже сказал, — нетерпеливо перебил его Ягмыр. — Вы лучше расскажите теперь о завтрашнем дне. Как вы думаете расти дальше?

Елли умолк и вопросительно посмотрел на председателя. Ягмыр тоже перевел взгляд на Покгена.

— Какие у вас планы на будущее? — снова задал он вопрос.

Но тут и Покген не нашелся.

— Что ж, — развел он руками. — Постараемся работать еще лучше…

Но Ягмыра такой ответ не удовлетворил.

— А что думает по этому поводу агроном? — обратился он к Хошгельды.

— Главная задача, как я ее понимаю, — встал Хошгельды, словно он отвечал профессору на экзамене, — это наилучшее использование наших орошаемых земель, дальнейшее повышение урожайности и расширение посевных площадей. Добиться этого мы можем лишь с помощью механизации основных работ и внедрения передовой агротехники…

— Вот! — поднял указательный палец Ягмыр и посмотрел на Покгена. — Слыхал, башлык? Я вижу, агроном тут у вас не зря скандалит. Он задачу и свои обязанности понимает верно.

— Так ведь все, что делается в колхозе, все делается для урожая, — вставил Покген. — С урожаем все связано. Какая у нас еще может быть обязанность?

— У нас у всех есть одна общая обязанность, — ответил Ягмыр. — Почаще в будущее заглядывать. Понимаешь? Вот ты мне тут изложил свои показатели, привел все цифры.' Ничего не скажешь — высокие показатели, хорошие цифры. И помнишь ты их отлично. Но помнить и знать их мало. Надо еще представить себе свой колхоз таким, каким он будет через год, через три, через пять лет. Иначе цифры могут превратиться в детскую считалочку. Я же все эти данные мог и у твоего бухгалтера получить. А я приехал к председателю колхоза, к руководителю артели, к коммунисту, и мне интересно знать не только то, что у него в памяти, но и то, что у него перед глазами, куда он ведет людей… Ты, Хошгельды, уже познакомился с состоянием колхоза? — неожиданно прервал он самого себя.

— Да, как будто, — скромно ответил агроном.

— Не будем мешать башлыку работать, поедем сейчас со мной, поля мне покажешь и о твоем проекте поговорим, — решительно поднялся Ягмыр.

— А чего там показывать, — проворчал Покген. — Земля, как земля, вода, как вода…

— Не только земля и вода, — возразил Ягмыр. — В бригадах побываем, с людьми поговорим. Основное, дорогой Покген-ага, — человек. Узнаем, как народ свое будущее понимает, к чему стремится… Да ты не обижайся, — рассмеялся он. — Я сегодня твой гость, мы еще с тобой перед собранием поговорим. Хорошо бы и Чары к тому времени повидать и вашего комсомольского вожака… Пошли, агроном, — добавил он, стремительно выходя из комнаты.

Но прежде чем Хошгельды успел взять свою полевую сумку, Елли уже оказался за дверью и остановил Ягмыра.

— Если вам, товарищ Сахатов, нужно мясо или там сало для семьи, — быстро проговорил он, предварительно убедившись, что Акмамед-ага куда-то вышел, — вы окажите, я приготовлю…

— Нет, мне ничего не нужно, — круто повернулся и зашагал к выходу секретарь райкома.

Обескураженный Елли сделал несколько щагов вслед за ним и остановился, не доходя до машины. Но не желая обнаружить свою неудачу перед появившимся Хошгельды, он громко сказал, изобразив на лице улыбку:

— Замучает он вас, товарищ Сахатов, своим проектом.

Однако секретарь райкома не обратил внимания на его слова.

— Садись, агроном, — сказал он и, повернувшись к вышедшему на улицу Покгену, добродушно добавил: — Тебя председатель, не зову, чтобы не отрывать от дела, ты и без того колхозные владения как свои пять пальцев знаешь. К тому же, у нас против тебя заговор, — засмеялся Сахатов.

— Ладно, — усмехнулся в ответ Покген. — Дел у меня действительно много, а землю эту я почти сорок лет с кетменем в руках изучал. Как же мне ее не знать? Вот потому-то я и заговора вашего не боюсь.

Машина тронулась и через минуту исчезла в облаках пыли. Покген и Елли вернулись в помещение. Они будто условились не говорить о происшедшем. Покген, шевеля губами, читал бумаги, ожидавшие его подписи, а Елли смотрел в окно, барабаня пальцами по столу. Вскоре он не выдержал и сказал обиженным тоном:

— Видно, Сахатов до сих пор не знает людей, которые работают в районе под его руководством. Сколько уже он у нас?

— Да почти полгода, — отметив пальцем на бумаге то место, где он прервал чтение, отозвался Покген. — Как же ему не знать? Знает! — возразил он. — Сахатов людей насквозь видит… — И он опять углубился в чтение, давая понять Елли, что ему сейчас не до разговоров.

В кабинете председателя воцарилось молчание, нарушаемое лишь бормотанием Покгена, да изредка сюда доносился гул голосов из соседней комнаты, где Акмамед-ага о чем-то спорил с двумя колхозниками.

…Пусть Покген и Елли посидят здесь в тишине и прохладе, а мы последуем за уехавшей машиной, которая тем временем медленно пробирается по узкой улочке в сторону главных хлопковых плантаций.

Ягмыр сидел впереди рядом с водителем.

— Послушай, агроном, — сказал он, повернув голову к расположившемуся на заднем сиденье Хошгельды. — Кто этот красавчик с девичьим лицом, который сидел с нами?

— Разве ты его не знаешь? — засмеялся Хошгельды.

— Нет, я его первый раз вижу, — повернувшись уже вполоборота, ответил Ягмыр.

— Это наш заведующий животноводческой фермой Елли Заманов.

— Интересно он исполняет свои обязанности… — покачав головой, произнес Ягмыр.

— Ловкий человек, ничего не скажешь, — заметил Хошгельды. — Как я понимаю, он Покгена с толку сбивает.

— Да, наверное, ты прав, — после недолгого раздумья отозвался Ягмыр. Некоторое время он молчал, глядя на низенькие домики, в беспорядке разбросанные по обеим сторонам улицы, а потом быстро обернулся и спросил: — Так, по-твоему, вся эта территория должна отойти под посевы?

— Да! А ты откуда знаешь?

— Меня Чары с твоим проектом познакомил. Значит, хочешь тут все изменить?

— Так ведь в жизни вообще нет ничего такого, что было бы постоянным и неизменным, — улыбнулся Хошгельды. — Всему свое время. Когда-то тут стояли черные кибитки и ветер тоскливо развевал на них лоскуты войлока. Потом не стало кибиток и на их месте один за другим возникли вот эти тесные и темные домики. Кто где хотел, там и строился. Но тогда и это было шагом вперед. А теперь поселок в таком виде, с его узкими улицами и разбросанными виноградниками, уже противоречит нынешним запросам. И на полях та же картина. Наши деды и отцы всю землю арыками изрезали. А они, в таком количестве, стали помехой для машины, препятствием на пути к коммунизму.

— Да, ты это правильно говоришь, — согласился Ягмыр.

Открытое партийное собрание началось, когда солнце уже клонилось к закату и дневной зной начал понемногу спадать. На площадке возле правления, в тени чинар, стояли вынесенные из конторы столы, покрытые красным шелковым полотнищем. На одном из них одиноко поблескивал обязательный в таких случаях колокольчик. Кто-то вынес и поставил — рядом графин. Но Чары распорядился его убрать — сегодня графин не понадобится: сегодня для всех присутствующих будет зеленый чай. Уже собраны чайники и пиалы.

На стене здания конторы, примыкающего к площадке, красовались два огромных плаката, изготовленных комсомольцами под руководством Джоммы Кулиева, прославленного в селении художника. На одном плакате были схематически изображены владения колхоза "Новая жизнь" в том виде, в каком их знал каждый здешний житель. На другом — проект Хошгельды.

Оба плаката привлекали всеобщее внимание, и задолго до начала собрания возле них толпилось много народу. Там возникали споры, оттуда доносились возбужденные голоса, кто-то из комсомольцев, водя по схеме палочкой, давал пояснения, тщетно стараясь ответить всем интересующимся. В сторонке, под деревом, о чем-то оживленно разговаривали секретарь райкома и директор МТС.

По всему чувствовалось, что сегодня в колхозе необычный день, что вот-вот должно решиться нечто значительное и важное. Торжественность обстановки подчеркивали устилавшие всю площадь ковры, на которых группами располагались колхозники.

Когда все расселись, у стола появился Чары Байрамов. Открытое партийное собрание, посвященное будущему артели "Новая жизнь", началось. Выбрали президиум, и за столом заняли места уважаемые всеми люди.

Председательствовал знатный бригадир овощеводческой бригады Курбанли Атаев. По левую руку от него сидела заведующая ковровой мастерской Гозель Клычева, по правую — Акмамед Дурдыев, привычным жестом положивший перед собой лист бумаги для протокола. С ним рядом, обводя зорким взглядом собравшихся, опустился на стул Чары. — Покген оказался между Ягмыром и директором МТС Строгановым.

Председатель предоставил слово для доклада агроному колхоза товарищу Пальванову.

Хошгельды, стараясь не обнаружить волнения, взял указку и подошел к плакатам. Он еще раньше задумал, что если увидит на собрании Бахар, то все пройдет успешно. Но Бахар нигде не было видно.

Одернув по привычке полотняный китель и пригладив волосы, он заговорил. Собственный голос показался ему слабым и невыразительным. К тому же Хошгельды никак не мог найти для себя нужного положения, чтобы, разъясняя схему, не загораживать ее от слушателей. А народу собралось так много, что он даже боялся взглянуть в ту сторону и обращался все время к президиуму. Только когда Чары сделал ему незаметный знак рукой и указал глазами на площадку, он пересилил себя и повернулся липом к собравшимся. И тут Хошгельды сразу увидел Бахар.

Похудевшая и утомленная, с необычно серьезным лицом, сидела она среди ковровщиц, внимательно слушая его и, видимо, не замечая, что он на нее смотрит. Рядом с ней он увидел ее подругу — дочь секретаря парторганизации Нартач Байрамову.

Хошгельды знакомил собрание со стоящими перед колхозом задачами, сопоставляя их с реальными возможностями нынешнего дня.

— …Вот эти зеленые пятна, вот тут, внизу, — говорил он, водя по бумаге указкой, — это наши виноградники. Как вы сможете механизировать их обработку, — обращался он к колхозникам, — если сады разбросаны среди строений и дувалов. Да туда ни одна машина не подступится! А если и подступится, то ничего сделать не сможет, так беспорядочно и густо все там растет…

И тут же пояснял, какие преимущества дает механизированная обработка по сравнению с ручной в смысле повышения урожайности и труд скольких людей заменяет одна машина.

— А вот эти кривые линии — улицы нашего селения, — продолжал Хошгельды. — Все мы любим его, здесь мы родились и выросли. Но вы видите, как оно рассекает колхозные плантации на две части и не позволяет нам создать единую оросительную сеть. А из-за этого мы не можем как следует напоить водой многие гектары пустующей земли. Но даже там, где вода имеется в избытке, куда ей открыт доступ, там мы тоже используем ее неразумно. Взгляните на эту сетку арыков. Каждый такой квадратик — это орошаемый участок. Размер его — как правило, — от двух до трех гектаров. Казалось бы, хорошо — вся земля впитывает в себя влагу — от арыка до арыка рукой подать. А на деле выходит, что трактору тут и пройти негде, тесно ему здесь. Получается, что вода вступила в спор с машиной. Как же нам помирить их? А помирить их необходимо, без этого мы не двинемся вперед.

Хошгельды вытер платком лоб и перешел к правому плакату.

— Тут, как вы видите, уже совсем другое. Виноградники и сады слились в единый большой массив. Лозы и деревья тянутся длинными ровными рядами, между которыми трактор свободно пройдет из конца в конец. Пройдет и виноградный плуг, и садово-виноградная машина. Значит, и нам легче будет, и урожай увеличится.

Теперь Хошгельды уже чувствовал себя более уверенно. Изложение собственного проекта увлекло его, он видел, с каким интересом и вниманием слушают его односельчане. Голос его звучал звонко, в мыслях появилась ясность, в словах — простота, в движениях — свобода. Вот и Бахар кивнула ему одобрительно, и Овез сделал выразительный жест рукой — здорово, мол! А Вюши, даже на собрание пришедший со своим ружьем, стоял под деревом, раскрыв от восторга рот.

Только старики, разместившиеся в первых рядах, сидели с непроницаемыми лицами да важно поглаживали свои бороды.

"Что-то они скажут?" — с беспокойством подумал Хошгельды.

Но он снова взглянул на плакат, где все было логично, продуманно и наглядно, и его мимолетная тревога мгновенно исчезла.

— То же самое может произойти и с нашими бахчевыми посадками и с хлопковыми плантациями. Они тоже протянутся широкой сплошной полосой, включенные в единую оросительную систему, как это здесь нарисовано, — провел Хошгельды указкой через весь плакат. — Только уже не маленькие квадратики видите вы здесь, а большие участки, по двадцать-тридцать гектаров каждый.

— Вот это здорово! — раздался восхищенный голос тракториста Мамеда Кулиева, который обычно после пахоты вынужден был надолго расставаться со своим "универсалом".

Но его восклицание прозвучало словно сигнал. Все собрание взволновалось. Стариков будто подменили — куда девалась их важная невозмутимость! Сквозь общий шум до Хошгельды доносились лишь отдельные реплики.

— Посевы без воды хочешь оставить! — громко возмущался племянником Ата Питик.

— Молод еще нас учить! — не отставал от него маленький сухой старичок, тряся головой с надвинутым на глаза огромным белым тельпеком[2].

— Аул перепахать вздумал! — разгневанно кричал Кюле Ворчун.

Хошгельды растерянно смотрел на людей. Он не ожидал такого взрыва. На мгновение перед ним возникло озабоченное лицо Бахар. Яростно жестикулируя, доказывал что-то старому садоводу Нурберды верный друг Овез. Промелькнула и сразу исчезла торжествующая физиономия Елли. Не скрывая огорчения, поглядывал на него из-под седых бровей всегда спокойный Непес-ага. В стороне, смущенно опустив головы, сидели отец и мать.

За столом президиума Курбанли, стоя неистово, звонил в колокольчик, тщетно стараясь водворить тишину. Время от времени он беспокойно поглядывал то на Чары, то на Покгена, словно призывая их на помощь. Но Чары делал вид, что никак не может найти в карманах спички, а Покген хмуро поглаживал усы и смотрел куда-то вдаль.

Только секретарь райкома не выказывал никаких признаков беспокойства. Казалось даже, что он с интересом наблюдает происходящее, — едва заметная улыбка освещала его лицо, а в глазах мелькали озорные огоньки.

Наконец Чары-ага нашел свои спички. Он неторопливо положил их на пачку папирос, затем встал и уверенным жестом поднял руку.

Шум улегся так же внезапно, как и возник.

— Товарищи! — негромко произнес Байрамов. — Дадим докладчику возможность закончить. Высказываться будем потом.

— Я предоставлю слово каждому, кто захочет выступить в прениях, — добавил со своей стороны Курбанли Атаев. — Продолжай, товарищ Пальванов, — кивнул он Хошгельды.

Можно было подумать, что теперь, после того как его сбили, Хошгельды не сможет говорить, столь же внятно и последовательно, как раньше, а потому и не сумеет уже завладеть слушателями. Он и в самом деле перестал думать о четкости фразы, о стройном развитии мысли и, случалось, перескакивал с одного предмета на другой, перебивал самого себя, даже путался в словах. Но странное дело, теперь его речь действовала на людей куда более заразительно.

В ней появилась резкость, но, с другой стороны, убежденность, беспорядочность и в то же время страстность. Он почувствовал реальное противодействие своим замыслам и потому горячо спорил, доказывал, опровергал противников. Он отстаивал свою правоту, боролся за свою идею. Он испытывал одновременно и раздражение и радость, ощущение и досады и собственной силы, которую ему давали знания.

Он настаивал на своем, ибо был уверен, что это полезно для всех. Не заботясь о простоте, он был понятен каждому.

В течение часа его указка с необычной быстротой металась по бумаге и даже проткнула ее в двух местах. А он все говорил и говорил. Никто уже не просил принести чая, никто не прикасался к пиале. Его слушали, он увлек за собой и сторонников и противников.

Он говорил о дружбе народов и о преимуществах временных оросительных каналов, о послевоенной пятилетке и о бороздковом поливе хлопчатника, о борьбе за мир и о повышении урожайности бахчевых. И каждому становилось ясно, что иначе и нельзя подходить к решению повседневных дел, что и малое и большое тесно связаны между собой и подчинены единой, сверкающей впереди цели — построению коммунизма.

Незаметно раздвинулись границы родного селения, колхозные дела оказались включенными в жизнь всей страны, будущее колхоза вошло составной частью в будущее великой родины.

— Вот как обстоит дело, товарищи, — неожиданно закончил Хошгельды и отбросил указку.

К вечереющему небу взметнулись рукоплескания. Аплодировали искренне и дружно. Особенно комсомольцы.

Овез исступленно хлопал, глядя на приятеля горящими глазами. Время от времени он оборачивался к соседям и взмахивал головой, словно призывая их аплодировать еще яростнее. Бахар куда-то исчезла. Отец сконфуженно отвернулся от матери, которая вытирала слезы на глазах. Ягмыр и Чары хлопали в ладоши и, смеясь, — о чем-то переговаривались, стараясь перекричать шум.

Хошгельды не ожидал такого успеха. С изумлением смотрел он на односельчан. Он только сейчас повял, что совсем забыл о докладе и, наверно, не сказал того, что ему полагалось, и вообще забыл обо всем. И еще он обнаружил с беспокойством, что солнце уже почти спряталось за горами и под деревьями сгущаются сумерки.

Хошгельды взглянул на часы. Так и есть — он намного превысил отпущенное ему время.

Когда затихли аплодисменты, Курбанли объявил:

— Какие будут вопросы к докладчику?

Вопросов было много, но звучали они доброжелательно.

В основе их лежало согласие с предложениями Хошгельды.

Спрашивали о том, как быть с тутовыми деревьями, растущими вдоль нынешних арыков, когда следует произвести закладку виноградных отводков по выпрямленным рядам, можно ли будет вносить удобрения на поля с помощью машины и проводить тракторное рыхление рядков одновременно с культивацией междурядий, придется ли заново проводить планировку орошаемых участков.

Хошгельды спокойно разъяснял и то, и другое, и третье, с удовлетворением отмечая, что вопросы носят деловой, чисто практический характер и свидетельствуют о том, что его верно поняли.

— Скажи мне, сын мой, — встал старый Непес-ага. — Ес-ли слова твои дошли до моего слабого слуха не искаженными, то ты предлагаешь сделать так, чтобы за нас на посевах рабо-тали машины. Даже самый темный человек не станет возражать против этого. Но как же мы справимся с такой задачей? Столько придется нынешних арыков заравнять, землю на участках заново спланировать, шелковицы пересадить, а потом еще каждый раз копать и заравнивать временные оросители! Не придется ли нам работать больше, чем сейчас? Вот ты что объясни мне, сын мой. Ведь каждый раз копать и заравнивать!..

Хошгельды кивнул и уже готов был отвечать, но. его опередил директор МТС.

— Разрешите мне слово для справки, — поднялся он и, получив согласие председателя, объяснил, что эти работы машинно-тракторная станция в значительной степени берет на себя, что МТС обеспечена механизмами и для перепланировки земли, и для переустройства оросительной системы, и для нарезки временных оросителей и борозд, не говоря уж о большинстве полевых и садовых работ, которые до сих пор приходилось производить вручную. — Товарищ Пальванов на днях был у меня, и мы с ним обо всем договорились, — пояснил он в заключение. — На этот счет можете быть спокойны.

Справка такого авторитетного человека, как директор МТС, произвела большое впечатление. По собранию прокатился одобрительный гул.

— Спасибо, сын мой, — поглаживая седую бороду, несколько раз повторил Непес-ага и поклонился в сторону президиума.

Но тут поднялся Ата Питик.

— Скажи мне, Хошгельды, — не без ехидства в голосе обратился он к племяннику, — скажи мне, дорогой, а когда эти самые твои временные оросители и машины смогут нам урожай увеличить? Когда у нас доходы на трудодни повысятся? Скоро ли это будет?

— По винограду и фруктам, конечно, не так скоро — года через три-четыре, когда укоренятся заложенные отводки и начнут плодоносить новые лозы и деревья, — стараясь не замечать скрытой усмешки, прозвучавшей в голосе Ата Питика, спокойно отвечал Хошгельды. — Ну, а по хлопчатнику и бахчевым результаты уже в первый год скажутся. Но это лишь в том случае, если мы дружно возьмемся за дело, если решительно осуществим у себя травопольный севооборот, если будем неуклонно следовать правилам передовой советской агротехники…

— Понятно! — с усмешкой произнес Ата Питик. — Коли волк не сожрет, то и коза до Мекки дойдет. Есть у нас такая пословица, — презрительно добавил он.

— Нет у нас такой пословицы! — уже не скрывая раздражения, резко возразил Хошгельды. — Это у тебя она сохранилась, а мы хотим жить по плану, — все предвидеть и всего достигнуть!..

Председательский колокольчик остановил его.

— Спокойно, товарищи, спокойно! Ссориться не надо… Больше вопросов нет?.. Тогда перейдем к прениям. Слово имеет тракторист Мамед Кулиев.

Мамед не собирался выступать сегодня. Но после того, как его случайное восклицание повлекло за собой столько шума, он счел себя обязанным объяснить, чем его так порадовал Хошгельды. Поэтому он решительно вышел к столу.

— Да, слово имеет тракторист Кулиев, — начал Мамед. — А какой я тракторист — одно звание! Правда, свой "универсал" люблю и знаю. Не буду скромничать. И дизельный знаю, вот товарищ Строганов может подтвердить, — кивнул он в сторону директора МТС. — А сколько мне по-настоящему приходится за рулем сидеть? Самую малость. Зяблевая вспашка еще куда ни шло. Хоть много корпусов и не прицепишь, но все-таки метров триста идешь без поворотов. Зато поперечная обработка пропашных вовсе отпадает. От арыка до арыка и черепахе пройтись негде, а тут — целый агрегат за собой тянешь. Ну, а там начинается прореживание, выноска удобрений, опрыскивание, да пять-шесть культиваций, да всякие другие тракторные обработки. Тут и сам ругаешься, и тебя последними словами ругают. И горючего тратишь видимо-невидимо, и растения на поворотах мнешь. Вот почему в колхозе посмотрят-посмотрят, как ты на концах гона разбойничаешь, да и скажут: "Пойди-ка, Мамед, займись пока другим делом, а мы уж лучше руками все закончим". И ведь обижаться нельзя — правильно говорят. И вот я, тракторист, иду виноград в ящички укладываю, чтобы трудодни заработать. А "универсал" мой стоит, отдыхает. Куда это годится, спрашиваю я вас?

Мамед зачем-то снял с головы тюбетейку, подержал ее в руках и снова надел, после чего продолжал:

— Как же мне не радоваться тому, что здесь товарищ Пальванов предлагал? Дайте мне завтра участок не в три, а в тридцать гектаров, да я вам на своем "универсале" чудеса покажу. Дайте моей машине волю — она вам все проделает! И боронование, и сев, и культивацию, и нарезку борозд, и рыхление рядков, и высевание туков, и опрыскивание, и гузокорчевание — все, что угодно. Да мы еще сами не знаем, какие неиспользованные резервы объявятся в нашей технике, если эту технику на простор полей пустить. Вот почему мне моя партийная совесть говорит: "Правильное это предложение, дерись за него, Мамед, отстаивай его всеми силами".

Он опять сиял тюбетейку и под аплодисменты пошел на свое место.

Следующим говорил учитель местной школы Аман Велиев. Уже стемнело, и на столе президиума появились фонари. Один из них поставили возле оратора, чтобы его было видно всем.

Велиев говорил о том, какие просторы для роста культуры открывает механизация колхозного производства, сколько времени и сил сберегут люди для того, чтобы использовать их для приобретения общих и агрономических знаний.

— Повышение производительности труда — первое условие роста культуры, — говорил он. — Когда машина примет на себя самые трудоемкие работы, у нас в селении появятся десятки таких образованных людей, как Хошгельды Пальванов. Он выступил сегодня перед нами истинным большевиком, подлинным новатором, именно потому, что его вооружили знания.

Высказывались не только коммунисты, но и беспартийные. Бойкая звеньевая из бригады Чары Байрамова говорила о преимуществах машины перед ручным трудом.

— Уж какие среди нас есть искусницы, — поясняла она свою мысль. — Самый замысловатый узор на кошме изобразит. Выйдет в поле — смотреть на нее радостно, все у нее ловко и хорошо получается. А с машиной равняться все-таки не может. Да ни один человек так ровно не посеет, как машина, никакие золотые руки так борозды не нарежут, как трактор. Значит, от машины не только быстрота, но и качество! А мы ей ходу не даем…

Среди остальных выступавших агронома порадовал старый Непес-ага, который подметил в его предложении еще и некоторые материальные выгоды, о чем он раньше и не думал.

— Не знаю, сын мой, получится у тебя или нет, — признался старик, обращаясь к агроному. — Не делали у нас так раньше. Но я, хоть и беспартийный, а как член правления, скажу: надо попробовать. Если получится, то мы сократим затраты на обработку полей. Это сразу видно. А еще сократим затраты на хошарные работы — меньше придется чистить арыки.

"В самом деле, — подумал Хошгельды. — Молодец старик!"

Ораторы сменяли один другого, их было много, и все, в общем, склонялись к тому, что попробовать стоит. Против предложений Хошгельды не выступал никто, хотя судя по доносившимся из темноты отдельным репликам, были еще и маловеры и колеблющиеся.

— Не пойму я этого сына Орсгельды, — ворчал кто-то, по всей вероятности тот самый старичок в огромном тельпеке, теперь едва белеющем в темноте. — Что ему еще надо? Доход у нас хороший, живем как будто не плохо. Одно беспокойство от молодых. Все что-то придумывают. Как говорится, брюхо набито, да глаза не сыты…

— Что вам непонятно, старина? — обратился к нему председатель.

— Да ну тебя, — отмахнулся старичок. — Все мне непонятно!..

— Глупый поймет, когда слушать устанет, — сокрушенно заметил чей-то негромкий, но внятный голос.

— Что, что? — переспросил Ата Питик, вступаясь за соседа. — Вам, молодым, все шутки, а я вот тоже боюсь таких затей.

— Глухая овца поздно пугается, — добавил из темноты озорник.

Взрыв хохота прокатился по собранию, заглушив колокольчик председателя.

Последним взял слово секретарь партийной организации Чары Байрамов. Он говорил, как всегда неторопливо, спокойно, рассудительно. Можно было подумать, что Чары-ага не на собрании выступает, а негромко беседует с хорошим приятелем о своем житье-бытье.

— Тут вот Хошгельды на старую пословицу обиделся, — начал он. — Верно, устарела пословица, ни к чему она нам теперь. Оттого и обида. Только ведь ни один той без обиды не обходится. А у нас сегодня и впрямь той, большое торжество. Подумать только, что вот собрались мы с вами, — простые люди, — а обсуждаем свое будущее, как нам жить дальше. Потому что у нас на то есть полное право и все возможности, потому что оно — это будущее — от нас самих и зависит. Как же тут не гордиться? Мы с вами сами хозяева своей жизни, и какой мы ее себе задумали, такой она и будет, такой мы ее и построим. А задумали мы ее построить коммунистической — богатой для всех, счастливой для всех. Когда-то говорили: бедному и от горы тени не бывает. Или еще говорили: по земле счастливца вода льется, по земле неудачника пыль-дорога вьется. Эти пословицы тоже устарели. Нет у нас теперь такого деления. Недаром мы с вами на полях работали и на фронтах побеждали.

Чары помолчал, подумал немного, глядя на вьющуюся возле фонаря мошкару, и продолжал:

— А есть пословицы такие, что и по сей день справедливы. Вот, говорят, — не посеяв тени, в прохладе не поспишь. Правильно! Это значит — работать надо, на судьбу надеяться нельзя. Правда, спать-то особенно, пожалуй, и не приходится. Не до сна. Вон за теми горами, — указал он на юг, — по ту сторону Копетдага американцы тоже поля выравнивают, только не под посевы, а под аэродромы; англичане тоже строят — только не новые дома, а военные базы. Но потому-то нам и надо работать лучше. Мы сейчас и тень сеем и воду проводим.

Доблестным трудом отстаиваем мир. Чем больше мы дадим хлопка, зерна, шерсти, овощей, тем вернее мы участвуем в борьбе за сохранение мира. И это мы тоже должны принять в расчет, когда обсуждаем свое будущее.

Чары Байрамов опять немного помолчал и глянул на обозначившиеся в небе звезды, словно прислушиваясь к царящей в природе тишине.

— Да, — задумчиво продолжал он. — Дело, которое мы сегодня собрались решить, многих еще смущает. Новое это дело, раньше так не работали. Отсюда и твои опасения, Непес-ага, и твои, Ата Питик. А только, если рассудить, жизнь перед нами каждый день новые задачи ставит. И ничего — решаем их, не останавливаемся и с пути не сворачиваем. А там, глядишь, привыкаем, и новое постепенно старым становится. И опять вперед смотреть надо. Верблюд и тот — сам на барханах, а глаза — на солонцах. А уж мы и подавно. Такая уж у нашей жизни особенность — новое о себе каждый день заявляет, и никуда ты от этого не денешься, — лучше подружись с ним, — солнце все равно подолом не закроешь.

Чары неожиданно повернулся и, взглянув на хмурого Пок-гена, сидевшего с плотно сжатыми губами, снова обратился к собранию:

— Конечно, новое всегда связано с хлопотами, с заботами, с беспокойством. Если мы с вами только и будем твердить с утра до вечера "механизация" да "агротехника", а делать ничего не сделаем для их внедрения, то у нас и урожай не увеличится и доход не повысится. Как говорится, от слова "мед" во рту слаще не станет. А ведь есть у нас такие люди. Не то, чтобы они только на словах дела делали. Нет, и работать умеют, и дело знают, а рисковать не хотят, новых хлопот избегают. Когда-то говорили — сегодняшние потроха лучше завтрашнего курдюка. Может, оно иной раз и верно бывает, а только с таким правилом в большом хозяйстве долго не продержишься. Каждое предложение нужно к нашей главной задаче примеривать. Приближает оно нас к будущему — хорошо! Назад тянет — долой его! Я вот думаю, что предложение Хошгельды Пальванова как раз вперед-то нас и торопит, к цели быстрее и ведет. А цель нам ясна — это коммунизм, и стремиться к нему надо смело, решительно, неуклонно, каждый день.

Чары Байрамов снова обернулся, взял со стола книгу, раскрыл ее на заложенной странице и раздельно прочел:

— "Только ясность цели, настойчивость в деле достижения цели и твердость характера, ломающая все и всякие препятствия, — могли обеспечить такую славную победу.

Партия коммунистов может поздравить себя, так как эти качества культивирует она среди трудящихся всех национальностей нашей необъятной родины".

Он отложил книгу, выпрямился и закончил:

— Такими словами товарищ Сталин когда-то приветствовал наших земляков, туркменских всадников. Нам ли этого не помнить?!

Если Хошгельды наградили дружными аплодисментами, то Байрамову устроили настоящую овацию. Неизвестно, сколько бы она продолжалась, не поднимись со своего места Акмамед Дурдыев. Он помахал в воздухе листком бумаги, и, когда Курбанли сумел сквозь стихающий шум объяснить, что хочет предложить собранию резолюцию, Акмамед прочел ее.

В резолюции говорилось, что партийная организация колхоза "Новая жизнь" рекомендует правлению и общему собранию колхозников выделить два больших опытных участка на хлопковой плантации и бахчевых посадках для неотложного осуществления новой системы орошения, предложенной агрономом Хошгельды Пальвановым. Кроме того, партийная организация рекомендовала с осени начать работы по упорядочению колхозных садов и виноградников с целью всемерной механизации работ на этом участке. Особый пункт гласил: "Рекомендовать правлению и общему собранию заключить договор с архитектурно-строительными организациями на составление проекта нового поселка".

— Кто за эту резолюцию?.. — провозгласил Курбанли Атаев и высоко поднял фонарь, чтобы сосчитать поданные голоса. — Но, увидав лес поднятых рук, он с огорчением добавил. — Напоминаю, что голосуют только члены и кандидаты партии.

Резолюцию приняли единогласно.

Молодежь расходилась с собрания с песнями. Среди народа постарше тоже образовались группы. На улицах сразу стало шумно. Между попутчиками то там, то здесь вспыхивали споры. Однако, по мере удаления людей от конторы, они постепенно угасали, и вскоре все вокруг погрузилось в тишину.

— Какие бригады думаешь назначить на опытные участки? — спросил секретарь райкома, разговаривая напоследок с Покгеном.

— Погоди, еще общее собрание не решило, — улыбнулся тот. — Хорошо бы Курбанли Атаева — на бахчевых, и Чары Байрамова — на хлопчатнике… — добавил он уже серьезно.

— Ну, ну, решайте, да не затягивайте. — И, обратившись к Чары, Сахатов заметил: — А ты, старина, умеешь с народом говорить. Честно скажу, позавидовал я тебе.

На площадке возле конторы стало, пусто. Сворачивали ковры, уносили столы, собирали пиалы и чайники. Фонари погасли. На мгновение стало совсем темно, но тут же ночной мрак прорезали яркие фары райкомовской "Победы".

— Спасибо тебе, агроном, — крепко пожав руку Хошгельды, по-дружески сказал Сахатов. — Если понадобится моя помощь, звони мне в любое время дня и ночи. А я на днях опять к тебе загляну, еще разок вместе все примерим.

Он сел рядом с водителем. Прозвучала сирена, свет фар выхватил из темноты строения и деревья по ту сторону площади, и машина скрылась за поворотом.

Секретарь райкома сдержал свое обещание. Вскоре он опять посетил колхоз "Новая жизнь". На этот раз Сахатов вел машину сам и приехал не один. Вместе с ним из машины вышла молодая женщина — только что назначенный в селение врач-Надежда Сергеевна Громова и заведующий районным отделом сельского хозяйства — Байбеков. Они появились в правлении совершенно неожиданно, и Покген, который сидел у себя в кабинете, обсуждая с Хошгельды планы озимых посевов, не успел встретить гостей.

Башлык растерялся, а тут еще выяснилось, что для. приехавшего доктора не подготовили жилья. Медпункт оборудовали, а о квартире для врача не позаботились. Столько разный дел — немудрено позабыть в такой суете.

Сахатов нахмурился, но ничего не сказал председателю и обратился к Хошгельды:

— Послушай, агроном, приюти пока доктора где-нибудь, а то, я вижу, башлык у вас не очень-то гостеприимен.

Молодая женщина была смущена происшедшим, а Покгеи еще больше. Его опущенные вниз усы выражали крайнее уныние.

— Товарищ Громова может пожить у нас, — поспешно сказал Хошгельды, стараясь рассеять создавшуюся неловкость. — В доме моего отца есть свободная маленькая комната.

— Вот и отлично, — подхватил секретарь райкома. — Тогда вы тут займитесь с башлыком, — обратился он к Байбекову, — а мы доставим, доктора на место, да заодно и на поля съездим.

Когда райкомовская машина остановилась около дома Орсгельды Пальванова и из нее вышла незнакомая светловолосая женщина в сопровождении Хошгельды, несущего чемодан, обитатели соседних домов крайне заинтересовались этим событием.

Хошгельды проводил гостью в свою комнату. Родители были на работе, а в маленькой комнате требовалось произвести уборку.

— Располагайтесь пока здесь, и считайте, что вы у себя Дома, — сказал он все еще робевшей молодой докторше. — Вам у нас будет хорошо, никто вас не обидит — отец и мать у меня люди славные.

Он вернулся в машину, где его ждал Ягмыр, и они поехали в сторону нового люцерника.

А по селению, словно им вдогонку, поползла весть о женитьбе младшего сына Орсгельды-ага.

По пути Ягмыр расспрашивал агронома о колхозных делах.

— Ну, как ваш Покген, перестроился? — спросил он в заключение.

— Хоть и медленно, но как будто перестраивается, — кивнул Хошгельды. — Вот уже новую землю осваиваем, согласился пустить ее в севооборот. — И он показал на тянувшийся вдоль дороги пустырь. — Это тот самый участок, о котором Покген говорил, что здесь ничего не вырастет. А мы сперва люцерну посеем, а потом — хлопчатник.

Ягмыр съехал на обочину, остановил машину, и они вышли. Перед ними расстилалось неровное бугристое поле. Кое-где белели солончаковые пятна, поросшие верблюжьей колючкой. Все говорило о том, что эта земля давно заброшена.

В дальнем конце поля виднелись остатки каких-то строений, развалившиеся дувалы — когда-то, в незапамятные времена, на этом месте стояла крепость. Сейчас там возился бульдозер. Он надвигался своей мощной грудью на каменные руины, сдвигал их с места и равнодушно толкал впереди себя обломки. Потом возвращался и с непреклонным упорством проделывал то же самое рядом. Возле машины орудовали лопатами люди. Они срезали бугорки, заравнивали рытвины.

Ягмыр и Хошгельды неторопливо направились в ту сторону.

— Пока это поле не произведет на тебя впечатления, — говорил Хошгельды. — Если приедешь недели через две, оно уж обнадежит. Пройдутся по нему бульдозер и трактор и приведут его в порядок. А в будущем году ты его и вовсе не узнаешь, — с торжеством в голосе закончил он.

Когда они приблизились к месту работы, от группы людей с лопатами отделился Джоммы и пошел к ним навстречу. Он был весь, до самых ресниц покрыт пылью.

— Салям, Хошгельды, здравствуйте, товарищ, — приветствовал он их Обоих, не узнав Ягмыра, который, вопреки обыкновению, был сегодня не в военном кителе, а в обычном пиджаке и надвинутой низко на глаза кепке.

— Да будет у вас больше сил! Как работается? — спросил Сахатов.

— Да будет у вас долгая жизнь! Так, работается ничего… — неопределенно ответил Джоммы. — Вот развалины убираем, бугры срезаем, выравниваем поле, чтобы можно было напоить его водой.

Ягмыру послышался оттенок недовольства в этом ответе.

— Это как понимать — "ничего"? Земля здешняя не нравится? — спросил он.

— Да нет, почему не нравится — агроном плохую землю не выберет. Не нравится постановка дела. Вон сколько народа с лопатами за одной машиной ходит, — показал Джоммы на товарищей. — Ведь МТС могла бы все сделать машинами, а правление наше как-то боится, что ли, просить их. Еще хорошо — смелости хватило эту попросить, а то бы тут все пришлось руками делать.

К ним подошли другие работники.

— Наверно, в МТС машин тоже не хватает, — возразил Ягмыр.

— Да нет, какое там! Скрепер у них и сейчас под навесом стоит, — махнул рукой Джоммы. — Это наш член правления Заманов с ними так договорился. Одной, говорит, машины вполне достаточно… ей, говорит, наша молодежь поможет. Я сам слышал, как он по телефону звонил. И ведь настоял на своем, почти всех комсомольцев из разных бригад сюда послали… Знаете, как плохо, когда людей туда-сюда перебрасывают. Мы работы не боимся, плохо то, что нас сняли с наших участков и послали сюда.

— Это он так сделал наверное за то, что мы рейдовую бригаду организовали для проверки его животноводческой фермы, — пошутил паренек, стоявший поодаль.

— А что ты думаешь! — подхватил другой. — Отсюда до фермы дальше, чем из любого другого места.

— Этот Елли Заманов кого угодно вокруг пальца обведет. Он, как хитрая лиса, — сто раз на дню к воде сводит, а напиться не сумеешь.

— Зато ферма у него в хорошем состоянии, ничего не скажешь. Ни потерь, ни хищений, вся отчетность в порядке.

— Да, такого за руку не схватишь… — заметил паренек в тюбетейке.

Ягмыр переглянулся с Хошгельды и спросил у комсомольца в тюбетейке.

— Ну, вот предположим, ты был бы большим районным работником. Что бы ты тогда предпринял?

— Это насчет Елли Заманова? А я бы поручил кому-нибудь глаз с него не сводить. Не верю я в его отчетность. Уж очень там в районе доверчивые люди сидят.

— Так вы ж его сами выбрали в правление, — возразил Ягмыр.

— Когда его выбирали, он совсем другим нам казался, — объяснил Джоммы. — Да и работник он умелый — быстрый, оборотистый, ловкий. А вот по части соблюдения колхозного устава я за него не поручился бы. У нас вообще об уставе редко напоминают.

— А вы бы и взялись за это дело. Разъяснять устав сельскохозяйственной артели — прямая обязанность комсомольцев, — укоризненно сказал Ягмыр.

Когда он зашагал обратно на, дорогу, Джоммы спросил у Хошгельды:

— Это кто с тобой, районный агроном?

В день открытого партийного собрания Джоммы ездил в Пески и потому не знал Сахатова в лицо.

— Да, это самый главный агроном района, — ответил Хошгельды. — Только он не растения выращивает, а людей. Ты приходи сегодня на правление, познакомишься с ним как следует. — И, попрощавшись с удивленными товарищами, направился вслед за Ягмыром.

Садясь за баранку, Ягмыр спросил:

— Слушай, Хошгельды, кто этот молодой человек, который о машинах и об уставе говорил?

— Это заместитель нашего Овеза по комсомольской организации, Джоммы Кулиев. Овез на несколько дней в город уехал, сегодня должен вернуться.

— Надо было, пожалуй, Кулиеву сказать, чтобы к вечеру зашел в правление.

— Я уже сказал.

Они поехали дальше и осмотрели земли, намечаемые под опытные участки передовых бригад Чары Байрамова и Курбанли Атаева.

— Вот эти арыкы заравняем, оставим только распределительные каналы, — объяснял Хошгельды. — От них пойдут временные оросители, от временных оросителей — выводные борозды, а от них, в свою очередь, — поливные борозды. Министерство водного хозяйства уже утвердило такую схему в виде опыта.

На одной из делянок они заметили человека. Это был Ата Питик, который только что пообедал и теперь, сидя под тутовым деревом, закусывал дыней. Рядом лежал его кетмень.

Несмотря на то, что дыня оказалась. первосортной гуляби, лицо старика выражало недовольство. Он поминутно морщился и хватался за щеку.

После взаимных приветствий Ата Питик пригласил секретаря райкома и Хошгельды разделить с ним трапезу и протянул каждому по ароматному золотистому ломтю дыни. В разговоре Ягмыр осведомился, почему их собеседник так хмурится.

— Чем это вы недовольны, старина? — спросил он.

Вместо ответа старик показал ему свои беззубые десны, а потом сердито добавил:

— Другим от еды удовольствие, а мне каждый кусок с мукой достается. Сладкая, а откусить не могу, нечем…

— Это дело поправимое, — улыбнулся, прощаясь, Ягмыр и посмотрел на Хошгельды. — А ведь можно человеку помочь, вернуть ему молодость.

— Я попрошу Надежду Сергеевну, — отозвался тот, — она направит дядюшку Ата к зубному врачу.

Потом они отправились на тот участок, который Хошгельды наметил под строительство нового поселка. Это было обширное поле, прилегающее к полустанку железной дороги. Ягмыр и Хошгельды присели на возвышающемся посреди поля бугорке и закурили. Хошгельды расстелил перед собой план и стал рассказывать:

— Вот этот наш бугорок отмечен на бумаге красным флажком. Я себе представляю так, что здесь будут размещены правление колхоза и школа-десятилетка. А вон там разобьем парк. Вот тут — ковровая мастерская. Тут — животноводческая ферма, дальше склад, в том направлении протянется улица… Так я себе мыслю. Посмотрим еще, что на это архитекторы скажут. — И Хошгельды с горечью признался, что никогда так остро не ощущал ограниченность своих знаний.

В заключение он протянул руку на запад и пояснил:

— Там проходит магистральный канал, который делится на три распределительных канала. Если в том месте совместно с соседями построить гидростанцию, все окрестные колхозы получат электричество.

Ягмыр одобрил его замыслы.

Они повернули в селение и направились к Хошгельды, чтобы пообедать. На этот раз машина въехала прямо во двор. Бараны и теленок переполошились, увидав такую грозную штуку, и испуганно вытаращили на нее глаза. Только осел не утратил своей обычной невозмутимости и стоял как ни в чем не бывало.

Орсгельды-ага и Нязик-эдже уже вернулись с работы и ломали себе головы, стараясь уяснить происхождение незнакомых вещей, попавших к ним в дом. В комнате Хошгельды на стене висели женские платья, в углу стоял чей-то чемодан. Не успел Хошгельды рассказать им о Надежде Сергеевне, как появилась она сама. Ягмыр представил ее старикам и просил оказать молодой докторше приют.

Надежда Сергеевна все еще робела и стеснялась. Тем не менее она взялась помогать хозяйке в приготовлении обеда. Хошгельды тоже принял участие в хлопотах, а Ягмыр тем временем осматривал его комнату. На столе он заметил целую батарею банок, наполненных разными семенами. Судя по этикеткам, тут были представлены различные сорта хлопчатника, пшеницы, гороха, проса, огурцов, дынь, арбузов. У самой стены были сложены маленькие снопики, будто связанные детьми для забавы, но только гораздо аккуратнее. И на всех висели дощечки с пояснительными подписями. Каждый такой снопик был образцом какого-нибудь растения.

Увидав, что Ягмыр рассматривает его жилье, Хошгельды сказал:

— Да, комната у меня неважная и дом старый — построен давно, вместо черной кибитки, перешедшей к нам по наследству от дедов-прадедов. Но, как говорится, — если нет палки, — и кулак сойдет.

— Ну, дом — дело наживное, — заметил Ягмыр. — А я тут твоими богатствами любовался.

Женщины уже поставили на стол еду. Нязик-эдже принесла блюдо с коурмой. Затем появилась миска с салатом из помидоров и лука и, наконец, на большой тарелке виноград.

— Вот когда эти семена прорастут на наших полях, тогда они действительно твой глаз порадуют, — сказал Хошгельды. — Ну, прошу садиться.

Он поставил на стол графин с домашним вином из черного винограда. Вино искрилось и играло на свету.

Все сели и выпили за успехи Надежды Сергеевны на новом месте. Она немного освоилась с обстановкой и рассказала, что успела побывать на медпункте и осталась довольна оборудованием. О предстоящей работе она говорила с увлечением. Потом разговор опять коснулся коллекции Хошгельды.

— Собрать образцы семян не сложно, — говорил он. Самое главное еще впереди.

Он поделился своими мечтами. Ему хотелось акклиматизировать в Туркменистане различные растения, широко известные в других краях советской страны. Кроме того, он намеревался тщательно изучить местную флору, чтобы отыскать среди дикорастущих трав лекарственные, а так же пригодные для пищи и для корма.

После обеда Ягмыр и Хошгельды отправились в контору. Там уже собрались все члены правления. Пришел и Джоммы.

— А, явился, друг, — лукаво подмигнул ему Ягмыр. — Ты тут, наверно, самый молодой.

Джоммы уже догадался, что с ним говорил в поле не агроном, а секретарь райкома. Сконфуженный, он не произнес ни слова.

Разговор шел о предстоящем общем собрании. На этот раз доклад о перестройке хозяйства решено было поручить самому башлыку.

Покген долго отнекивался, но Ягмыр убедил его.

— Смотри, Покген, как бы жизнь не опередила тебя, — говорил он. — Можно подумать, что ты не хочешь превратить свой колхоз в образцовый, передовой. Ты все твердишь: "Лишь бы выполнить план". А этого уже мало. Захлестнет тебя народная инициатива.

— Трудно мне, — признался Покген. — Образования недостает все охватить…

— А мы тебе сообща поможем, — отозвался Чары. — Ведь иначе что получится — вода бежит, а камень лежит. Народ уже слышал предложения Хошгельды. Теперь надо, чтобы ты возглавил их осуществление. Какой же ты иначе башлык!

— Ладно, — сказал Покген. — Только уж помогать — так на совесть!

Затем Ягмыр коснулся другого вопроса.

— Мне сегодня от ваших комсомольцев сильно досталось, — с улыбкой взглянул он на еще более смутившегося Джоммы. — Слишком, говорят, доверчивые в районе сидят люди, редко о выполнении устава колхозного напоминают. Что ж, критика правильная, как говорится, невзирая на лица. Спасибо за нее. Вот слышал я, что комсомольская рейдовая бригада животноводческую ферму проверяет. Это хорошее начинание. А мы со своей стороны тоже поможем — пришлем опытного человека. Хоть у вас пока никаких злоупотреблений не обнаружено, — взглянул он на Елли, — а лишняя проверка никогда не помешает. Пришлем, товарищ Байбеков? — обратился он к заведующему районным отделом сельского хозяйства. Тот утвердительно кивнул головой.

Елли опустил глаза, чтобы никто не заметил его беспокойства. Комсомольцев он не боялся. Эти не сумеют уличить его в исчезновении восьми баранов, тайно проданных им в городе. Все было проделано так ловко, что и колхозный бухгалтер не мог подкопаться, а уже куда комсомольцам! К тому же, рейдовую бригаду в полном составе удалось отправить на дальние работы. Так хорошо все складывалось, а тут вдруг нависла опасность с неожиданной стороны.

А секретарь райкома, будто читая его мысли, продолжал:

— И еще комсомольцы правильно говорят, что робеете вы перед машиной. Почему, например, товарищ Заманов столько людей послал на расчистку люцерника, а не договорился с МТС о полной механизации работы? Не по-хозяйски у тебя, Покген, рабочая сила используется. Я бы этих людей вернул на их прежние участки.

Елли почувствовал, как почва уходит у него из-под ног.

— Разберусь, — нахмурился Покген.

— Ну вот, кажется, и все, — сказал Ягмыр. — У вас есть все возможности для того, чтобы превратить свою артель в образцовую и оправдать ее название — "Новая жизнь". Нужна только вера в свои силы, в свои способности и умение. Это к тебе прежде всего относится, товарищ Оразов, — взглянул он на Покгена. — Если каждый член колхоза, начиная с простого сторожа и кончая башлыком, покажет в работе свое мастерство, ваша артель многого достигнет. И надо не только требовать и проверять, но и поощрять людей за трудовые достижения, прислушиваться к голосу народа, к запросам времени. Хошгельды свои предложения не из пальца высосал, они подсказаны самой жизнью, достигнутым нами уровнем культуры, наличием техники. А ты, Покген, на первых порах отнесся к ним как тот человек, что возмущался: "Почему, это, мол, солнце без моего ведома взошло?.." — улыбнулся Ягмыр и, как всегда, неожиданно перебил самого себя: — Ты, товарищ Байбеков, со своими делами управился? Вот и хорошо, тогда поехали!

Джоммы Кулиева на улице ждали товарищи.

— Ну что? Какой был разговор? — спросили они.

— Все хорошо! Не зря мы тогда с этим человеком побеседовали. Только он, оказывается, не агроном, а секретарь райкома. Он ведь у нас на собрании был.

— Вот оно что!

— Эх, неудачно получилось!

— Почему неудачно? — засмеялся Джоммы. — Напротив, благодарил нас, сказал, что мы правы.

Через неделю заведующему районным отделом сельского хозяйства позвонил секретарь райкома:

— Байбеков, ты? Сахатов говорит.

— Привет, Ягмыр. "Новой жизнью", наверно, интересуешься?

— Угадал.

— Был там вчера, провел общее собрание.

— Ну как?

— Утвердили предложения. Башлык там хоть и трудный человек, но авторитет у него огромный, и выступил он хорошо.

— Ты о них не забывай. Им сейчас помощь нужна.

— Да уж не забуду.

— Ну, будь здоров… В случае чего, ставь меня в известность.

— Хорошо.

Незаметно подошла осень. Солнце превратило собранный виноград в отличный кишмиш. Уже посеяли люцерну, начался сев озимой пшеницы и сбор хлопка. На отгонные пастбища завозили корма. Работы были в полном разгаре.

Хошгельды целые дни проводил на полях, особенно часто бывая на участках, выделенных в качестве опытных. В бригаде Курбанли Атаева уже разворачивались работы по переустройству оросительной сети, приближалась закладка новых виноградников, словом, — только поспевай.

Работа захватила Хошгельды целиком. Лишь иногда, придя поздно вечером домой, он ощущал тоску и чувствовал, что ему чего-то недостает. С Бахар Хошгельды почти не виделся, если не считать редких мимолетных встреч на людях, когда они обменивались несколькими, ничего не значащими словами. О том, что она выходит замуж за Елли, в селении говорили, как о деле решенном.

Надежда Сергеевна по-прежнему жила у них, и иногда, по вечерам, Хошгельды подолгу разговаривал с ней. Они вспоминали годы учебы, беседовали о прочитанных книгах, о газетных новостях, о работе. У них установились простые товарищеские отношения. Но почему-то именно во время этих дружеских бесед Хошгельды чаще всего ловил себя на мыслях о Бахар.

Однажды, когда Громовой не было дома, Нязик-эдже вошла к сыну, который возился со своими семенами и был весь поглощен делом. Нязик-эдже скромно посидела в сторонке, а потом, как бы невзначай, начала:

— Скажи мне, сын мой, зачем ты взял к нам в дом эту молодую женщину? По мне — пусть живет, она славная, но если хочешь жениться на ней — так бы и сказал. Устроили бы той, как принято у хороших людей.

— Ай, мать, занялась бы ты лучше каким-нибудь делом, — хмуро отозвался Хошгельды.

Нязик-эдже молча вышла.

"Что-то у них, видно, не ладится, — подумала она. — Может, мне с ней поговорить? Или не стоит — Хошгельды ведь у меня странный… Да и не сумею я по-русски…"

В тот вечер она долго о чем-то шепталась с Орсгельды.

— Если пожениться собираются, то почему бы им с нами не посоветоваться? Зачем скрывать? — ворчал отец.

А по селению и подавно шли разговоры об агрономе и молодой. врачихе.

Как-то Хошгельды возился в траншее с виноградными отводками и случайно подслушал шутливый разговор, донесшийся до него из-за деревьев.

— Это он ее на время взял, — говорила молодая девушка подруге. — Не понравится — выгонит, не посмотрит, что докторша.

Девушки засмеялись, а Хошгельды понял, что они перешучиваются по его адресу.

— Тогда на вас женюсь! — в тон молодым сплетницам крикнул Хошгельды. — Пойдете за меня?

Девушки смутились и убежали.

А на другой день у него произошел разговор на эту тему с самим башлыком. Они сидели в правлении и подсчитывали объем земляных работ, связанных с планировкой укрупненных поливных участков.

— Кстати, чтобы не забыть! — вдруг спохватился Покген. — Мы ведь для нашего врача так и не начали строить дом. Скажи мне, дорогой Хошгельды, может, теперь уже и не нужно?.. Рабочие руки сейчас наперечет… Ну, в общем, сам понимаешь…

— Понимаю, — сухо ответил Хошгельды и с досадой почувствовал, что краснеет. — Нет, строить нужно.

Покген разочарованно поглядел на него, сокрушенно покачал головой и вернулся к своим подсчетам.

А для Бахар эта осень выдалась невеселой. Вскоре после открытого партийного собрания, когда она с таким восхищением слушала доклад Хошгельды, до нее дошла весть о его женитьбе. Сначала Бахар отказалась поверить этому, но докторша действительно поселилась у Пальвановых и жила там, как у себя дома.

Теперь Бахар всячески избегала встреч с Хошгельды.

В довершение всего беспокоило отношение к ней отца.

Об ухажере, выпрыгнувшем из окна, Покген, надо отдать ему справедливость, больше не вспоминал. Но Бахар заметила, что с тех пор отец стал как-то необычно с ней разговаривать. Вскоре ей удалось узнать причины этого.

Было это вечером, в конце лета. Бахар, как всегда, сидела у себя в комнате у открытого окна, склонившись над учебниками. Луна то пряталась, то появлялась из-за обрывков туч, несущихся по обширному небу. Ее тусклый свет на мгновение заливал весь просторный мир, а потом она снова натягивала на себя вуаль, и опять становилось темно. С наступлением ночи ветер стал прохладнее. В его свежую струю откуда-то врывался прелый запах полевых трав, окропленных дождем.

На душе у Бахар было грустно, в голову неотвязно лезли печальные думы, глаза скользили по строчкам, не извлекая из них никакого смысла. Она изо всех сил старалась сосредоточиться, но тщетно прочитанное не затрагивало сознания, не оставалось в памяти.

Откуда-то пришел отец. Мать поставила возле веранды самовар. В доме было тихо и светло.

Покген разулся, посидел некоторое время молча, потом что-то невнятно сказал жене. Дурсун бросила настороженный взгляд в сторону видневшейся сквозь открытое окно фигуры дочери и ничего не ответила. Немного погодя, ни о чем не сговариваясь, родители сошли с террасы и неторопливо направились к колодцу.

Бахар невольно заинтересовалась таинственным поведением отца и матери. Она вышла на веранду и посмотрела им вслед. Они дошли до виноградника и присели на скамеечке.

Тогда Бахар обогнула дом и приблизилась к родителям сзади. Никем не замеченная, она прильнула к абрикосовому дереву в трех-четырех шагах от скамеечки.

— Не понимаю я, Покген, чем тебе Елли так по душе пришелся, — донеслись до Бахар слова матери. — По-моему, он нашей дочери не пара.

Бахар едва не вскрикнула, но сумела сдержать себя.

— …Говорят, у него где-то уже есть жена, — продолжала Дурсун. — Что же ты хочешь отдать нашу дочь за женатого человека?

У Бахар закружилась голова. Она прильнула лбом к стволу дерева, обхватила его руками, закрыла глаза — и стояла так, будто задремала.

— Елли утверждает, что он никогда не был женат, — возразил Покген.

— Был или не был, а я не позволю выдать за него нашу Бахар. И как только тебе, Покген, не совестно, ведь он старик по сравнению с ней, — попрекала мужа Дурсун.

Но Покген не сдавался:

— Не обязательно жениху быть ровесником. Что ж; ты не понимаешь? Главное, чтобы был порядочный человек. Это куда важнее для нее. У нас в ауле трудно найти кого-нибудь лучше. Елли — самый подходящий жених! Член правления, солидность в нем есть. Человек опытный, бывалый, высокие должности занимал. Его и в городе знают.

Дурсун, не находя слов, упрямо мотала головой. А Покген, помолчав немного, продолжал:

— Ну сама посуди, а что если твоя дочь вдруг с каким-нибудь сопляком сбежит. Что ты тогда запоешь? Или, может, тебе того и хочется? Да? А я на это не согласен. Ведь я плохого своей дочери не желаю. Ей с Елли хорошо будет. Достаток полный и надеть найдется что…

Покген понимал, что говорит не слишком убедительно, возможно даже не то, что нужно, но остановиться не мог.

— Я уже говорил с Ходжамом-ага. Понимаешь? Сейчас ты поговори с ней. Мы-то с тобой решили, а вот что еще она решит? Дадим ей закончить ковер, а нового уж пусть не начинает. Незачем откладывать свадьбу.

Бахар хорошо знала характер отца. Им иной раз овладевало непреодолимое упрямство, и тогда на него не действовали никакие доводы. Ей стало ясно, что. сопротивление матери ни к чему не приведет. Она разжала руки, оторвалась от дерева и незаметно пробралась домой.

Неужели опять садиться за книгу?! Бахар была слишком взволнована, чтобы продолжать занятия, и, в надежде немного успокоиться, вышла на веранду.

Тихо посапывали во сне младшие братья. Возле ступенек мирно шумел вскипевший самовар. Чуть поодаль на погасшем очаге темнела громада котла.

Все это она отметила почти бессознательно. В голове ее теснились спутанные безотрадные мысли, и она без всякой цели то выходила на веранду, то возвращалась в комнату.

Наконец, заметив, что отец и мать идут обратно, Бахар села на прежнее место и опять уставилась в учебник. Но глаза ее не видели ни букв, ни строчек.

Мать, возвратясь, молча заварила чай и поставила чайник перед мужем. Потом она развела огонь в очаге и, снова появившись на террасе; опустилась на ковер с видом человека, охваченного невыразимой скорбью. По ее удрученному лицу легко было понять, чем кончился разговор там, на скамеечке.

Молча напились чаю, так же молча поужинали и легли спать.

Эта ночь показалась Бахар равной году — она длилась бесконечно. Только перед рассветом девушке удалось немного подремать.

Утром, собираясь на работу, Бахар обратилась к матери:

— Ты почему такая грустная сегодня? С отцом поссорилась?

— Да нет же, это тебе так кажется, дочь моя, — попробовала улыбнуться Дурсун. — Я вовсе не грустная и ни с кем не ссорилась.

Бахар больше ничего не спрашивала. Она сделала вид, что поверила словам матери, и отправилась к себе в мастерскую.

Вернулась она домой лишь перед заходом солнца. Но теперь на ее лице играла улыбка. Девушка оживленно рассказывала о делах мастерской, и по всему можно было заключить, что ее грусть рассеялась.

Дело в том, что сегодня Бахар закончила ковер. Вопреки обыкновению, не показав готовую работу матери, она сняла его со станка, сдала в Ковровый союз и сразу же натянула основу для нового ковра.

Дурсун-эдже только через неделю узнала, что ее Бахар ткет уже следующий ковер, куда большого размера, чем предыдущий. Она удивилась — зачем скрывать свои успехи, и стоит ли так торопиться?

— У нас ведь соревнование, мама, — ответила Бахар. — Скоро конец года, и мы не собираемся уступать первенства.

— Уступать или не уступать, а только теперь уже не смей начинать новый ковер без моего ведома, — приказала Дурсун, втайне радуясь неожиданной отсрочке.

И снова потянулись однообразные дни. Бахар приходила из мастерской, молча ела и садилась заниматься. Она решила во что бы то ни стало закончить третий курс заочного педагогического института, а, может быть, с будущего года даже перейти на очное отделение.

Дома по-прежнему было тоскливо, а тут, в довершение всего, еще заболел отец. Как-то в начале зимы Покген целый день провел на полях, наблюдая за переустройством оросительной системы, и простудился.

На другой день ему стало совсем плохо и пришлось вызвать врача. Надежда Сергеевна установила воспаление легких и строго-настрого приказала Покгену лежать в постели.

Елли в душе обрадовался болезни председателя. Он надеялся за это время поправить свои делишки и опять был весел и самоуверен, хотя на людях держался скромно. Вскоре после встречи с секретарем райкома он побывал в городе, снял со своей сберегательной книжки все, что у него было, недостающее одолжил у приятеля и аккуратненько покрыл стоимость восьми присвоенных нм баранов.

Ревизия прошла вполне благополучно. Правда, приехавший из района бухгалтер долго возился над отчетностью животноводческой фермы. Чуя там что-то неладное, он уже был близок к разоблачению хитроумных проделок Елли, но тому удалось вовремя отвлечь внимание дотошного ревизора, и все сошло хорошо.

Как только опасность миновала, Елли решил вознаградить себя за понесенный материальный ущерб и испытанные треволнения. На этот раз он довел количество присвоенных баранов до десяти. Ему удалось выгодно продать их и не только возобновить счет в сберегательной кассе, но и как следует приготовиться к свадьбе.

И вот однажды к Покгену явился Ходжам-ага. После расспросов о здоровье, он сказал:

— Елли послал меня к тебе договориться о дне свадьбы.

— Вот поправлюсь немного, — ответил Покген, — и наметим подходящий денек.

Ходжам-ага пожелал ему скорейшего выздоровления, призвал на помощь всех святых и удалился.

Покген кликнул жену.

— Как там наша дочь, закончила ковер? — спросил он.

— Нет еще, — кротко ответила Дурсун.

— Если не закончила, то потом успеет, — решил Покген. — Ведь ты же до сих пор с ней не поговорила!

Дурсун тяжело вздохнула и направилась в комнату дочери. Покген подошел к двери, чтобы услышать их разговор.

Дурсун-эдже что-то тихо говорила дочери, но что именно, Покген разобрать не мог. Он услышал только, как Бахар засмеялась и уверенно произнесла:

— Это невозможно!

Дурсун-эдже не успела еще ничего возразить, как Покген растворил дверь настежь.

— Как так невозможно! — воскликнул он. — Мы же тебе добра желаем!

— Нет, отец, — склонив голову, спокойно возразила Бахар. — Я уже дала слово человеку, которого я люблю. И он меня тоже любит. Я вам не скажу сейчас, кто это, но можете считать, что ваша дочь уже замужем?.. Признаться, мне непонятно, как мог ты, старый коммунист, разговаривать о моем замужестве, не спросив меня?

— Самовольничать вздумала!.. — возмутился Покген.

— Отец, я своему слову не изменю, — твердо стояла на своем Бахар. — Это — человек достойный, поверь мне. И как только станет возможно, мы объявим о нашей свадьбе…

— Безобразие! — рассердился Покген. — Не спросясь отца-матери… Опозорила меня перед всем народом.

На этом разговоры о свадьбе и кончились.

Зима приближалась к концу. Стоял один из последних холодных дней. С утра порошил снежок. Он тихо падал на и без того плотный снеговой покров, укутавший землю.

По главной улице поселка торопливо шагал, направляясь в контору, Елли Заманов. Как всегда в зимнее время года, он был в хорошо сшитой офицерской шинели и хромовых сапогах. Через плечо у него висела полевая сумка.

Елли никогда не служил в армии, но ему очень хотелось походить на военного, отсюда — и сумка, и сапоги, и шинель. Каждый проникнется уважением.

Но сегодня вид у него был озабоченный, даже скорее испуганный. Вчера он получил письмо из города. Приятель, который в свое время одолжил ему денег на покрытие стоимости баранов, якобы проданных фермой на базаре, недвусмысленно напоминал о долге. Так же недвусмысленно он давал понять, что услуги обычно бывают взаимными.

"…У меня родился сын, — писал приятель. — Пятого числа я забираю жену из родильного дома и устраиваю той. Надеюсь, что ты приедешь и привезешь с собой барана и килограммов двадцать кишмиша для подарков гостям. Если говорить правду, то было бы хорошо и муки с собой захватить — чурек и так далее. Ну, в общем, сам понимаешь. Кстати, могу тебя обрадовать: к тебе опять собирается ревизор. Тот же самый. Но на этот раз все окружено тайной, и он нагрянет к вам внезапно. Узнал об этом совершенно случайно и спешу тебя предупредить, как полагается верному другу… Если трудно, — кишмиш можно заменить урюком. Словом, приезжай, а не то я обижусь".

Да, было от чего придти в уныние. Где взять денег, да немедленно, потому что этот дотошный бухгалтер может появиться в любой день. Десять баранов — это не шутка! И приятеля не следует сердить. Не поехать — будет обида, но с пустыми руками туда и показываться нечего. А тут еще Чары и Хошгельды на него косо поглядывают. И свадьба с Бахар того гляди окончательно расстроится.

Не далее как вчера в правление пришла доктор Громова и предъявила предписание из района — немедленно предоставить ей жилье.

— До каких же пор я буду стеснять чужих людей? — сказала она. — Меня Пальвановы приютили из любезности, а я уж сколько времени у них живу.

Спорить с Громовой он не стал, она ведь в хороших отношениях с секретарем райкома. Сахатов, бывая в колхозе, всегда ее навещает. Пришлось предоставить ей квартиру недавно уехавшего на курсы ветеринарного фельдшера. На днях она переедет, и тогда всем, в том числе и Бахар, станет ясно, что Хошгельды и не думал жениться на докторше.

Словом, кругом не ладилось, и события последних дней привели Заманова в состояние крайнего беспокойства. Больше всего его тревожила ревизия. В прошлый раз удалось спастись только чудом. Но чудеса не повторяются. Что же предпринять?

Подчеркнуто энергичной походкой он вошел в правление, шумно приветствовал поглядевшего на него поверх очков неутомимого Акмамеда-ага и, не дав ему времени ответить, осведомился:

— Меня кто-нибудь спрашивал?

— Нет, пока никто.

Елли снял свою каракулевую шапку, стряхнул с нее снег и стал аккуратно отряхивать шинель.

— Из города тоже не звонили?

— Ночью ветром провода оборвало, до обеда связи не будет.

— Так… — постоял в раздумье Елли. — И Вюши не был? Я ведь ему приказал пораньше явиться в правление. Что же он, свинья такая, не идет! — выругался он, направляясь в комнату башлыка.

Но Акмамед-ага остановил его:

— Погоди-ка, Елли. Тут с нарочным пришел срочный пакет из района. — Он протянул конверт и добавил. — Я его не решился вскрыть, потому что он на имя Покгена.

— Ну и что же такого? Наверно, какое-нибудь очередное распоряжение, — нетерпеливо ответил Елли. — Ты же сам видишь, Акмамед-ага, что мне некогда. У меня сейчас важное дело… — раздраженно закончил он.

— Может, у тебя и важное дело, но только на этом пакете написано "весьма срочно". Сейчас никого из членов правления нет. Решай сам, как поступить, — обеспокоенно говорил Акмамед-ага, стоя в той же позе, с протянутым к Елли конвертом.

— Ладно, давай сюда. Я потом скажу, что делать.

Елли схватил пакет, прошел в другую комнату и закрыл за собой дверь. Сев на стул башлыка, он осторожно, не надрывая, вскрыл конверт и пробежал глазами содержание бумаги.

Уже собираясь вложить ее обратно, он неожиданно спохватился и даже привстал от волнения. Прочитав бумагу еще и еще раз и твердо уяснив ее содержание, Елли глубоко задумался. Наконец, придя к какому-то решению, он вложил письмо обратно и попытался снова заклеить конверт, чтобы вернуть ему прежний вид. Однако это оказалось не так легко сделать.

Елли поискал глазами клей, но в этот момент дверь отворилась и в кабинет со словами приветствия вошел Вюши.

Елли невольно вздрогнул. Он поспешно сунул пакет под бумагу на столе и, приветливо улыбаясь, сказал:

— А, Вюши!.. Ну, как дела?

От взора Вюши не укрылось беспокойство в глазах Заманова. Входя в комнату, Вюши заметил, как Елли вздрогнул. Заметил и мелькнувший у него в руках конверт. На память мгновенно пришли похищенные письма, о которых когда-то рассказывала Бахар. Все это выглядело подозрительным. Но подобно тому, как иной раз испытывает-стыд не тот, кто ворует, а тот, кто случайно обнаруживает это, Вюши смутился.

— Дела ничего, — ответил он. — Вы меня зачем-то вызывали?

— Да, вызывал… — рассеянно подтвердил Елли, словно обдумывая что-то. — Вызывал… Да! Вот какое дело, Вюши. Помнишь, — это еще летом, кажется, было, — ты пришел сюда в правление и сообщил, что в колхозе появился вор. Виноградник обэбрал, еще что-то. Помнишь? Покген тогда распорядился тебе ружье выдать.

— Ружье и сейчас у меня, — с гордостью заявил Вюши.

— Ну вот, значит, помнишь! А поймали тогда этого вора?

— Нет, не поймали. Но только после того, как я стал по ночам ходить с ружьем, кражи прекратились.

— Ты думаешь, прекратились?

— Да, с тех пор что-то не слышно больше.

— Но ведь вора так и не поймали? Может, он и крадет, а мы не знаем?

— Как же это может быть? — недоумевал Вюши. — Если бы кражи были, сразу хватились бы. Ведь у нас все добро на учете. — Этот разговор совсем сбил его с толку. Он не понимал, зачем вызвал его Елли и куда он клонит.

— Ну, не скажи, бывает, что сразу и не хватишься… Вот что, Вюши, — перешел Елли на деловой тон. — Необходимо сообщить следственным органам, что у нас в колхозе имеется неразоблаченный вор, что он систематически производит хищения на виноградниках, на складе и на ферме, что ты в свое время напал на его след, но обнаружить пока не сумел. В районе об этом должны знать, и в твоей самоотверженной защите социалистической собственности тоже пора их известить.

— Так ведь я его не поймал! — попробовал возразить Вюши.

— Ну и что ж, что не поймал? Еще поймаешь! — с уверенностью в голосе произнес Елли. — А поставить власти в известность о твоем героическом поведении необходимо. — Он открыл свою полевую сумку и вытащил оттуда два листа бумаги. — Вот тут обо всем подробно рассказано, все факты изложены. Надо, чтобы ты и Нурберды-ага подписали оба экземпляра. Он ведь тоже вора выслеживал?

— Он-то первый и хватился.

— Ну, вот видишь. Значит, вы оба подпишите и кладовщику тоже дайте, а потом верните мне! А я уже перешлю бумаги в район и со своей стороны сделаю все, чтобы вас прославить. Теперь ведь это дело знаешь как поставлено? За бдительность награды дают…

Вюши все еще недоумевал. Он охотно взял протянутые ему бумаги и вяло произнес:

— Ну, что ж, надо будет посоветоваться…

— Здесь и советоваться нечего, — энергично убеждал его Елли. Он, очевидно, куда-то торопился, потому что, не дожидаясь конца беседы, встал из-за стола и теперь поспешно застегивал свою полевую сумку. — Подпишите все трэе и сегодня же принесите обратно…

— Так ведь как же?.. — тянул свое Вюши, теребя в руках бумаги. — Как-то оно непонятно…

Неожиданно зазвонил телефон. Видимо, связь восстановили раньше, чем предполагалось. Елли бросил злобный взгляд на все еще озадаченного Вюши, который словно и не думал уходить и сидел неподвижно, уставясь в смутившие его бумаги.

— Да!.. — не скрывая досады, произнес Елли в трубку. — Ну, колхоз "Новая жизнь"… Ну, слушаю… Его нет… Тоже нет… Никого нет, уехали… — оглядываясь на Вюши, сказал он тихо, зачем-то приложив руку к микрофону. — Не знаю когда… Сторож правления… — продолжал он говорить столь же таинственно. — Слышу, слышу… Получили, вот он лежит на столе… — невольно глянул он туда, где лежал пакет. — Передам, обязательно передам… Как не понять?! Все будет сделано… Сейчас все сделаем, раз такая напасть… Можете не беспокоиться… Всего вам хорошего.

Эти отрывочные слова достигали слуха Вюши сквозь его глубокую задумчивость. Он ничего не понял из телефонного разговора, да и не старался в него вникнуть. Но ощущение неблагополучия и беспокойства не только не покинуло его, а даже усилилось.

А Елли повесил трубку и направился к выходу.

— Они там в районе совсем, видно, заработались, — уже в дверях по-дружески обратился он к Вюши. — Людям только голову морочат.

Вюши встал и поплелся за ним. В большой комнате их задержал Акмамед-ага.

— Елли, а как же с тем пакетом? — спросил он.

— Пусть пока полежит, потом прочитаю. У меня сейчас дело срочное. — И, не обращая внимания на протестующий жест секретаря правления, Елли торопливо вышел на улицу.

Это уж вовсе не понравилось Вюши. Во всем, что он наблюдал здесь сегодня и слышал, была какая-то загадочная связь. Что-то здесь было нечисто. И этот торопливо спрятанный пакет, и таинственный разговор по телефону, разговор, который только сейчас дошел до его сознания… Почему — "никого нет"?.. Почему "сторож правления"?.. — недоумевал он, торопливо шагая к складу.

Колхозный склад помещался в старом, но просторном помещении. Там было холодно, пахло высохшей кожей, шерстью, кишмишем. В углу, за маленьким столиком, сидел кладовщик, с которым Вюши подружился с того памятного дня, когда тот вручил ему ружье. Сейчас кладовщик был погружен в свои ведомости, костяшки счетов так и носились туда-сюда у него под рукой.

Вюши поздоровался, присел и стал терпеливо ждать. Когда итог, наконец, был подбит и занесен в ведомость, Вюши показал бумагу, которую всучил ему Елли, и объяснил, что от них требуется.

Кладовщик внимательно выслушал, прочел бумагу и решительно сказал:

— Я этого подписывать не буду. У меня пока ничего не пропало. На все, что я выдаю, у меня имеются расписки. А если Елли и забрал больше, чем ему положено, так пусть он сам и отвечает.

— А мне как быть? — спросил Вюши.

— И тебе не советую подписывать. Неужели ты не видишь, что он за нашу спину хочет спрятаться? По-моему, он что-то нехорошее затеял. Вчера пытался у меня без расписки кишмиш и муку получить. Я, мол, по поручению башлыка, приказываю тебе выдать… Угрожал даже! Нет, честные люди так не поступают.

— Вот и мне так кажется, поэтому я и пришел посоветоваться с тобой, — признался Вюши.

Он сопоставил слова кладовщика с тем, чему был сегодня невольным свидетелем, и пришел к выводу, что обязан немедленно действовать.

— Да, да, будь с ним осторожнее. Он из каждой бумажки умеет пользу извлечь.

— Ну, спасибо за совет, — поблагодарил Вюши и бросился обратно в правление.

Через минуту он уже был опять там, и Акмамед-ага, подняв голову, удивленно посмотрел на него поверх очков.

— Забыл что-нибудь?

— Акмамед-ага, про какой пакет вы у Елли спрашивали? — едва переводя дыхание, выпалил Вюши.

— Срочный пакет из района на имя башлыка… Да в чем дело? Случилось что-нибудь?

— Этот пакет обязательно надо прочесть. При мне о нем звонили…

— Как же ты прочтешь, когда Елли его с собой, наверно, взял?

— Да нет же, он его под бумагой спрятал.

И не успел Акмамед-ага опомниться, как Вюши бросился в кабинет башлыка и вытащил конверт.

— Он на имя Покгена, я вскрывать его не имею права, — замахал руками честный Акмамед.

— Так ведь он распечатан уже, смотрите, — наседал на него Вюши. — В нем что-то важное содержится. Иначе не стали бы О нем по телефону запрашивать. Сам Елли упомянул про какую-то напасть, а себя почему-то за сторожа выдал. Акмамед-ага, дорогой, ну давайте прочтем, — все больше и больше распаляясь, упрашивал юноша. — На мою ответственность.

— Да ну тебя! — отмахнулся опять Акмамед.

— Ну, хотите, я пакет башлыку отнесу?

— Покген болен, запрещено его тревожить.

— Ну, тогда Чары-ага или агроному. Чует мое сердце, что нехорошее дело Елли затеял. Ведь он-то прочел, а по телефону ответил; что никого нет. — И Вюши, как мог, рассказал о странном телефонном разговоре.

— Пакет я тебе все равно с собой не дам, — решил Акмамед. — Ты тут же за дверью его прочтешь, разве я тебя не знаю? Вот, если бы Чары, или Хошгельды, или хотя бы Непес-ага здесь были, тогда другое дело. Положи конверт обратно, я его и трогать-то не хочу. Слава богу, до седых волос дожил — ничего бесчестного пока не совершил.

Вюши неохотно сунул конверт на старое место и мигом выбежал из помещения. Прежде всего он направился под навес, где стояли грузовые машины. Сейчас там находился лишь один грузовик. Возле него суетился шофер. Он только что поднял капот и теперь копался в моторе.

— А где другая полуторка? — спросил Вюши.

— На ней Елли в город уехал, — не поднимая головы, ответил шофер.

Подозрительность Вюши мгновенно возросла. Он бросился к секретарю партийной организации. Но того не оказалось дома. К Овезу! На его счастье, комсорг лишь собирался уходить. Вюши, путаясь и перебивая самого себя, рассказал ему о пакете, о разговоре Елли по телефону и о своих подозрениях.

Через несколько минут они оба шагали на виноградники, где сегодня производился полив. Чары-ага и Хошгельды были там.

Хошгельды сам следил за поливкой садов. Вот и сейчас, держа в руках лопату, он ходил вместе с поливальщиками с участка на участок.

— Сюда мало дали! — кричал он издали, приложив руки ко рту, чтобы его лучше слышали. — А тут закройте, не то через край перельется. Довольно! Хватит!..

Чары, услышав от Овеза необычайную и тревожную весть, подозвал агронома:

— Хошгельды! Иди-ка сюда, посоветоваться надо.

Хошгельды вскинул лопату на плечо и зашагал к ним по межевой гряде. С обеих сторон ее стояла мутная вода, и он неторопливо двигался, то и дело осторожно отцепляя от ватника, оледенелые прутья, преграждавшие ему путь.

Когда он подошел, Чары объяснил ему в чем дело.

— Правда, эту новость Вюши принес, — улыбнулся Чары-ага. — Про него ведь говорится: в небо плюнет — себе в лицо попадет. А с другой стороны…

— Подавиться мне чуреком, если я не прав! — воскликнул в отчаянии Вюши. — Про меня слава пошла — непутевый, простофиля… Поэтому-то Елли и не побоялся при мне такие разговоры по телефону вести. Разве Вюши что-нибудь поймет! А я все понимаю. Рано или поздно вы сами убедитесь, какой это лживый человек. Вот и кладовщик мне сказал, что Елли за последнее время стал всякие штуки выкидывать, башлык-то болен, он и пользуется… Да пусть меня до конца жизни Непутевым зовут, если я зря тревогу поднял, — уже чуть не плача закончил он и показал бумагу, которую ему дал подписать Елли.

Овез только молча покачал головой. А Хошгельды, который задумчиво стоял рядом, опершись на лопату, сказал:

— Знаешь, Чары-ага, чего нам тут думать да гадать. Пойдем сейчас в правление и все выясним. Кажется, Вюши не попусту волнуется. Что-то он, по-моему, правильно уловил.

— Ну да! — обрадовался Вюши. — Пакет лежит на прежнем месте, где Елли его оставил…

Все четверо, не откладывая, направились в правление. Вюши шел впереди и часто оглядывался. Ему казалось, что остальные могут раздумать и свернуть куда-нибудь в сторону. Начинай тогда все сначала!

— И те письма, наверно, он воровал, — остановился вдруг Вюши. — Не иначе, как его рук дело.

— Какие письма? — заинтересовался Хошгельды.

— А те, что к Бахар не дошли. Ты, Хошгельды, лучше не спрашивай. Мне из-за тех писем так попало, не знал куда и деваться. Еле от нее через окно удрал, — уже со смехом объяснял Вюши. И он подробно рассказал о том злосчастном происшествии, которое повлекло за собой такие неприятности для Бахар.

— Вот оно что! — понимающе заметил Хошгельды. — Значит, по-твоему, он с чужими письмами давно мудрит?

Но Вюши уже не слушал его. Позабыв о вежливости, он первым взбежал на крыльцо и, растворив дверь, провозгласил:

— Идут!

Невозмутимый Акмамед-ага, как всегда, наклонил голову, оглядел вошедших и проводил их в кабинет башлыка.

— Вон, под бумагой, — сказал он. — Я его и трогать не хочу.

— Распечатал… — повертев конверт в руках, заметил Хошгельды.

— Я же говорю, что Елли читал! — не вытерпел Вюши. — Как раз, когда я вошел, он вложил бумагу обратно и хотел опять заклеить конверт. Уж он-то прочел, будьте уверены.

Но осторожный Акмамед-ага счел нужным заявить:

— Я этого не видал. Чего не видал, того не видал, и врать не буду. Да мне и в голову не могло прийти, что тут какой-то подвох. И сейчас не верю…

— Читай, Хошгельды, — сказал Чары-ага.

Все умолкли, и Хошгельды прочел бумагу от начала до конца. По мере того как он читал, лица у всех постепенно вытягивались. Акмамед-ага даже очки снял и стоял с открытым от удивления ртом, оперевшись обеими руками о спинку стула. Только Вюши не выказывал ни малейших признаков изумления. Ему очень хотелось сказать: "Я же вам говорил, а вы мне не верили", но он счел нужным промолчать, чтобы тем очевиднее стала для всех его проницательность.

В бумаге сообщалось о том, что накануне в области появилась стая в восемнадцать — двадцать волков, которая устремилась в пески, причем как раз в том направлении, где находились пастбища артели "Новая жизнь" и соседних колхозов. Районные организации, предупреждая об опасности, грозящей колхозным стадам, требовали принятия срочных мер для защиты поголовья.

— Чего же он добивался, скрыв содержание письма и внезапно уехав в город? — первым нарушил молчание Хошгельды. — Хотел взвалить вину на Покгена и секретаря правления? Я, мол, ничего не знаю, а они не распорядились?..

— Боюсь, что ему эти волки во всех отношениях наруку, — высказал предположение Чары-ага. — Уж не забрался ли он в стадо раньше четвероногих хищников?

— Как бы там ни было, теперь нельзя мешкать, — сказал Хошгельды и спрятал пакет в карман.

— Да, действовать надо без промедления, — согласился Чары. — Но только, знаешь, что, положи-ка конверт на прежнее место. И пусть Елли пока ничего не знает, — оглядел Чары присутствующих.

Они торопливо обменялись мнениями о том, что предпринять в первую очередь, и уже пошли было, но Акмамед-ага мягко остановил их.

— В таком деле горячиться нельзя, — назидательно произнес он. — Это не простые волки. Если их в стае около двух десятков, то это самые свирепые волки — в старину их называли "гелекурты". Они могут за одну ночь покончить с целым стадом… Надо бы Покгена поставить в известность…

Но Чары-ага решительно запротестовал:

— Покген только-только стал поправляться: такое известие может его разволновать… Нет, не стоит.

В конце концов приняли предложение Овеза — отобрать из комсомольцев человек двадцать пять, вооружить их охотничьими ружьями и ножами и немедленно отправить в пески.

— У нас в ауле были и настоящие охотники, — дополнил Хошгельды предложение друга. — Они умеют читать следы зверя. Их-то уж во всяком случае надо взять с собой.

Решили взять и охотников.

— Не забудьте собак захватить, — снова вмешался Акмамед-ага.

На этот раз с ним охотно согласились. Когда Вюши побежал собирать ружья, Чары крикнул ему вслед:

— По дороге забирай всех собак, какие только попадутся.

Сам Чары вместе с Овезом взяли на себя сбор людей.

На долю Хошгельды выпало позаботиться о машинах. Он позвонил в соседние колхозы и договорился о двух полуторках. Потом отправился к навесу и отдал распоряжение шоферу:

— Заправляйся как следует и будь готов к далекому рейсу, Я тебя буду ждать в правлении.

Но водитель отнесся к его словам нерешительно.

— Когда товарищ Заманов уезжал в город, он распорядился без его приказа машину с места не трогать. Я теперь не знаю, что и делать.

— Что делать? Бензину больше бери и подавай к правлению. Вот что! Понял? Тут дело такое, что спорить некогда.

— Ладно, но только если товарищ Заманов поднимет шум, ты сам с ним поговоришь.

— Не беспокойся! Я с ним как следует поговорю!

Через полчаса у дома правления стояли все три машины. Тут же подошел Овез со своими ребятами. Правда, комсомольцев было не двадцать пять, а более тридцати. Бить волков вызвались все, даже те, кто не умел стрелять. Однако Овез отобрал лишь настоящих стрелков, и то превысил задание.

Вюши хоть и не был комсомольцем, но шел с ними. Отряд представлял собой внушительное зрелище. Все ребята были тепло одеты и хорошо вооружены, кто ножами, а кто и ружьями. Они привели с собой семнадцать собак.

В отношений собак Хошгельды проявил высокую требовательность. Он устроил им форменный смотр.

— Эта еще совсем щенок, — говорил он. — Эта тоже молода — увидит волка, заскулит и других напугает… Эта тоже не годится, дряхлая совсем.

В результате, из семнадцати собак осталось, лишь шесть.

В это время подошел Чары с четырьмя охотниками, в числе. которых был и старый Непес-ага. Они тоже привели собак, но, в отличие от прежних, все пять псов удовлетворили требованиям Хошгельды. Охотники захватили с собой капканы, у каждого за плечом торчала двухстволка.

Поделили собак и стали размещаться в машинах. Кругом толпились зрители. Особенно много было детей. Привлеченные необычным зрелищем, они сбежались чуть ли не со всего поселка.

Наконец все три машины тронулись в путь.

— Желаю успеха! — крикнул с крыльца Акмамед и помахал рукой на прощанье.

— Акмамед-ага куда они поехали? — приставали к нему малыши.

— Поехали бить волков-гелекуртов. Это очень опасные волки, — объяснял Акмамед, — они задумали съесть наших баранов… А теперь — марш по домам! — добавил он, входя в помещение. — Замерзнете!

Акмамед-ага, прошел к своему столу, надел очки и взялся за перо. Время от времени он качал головой и бормотал про себя:

— Ах, Елли, Елли!.. Фальшивый ты человек… Нехороший ты человек… Опасный ты человек… Не бывать тебе счастливым…

А на улице дул холодный ветер и в воздухе кружились снежинки. Солнце, достигшее зенита, надолго спряталось за большим белым облаком.

Машины выбрались из темноты кривых улочек и теперь мчались по просторному полю, покрытому снегом. Они мчались на север, туда, к облаченным в белую пелену песчаным барханам.

Пусть они благополучно доедут до колхозного стада, а мы пока мимоходом обратим свой взор на Елли.

На другое утро погода изменилась. Хотя резкий холодный ветер и не улегся, но он рассеял низко нависшие тучи, и небо за ночь совершенно очистилось. Сверкая, взошло солнце, и начался новый день, полный трудов и забот.

Жизнь в колхозе текла своим чередом. В бригадах Чары Байрамова и Курбанли Атаева заканчивалась нарезка временных оросителей и выводных борозд. Издали было видно, как на этих участках хлопочут тракторы, оттуда до самого вечера доносился неумолкающий шум моторов. В полном разгаре были работы по пересадке тутовых деревьев. Шла посадка и новых саженцев. В виноградниках удаляли бесплодные лозы, а на ферме готовились к окоту скота, у склада шло распределение семян.

В полдень из города на машине вернулся Елли. Он был пьян.

Вчерашний день он провел у приятеля, там собралось много народу, и Елли Заманов показал, на что он способен в хорошей компании. На сердце у него было легко и весело, той удался наславу, а сообщение о волках воспринималось им как спасительное чудо. Почему же не повеселиться всласть? Нет, ему положительно везет! Ведь на волков-гелекуртов можно свалить даже не десяток, а целую сотню баранов. Словом, Елли был в ударе, и сразу стал душой общества.

Торжество затянулось на всю ночь, а утром, при выезде из города, Елли на радостях прихватил еще несколько бутылок водки и распил их с друзьями в лежащем на пути селении.

Подъезжая к дому, он пытался размышлять о том, как изменчива судьба. Вчера ему казалось, что. вся его карьера рухнула, а сегодня чувствовал себя на высоте положения. Уж эти волки наверняка наделали делов! Теперь Покгена, конечно, снимут и он, Елли Заманов, будет башлыком. Да, теперь он развернется. Он этому сосунку, Хошгельды, покажет!.. Он прежде всего…

Однако мысли ускользали, путались, и что необходимо сделать в первую очередь, так и осталось невыясненным.

Машина остановилась, но выйти из кабины оказалось делом весьма затруднительным. Водителю пришлось вытаскивать Заманова на руках.

Ощутив под ногами землю, Елли хлопнул шофера по плечу, погрозил ему пальцем и хриплым голосом затянул, нещадно перебирая, когда-то слышанную арию:

— Ловите миг удачи… Сегодня ты, а завтра я… Пусть неудачник плачет… Пусть неудачник…

Неожиданно он прослезился, прервал пение и, ткнув себя в грудь, сказал шоферу:

— Это — я. Понял?.. Я, Елли Заманов!.. Ты меня уважай. Меня все уважают… Без меня самый богатый той ничего не стоят…

Он снова запел и, шатаясь, побрел в правление.

У Акмамеда Дурдыева был народ. Когда Елли ввалился, все умолкли, но он не обратил на это внимания и проковылял в кабинет. Тут Елли опустился на стул и долго не мог вспомнить, что его сюда привело.

"Ах, да! Пакет!.. Цел ли он? И потом, что-то тогда не удалось сделать… — Он мучительно напряг память. — Что-то еще надо сделать".

Пакет лежал на прежнем месте. Елли повертел его в руках и вспомнил: "Правильно! Заклеить надо?"

Он отыскал клей, запечатал конверт, прихлопнул его ладонью и сунул обратно.

— Пусть лежит… Я его не читал…

Елли тяжело поднялся и вышел. Акмамед попытался его окликнуть, но он лишь мотнул головой и вывалился на улицу.

Куда теперь? К Покгену!

Качаясь и бормоча что-то, плелся он по улице. Люди провожали его насмешливыми взглядами. Дети бросали в него снежками. А он, не замечая ничего вокруг, размахивал шапкой и упорно продвигался вперед.

Наконец Елли дошел до дома башлыка. Он немного постоял на улице, собираясь с мыслями, потом взобрался на ступеньки и настежь растворил дверь.

Покген сидел на кошме возле печи. Рядом, с шитьем в руках, расположилась Дурсун-эдже.

Елли качнулся, захлопнул за собой дверь, сделал несколько неуверенных шагов и без всякого приветствия опустился на пол. Хозяева молча смотрели на него. Он тоже молчал и лишь тупо озирался, поводя мутными, налитыми кровью глазами.

— Ты меня обидел, Покген-ага, — произнес Елли в конце концов. — Ох, как обидел! — заплетающимся языком повторил он. — Обещал за меня дочь отдать… Обманул. Ну, ничего, скоро тебя снимут. И Акмамеда снимут. Всех снимут!.. Говорят, на стадо в песках волки напали… Не уйти тебе от суда. А к твоей дочери Вюши Непутевый будет по ночам в окно лазить… Все об этом знают… Вюши! — захохотал он.

Покген рассвирепел, но не стал пререкаться с пьяным. Зато всегда рассудительная Дурсун-эдже не выдержала.

— А ну, вставай и убирайся отсюда вон! — закричала она. — А не то я тебя так кочергой огрею!

— Прогоняете?.. Ладно, я уйду, если прогоняете… — всхлипнул Елли. — А от суда тебе, Покген, все равно не отвертеться… Уж я об этом позабочусь… Обманул меня… На Вюши Непутевого променял…

— Иди, иди отсюда, — наступала на него Дурсун. — И если еще раз у наших дверей покажешься, не сдобровать тебе!.. — Она захлопнула за Елли дверь и, обернувшись к мужу, не удержалась от упрека. — Вот он, твой хваленый жених!

После долгого молчания Покген спросил:

— Что это он про Вюши болтал? Уж не ему ли Бахар слово дала?

— А ты побольше этого пьяницу слушай, — проворчала Дурсун. — Чтоб ему провалиться, негодному.

— И про волков что-то наплел… Может, пойти в правление, выяснить, в чем дело? — кряхтел Покген.

— Сиди уж! А то опять худо станет… Я лучше сама схожу, разузнаю.

Дурсун быстро оделась и пошла в правление. Акмамед-ага успокоил ее. Да, говорят, что в песках появились волки. Но тревожиться нет оснований. И он рассказал ей о большой группе охотников, уехавших вчера на выручку стадам.

Покген удовлетворился сообщением Дурсун. Раз туда отправились такие люди, как Чары и Непес-ага, можно не беспокоиться.

А Елли, изгнанный от Покгена, никак не мог попасть домой. Он шатался по поселку и жаловался вслух какому-то воображаемому другу.

— Да, дорогой, — лепетал он. — Обманул меня Покген… Надул старик. Ну, ничего, я ему покажу! Ты, дорогой, не смотри, что я пьян, я все понимаю… Проси у меня, что хочешь, все дам. Для хорошего друга ничего не пожалею. Баранов?.. Сколько хочешь! Только бы мне Бахар в жены взять.

Он останавливался, громко всхлипывал и брел дальше под смех и шутливые выкрики односельчан. Даже если бы его не ждали более серьезные неприятности, Елли все равно утратил сегодня всякое уважение к своей личности. Но об этом потом.

После долгих блужданий ему все же удалось подойти к своему дому. Матери он не застал. На дверях висел большой замок. Елли долго шарил по карманам, пока не вытащил связку ключей. Но сколько ни пытался он открыть замок, у него ничего не получилось.

Кончилось тем, что Елли побрел дальше и нашел пристанище у Аллалы Пара, человека, дружбу с которым ему до сих пор удавалось скрывать. Но об этом человеке речь будет впереди. А мы пока опять последуем за теми, кто выехал в пустыню навстречу волчьей стае.

Машины одна за другой пробирались на север среди покрытых снегом барханов. Зимнее пастбище находилось не так уж далеко, километрах в шестидесяти — семидесяти от колхоза. Но путь пришлось выбирать с величайшей осторожностью, потому что машины на каждом шагу могли прочно завязнуть в песке.

Один из водителей по неопытности стал проявлять нетерпение:

— Ползем, как черепахи. Взять бы напрямик, и все тут!..

Но Непес-ага охладил его пыл.

— Нет, сын мой, — возразил он. — Ближний путь окажется самым долгим. Ты этому снегу не доверяй. Под ним таятся зыбучие пески, которые могут поглотить машину, и тогда мы вовсе не доберемся до места.

Так они ехали, неторопливо нащупывая дорогу, лавируя среди барханов, и все шло хорошо, если не считать маленького происшествия с собаками. Две из них, трясясь в кузове и испытывая неудобство от веревок на шее, сочли друг друга виновницами своих злоключений. Каждая злилась, глухо ворчала и, сердито наморщив нос, скалила зубы на соседку. Возможно, они и дома враждовали между собой.

На этой машине возле собак сидел Вюши, как всегда со своим ружьем за спиной, и еще двое молодых людей.

Вюши, гордый выпавшей на его долю миссией, с неодобрением поглядывал на собак.

"Ну чего вы рычите друг на друга, — думал он. — Вот, встретим волков, тогда, если уж вы такие свирепые, и покажете свою злость".

Он прикрикнул на псов и, желая их утихомирить, дернул ближайшую собаку за привязь. Та, очевидно, решила, что подверглась нападению со стороны враждующей соседки и с рычанием набросилась на нее. Они яростно сцепились, сразу подмяв под себя бедного Вюши, который и оглянуться не успел, как оказался лежащим на дне кузова.

Он барахтался, пытаясь выбраться из-под разъяренных псов, но ствол его ружья уперся в борт и не давал ему подняться. А другие собаки, находившиеся в машине, конечно, не могли остаться безучастными к происходящему и тоже ринулись в драку. Вся эта свора грызущихся псов топтала несчастного парня, не замечая его в пылу своей ожесточенной собачьей борьбы.

Оба его спутника чего только не делали, чтобы вызволить товарища! Они ругали собак, кричали на них, размахивали руками, но разъяренные животные уже не внимали голосу людей.

Пришлось остановить машину, и только совместно с подоспевшими охотниками, которые ехали на последней полуторке, собак удалось разнять. Наконец-то Вюши мог подняться. Он вышел из этой передряги без особых повреждений, если не считать изодранной в клочья одежды и царапин на лице и руках.

Пока его осматривали и расспрашивали, обе собаки-зачинщицы воспользовались моментом и дружно выпрыгнули из кузова. Неторопливой трусцой направились они по дороге в сторону дома, волоча за собой веревки. Беглянок тут же хватились, и сразу поднялся. невообразимый крик, — все, кто мог, звали их, а некоторые побежали за ними вдогонку.

Одна собака остановилась и, виновато озираясь, повернула обратно. Ее схватили за веревку и мигом водворили на место. Но другая лишь зло оглянулась и продолжала бежать дальше.

Тогда водитель полуторки быстро развернулся и погнал машину за ней. Даже когда он поравнялся с упрямой собакой, та не изменила темпа и продолжала трусить по дороге столь же деловито и неторопливо. Шофер дал газ и обогнал ее. И это не подействовало — собака невозмутимо бежала за машиной, как будто ничего вокруг не имело к ней отношения. Наконец кто-то из комсомольцев выпрыгнул из кузова, схватил ее за волочившуюся по земле веревку и втащил в машину. Зачинщиц драки разъединили, и колонна снова тронулась в путь.

— Зачем же ты ее за привязь дернул! — с досадой обратились к Вюши его спутники. — Ты что думал — это лошадь? Ведь это собака!

— А я почем знал, — смущенно оправдывался Вюши. — Мне за собаками ухаживать не приходилось. Я же дернул, чтобы успокоить ее… Теперь-то уж буду осторожнее.

По обе стороны дороги тянулись однообразные заснеженные барханы, поросшие высокими обледенелыми кустами. Нескончаемой вереницей белых причудливых растений проплывали они мимо бортов. Изредка можно было видеть сусликов, которые в поисках пищи проворно кружились по снегу, и зайцев, которые со всех ног улепетывали за бугры от смертельно пугающего их шума моторов.

С трудом верилось, что под снеговым покровом упрятан желтый сыпучий песок, тот самый песок, что в летний зной, вздымаемый ветром, волнуется под палящими лучами солнца, переносится с места на место, заволакивая весь горизонт несущимися в воздухе мельчайшими частицами.

Но, как бы там ни было, однообразию пути тоже пришел конец. Все три машины, без всяких задержек, достигли места назначения, и даже раньше, чем можно было предполагать.

— Кто хорош, тот всегда найдет кош, — не преминул вспомнить пословицу Чары, с удовольствием втягивая в себя запах стада и дыма костров из сучьев саксаула. Вместе со старым Непесом он шагал впереди всех, направляясь к среднему стаду.

В этих местах зимовали одно возле другого три больших стада колхоза "Новая жизнь". Расстояние между местами их ночевок — ятаками — измерялось доступной уху слышимостью человеческого голоса. Еще четыре стада артели паслись далеко отсюда и находились вне опасности.

За каждым стадом, насчитывающим от семисот до тысячи баранов, следили два пастуха и один подпасок. На стадо приходилось четыре собаки и два осла.

Главный пастух, которого всегда называли Дурды-чабан, редко появлялся в селении, но его высокую сухощавую фигуру и умное решительное лицо, обрамленное развевающейся бородой, хорошо знали все — и старые, и молодые. Он принадлежал к числу самых уважаемых людей в колхозе.

С удивлением смотрел Дурды-чабан на подъехавшие машины с вооруженными людьми и собаками. Он погладил бороду и, посчитав Непеса самым старшим среди приехавших, обратился к нему с вопросом:

— Что случилось, Непес-ага? С какой вестью прибыли? Непес объяснил ему, что привело их сюда.

Сначала Дурды-чабан отнесся к сообщению недоверчиво:

— Считай лет сорок я пасу стада в пустыне, — говорил он, — а с гелекуртами встречаться не доводилось. По два, по три волка тут, верно, бродят иногда, но, чтобы стая в два десятка, — не бывало так, — покачал он с сомнением головой. Тем не менее старик тут же обратился к подпаску:

— Садись-ка на своего осла да поверни стадо лицом к ятаку. И не мешкай — гони осла вскачь! — крикнул он вдогонку.

Подошли другие чабаны, и возле шатра состоялось нечто вроде военного совета. Хошгельды рассказал о сообщении из района.

— Возможно, они изменят направление и пройдут стороной, — закончил он, указав рукой на барханы, виднеющиеся вдали. — Но мы должны быть готовы.

Однако теперь Дурды-чабан не склонен был преуменьшать опасность.

— Если такая стая и впрямь где-то здесь ходит, то она мимо нас не пройдет, — с беспокойством сказал он. — Ни с той, ни с другой стороны никого нет, там им делать нечего. А ветер от нас им навстречу дует. Значит, они почуют наши стада и будут где-то поблизости выжидать. Нападут они не раньше, чем стемнеет. Если ветер переменится, то они непременно зайдут с другой стороны, чтобы дуло на них.

Все сошлись на том, что наибольшая опасность угрожает среднему и правому стадам. Поэтому наличные силы решено было разбить на две группы и расположить их в центре и сбоку.

Стали делить собак, чтобы половину из них отвезти на ма-. шине к правому стаду. Но тут обнаружилось непредвиденное обстоятельство. Оказывается, собирая по дворам собак, Вюши не поинтересовался их кличками.

— Торопился, — разводил он руками. — Да и не упомнишь всех.

— Мы вот что сделаем, — предложил Хошгельды, — испробуем разные клички на этих безыменных псах.

Вюши так и поступил. Он достал из мешка кусок чурека и, держа его в вытянутой руке, стал выкликать:

— На, Акбай, на!.. Сарыбай, возьми!.. Бери, Пеленг!.. На, на, Гоплан!.. Басар, Басар!..

Память его хранила неистощимый запас собачьих кличек, и то одна, то другая собака отзывалась на призывы Вюши, начиная облизываться или ответно помахивать хвостом. Только здоровенная темнокоричневая овчарка, ростом с молодого бычка, так и осталась безучастной к его выкрикам и, будто обиженная на что-то, продолжала сидеть на своих толстых лапах, низко свесив голову. Поди знай, что ее зовут Елбарс! Но настойчивый Вюши мобилизовал далекие воспоминания детства и добился-таки своего.

Теперь можно было расходиться по местам. Хошгельды со своей группой оставался у Дурды-чабана, а Чары и Непес-ага с остальными людьми отправлялись в правое стадо. Перед тем, как им уехать, Дурды-чабан дал всем последние наставления:

— Капканы надо ставить перед вечером и с подветренной стороны, да подальше от собак, а то как бы они сами не попались. Следите, чтобы в случае суматохи бараны не отбились от гурта, — тогда им верная гибель.

Условились также, что, как только выяснится, куда метят волки, обе группы соберутся вокруг того стада, которому будет угрожать нападение в первую очередь. Сигналы машины и большой костер на возвышенном месте известят соседей о прямой опасности и послужат призывом на помощь.

Хошгельды предложил послать хотя бы одного человека на машине и в левое стадо. На всякий случай — мало ли что может быть…

С ним согласились.

Когда машины уехали, Дурды-чабан вместе с Хошгельды, Овезом и Вюши отправились в обход. К ним присоединился и шофер. Невдалеке чернел ятак, куда стадо приходило на ночевку. Насколько хватал глаз, снег был усеян бараньим пометом. Ятак кругом обступали холмы, а там, где они понижались — тянулась изгородь из хвороста, служившая защитой от ветра.

Они внимательно осмотрели местность и направились в шатер, который стоял на краю ятака. Там уже собрались и все остальные. Когда молодежь натаскала большую кучу хвороста, Дурды-чабан принялся за изготовление чурека.

Надвигались сумерки. Стадо возвращалось на ночлег. На волнистой линии окрестных холмов обозначались силуэты передних баранов. Они пощипывали торчащую кое-где из-под снега прошлогоднюю траву и потихоньку подходили к ятаку.

Дурды-чабан месил тесто и отдавал распоряжения:

— Приготовьте капканы, скоро пойдем ставить… Собак сегодня досыта не кормите, а не то они потеряют резвость и не смогут бегать и драться… — Потом он, как бы разговаривая сам с собой, повел речь о заведующем фермой. — Не понимаю, что за человек этот Елли. Вот уже три месяца, как не дает корма для собак. А какие они тебе будут помощники, если ты их не накормишь! Приходится самим с собаками делиться. Иначе как же?..

— А я знаю, что ферме каждый месяц именно для собак выдают несколько мешков муки со склада, — сказал Овез. Он переглянулся с Хошгельды и принялся подкладывать дрова под котел.

— Если и выдают мешками, сын мой, — посмотрел на него старик, — то к нам и горсточка не доходит.

— Ничего, теперь все наладится! — уверенно отозвался Хошгельды.

Старик бросил и на него насупленный взгляд, но ничего не сказал. Он видел сына Орсгельды-ага впервые после его долгого отсутствия и не знал, что собой представляет молодой человек.

Вскоре все бараны были согнаны в ятак. Они привыкли приходить сюда, когда становилось уже совсем темно, и потому еще не спали, а продолжали стоять на ногах, удивленные ранним возвращением. Овчарки, как им положено, обошли вокруг стада, обнюхали следы и все четыре приблизились к шатру, рассчитывая на ужин.

Но тут все было необычно — пахло бензином, кругом ходили люди. Овчарки обнюхали незнакомых собак, привязанных возле машины, те в свою очередь обнюхали их.

Вюши боялся, что это взаимное ознакомление закончится грызней, но собаки не стали драться, они, видимо, только осведомились друг у друга о самочувствии, и все закончилось мирно. Во всяком случае овчарки молча отошли и легли у входа в шатер.

Подпасок налил им и приезжим собакам остатки вчерашнего супа, накрошив предварительно туда немного чурека, и вся четвероногая свора принялась за еду.

Подошли и ослы. Их тоже накормили, и они стали медленно бродить вокруг шатра, не удаляясь, впрочем, от него дальше, чем на десять — пятнадцать шагов. Таково уж свойство ослов — в степи после захода солнца они жмутся к человеку. Из всех домашних животных они, пожалуй, самые хитрые и самые трусливые.

А в шатре дела шли своим чередом. Молодые люди осматривали оружие. Когда был готов чурек, подпасок накрошил его в три большие миски, налил в них супу, и все сели за еду. Так как людей собралось много, а посуды не хватало, суп пришлось дважды добавлять.

После обеда молодежь развеселилась. Чай пили, пересмеиваясь и подшучивая друг над Другом. Только Дурды-чабан сидел серьезный, внимательно прислушиваясь к тому, что делалось снаружи.

После захода солнца прекратился доносившийся с окрестных бугров шорох промерзших ветвей кустарника — ветер как-то сразу перестал дуть. Но не надолго. Вскоре он возобновился, только теперь уж подул с другой стороны.

— Так я и думал, — бормотал старик. — Сама погода это предвещала. Может, и тучи уйдут…

Между тем оба осла внезапно повернули к шатру и, быстро перебирая ногами, скрылись, позади него. Никто не обратил на это внимания, кроме Дурды-чабана. Но он тоже пока ничего не сказал, желая проверить свою догадку на поведении собак.

И в самом деле, одна из четырех овчарок стала недоверчиво подымать нос, словно принюхиваясь к чему-то. Затем и остальные последовали ее примеру. Вдруг они все вскочили и рысцой побежали к ятаку. Дурды-чабан поднялся и с волнением смотрел им вслед, пока они не скрылись в темноте.

— Ну, ребята, — сказал он, — не знаю, сколько их там: двадцать или один-два, но только теперь ясно — волки поблизости.

Вюши первым схватил свое ружье и засуетился:

— Где они, Дурды-ага?.. В какой стороне?..

— Пока трудно сказать, но животные уже почуяли врага. Видите, и ваши собаки волнуются… И ослы, хоть и спрятались, а на месте устоять не смогли.

Ослы действительно проявляли беспокойство. Сперва они попытались даже проникнуть в шатер, но потом побежали к стаду, чтобы забраться в самую гущу и укрыться там в тепле и безопасности среди лежащих баранов.

— Да, теперь, кажется, пора, — продолжал старик. — Сейчас выясним, с какой стороны ждать нападения, расставим капканы и распределим места — кому где стоять.

— Может, подать весть соседям? — высказал предположение Хошгельды.

— Нет, не торопись. Давайте еще поглядим, как себя собаки поведут… Правда, то, что ослы вошли в середину стада, уже само по себе говорит об опасности. Иногда они так делают к сильному морозу, но сейчас на холод не похоже. Видно, вокруг нас уже бродят волки…

Молодые люди закинули за спину ружья, прицепили к поясам ножи, разобрали собак и двинулись за Дурды-ага. К великому огорчению Вюши, ему было приказано остаться возле пастушьего стана вместе с подпаском и шофером.

Шофёру, как и Вюши, не сиделось на месте. Он забрался в кабину и медленно подогнал полуторку к самому краю ятака, где поравнялся с уходящими товарищами. У него, оказывается, был свой замысел, который Дурды-чабан хоть и нерешительно, но одобрил. За все сорок лет, что он пас стада в пустыне, ему не доводилось слышать о чем-либо подобном.

А шофер придумал простую вещь. Он поставил свою машину так, чтобы ее легко можно было повернуть в любую сторону, и включил фары. Два сильных луча прорезали мглу, на всю длину осветив ятак, усеянный бесчисленными бараньими спинами, и уперлись в далекие заснеженные холмы по ту сторону стада. Бараны продолжали лежать, мирно пережевывая свою жвачку, и только лениво повернули головы в сторону машины. Непонятный свет был не лунным и не солнечным, но он не сулил им никакого вреда, и они не двинулись с места.

Довольный своим опытом, шофер выключил фары, и снова все погрузилось во мрак.

— И волков напугает, и не позволит баранам разбежаться, — похлопал его по плечу старый чабан и, сопровождаемый молодежью, двинулся дальше.

Дурды-чабан шел, всматриваясь в тьму, прислушиваясь к малейшему шороху. Иногда он внезапно замирал на месте, и тогда шедшие за ним юноши останавливались и тоже прислушивались. Но им не дано было ничего услышать, кроме унылого свиста ветра в оледенелых ветвях саксаула, да однообразного хруста снега под ногами. Казалось, что в пустыне только и могут быть эти назойливые звуки, которые возникали каждый раз, как только старик делал остановку и вопрошающе поглядывал на приезжих собак. А он поглядывал на них не зря. Их легкий бег, их задранные к небу морды, словно они обнюхивали воздух, даже их позевывание, — все это говорило ему о многом.

Когда их группа, обходя вокруг ятака, достигла противоположной его стороны, перед стариком неожиданно, будто выросла из-под земли, появилась одна из четырех овчарок. Она преданно смотрела на Дурды-чабана, ласкалась к нему и приветливо махала хвостом. В этом месте бугры расступались, открывая подход к ятаку.

Дурды-чабан глянул в ту сторону и двинулся дальше, а собака осталась стоять на том же месте. Немного погодя из темноты появилась вторая овчарка, а еще дальше — третья. Все они жались к старику, а он только ласково произносил: "Мой Акбай…", "Мой Каймаз…", "Мой Гоплан…" — и проходил мимо.

И четвертая овчарка внезапно вышла откуда-то из темноты. Когда она приблизилась, Дурды-чабан резко остановился и сказал:

— Волки недалеко. Видите, мои псы уже караулят их путь.

По его указаниям расставили капканы, с приманкой из вяленого мяса, а потом, отойдя немного поближе к ятаку, он сам указал каждому охотнику его место.

— Волки будут подползать на животе и прятаться за любой бугорок, — предупреждал старик. — Перед тем как спустить собак, снимите с них веревки, чтобы не мешали драться. Да не подстрелите, случаем, пса — цельтесь осторожнее…

Все разошлись по местам и развели возле своих постов маленькие костры, а Овеза послали к шатру, чтобы условными сигналами оповестить соседей о появлении врага.

Только Овез тронулся в путь, как далеко на востоке, в той стороне, где располагалось правое стадо, к небу взметнулось пламя. Оно прорезало холодную мглу тревожным багровым отблеском, и вскоре ухо уловило — или это лишь так казалось — протяжные автомобильные гудки. Очевидно, заглушенные расстоянием, они еле-еле доносились сюда, с трудом преодолевая дующий им навстречу ветер. Эти сигналы, возникшие среди ночи в темной пустыне, возвещали о том, что в правом стаде тоже обнаружили хищников и призывают на помощь.

Овез в нерешительности остановился.

— Как же теперь быть? — произнес он, повернувшись к старику.

Хошгельды тоже ждал, что скажет Дурды-чабан.

А старик, поглядев в сторону багрового зарева, не смог сдержать досады по адресу тех чабанов:

— А я их считал опытными пастухами, как же они могли так обмануться? Зачем это они?.. Вот уж, поистине, у страха глаза велики…

— Дурды-ага, вы уверены, что волки ходят именно вокруг вашего стада? — прямо поставил вопрос Хошгельды.

— Сын мой, Хошгельды, волки наметили это стадо и с вечера бродят вокруг нас, — твердо сказал старик. — Ты взгляни на моих собак, они хоть и не видели еще зверя, но точно знают, с какой стороны он появится. И мне это так же ясно, как солнце в голубом небе.

— Тогда мы не можем отсюда уйти, — заключил Хошгельды и обратился к Овезу. — Иди и делай свое дело.

Овез побежал к шатру и сразу скрылся из глаз. Дурды-чабан стоял на месте и ворчал, выражая недовольство соседними пастухами, их собаками, и почему-то снова заведующим фермой. Потом он спохватился и стал обходить посты, поучая молодых людей.

— Главное не теряться, — говорил он. — Как только собаки сцепятся со зверем, торопитесь им на помощь и пускайте в ход любое оружие. И уж тут надо быть проворнее самого волка… Эти гелекурты что делают — схватят вдвоем барана и бегут от собак. Один забрасывает жертву себе на спину, а второй на бегу пожирает ее. Потом меняются. Да, другого такого свирепого и жадного зверя не сыскать…

По ту сторону ятака, на вершине холма, блеснул огонек. Сначала он был похож на мерцающую в темноте гнилушку.

Но через некоторое время огонек вспыхнул, разгорелся и превратился в крстер, возле которого обозначилась фигура человека. Он двигал руками, хлопотал, суетился, исчезал и снова появлялся.

Это был Овез. Добежав до шатра, он схватил охапку, сена, сунул ее под кучу хвороста и поджег. В ту же минуту стала подавать сигналы полуторка. Свет как бы состязался со звуком, и свет победил, потому что вскоре бушующее пламя достигло нескольких метров высоты. Оно, казалось, лизало своим беспокойным языком самое небо, и его можно было увидеть с такого расстояния, куда не достигали гудки машины. Белый дым клубами поднимался от костра, тянулся за ветром и, выйдя из освещенного круга, сразу исчезал в темных просторах.

Огонь стал таким ярким, что отблески его отвоевали у мрака дальние холмы, и они словно приблизили к ятаку свои мерцающие снегом склоны.

А возле костра теперь появилась еще одна фигура, которая суетилась еще больше, чем первая. Это Вюши, радуясь свету, вертелся возле пылающих сучьев, раздувал и без того жаркое пламя и время от времени забавно приплясывал от охватившего его восторга.

Но недолго длилось это буйство. Пламя стало угасать так же быстро, как разгорелось. Прожорливый огонь поглотил приготовленную для него пищу, — костер сначала перестал дымить, а потом и вовсе угас.

Груда багровых, постепенно темнеющих углей — вот все, что осталось от его былого великолепия.

— Теперь уж волки раньше полуночи не нападут, — убежденно говорил Дурды-чабан, обходя часовых. — Можно и чаю попить, замерзли ведь.

Молодые люди, по очереди сменяясь, ходили в шатер, возле которого соблазнительно кипел кумган. После холодного мрака пустыни здесь, под кровом, было так тепло и уютно, что и уходить не хотелось. Подпасок наливал в пиалы чай, а Вюши, утомленный обилием впечатлений, завернулся в чабанью бурку и спал в углу, положив голову на приклад своего ружья.

Неизвестно, сколько бы он проспал так, не приснись ему волки! С криком — "держи его!", он стремительно вскочил на ноги и, смущенно протирая глаза, оглядел хохочущих товарищей. Только выпив пиалу чаю, Вюши окончательно пришел в себя от пережитого испуга и, смеясь, рассказал о том, как он во сне расправлялся с огромной стаей.

Время тянулось томительно медленно. Давно исчезло тревожное напряжение первых минут. Тучи понемногу рассеивались, одна за другой стали появляться звезды, а после полуночи, когда улегся ветер, на небе не осталось и признака облаков. Тут и луна дала знать, в каком месте она взойдет. Стало заметно светлее.

Люди уже освоились с обстановкой и даже стали подшучивать над трусостью волков, когда окрестности внезапно огласил какой-то ноющий жалобный голос. Все притихли. Вскоре нытье повторилось. Устремив взгляд в ту сторону, Дурды-чабан сказал:

— Ну, что ж, дело наше началось успешно, пусть и окончится оно так же — капканы уже принялись за свою работу.

Приезжие собаки стали проявлять нетерпение и рваться с привязи. Только овчарки пока выжидали и молча сидели где-то в укрытии. Но вот одна из них, притаившаяся под кустом невдалеке от Дурды-чабана, вскочила и ринулась вперед.

— Хватай его! Хватай! — закричал старик, поднимаясь на ноги.

Остальных собак мигом спустили с привязи, и они дружно бросились вслед за овчаркой. Теперь из-за кустов доносились звуки борьбы, сопровождаемые глухим рычанием. Только одна из приезжих собак никак не могла сообразить, на кого ее натравливают, и с громким лаем носилась по ятаку. В конце концов и она ринулась в бой.

Люди побежали к месту схватки, громкими криками подбадривая псов, и в этот самый момент шофер включил фары, осветив поле битвы.

Вот три собаки схватились с большим волком и повисли на нем, не позволяя ему убежать. Неподалеку матерый волк, уткнувшись задом в кусты, скалил пасть и огрызался, отбиваясь от двух наседавших на него собак. Еще дальше овчарка изо всех сил теребила зверя, схватив его за горло. Дурды-чабан подбежал к нему и ловко сунул нож в его тощий бок.

Хошгельды поспешил на помощь двум собакам. Но, боясь поранить их, он не стал стрелять, а лишь несколько раз ударил прикладом по голове.

— Хватай, хватай, догоняй! — то и дело кричал Дурды-чабан. — Так их, негодяев!..

Прогремели первые выстрелы, справа и слева раздавались возбужденные голоса, слышалось улюлюканье.

Вюши вместе с помощником чабана и подпаском пришлось пережить несколько неприятных минут. Бараны почуяли близкую опасность. Увидав свет и услыхав стрельбу, они вскочили на ноги и от испуга жались друг к другу. Больших трудов стоило их успокоить, потому что еще мгновение — и они бросились бы бежать, не разбирая куда и зачем. К счастью, четко обозначенная лучами фар граница мрака казалась им непреодолимой преградой.

Когда стадо несколько успокоилось, Вюши поднялся на невысокий бугорок, чтобы осмотреться при свете только что взошедшей луны. Он остановился у голого куста кандыма и долго вглядывался в ту сторону, откуда доносились крики и выстрелы. Но охота уже отодвинулась за далекие холмы, и он ничего не увидел.

Внезапно сбоку от него промелькнула крадущаяся тень. Сперва ему показалось, что это собака, которая отбилась от остальных, и он даже кликнул ее:

— Акбай, Акбай!..

Но тощее животное было ниже ростом, и повадка у него была иная, чем у собак.

Как ни готовился Вюши к схватке с врагом, он не сразу сообразил, что перед ним волк, а сообразив, — растерялся. Диким голосом закричал он на хищника, а тот шмыгнул за куст, и оттуда послышалось скрежетание и щелканье зубов.

Только теперь вспомнил Вюши о ружье, которое своей тяжестью давно оттянуло ему руку. Он торопливо наставил ствол на куст и спустил крючок. Раздался выстрел, и волк, припадая на заднюю ногу, бросился прочь. А Вюши был настолько ошеломлен случившимся, что забыл даже выстрелить зверю вдогонку. Все разыгралось в мгновение ока, и ему потребовалось время, чтобы прийти в себя и осознать происшедшее. А когда он спохватился и принялся лихорадочно перезаряжать ружье, было уже поздно — зверя и след простыл.

Вюши чуть не заплакал от стыда и досады, что так нелепо все получилось. Представить себе только, как завидовали бы ему товарищи, если бы он привез с собой из пустыни шкуру собственноручно убитого волка! Так глупо упустить добычу! — сокрушался он.

Но тут из-за бугорка выскочили две собаки и промчались мимо него — одна вровень с другой — прямо по следам ушедшего хищника. Вскоре с той стороны, где они скрылись, послышались звуки борьбы и яростное рычание.

"Теперь ему конец!" — с удовлетворением подумал Вюши и уже направился было на помощь собакам, но тут его ни с чем не сравнимое любопытство не выдержало искушения и взяло верх над всеми остальными помыслами.

Зрелище, которому он стал очевидцем, действительно могло озадачить и заинтересовать хоть кого.

Длинные лучи автомобильных фар, ярким светом прорезавшие весь ятак, внезапно метнулись вправо, потом влево, а затем пошли выписывать вензеля вокруг барханов, тыкаясь то туда, то сюда и удаляясь все дальше и дальше от пастушьего стана. Это колхозный шофер, которому надоела его пассивная роль сигнальщика, включился в преследование врага со всем пылом бывалого танкиста. Он дал газ и так увлекся погоней, что не слышал уже ни отчаянного тарахтения бортов своей пустой полуторки, ни криков старого чабана, сзывавшего обратно не в меру горячую молодежь.

Укоризненно качая головой и улыбаясь себе в бороду, старик долго еще следил за мелькающими где-то далеко в пустыне пятнами света. Теперь он безустали скликал собак, и Вюши с завистью отметил, что старый чабан удивительным образом запомнил все клички.

Люди постепенно возвращались к тому месту, где Дурды-чабан развел небольшой костер. Из темноты стали появляться и собаки. Они приходили то в одиночку, то по две, по три. Наконец у костра собрались все, не было только шофера и той собаки, что вначале не знала, как надо драться. Долго ее звали на разные голоса, но вот и она приковыляла. Оказывается, волки ее поранили и бедное животное не могло ступить на заднюю лапу.

Немногим позже подъехала полуторка, и шофер присоединился к сидящим вокруг костра. Он рассказал, что, когда машина отдалилась от людей и собак, на нее напали четыре волка. Отвернув в сторону морды, они мчались по бокам и задними лапами на бегу забрасывали полуторку снегом.

Шофер быстро вертел баранку, стремясь наехать на них, но они ловко увертывались и, забежав с другой стороны, снова принимались за свое. Тогда ему пришла мысль выключить фары. Волки, которые прежде боялись света, оказались теперь впереди машины и принялись еще яростнее метать снег, но уже не в борта, а в радиатор.

— А мне только того и нужно было, — возбужденно говорил водитель. — Дал полный газ и сразу двоих переехал… Остановил машину и вернулся задним ходом посмотреть. Включаю свет и вижу, валяется только один. Другой, значит, живучий был и сумел удрать. Ну, я по этому, оставшемуся, проехался пару раз туда-обратно, чтобы уж не поднялся…

— Пошел небылицы плести! — с насмешкой заметил Джоммы Кулиев, гордый тем, что ему действительно удалось только что убить здоровенного волка.

— Это уж почище, чем твои россказни будет, — смеясь, обратился Овез к Вюши, который незадолго до этого подошел к костру и поведал друзьям о своей победе над волком. Правда, он так и не сумел найти подстреленного им зверя, но ведь кругом темно!.. Утром-то он докажет.

Шофер и Вюши обиженно промолчали. Однако Дурды-чабан, который сидел чуть поодаль и. беспокойно оглядывался по сторонам, неожиданно вмешался в разговор и взял шофера под защиту.

— Так оно и есть, — говорил он. — Я еще от отца слышал, что гелекурты, прежде чем напасть на одинокого всадника, стараются запорошить ему снегом глаза.

— Пожалуй, теперь, после всей этой суматохи, они уже не сунутся больше, — сказал Хошгельды, у которого тоже был один волк на счету.

Но старик и на этот раз возразил.

— Нет, сын мой, — обратился он к молодому агроному, который очень Понравился ему своими решительными действиями. — Не скажи!.. Это такие негодяи, что если уж почуяли запах баранины, ни за что не отстанут, хоть стреляй у них над ухом из пушки. Только теперь они, наверно, оттуда придут, — указал он рукой в ту сторону, куда повернули свои морды собаки…

Не успел Дурды-чабан договорить, как из пустыни донесся заглушенный расстоянием протяжный вой, дважды затем повторившийся. Все стадо заволновалось, бараны сразу вскочили на ноги, хвосты у них дрожали.

Старик, его помощник и подпасок бросились успокаивать их, произнося какие-то привычные возгласы, очевидно понятные животным, потому что они вскоре снова легли.

Дурды-чабан спустился с бархана к костру и объяснил:

— Это их вожак сейчас выл… Голос подает — созывает свою стаю.

— Ну, многие уже не придут на его зов, — отозвался Овез. — Сколько их осталось!

И опять старик не согласился:

— Нет, мы и половины не уничтожили. А потом, даже если всего пять штук таких заберется в ятак, — все равно всему стаду конец. У них ведь как заведено? Загрызут барана, бросят принимаются за другого. А когда они голодные, их и смерть не страшит.

Дурды-чабан снова расставил посты, протянувшиеся цепочкой костров с подветренной стороны ятака. Настороженно вглядывался Хошгельды во мрак, силясь уловить вдали малейший признак движения.

Луна хоть и появилась, но вместе с ней возникло множество обманчивых теней. Каждый куст кандыма, черкеза или селина приобрел таинственность, превратился в живое существо, глазу всюду мерещились ползущие на животе волки, тогда как на деле это были лишь тени колеблемого ветром кустарника. Но палец невольно ложился на крючок, готовый спустить его в любой момент. Подошел неутомимый Дурды-чабан. Он постоял возле агронома, опираясь на свой суковатый посох, и задумчиво произнес:

— Да, сын мой, нет человека хуже вора, нет вора хуже волка. И когда только они переведутся!..

— Теперь уже скоро, — невольно вспомнив о Елли Заманове, проговорил Хошгельды.

Вокруг было тихо. В морозном небе ярко мерцали звезды, но чувствовалось, что уже близится рассвет. Молча стояли они, вслушиваясь в тишину. И вдруг Хошгельды заметил, как невдалеке что-то шевельнулось под кустом. Он столько раз обманывался в эту ночь, что не сразу поверил собственным глазам. Но на этот раз перед ним было действительно какое-то живое существо… Оно перемещалось, стелясь по снегу, будто не имело ног.

Хошгельды мигом прицелился и выстрелил. Зверь подпрыгнул, мелькнул в воздухе и шлепнулся на землю. Он бился, силясь подняться, но песенка его была спета.

И сразу кругом все ожило. Захлопали выстрелы, раздались крики, собаки устремились вперед, и снова завязалась схватка, снова преследование хищников заслонило от молодых охотников все на свете.

Между тем приближалось утро. Небо на востоке заалело, меркли последние звезды, становилось все светлее и светлее, и наконец золотые лучи сверкнули из-за горизонта, возвещая о скором появлении солнца. Стадо, которое обычно выгоняли на пастбище еще затемно, проявляло нетерпение и беспокойство. Весь ятак волновался. Пастухи всячески старались успокоить озадаченных опозданием баранов и едва сдерживали их попытки вырваться на простор.

Но вот показалось солнце и залило светом бескрайную снежную равнину, застывшую огромными белыми волнами. Это было холодное зимнее солнце, и казалось, что не оно пылало обжигающим зноем в летние месяцы, не оно когда-то испускало жар, от которого тщетно искали спасения и человек, и зверь.

Дурды-чабан отобрал несколько охотников и присоединил их к своему помощнику и подпаску.

— Ведите стадо на ближнее пастбище, — приказал он, — да глядите в оба!

Он отдал им всех собак, оставив при себе только одну овчарку. Вместе с Хошгельды, Овезом и еще двумя охотниками старик отправился выяснять результаты ночных схваток. Вскоре их догнала полуторка. В кабине, кроме шофера, сидел Вюши. Им обоим не терпелось посмотреть на дела своих рук и доказать товарищам, что они ничего не выдумали.

Овчарка шла впереди, то и дело обнюхивая снег. Вот она остановилась и выжидающе глянула на отставших людей. Все ускорили шаг и, подойдя, обнаружили запорошенного снегом сдохшего волка.

Это был зверь, которого ночью ранил ударом своего ножа старый чабан. Судя по следам вокруг, хищника прикончили собаки.

Вюши забросил волка в кузов, и вся процессия двинулась дальше. Следующий мертвый зверь, обнаруженный овчаркой, вызвал ликование Вюши.

— Это мой! — кричал он. — Мой!

И в самом деле, в этом месте никто другой действовать не мог. Волк был подстрелен, и к нему вели ярко выделявшиеся на снегу красные пятна. Вокруг все тоже было вытоптано собаками.

Машина постепенно наполнялась трофеями. Последнего убитого зверя нашли далеко от стада. К нему вели следы автомобильных шин, и вся картина подтверждала достоверность рассказа шофера. А он, чувствуя себя на высоте положения, ничего не сказал и лишь отстранил других, чтобы самому положить свою добычу в кузов, где уже валялось семь убитых волков.

Теперь пошли проверять расставленные с вечера капканы. Первого же капкана на месте не оказалось, очевидно в спешке он был недостаточно прочно укреплен и зверь уволок его за собой, процарапав в снегу длинную борозду, Но крючок капкана в конце концов зацепился за куст. Как только туда подошли люди, обессиленный волк, с зажатой капканом ногой, стал бросаться и скалить зубы. Через несколько секунд он разделил судьбу своих собратьев и распластался в кузове машины.

Во втором капкане зверь был особенно злой: он встретил их свирепым рычанием. Третий капкан, как был зарыт под снегом, так и пребывал на своем месте в прежнем состоянии. Зато четвертый всех удивил — волк оставил в нем свою лапу с острыми когтями, а сам ушел на трех ногах. Следы его могли озадачить самого опытного охотника.

Результаты были неплохими, но по дороге к шатру Хошгельды все-таки выразил недовольство:

— Столько людей всю ночь охотились!..

— А ты считаешь, что этого мало? — указал Дурды-чабан на полуторку.

— Конечно, раз мы не сумели со всеми разделаться! Когда в капусте черви заводятся, их и то всех уничтожают.

— Но, сын мой, — засмеялся старик, — ведь волк — это не червяк, а мы ни одного, из них к ятаку не подпустили. Такой работой можно перед всеми чабанами гордиться. Мы, сын мой, большое дело сделали.

Они вернулись в шатер и сели отдыхать. Только старик не садился.

— Вы, ребята, вскипятите себе чая, чурек ешьте, а я пойду к стаду, зарежу барана да собак курдюком угощу. Такой уж у нас, чабанов, обычай — собак обязательно надо отблагодарить. А наши псы ночью славно дрались.

По правде сказать, старик верил утверждению отцов и дедов, что если собаке, после схватки с волком, не дать сала, то у нее скоро выпадут зубы. Однако признаться в этом он сейчас постеснялся.

Чтобы не уменьшать запаса воды в стане, набрали на склонах холмов нетронутого снега и поставили его кипятить.

Вскоре старик вернулся и принес на всех мяса. Вслед за ним приехал Чары и Непес-ага со своим отрядом. Оказывается, они не зря подавали тревожные сигналы — на их стало тоже напали волки, и старый Непес вначале даже рассердился на Хошгельды за то, что тот не прислал помощь.

— Выходит, нельзя молодым верить, — говорил он Чары, когда увидал ответный костер Овеза.

А теперь, заметив возле шатра волчьи шкуры, старый Непес был немало смущен.

Из разговора выяснилось, что волки поступили хитрее, даже чем предполагал старый чабан, — они тоже разделились на две группы. У Чары и Непеса-ага трофеи были скромнее, но все же пять убитых волков — не так мало.

Узнав об этом, Дурды-чабан повеселел и принялся готовить обед. Очевидно, почти вся стая была уничтожена, и старику хотелось угостить своих избавителей наславу.

Однако Чары торопил с отъездом. Он посоветовался с Непесом, и было решено трех человек оставить в помощь чабанам, а всем остальным возвращаться. Тут и третья машина подоспела. Все наскоро закусили и стали рассаживаться по машинам.

Старый чабан горячо поблагодарил своих молодых помощников, а с Хошгельды простился, как с лучшим другом.

По дороге завернули к стаду, забрали собак и двинулись в обратный путь.

Елли открыл глаза и ничего не увидел. Его окружала плотная, непроницаемая тьма. В первый момент ему показалось, что все происходит еще во сне. Но тут Елли пошевелился и сразу ощутил такую тяжесть в затылке, будто голова была набита песком, как у чучела. Нет, он явно не спал, он проснулся от холода. Запах морозной сырости и прокисшего винограда удивил его.

"Где же это я лежу? — долго размышлял он, не двигаясь с места. — Что со мной?..".

Елли пошевелил ногами и почувствовал, что на нем сапоги. Тогда он провел рукой по телу и убедился, что даже Не снял с себя мокрой шинели.

"Куда же меня занесло? — думал Елли, с трудом припоминая вчерашнее. — Чей это дом, чтоб ему провалиться?!."

Он нашарил возле себя полевую сумку, которая почему-то была расстегнута, с трудом поднялся на ноги и, вытянув вперед руки, стал осторожно передвигаться во тьме, надеясь нащупать стену, а там и дверь.

Неожиданно он ударился лбом обо что-то твердое и холодное. Елли в испуге шарахнулся в сторону и наткнулся на чугунную печку, которую едва не своротил. Раздался грохот падающих труб.

Он замер на месте, с ужасом думая о том, что разбудил хозяев и наделал такой переполох в чужом доме. Но вокруг никого не оказалось. Ни одного живого существа. Голова кружилась, и на душе было гадко, — главное, он не помнил, что произошло вчера. А произошло что-то нехорошее, нечто такое, что ему может повредить…

Холод пробирал до костей. Елли дрожал, как гончая, если она на сильном морозе угодит в воду. Холод не давал сосредоточиться, мешал собраться с мыслями. В конце концов ему все-таки удалось нащупать дверь и выбраться наружу.

В ясном небе сверкали звезды, кое-где виднелись маленькие облачка. Дул теплый ветер, и начало таять, с крыш часточасто капала вода. Но на улице он почувствовал себя еще хуже, в глазах все поплыло, дрожь усилилась. С удивлением оглядывался Елли, стараясь выяснить, куда его занесло. Неужели он забрел к Аллалы Пару? Да, похоже, что это его старая кибитка. У кого еще может быть такое логово! А где же сам Аллалы?

Тут он вспомнил о расстегнутой сумке и лихорадочно схватился за нее обеими руками. Деньги!.. Так и есть — деньги исчезли. Аллалы давно требовал причитающуюся ему долю за продажу тех баранов. Елли все отделывался обещаниями, а теперь видно, поплатился за это. Ну, ничего, они свои люди — сочтутся как-нибудь…

Елли мрачно побрел по направлению к дому. Не доходя до своего двора, он встретил соседа — тракториста Мамеда Кулиева, который встал затемно, чтобы к рассвету быть на полевом стане.

— Уже на работу? — как можно более приветливо осведомился Елли. — Вот и я тоже… Все дела…

— Ах, это ты, Елли, — усмехнулся Мамед. — У тебя дел много, каждый знает. Вчера, говорят, волки на наши стада напали, а ты так заработался, что и не заметил.

— Напали?!. — не то испугался, не то обрадовался Елли. — А меня, брат, спешно в район вызвали…

— И спешно пьяным напоили, — засмеялся Мамед.

— Это кто же такие сплетни распускает? — хотел было рассердиться Елли.

— Никто сплетни не распускает, и без того все видели.

Мамед жил рядом с Елли и относился к заведующему животноводческой фермой насмешливо. Разве это человек? Проходя мимо, обязательно к твоему очагу подойдет, под крышку заглянет, может вкусное что-нибудь, есть, не коурму ли жарят. Да еще напомнит, что послать соседу миску — святое правило. А сам барана зарежет и никогда ни кусочка не пришлет отведать.

Мамед и не нуждается в этом, не завидует — у самого жена вкусно готовит, но обычай соседской чаши все соблюдают. Не враги ведь! Только один Елли перестал угощать соседей; Зато уж, став заведующим фермой, все норовит от людей за три дома получить. Мамед даже сказал как-то жене:

— Нам вон та туча на небе и то ближе, чем Елли Заманов. Ты ему теперь ничего не посылай… Очень уж важничает.

Мамед пошел дальше, а Елли свернул к себе. Разговор его и огорчил, и обнадежил. Значит, он вчера не удержался и его видели пьяным. Но зато волки, кажется, поживились.

Елли вошел в дом, разбудил мать и приказал ей развести огонь в печке. Он никак не мог унять дрожь. Потом потребовал водки — опохмелиться. Но водки не оказалось. Тогда Елли осмотрел все обнаруженные в доме старые бутылки и нацедил из них с полпиалы.

"Как говорится — умей сделать базар из того, что есть", — подумал он с удовлетворением.

Когда перед ним появилась большая миска коурмы, да чурек, да огромная луковица, он коснулся пиалой края миски — чокнулся — и выпил. Стало как будто легче.

Наскоро закусив, он растянулся на кошме, набросил на себя все одеяла и стал обдумывать создавшееся положение. За окном уже светлело.

Когда наступило утро, Елли встал и решительно вышел из дому. Прежде всего он разыскал старого Ходжама и поручил сходить к Покгену, передать, что Елли Заманов просит извинить его за вчерашние выходки.

Потом Елли направился в правление. Там он застал много народу. Возле Акмамеда сидели Чары и Хошгельды. Овез и Вюши стояли в сторонке. Елли невозмутимо со всеми поздоровался и прошел к себе. Через несколько минут он опять появился в дверях.

— Акмамед-ага!

Тот вопросительно глянул на него.

— Что же это получается! — возмущенно начал Елли. — Ведь ты должен был передать этот пакет башлыку…

Он помахал в воздухе конвертом и продолжал, уже обращаясь ко всем присутствующим. — Тут значится имя самого Покгена, а он мне подсунул зачем-то. Я же не имею права вскрыть… Так и лежит третий день.

Акмамед-ага ничего не ответил, а Чары Байрамов кивнул в сторону Вюши и негромко попросил его:

Сходи-ка, дорогой, да поживее…

От Елли не укрылось быстрое исчезновение Вюши, но он не придал этому значения и продолжал возмущаться:

— Ведь если из-за этого пакета произойдет какая-нибудь неприятность, вина падет на тебя и на Покгена. Разве так можно поступать?!. Здесь же сказано "спешно", а ты отнесся к этому делу безответственно.

Акмамед хранил молчание, остальные тоже лишь переглянулись, и Елли воспринял это, как признание своей правоты. Он даже повысил голос:

— Мало ли что может произойти из-за таких людей, как Акмамед-ага. Вот, говорят, на наши стада волки напали. А ему и горя мало, — уже кричал он.

— А разве этот пакет имеет отношение к волкам? — неожиданно задал вопрос Хошгельды.

— Конечно!.. — проговорился Елли и тут же, осознав свою ошибку, поспешно добавил. — То есть, может быть, и нет, я ведь об этом так вообще сказал…

— Да, да… — неопределенно произнес Хошгельды.

— Ну посуди сам, — обратился к нему в поисках поддержки Елли. — Вот этот конверт до сих пор лежит здесь нераспечатанным. Вот он, видишь? — Поднес он письмо к глазам Хошгельды. — Я распорядился отослать его немедленно башлыку, а Акмамед, видно, позабыл. У человека уже седина, в бороде просвечивает, а он такую беспечность проявляет. Ведь в случае чего ему перед судом отвечать придется. Да и бедному Покгену, который ему доверился тоже.

У честного Акмамеда от гнева помутилось в глазах, но он, помня наставления Чары, сдержал себя и ничего не сказал. А Елли, обманутый этим покорным молчанием, продолжал наступать:

— Как положил мне это письмо на стол три дня назад, так оно до сих пор и осталось невскрытым. Волокита, бюрократизм!.. Мне-то отвечать не придется, меня не было, я в город по делам ездил, а несчастному Покгену может нагореть. Прямо не знаю, как теперь быть, уж лучше на себя возьму вину, сам при свидетелях вскрою, чем отсылать пакет Покгену с таким запозданием.

С этими словами Елли демонстративно надорвал конверт, вытащил из него письмо и сделал вид, что читает.

— Ну, вот! — воскликнул он. — Так я и знал! Недаром про меня говорят, что я в шахматы на десять ходов вперед все вижу. На-ка, полюбуйся, — протянул он письмо агроному.

Но Хошгельды отвернулся, встал и молча зашагал по комнате.

— На, Чары-ага, прочти, — уже смутно ощущая неблагополучие, обратился Елли к секретарю парторганизации. — Подумать только, беда какая. Боюсь, что мы теперь многих баранов не досчитаемся…

Но Чары, не глядя на бумагу, отстранил его руку и спокойно сказал:

— Довольно перед нами спектакль разыгрывать. Тоже — не дети. Ты, может, и видишь на десять ходов вперед, да не той фигурой пошел… — Он закурил и добавил. — Сейчас придет Покген, решим, как с тобой быть.

Елли побледнел. Глаза у него померкли, как у волка, попавшегося в капкан. В комнате воцарилась тишина.

Сидевший в сторонке Овез снял с головы свою баранью шапку, надел ее на кулак и принялся вертеть, будто расправляя завитки, Хошгельды стоял у окна и смотрел на скотный двор. Снег таял, и из-под него проступал навоз. От земли шел пар. Местами образовались большие желтые лужи. В дальнем углу двора виднелся навес, где была свалена верблюжья колючка. Два верблюда жадно поедали ее, низко опустив головы. А другие верблюды лежали на сыром навозе и равнодушно пережевывали жвачку.

Хошгельды уже не думал о Елли. Верблюды напомнили ему о работах, прерванных сильным снегопадом. В мыслях он уже видел этих верблюдов, нагруженных корзинами с навозом. Длинной вереницей шли они на поля.

"Не только навоз, но даже земля с этого двора может, служить лекарством для других участков, — думал он. — Эх, скорее бы просохло — и за дело! Посевную надо провести так, чтобы и сам Лысенко ни к чему придраться не мог… Да, вот и наступил мой главный экзамен по агротехнике. Если не выведу колхоз на первое место по области, значит зря Ягмыр на меня надеется…"

От этих мыслей его оторвали слова Елли.

— Я еще в начале зимы понял, что вы решили меня уничтожить, — угрюмо произнес он. — Вы не думайте, что Елли этого не знает…

Тут даже Овез не стерпел.

— А куда корм для собак деваешь? — грозно вращая глазами, закричал он. — Почему у Дурды-чабана собак нечем кормить?!.

— Ну, вот, скажет же человек такое! — нагло усмехнулся Елли. — Теперь выяснится, что у Дурды-чабана волки овец растерзали, бараны разбежались — тоже на меня свалите? Мол, Елли себе присвоил…

— Сам ты волк! — не унимался Овез. — Даже еще хуже!.. — И, чтобы успокоиться, принялся выдергивать волосинки из своей шапки.

— А мы тебе этих волков сейчас покажем, — весело заметил Чары и подмигнул Овезу. — Ну-ка, доставь сюда его сообщников. — И когда Овез вышел, он добавил. — Зря ты, Елли, хитришь. Виноват, так уж лучше сознавайся во всем. Черный войлок все равно белым не станет.

В этот момент дверь отворилась и в помещение вошли Покген, Непес-ага и другие члены правления колхоза. За ними следовали приехавший вчера вечером из района бухгалтер и члены ревизионной комиссии. Последними появились Овез, Вюши и кладовщик, каждый с какой-то ношей. При. виде всех людей Елли почувствовал удушье, подобно кроту, в нору которого потекла вода. Он поднялся, намереваясь уйти, но Покген движением руки остановил его.

— Тут против меня заговор, — сказал Елли, вставая с места. — Оклеветать кого угодно можно. Разве я виноват, что волки сожрали баранов…

Он не успел закончить и остановился как вкопанный, потому, что Овез и Вюши развернули свою ношу и бросили ему под ноги волчьи шкуры.

— Вот с кем у тебя был заговор против нас! — рявкнул Покген и, схватив Елли за шиворот, с силой усадил его на стул. — Сиди и держи ответ перед народом, — гневно приказал он.

— Ты, Покген, успокойся, — мягко сказал Чары. — Мы же вчера с тобой договорились, что ты не будешь волноваться. На таком условии тебя доктор и отпустил. Дело-то ясное, сейчас во всем разберемся и поставим точку.

— Как же мне не волноваться! — грозно посмотрел на Чары Покген. — Я с басмачами воевал, баев разоблачал, — самый, хитрый кулак, самый коварный враг не мог меня обмануть. А вот этому проходимцу поверил… Ну да ладно, — махнул он рукой. — Наукой мне будет. — И он открыл заседание правления.

Сначала на основании сведений Акмамеда Дурдыева, Вюши Сеидова, Чары Байрамова, Хошгельды Пальванова и Овеза Ниязова составили акт по делу с пакетом.

Когда Вюши рассказал, как все произошло, а Акмамед-ага сообщил, что Елли Заманов приходил в контору, чтобы заклеить пакет, — самому обвиняемому стала очевидной бессмысленность каких-либо оправданий. Как затравленный зверь, жался он в углу и за все время заседания ни разу не раскрыл рта, даже перестал отвечать на вопросы. А речь уже шла о корме для собак, о давлении на кладовщика, о частых выездах в город по личным делам и о многом другом.

Решено было немедленно провести повторную ревизию на животноводческой ферме и назначить туда нового заведующего — Чары Байрамова.

— А кто же вместо него бригадиром будет? — спросил Хошгельды, опасаясь за опытный участок.

— А бригадиром, я думаю, Овеза назначим, — предложил башлык. — Надо молодежь выдвигать, смену нам, старикам, готовить. Как ты, Овез, справишься?

— Постараюсь справиться, конечно если Хошгельды будет помогать.

На том и порешили. Что касается самого Елли Заманова, то постановили его из колхоза исключить, а дело о нем передать в прокуратуру.

— Нам такие не нужны, — говорил Покген. — И в том, что он оставался членом правления, я виновен больше других. Меня люди не раз от него предостерегали, пытались мне глаза раскрыть. Правильно Нурберды-ага говорил, что я не прислушивался к голосу массы, а наставлял ухо на рев осла. Даже дочь свою любимую собирался выдать за этого красавца с черной душонкой, — горько махнул он рукой. — Ты, Елли, иди теперь отсюда, нечего тебе здесь делать…

Елли стоял на месте, не в силах двинуться к выходу, ошеломленный обрушившимся на его голову ударом. Все молча смотрели на него, ожидая слов раскаяния и признания своей вины. Но не такой это был человек. Глаза его вдруг сверкнули злобой, и он, ни на кого не глядя, заговорил:

— Давно уже я понял, что Чары на мое место метит… Вот и добился своего… А воры все равно в колхозе не переведутся…

Ему не дали закончить. Возмущенный гул заглушил его слова.

— Одно могу сказать тебе, Елли, — подходя к двери, начал Чары Байрамов. — Увидишь человека лучше себя — задумайся, найдешь хуже — будь судьбе благодарен… — И он настежь распахнул дверь, указывая Елли на выход.

Когда Елли, опустив голову, прошел мимо него, он затворил дверь и вернулся на свое место.

— Недаром он вчера возле дома во весь голос орал что-то, — заметил Чары садясь. — Лиса всегда перед смертью в свою нору воет…

История с Елли многому научила Покгена. После того бурного дня он уже не смотрел с таким недоверием на агронома, чаще, чем раньше, советовался с ним и с секретарем партийной организации. Еще за время болезни Покген немало думал о своем отношении к Хошгельды и пришел к выводу, что часто бывал неправ.

Уже на другой день, после изгнания Елли, агроном имел возможность убедиться в перемене, происшедшей с башлыком. Глаза у Покгена подобрели, в лице появилась мягкость, и встретил он Хошгельды приветливее обычного.

— Заходи, заходи, — обрадовался он. — А я уже сам собирался в правление идти, да вот бригадиры на дом явились, — указал Покген на сидящих у стены Курбанли Атаева, Нурберды-ага и Кюле Бергенова. — Покой мой оберегают…

— Надежда Сергеевна говорит, что выпустила вас вчера только по случаю важного дела, а так вам надо еще с недельку дома побыть, — сказал Хошгельды, поздоровавшись со всеми.

— А ты Надежде Сергеевне не верь. Ей если волю дать, так она и тебя, чего доброго, в санаторий отправит. Не зря говорится: лежать — в счет смерти, ходить — в счет жизни. Ну, а у меня к жизни большая жадность пробудилась.

Почти три месяца пролежал, зимой еще куда ни шло, а сейчас самый разгар работ, наступает.

И он забросал агронома вопросами — хорошо ли спланировали укрупненные участки, как идет ранне-весеннее боронование, следят ли должным образом за рассадой в парниках.

— Они разве скажут что-нибудь! — кивнул Покген на бригадиров. "Все в порядке, Покген-ага", "Не беспокойся, Покген-ага", "Сделано, Покген-ага", а как выйдут отсюда, так сразу между собой и поругаются, — засмеялся он. — Завтра же сяду на коня и все поля сам объеду.

— Вот и хорошо! — заметил Кюле Бергенов, которого недаром в колхозе прозвали "Кюле-Ворчун". — А то Хошгельды совсем нас без тебя замучил. Он еще больше к нам придирается, чем районный агроном Иван Андреевич. Тот в прошлом году, когда приезжал, всем недоволен был. И сады не так обрабатываем, и хлопчатник сеять не умеем, и пашем не вовремя. Хорошо Елли нам, бригадирам, тогда посоветовал, — вы, говорит, со всем соглашайтесь, а сами по-своему делайте. А теперь как быть, если Хошгельды те требования в десять раз увеличивает и сам за всем следит?

Но тут Курбанли Атаев, чья бригада соревновалась с бригадой Кюле Бергенова, выступил в защиту агронома.

— Ты, Кюле, всегда что-то нехорошее выкопаешь, — засмеялся он. — Твои слова напомнили мне притчу о том, как к одному человеку пришел просить осла богатый, но завистливый и скупой сосед. А человек тот уже обещал одолжить ишака бедной вдове. Вот он и говорит — не могу дать, нет осла дома, А осел в это время как заревет во дворе! Сосед, конечно, упрекнул хозяина — здесь, мол, твой осел. Ну, тут владелец ишака рассердился. У меня, говорит, уже борода седая, а ты моим словам не поверил, а какому-то ослу веришь. Значит, говорит, ты — невежа. Вот и такие, как ты, — словам Ивана Андреевича не поверили, хоть он и поседел, о нашей пользе заботясь, а к словам Елли охотно прислушивались.

— Потому и от "Светлого пути" отстали, — поддержал Атаева башлык. — Потому и переходящее Красное Знамя района из рук выпустили.

Кюле весь побагровел от негодования:

— Сама работа покажет, кто каков… — уклончиво ответил Курбанли.

Кюле еще больше рассвирепел и насупился.

— Выходит — я невежа?!.

— Ты зря, Кюле, усы топорщишь, — успокоительно произнес старый садовод Нурберды-ага. — Вместо того чтобы ученых людей слушаться и своих работников подтягивать, ты что ни день в правление со сплетнями являешься. То тебе кажется, что у Курбанли народ распустился, на работу опаздывает, а на деле — в твоей бригаде самая плохая дисциплина. То вдруг прибегаешь с новостью: "Хошгельды на врачихе женится!" — как будто правлению очень важно получать подобные сведения. То поднимаешь панику — не на чем удобрения вывозить, хотя всем известно, что как треснуло осенью колесо арбы у тебя на участке, так она до сих пор там и валяется.

— Сломалась арба — лентяю дрова, — с улыбкой произнес вошедший Чары Байрамов. — Что, пробирают тебя, Кюле? И правильно — за дело! Хуже всех к посевной подготовился…

Вслед за Чары появился Акмамед-ага с ведомостями и повел речь о переходе всех бригад на индивидуальную сдельщину.

— А Покген, слушая эти разговоры, чувствовал, как у него с глаз спадает темная пелена и перед ним снова открывается весь широкий мир, подвластный человеческой воле, мир радостного труда и близких сердцу забот. Он дал задания бригадирам, распорядился об отправке сена в пески и о вывозе удобрений на поля, приказал по совету Хошгельды начинать воздушное прогревание семян. Дал также указание ознакомить всех звеньевых с нормами индивидуальной сдельщины, и как можно скорее, чтобы сев провести уже по-новому.

— Завтра из района ветеринар приедет, — обратился он к Чары. — Хорошо бы тебе вместе с ним на окот выехать. Проверишь, как там тепляки ставят. Да Овезу передайте, пусть для своей бригады о горючем позаботится — пора тракторное боронование зяби начинать… — И, оглядев всех, он добавил то, чего раньше никогда не произносил. — Ну, какие еще будут предложения? Я ведь один всего не упомню, забыл, наверно, о чем-нибудь?

Чары предложил как следует оборудовать полевые станы, открыть там читальни и наладить снабжение полеводческих бригад горячей пищей, чтобы люди не тратили времени на обед дома.

Покген согласился. И тут же сам вспомнил о других недоделках. Доярок наметили, а кто будет вывозить с пастбищ молоко — не решили. И о посуде не позаботились — ведь в прошлом году из-за недостатка жбанов продуктивность фермы полностью не использовали. Да и о шелкопряде пора подумать. План сдачи коконов увеличен вдвое, — а червоводню не отремонтировали, дезинфекцию не произвели.

— Вспомните, как прошлой весной было. Червям уже в коконы завиваться, а тут на них болезнь напала. И все оттого, что должной чистоты не было.

По мере того как Покген перечислял предстоящие работы, глаза у него молодели, лицо оживлялось, жесты становились решительными, энергичными. Видно, очень он истосковался по любимому делу и ему уже не сиделось на месте.

Когда, наконец, все поднялись и стали прощаться, башлык задержал Чары-ага, агронома и секретаря правления.

— Потолковать надо, — объяснил он, внезапно нахмурившись, и вышел в другую комнату, чтобы тут же появиться опять со свертком чертежей в руках.

Накануне из Ашхабада прибыл проект нового поселка и смета на строительные работы. На чертежах все выглядела очень красиво, особенно панорама поселка с птичьего полета. Ровные ряды домов тянулись в обе стороны от полустанка, вдоль железной дороги, отделенные от нее широкой полосой зелени. В центре выделялись общественные здания — правление, сельсовет, школа, клуб, ковровая мастерская. Ближе к полям расположились хозяйственные постройки — гараж, навесы для машин, червоводня, склады, амбары, конюшни и коровники. По асфальтированным улицам, обсаженным деревьями, ездили автомобили, на площади, посреди большого бассейна, бил фонтан. С запада к поселку примыкал тенистый парк, изрезанный множеством дорожек и аллей, ведущих к стадиону. Проект предусматривал устройство пяти артезианских колодцев, водопровод, канализацию.

Несколько минут все трое безмолвно рассматривали чертеж. Первым нарушил молчание Хошгельды.

— Здорово! — восхищенно произнес он.

— Здорово-то здорово, — покачал головой Покген, — а придется от этой затеи отказаться.

— Почему же, вдруг, отказаться?

— А потому, что не по карману такая роскошь! — И он ткнул пальцем в смету.

— Так ведь у колхоза имеются большие накопления. Если к ним прибавить доход ближайших двух лет, мы покроем эту сумму.

Хошгельды незаметно для себя стал горячиться. Покген тоже. Глаза у них сверкнули, и они уже готовы были разругаться не на шутку. А Чары задумчиво курил, все еще разглядывая проект.

— Такую сумму сразу ухлопать! — негодовал Покген. — Да кому это нужно?!

— Как кому? Вам, мне, всем… — петушился Хошгельды. — Для чего же мы отчисляем деньги в неделимый фонд, как не для улучшения нашей жизни?!

— Ты меня словами не собьешь, — вконец разозлился Покген. — Какой же мы колхоз, если у нас не будет в банке приличной суммы? Да к нам в районе никакого уважения не будет! То ли дело, если про нас будут говорить: "Эта та самая артель "Новая жизнь", у которой такой солидный текущий счет…"

— Да на что нам, текущий счет?..

— Мало ли на что! Иметь запас никогда не лишнее, и на душе куда спокойнее. Заранее ведь всего не предусмотришь… А оттого, что деньги в банке лежат, их не убудет.

Спор явно зашел втупик, и оба, в поисках поддержки, повернулись к Чары.

— По-моему, вы оба не правы, — посмотрел каждому в глаза Чары. — Вот ты, Покген, часто говоришь: "Все, что делается в колхозе, все делается для урожая…"

— Это не Покген-ага сказал, это я ему когда-то сказал, — обиделся Хошгельды.

— Тем лучше — значит, вы оба так считаете. А послушаешь ваш спор — колхоз у вас сам по себе, а урожай сам по себе. Ведь неделимый фонд для того в первую очередь и существует, чтобы расширять артельное производство. А уж отсюда и оплата трудодня повысится и вся наша жизнь богаче станет. Ты, Хошгельды, йе с того конца к вопросу подошел. Красивый нам архитекторы проект составили, очень красивый — ничего не скажешь. А только если мы его примем, нам года три-четыре целиком на поселок работать придется. Понял, в чем вся штука? Фонтан — дело хорошее, прохладно от него, водичка журчит… Но прежде надо оросительную систему в порядок привести, новые поля напоить.

— Вот видишь! — обратился к смущенному агроному Покген. — И я говорю — ни к чему нам новый поселок.

— Да нет же! — резко взмахнул рукой Чары. — Ты, Покген-ага, стал не в меру пугливым. Ведь перенос поселка позволит нам увеличить хлопковый клин, расширить виноградники и бахчевые. Ну посуди сам — какая артели польза от того, что наши деньги будут без движения лежать? Спокойнее, говоришь? А ты покоя не ищи — тебя на самую беспокойную должность выбирали… Плох тот башлык, который деньгами сорит. Но и тот плох, кто не хочет и не умеет их тратить. Все дело, значит, в том, чтобы тратить их расчетливо, чтобы от такой траты и государству и колхозу выгода была. Вот и к строительству нового поселка надо так подойти…

— Что же ты предлагаешь? — подергал себя за усы Покген.

— Я предлагаю во всяком деле думать прежде всего о нашей главной задаче — укреплять артельное хозяйство. Если мы, к примеру, год-другой без асфальта поживем, да зато построим большую червоводню, так она быстро сама себя окупит. И гараж для легковых машин может подождать, а вот ферму давно пора расширить и строить ее нужно вдвое больше, чем нынешняя. Да и во всем так! У нас доходы с каждым годом растут, но пока еще медленно. А если мы ускорим этот рост, через пяток лет нам и канализация в домах под силу будет, и трибуны на стадионе выстроим, и многое другое.

— Увлекаться роскошью не надо?! — не то спросил, не то заключил Акмамед.

— Да, средства в строительство вкладывай, но так, чтобы они к тебе сразу возвращались продукцией. Соразмеряй, что к чему.

— А ведь правильно говорит! — обернулся к агроному Покген. — Разумно! Мы этот проект на три очереди разобьем… — хитро прищурился он.

— Приедет Ягмыр — еще посоветуемся. — Чары взглянул на часы и заторопился к себе на ферму.

Хошгельды и Акмамед-ага тоже поднялись и стали прощаться.

Секретарь правления и агроном направились в контору, чтобы уточнить с бухгалтером нормы выработки. По пути у них зашел разговор о Покгене и Чары.

— С малых лет дружат, — сказал Акмамед. — Помню, мальчишками еще всегда вместе держались.

— Покгену образование бы в свое время подучить, — мечтательно произнес Хошгельды, — из него большой работник вышел бы.

— Да, его жизнь не баловала, — согласился Акмамед. — Еще в юные годы из родного дома пришлось бежать.

И Акмамед-ага стал вспоминать давно ушедшие годы. Семья Оразовых считалась одной из самых бедных в селении. После долгих мытарств отцу Покгена удалось купить маленький клочок земли. Землей обзавёлся, но за воду платить оказалось невмоготу. А семья была большая, жить приходилось в долг. Дошло до того, что задолжали они местному баю десять пудов пшеницы.

Потом Покген ушел на заработки и привез с собой зерно — пудов пятнадцать или около того. Если бы он сразу отдал долг, дети в семье все равно остались бы голодными. Поэтому Покген привезенное зерно спрятал у Чары. Все было бы хорошо, да какой-то байский прислужник про это пронюхал. Бай вызвал к себе Чары и Покгена, стал их допрашивать я грозить обоим тяжким наказанием, если они не отдадут ему все привезенное зерно…

С грустью слушал Хошгельды эту печальную повесть давно прошедших лет. Звериные законы прежней жизни не укладывались в его сознании. Подумать только — если баю возвращали долг с опозданием на несколько часов после установленного срока, то он требовал уже не пятьдесят процентов надбавки, а все сто. Как могли люди мириться с этим?!

— Некоторые и не мирились, обрекали себя на скитания и бедствия в чужих краях… — ответил Акмамед и продолжал свой рассказ.

Не добившись ничего от обоих молодых людей, бай сам заявился к отцу Покгена и стал на него кричать, издеваться над стариком. Покген не стерпел и выгнал бая из кибитки. Тот сразу пожаловался приставу, и его всадники приехали в селение, чтобы упрятать бунтовщика в тюрьму. Но Покген не дался им в руки, сумел скрыться.

Он некоторое время скитался в поисках куска хлеба, жил в Мары, потом в Байрам-Али. В ту пору шла война против Германии, и текинцев стали брать в кавалерию. Записали и Покгена. На фронте он подружился с хорошими людьми. Русские раскрыли ему глаза на царские порядки. В родные края он уже вернулся большевиком и сражался здесь против белогвардейцев, англичан и басмачей, отстаивая советскую власть, которая сделала таких, как он, бедняков полноправными людьми.

— А что тогда с Чары-ага произошло? — спросил Хошгельды.

— Чары тоже не стало житья от бая, и он подался в Баку. Там он несколько лет работал в порту грузчиком, потом на промыслах. Служил в Красной Армии, участвовал в гражданской войне, на партийной работе был. А незадолго до коллективизации попросился сюда — домой-то ведь каждого тянет… Ну, да это время ты и сам уже помнишь… — закончил Акмамед.

Остаток пути они прошли в молчании. Акмамед-ага невольно погрузился в воспоминания юности, а Хошгельды думал о том, насколько его сверстники счастливее своих отцов. Какие просторы открыты перед нынешней молодежью, особенно теперь, после победы над фашизмом, когда все силы советских людей направлены на созидание и творчество!

"Только бы отстоять мир! Только бы обуздать новоявленных фашистов там, за океаном…"

Они уже подошли к конторе, когда мимо них промчался открытый "газик". Из-под тента им помахал папахой не кто иной, как Покген. С ним рядом они заметили еще одного человека.

— Не усидел! — улыбнулся Акмамед.

— С кем это он? — провожая взглядом машину, спросил Хошгельды. — Не с Иваном ли Федоровичем?

— Кажется, с ним… Разве разглядишь на такой скорости.

Весна принесла радость и Бахар. В тот сверкающий, напоенный ярким светом день, она в числе других девушек стояла у дверей районного клуба и вот тогда-то внезапно ощутила всю прелесть пробудившейся жизни. Ради торжества подружки принарядились — их яркие шелковые платья словно состязались с орнаментом вытканных ими ковров, столько в них было вкуса, так тонко были подобраны цвета и украшения.

Тут собрались представительницы от всех ковровых мастерских района, и было от чего волноваться девичьим сердцам — сегодняшний смотр должен определить результаты соревнования и по достоинству оценить их мастерство. Кому-то достанутся премии, а одной из всех суждено занять первое место по району.

Растворились двери, и вся громкоголосая щебечущая стайка колхозных искусниц очутилась в большом светлом зале, предназначенном для выставки. Каждой хотелось вывесить свой ковер на видном месте, чтобы на него выгодно падал свет, чтобы он сам привлекал внимание, чтобы к нему невольно устремлялись взгляды.

Мысленно оценивая преимущества того или иного простенка, ковровщицы разбрелись по обширному помещению.

Среди девушек и молодух, или, как говорят в Туркмении, — гелин, — выделялась одна женщина постарше. Очки придавали ее морщинистому доброму лицу выражение строгости и проницательности, а полушелковое платье — совсаны — с длинным широким поясом из белой бязи подчеркивало неторопливую размеренность и деловитость ее движений.

Это была Гозель Клычева — руководительница ковровой мастерской колхоза "Новая жизнь". Выбирая подходящее место для работ своих питомниц, она окинула взыскательным взглядом противоположную входным дверям стену, и выбор ее остановился на свободном участке.

Она обратилась к Бахар, стоявшей возле сложенных в углу ковров.

— Неси сюда, Бахар, мы тут расположимся, — приветливо сказала она.

Бахар одобрительно улыбнулась, сверкнув белой полоской ровных зубов.

— Скорее, скорее, Бахар, — торопила ее Гозель-эдже, — пока это место никем не занято…

Они раскатали свернутые в трубку ковры и принялись за дело. Их ловкие, привычные к труду руки так и мелькали в воздухе. Бахар мгновенно понимала, как хочет руководительница разместить ковры, чтобы они лучше дополняли друг друга гармоническим сочетанием орнамента и цвета.

Когда все было готово, Гозель-эдже отошла на несколько шагов и окинула придирчивым взглядом общую картину. Она приказала немного подтянуть середину центрального ковра и слегка опустить край у соседнего.

— Так, так, — приговаривала она. — Еще немного… Теперь там неровно… Тебе, наверно, кажется, что я просто придираюсь, мол, не век им тут висеть… повыше-повыше!.. Вот так хорошо… а того не понимаешь, что комиссия дай бог чтобы на пять минут здесь задержалась. Значит, надо сразу произвести на нее впечатление, показать товар лицом…

К ним подошла высокая смуглая женщина с седыми волосами. Бахар видела ее впервые. Но Гозель-эдже поздоровалась с ней, как со старой знакомой. Очевидно, пришедшая тоже возглавляла мастерскую какого-нибудь колхоза.

Не спросив у Гозель-эдже разрешения, она стала ощупывать вывешенные ковры, и на лице ее появилось недовольство.

— Палас — это палас, а ковер — это ковер, — ворчала она вполголоса. — Жесткие какие!.. Их хоть на крыше расстели, хоть на стенку повесь — все равно паласами останутся… Ну, да комиссию не проведешь, она всему цену знает… На наши хочешь взглянуть? — добавила она тоном снисходительного превосходства.

— Не пристало нам, Гюльсум, приходить сюда со скверными помыслами, — мягко ответила Гозель-эдже. — Лучше, чтобы с наших уст слетали сегодня добрые пожелания.

— Я же не виновата, что у тебя такие ковры, — не захотела мириться Гюльсум-эдже.

Бахар, слушавшая весь разговор, буквально страдала от стыда за эту седоволосую и, казалось бы, умудренную жизнью, а на деле — мелочно-завистливую женщину. К счастью, люди вокруг были заняты своим делом и не прислушивались к ее словам. Только одна миловидная гелин, чей ковер висел по соседству, не выдержала и вмешалась:

— Вы, Гюльсум-эдже, неправильно понимаете социалистическое соревнование. Мы должны радоваться и гордиться успехами друг друга, а не ссориться. Славы на всех хватит, было бы мастерство…

Гульсум пробурчала в ответ что-то неразборчивое и поспешно отошла.

Вскоре помещение стало наполняться посетителями. Традиционная весенняя выставка ковров привлекла большое количество народа — чуть ли не весь город стремился полюбоваться творениями искусных мастериц из окрестных колхозов.

Зрители переходили от ковра к ковру, неторопливо двигаясь вдоль стен, на ходу обмениваясь впечатлениями. Обойдя всю выставку, знатоки возвращались к тем коврам, которые понравились им больше других, чтобы рассмотреть их подробнее, насладиться богатством красок, изяществом узора, выразительностью и цельностью общего замысла. Возле некоторых ковров уже завязывались беседы и споры.

В каждой такой группе находилось три-четыре истинных ценителя, которые детально разбирали достоинства понравившегося им ковра и, обращаясь за поддержкой к публике, сравнивали его с другими, вспоминали прошлые выставки, называли имена прославленных мастериц. Но люди не спешили с окончательными выводами, они хотели утвердиться в своем мнении и сделать выбор после того, как лучшие ковры будут рассмотрены самым внимательным образом, до последней ворсинки, до мельчайшего, едва заметного штриха.

Образовалась такая группа и возле сокровищ Гозель-эдже.

— Прекрасная вещь! — указывая на центральный ковер, восхищался незнакомый ей человек с красным флажком на лацкане пиджака. — Обратите внимание, какое совершенство рисунка и какая техника выполнения!..

— Да, это истинное произведение искусства… — отозвался другой, судя по блокноту и автоматической ручке представитель республиканской газеты. — Нигде в мире не ткут таких красивых ковров, как в наших краях. Туркменские ковры всегда славились на базарах Стамбула и Мекки, Багдада и Бухары. Подобной выделки вы нигде не встретите…

— Не в одной выделке дело, — вмешался в разговор приехавший из Ашхабада художник. — Гораздо важнее, что в творениях наших мастериц отражена душа народа. Смотришь на такой вот ковер и понимаешь, что в наше время этот древний промысел стал подлинно Национальным искусством, и притом искусством свободным, радостным…

А люди все подходили и подходили, и вскоре Гозель-эдже и Бахар с удивлением заметили, что их окружает большая толпа. Другие группы заметно поредели или вовсе растаяли.

— …Что замечательно, — обратился к художнику человек с красным флажком на лацкане, — так это умение выразить в строгом узоре, вроде того, что мы видим перед собой, — указал он на стену, — особенности окружающей нас жизни. Вон тот рисунок, если не ошибаюсь, зовется "гыяк"? — спросил он у Гозель-эдже. И, получив утвердительный ответ, продолжал. — Ведь это — первые весенние травы… А вот этот — "куш-ызы" — птичий след…

— В самом деле! — согласился журналист. — Будто на влажном песке остался след птичьей лапки.

— А те черные точки, парами рассыпанные по светлому фону, — добавил его собеседник, — называют "птичий глаз", а белые полоски по краю — "зубы верблюда".

Кто-то вспомнил пендинский узор, напоминающий распустившийся в саду цветок и названный "салорской розой".

— А на побережье Каспия, — заметил журналист, — можно увидеть иные темы: темный фон и по нему светлые многоугольники. Так и кажется, что по синеве морской легко скользят лодочки-таймуны. Или еще: среди радужных цветов разбросаны морские якори…

— Туркменские ковры читаются, как волшебная книга, написанная старинными письменами, — задумчиво проговорил художник. — Вы словно видите зубчатые стены древних крепостей с бойницами и высокими башнями; через песчаную пустыню проходят караваны верблюдов; а потом вдруг возникают красные лепестки граната и нежные цветы персика, сверкает беспредельной синевой море, вдали темнеют горные хребты…

Они вспомнили известные ковры-картины — "Конный пробег Ашхабад — Москва", "Дружба народов", вспомнили и гигантский ковер-занавес, изготовленный туркменскими мастерами для московского Большого театра, потом снова вернулись к образцам, выставленным колхозом "Новая жизнь". Больше всего восхищенных отзывов пришлось на долю большого ковра, висевшего в центре.

— Кто бы мог подумать, что строгий традиционный орнамент может отразить столь убедительную красоту духовной жизни человека, богатство его чувств, благородство его натуры! — говорил художник. — Из-под чьих рук вышло это совершенство вкуса и гармонии? — обратился он к Гозель-эдже.

Гозель-эдже молча кивнула в сторону Бахар.

Десятки глаз устремились на смущенную девушку.

— Золотые руки! — воскликнул кто-то.

Бахар попыталась было ускользнуть, затеряться в толпе, да не тут-то было. Журналист вспомнил о своих обязанностях и мигом завладел ею. Быстро записывая что-то в блокнот, он засыпал ее вопросами: кто она, — простая колхозница, так ведь? Давно ли занимается ковроделием, — очевидно с малых лет, не так ли? Кто ее обучал, — верно, родная мать? да? Какие у нее планы на будущее, — скорее всего — выткать большой, большой, самый большой в мире ковер — правильно? И так далее, и тому подобное.

Бахар сдержанно и кратко отвечала, стараясь как можно скорее избавиться от всеобщего внимания.

Да, — она простая колхозница и учится в заочном педагогическом институте. Да, впервые она подошла к станку еще девочкой. Да, она переняла необходимые навыки у матери, а та в свою очередь у бабушки…

— Из поколения в поколение? — подсказал журналист.

— Наверно, так, — согласилась Бахар и тут же поспешила пояснить, что главной своей учительницей считает Гозель-эдже. Вот у кого действительно стоит поучиться!..

— А как вы красите шерсть? Если это не тайна, конечно! Откуда вам доставляют такие краски?..

Удивленная и растерянная, Бахар обернулась за помощью к своей руководительнице. Что они от нее хотят?!

— У нас в колхозе пока что нет специального производства красок, — не без иронии ответила Гозель-эдже. — Все мастерские района получают цветную шерсть с одного склада. Вы, верно, путаете окраску ниток с подбором цветов…

— Ремесло с искусством, — заметил художник.

— Каждый цвет хорош на своем месте, — убежденно закончила Гозель-эдже, — лишь бы труд ковровщицы был честным, искренним, идущим от сердца…

— Да, да! — быстро закивал головой журналист. — Труд, как творчество, труд, как потребность… Но ведь одним трудом без красок ковра не создашь…

— Как сказать? — поглядела Гозель-эдже в сторону седоволосой Гюльсум. — По мне, так можно выткать красивый ковер даже из шерсти природного цвета. Душу высказать можно и темными нитками, была бы душа светлая…

Гозель-эдже умолкла, словно вспомнив о чем-то неприятном, но зрители попросили ее рассказать поподробнее о мастерской. которую она здесь представляла.

— Чего ж тут рассказывать — мастерская как мастерская, — говорила она, теребя в руках концы своего белого пояса. — Образцы нашей работы — вот они, перед вами. А выбор вы правильный сделали — этот ковер и впрямь лучший у нас. Краски на всех одинаковые, а труд здесь особый, как бы его назвать вернее — душевный, что ли…

— Вдохновенный… — подсказал журналист, не поднимая глаз от блокнота.

— Тут и ворс погуще, и орнамент красивее, — продолжала Гозель-эдже. — Ведь умение ткать ковры — все равно, что умение дестаны слагать, а может, и еще более редкое призвание человеческое. Тут и руки твои, и сердце твое, и мысли, и стремления, и глаза, и чувства, и прошлое твое, и будущее — все должно воедино слиться… Иной раз, все как будто ладно и придумано хорошо, и рука наметана, и глаз зоркий, а что-нибудь да подведет. То ли сердце твое ожесточилось черной завистью, то ли в себя человек ушел, о людях перестал думать, то ли былые невзгоды от него завтрашний день заслонили, то ли стремления и мысли его от времени отстали. Всякое ведь бывает. Вот тогда-то краски и блекнут сами собой.

— Так, так, так!.. — поощрительно произнес журналист, быстро покрывая словами страничку за страничкой.

— Но и гордость у нас тоже должна быть, — высоко подняла голову Гозель-эдже, — только справедливая, добрая, сознательная. В соревновании каждому хочется победить. Да умей сделать так, чтобы твоя победа всем на пользу пошлд. Кругом вроде как соперники твои, а ведь все мы общее дело делаем. Если найдется тут такой ковер, что скажет нашим: "А ну-ка, посторонитесь, сегодня я впереди", — что ж, значит есть нам чему у соседа поучиться. А если наш верх возьмет — к нам добро пожаловать, все расскажем, все покажем и успехов на прощание пожелаем. Без этого и в победе радости нет…

Стоящая поодаль Гюльсум-эдже нервно теребила свой темный кушак и ревниво поглядывала на толпу, собравшуюся у ковров артели "Новая жизнь".

"Не иначе, как у этой Гозель при себе талисман из кожи гиены, которым она приворожила всех этих людей", — думала завистливая женщина.

На лице у нее было написано такое недовольство, она так откровенно выказывала свое презрение к сопернице, что Бахар едва не расхохоталась, посмотрев на нее.

После полудня пришла комиссия по подведению итогов соревнования. Один из членов комиссии подошел к Гозель-эдже.

— Вас тоже ввели в состав комиссии, — обратился он к ней. — Присоединяйтесь к нам, ваше мнение будет одним из самых авторитетных.

Но Гозель-эдже стала всячески отказываться от этой высокой чести.

— Нет, сын мой, — говорила она. — Люди посчитают, что я пристрастно сужу, и затаят обиду. Найдутся такие, что заподозрят меня в злословии против них. Лучше уж я в стороне побуду.

— Но вы нам нужны как специалист. А кроме того — это решение районных организаций, — настаивал молодой человек.

Гозель-эдже покорилась, но твердо решила молчать.

Комиссия начала обход. Впереди, рядом с председателем, шел секретарь с тетрадью в руках и сообщал краткие сведения о каждой мастерской — такого-то колхоза, план выполнен на столько-то процентов, руководит такая-то. Затем происходил осмотр и краткий обмен мнениями. Потом двигались дальше — впереди председатель и секретарь, позади всех — молчаливая Гозель.

Так они дошли до ковров Гюльсум-эдже, которая, не дав никому раскрыть рта, сразу предъявила председателю претензии.

— Я не согласна с комиссией, — заявила она. — Тут я вижу Гозель-эдже с вами ходит. У нее свои ковры здесь висят. Она о других будет только дурное говорить.

Председатель нахмурился и ответил, что он учтет это замечание. Всем стало неловко, и на этот раз ковры осматривали молча. Лишь молодой человек не выдержал и сказал:

— Ваши ковры, Гюльсум-эдже, сами за себя дурное говорят. Вы только взгляните сюда — ну разве у хорошего ковра края могут быть такими неровными? А здесь даже близорукий человек заметит, что узор спутан. Да и план вы не выполнили. Зачем же попусту людей чернить?

— Вот всегда так, — пробурчала Гюльсум. — Коня куют, а ишак тоже ногу поднимает. Молод еще мою работу судить…

Гозель-эдже не произнесла ни слова и отошла. Другие члены комиссии двинулись за ней. И еще раз она не стала дожидаться остальных — это когда комиссия надолго задержалась у ковров колхоза "Новая жизнь". На вопросы пришлось отвечать Бахар, чем она была немало смущена.

Комиссия дважды обошла весь зал и остановила свой выбор на коврах пяти мастерских, в том числе и мастерской колхоза "Новая жизнь", взыскательно отобранных из всей выставленной продукции. Их сняли со стен и разостлали посреди помещения в пять рядов. А Гюльсум-эдже, никого ни о чем не спрашивая, тоже сняла три своих ковра и постелила их рядом с отобранными. Члены комиссии сделали вид, что не заметили ее суетливых действий, и ничего ей не сказали. Они обменивались короткими репликами и придирчиво разглядывали работу этих мастерских.

Кругом воцарилась тишина. Стоявшей поодаль Бахар казалось, что все слышат, как громко бьется у нее сердце. Она взглянула на свою руководительницу и поняла, что Гозель-эдже тоже до крайности взволнована предстоящим решением, настолько, что она незаметно отошла в сторонку и присела на стул.

Члены комиссии посовещались и попросили ковры двух мастерских повесить обратно.

— И эти тоже заодно уберите, — указал председатель на ковры Гюльсум-эдже.

Остались три ряда, но через некоторое время один из них отодвинули в сторону.

— Третье место, — догадался кто-то из людей опытных в таких делах.

Теперь предстояло сделать выбор между двумя мастерскими двух издавна соревнующихся колхозов — "Светлый путь" и "Новая жизнь". Красивая гелин, представительница "Светлого пути", от волнения не находила себе места. Наконец она не выдержала, присела возле Гозель-эдже и спрятала голову у нее на груди. Так они сидели не двигаясь, пока члены комиссии подробно обсуждали их работу, особенно расхваливая ковер, вытканный Бахар. Прошло минут десять, прежде чем комиссия пришла к окончательному выводу.

— Первенство присуждается мастерской колхоза "Новая жизнь", которой руководит товарищ Клычева, — громко провозгласил председатель, положив руки на ковры Гозель-эдже. — Лучшим признан ковер, выполненный мастерицей Бахар Оразовой.

Раздались аплодисменты, потом какие-то выкрики, но Бахар уже не могла разобрать, что там происходит, потому что сама не заметила, как выскользнула за дверь, и пришла в себя, только очутившись во дворе.

Но вот в зале водворилась тишина, и она прильнула к окну.

— Второе место заняла мастерская колхоза "Светлый путь", — председатель назвал фамилию красивой гелин, и та принялась радостно тормошить Гозель-эдже.

А Гозель-эдже, казалось, приросла к стулу и смотрела куда-то вдаль. У нее перед главами проходили вереницей дни, полные неустанного труда, целый год, посвященный любимому делу. Сколько было хлопот с молодежью, сколько терпения и настойчивости пришлось проявить ей. И вот пришла заслуженная награда!

Комиссия удалилась для оформления результатов соревнования. Публика тоже стала расходиться. Зал постепенно пустел.

Красивая гелин из "Светлого пути" нежно поглаживала ковер, вытканный Бахар, и, не скрывая своего восхищения, говорила, обращаясь к Гозель-эдже:

— Наши ковры не уступят вашим. Но этот! Недаром он признан лучшим. Ах, как он прекрасен!

Гозель-эдже согласилась с ней:

— Да, если бы не Бахар, результаты могли бы быть иными. А где она, кстати?..

Тут к ней подошла с поздравлениями Гюльсум-эдже и отвлекла ее мысли. Гозель-эдже подумала было, что седоволосая женщина лишь воспользовалась случаем, чтобы продолжать свои нападки. Но вид у Гюльсум-эдже был смущенный, и слова поздравления звучали искренне.

— Ты не сердись на меня, Гозель, — говорила она. — Я была неправа и вела себя недостойно. Мне у тебя учиться надо, а я возомнила о себе много и тебя даже в колдовстве заподозрила. Что же делать, если ты и впрямь волшебница, — улыбнулась Гюльсум-эдже.

— Приезжай к нам, посмотришь, как мы за станками ворожим, — дружелюбно отозвалась Гозель-эдже. — Приезжай да девушек своих прихвати. У них глаза молодые — мигом все схватят.

— Спасибо, обязательно приеду!.. А сейчас пойду перед комиссией извинюсь. И что это на меня сегодня напало — сама не знаю? — удивленно сокрушалась Гюльсум-эдже. — Старая я — вот у меня в душе черные нитки со светлыми переплелись, никак распутать не могу… — грустно развела она руками. — Все от этого, наверно…

А Бахар уже стояла теперь на крыльце, окруженная толпой почтительно глядящих на нее девушек. Ей бы давно уже полагалось вернуться в зал и помочь Гозель-эдже свертывать ковры, но здесь было так хорошо и привольно, так весело светило весеннее солнце, так легко слетали с языка шутки и так манила уходящая вдаль дорога, что никак невозможно было заставить себя уйти.

Только когда к зданию клуба подъехала машина и шофер "Новой жизни" помахал ей из кабины рукой, она вбежала в зал, расцеловала свою наставницу и быстро связала ковры в удобный тюк — все, кроме своего, который должны были отправить в Ашхабад на областную выставку.

— Да дочь моя, — говорила по пути домой Гозель-эдже, — если бы не твой ковер, не видать нам первенства. У тон гелии из "Светлого пути" есть чему и нам поучиться…

Солнце уже заходило, когда машина въехала в селение и остановилась у дверей мастерской. Все ковровщицы высыпали на улицу и, как это принято в таких случаях, закричали:

— Волки или лисицы?

— Волки, волки! — успокоила их Бахар. — Первое место за нами!..

Девушки бросились к своей руководительнице и вынесли ее на руках из машины. А она только указывала на Бахар и тщетно силилась объяснить что-то.

Прошло несколько дней. Ликование ковровщиц уже улеглось. Для Бахар снова потянулись трудовые будни с напряженной работой в мастерской, с вечерними занятиями дома.

Сегодня она, как всегда, с самого утра не отрывалась от дела и только в полдень глянула на большие стенные часы.

— Ещё пятнадцать минут можешь спокойно ткать, — сказала она себе, — а потом часы сами заговорят…

В помещении мастерской было тихо, только слышались неизменные удары гребня, привычно позвякивали ножницы, да изредка соседки обменивались короткими замечаниями. Все были поглощены работой. Мерно двигались руки и в такт им подпрыгивали на натянутой основе разноцветные клубки. Пестрые одежды девушек, красочные орнаменты, яркие мотки ниток — все это придавало мастерской нарядный вид.

Орудуя гребнем, Бахар думала о предстоящих экзаменах. Летом она во что бы то ни стало перейдет на очное отделение и с осени уедет в город, чтобы в будущем году закончить институт. Жалко, конечно, бросать мастерскую, где она добилась таких успехов, и с подругами расставаться не хочется, но завершить образование надо. А, может быть, это и к лучшему — уехать отсюда и не видеть больше Хошгельды. Он даже не удосужился поздравить ее. Надежда Сергеевна и та поздравила, а Хощгельды…

Впрочем, какое имеет отношение одно к другому. Бахар поймала себя на том, что подумала так по привычке, просто потому, что когда-то от кого-то слышала о женитьбе агронома на врачихе. Это было давно, с тех пор многое изменилось, слух этот заглох, да и Надежда Сергеевна уже месяца два как переехала от Пальвановых и живет отдельно. Почему же она, Бахар, избегает Хошгельды, в чем он провинился перед ней?

Из разговоров с Надеждой Сергеевной, которая и теперь часто к ним заходила — уже не столько к выздоровевшему отцу, сколько к ней самой, — Бахар могла заключить, что эта скромная и приветливая женщина меньше всего думала о Хошгельды, а если и думала о ком-нибудь, то скорее о Ягмыре Сахатове. Да и секретарь райкома тоже не оставлял ее без внимания. Не было, кажется, случая, чтобы, побывав у них в колхозе или проезжая мимо, он не встретился с Надеждой Сергеевной.

"Опять я не о том, — с досадой подумала Бахар, склонившись над работой. — Но все равно, что касается Хошгельды, то я его и видеть не хочу! — старалась уверить она себя. — А почему собственно? Что произошло? Да ничего, — не хочу, и все! Я еще ему докажу… — Что докажет, она так и не решила, но все-таки в этой мысли было какое-то удовлетворение. — Вот окончу институт, а там жизнь по-другому пойдет…

Раздался бой часов. Все подняли головы и взглянули на циферблат. Двенадцать. Вот и перерыв. Как быстро прошло время!

Мастерицы, потягиваясь и разминая утомленные руки, вставали из-за станков. Помещение сразу наполнилось женскими голосами, веселыми восклицаниями, девичьим смехом. Каждой хотелось взглянуть на работу соседок, сравнить их успехи со своими, посоветоваться, узнать, кто сколько сделал, а при случае и помочь подруге.

Обычно во время перерыва Гозель-эдже останавливалась возле какого-либо станка и, обращаясь ко всем мастерицам, разбирала достоинства и недостатки работы, объясняла, как нужно делать дальше, подбирала подходящую по цвету нитку, указывала, где надо подправить узор. Три четверти жизни посвятила она любимому делу, и не удивительно, что ее авторитет был очень высок не только среди ковровщиц, но и вообще среди жителей селения.

Последнее время Гозель-эдже сама уже не могла ткать ковры — глаза быстро утомлялись, — и она стремилась вложить весь свой многолетний опыт в руки мастериц, передать им нужные навыки. Даже в редкую минуту отдыха, присев на свое место, в углу, где лежал ее маленький коврик, и сдвинув на лоб очки, она в мыслях своих продолжала ткать чудесные узоры и, подобно старому садоводу, любовно оглядывала выращенный ею сад. Но обычно это длилось недолго, очки съезжали на свое место, она снова поднималась и опять обходила ряды, неизменно оказываясь там, где требовалась ее помощь.

Но сегодня коврик в углу был пуст — Гозель-эдже ушла в правление и оставила вместо себя Бахар, которую считала своей первой помощницей.

Мастерицы с чайниками в руках потянулись во двор, где кипели два больших желтых самовара. Потом все расположились в комнате отдыха и принялись завтракать.

Бахар быстро поела и развернула газету. Так уже издавна повелось, что она во время перерыва читала что-нибудь вслух. Сегодня она прочла подругам большую статью в защиту мира, опубликованную в республиканской газете.

Слушали ее со вниманием. Статья была хорошо написана, там говорилось о роли советских женщин в борьбе за предотвращение новой мировой войны, о трудовых подвигах туркменских колхозниц. Все разговоры умолкли, и звонкий голос Бахар звучал в наступившей тишине особенно отчетливо.

Когда она отложила газету, одна из пожилых мастериц спросила, кто это так интересно написал. Бахар объяснила, что автор статьи — туркменская писательница, и назвала ее фамилию.

— Женщина, значит? — удивилась другая мастерица, тоже из тех, что постарше.

— А что, разве нет таких женщин, которые умело держат в руке перо? — вмешалась жена Овеза — маленькая Акчагюль.

— И не только перо, — добавила Нартач, дочь Чары Байрамова. — У нас есть женщины, которые водят самолеты.

— Да и наша Бахар во время войны водила трактор, — добавил кто-то.

— Молодые все теперь могут, — со вздохом сказала пожилая мастерица. — А вот таким, как я, не пришлось в юные годы учиться.

— Наша Гозель-эдже и сейчас учится, — ответила ей бойкая Нартач. — Зайдешь к ней вечером, а она над книгой сидит, пальцем по строчкам водит, читает историю партии… Учиться никогда не поздно… Если хотите, я скажу Овезу, кто-нибудь из комсомольцев будет с вами заниматься… — И, не дожидаясь ответа, Нартач воскликнула. — Не нужно и Овеза просить! Завтра же приду к вам с учебником и ручаюсь, что к осени будете сами читать книги, не хуже Гозель-эдже.

— Куда мне до нее, — ответила пожилая женщина. — Она не только черное по белому написать может, но и за станок сядет, — все, что на сердце, расскажет.

— У нее любое дело ладится. Недаром ее в партию приняли, — задумчиво произнесла другая женщина. — Наверно, и она могла бы в газете писать.

— Я хоть и не знаю ту гелии, что написала так правильно про мир, но уверена, что она тоже и в партии состоит, и красивые ковры умеет ткать. Иначе откуда бы ей взять такие хорошие слова?

— Пэ статье видно, что она свое дело изучила до того самого места, где наука уже кончается и дальше ничего нет.

Нартач не удержалась и залилась смехом.

— У науки нет конца, — попыталась объяснить она. — Всего никто знать не может…

— Видно, наши девушки все знают, раз они позволяют себе, смеяться над словами старших, — обиделась пожилая женщина.

Бахар незаметно вмешалась в разговор и быстро восстановила спокойствие, попросив пожилую мастерицу рассказать что-нибудь о своей прежней жизни. Та вдруг сжала кулаки и гневно произнесла:

— До самой смерти его не забуду! Бессовестный…

И она рассказала грустную повесть о том, как местный бай забрал у нее все имущество, вплоть до единственного ковра, который ей так удался, как потом ни один другой. Это был такой красивый ковер, что она решила во что бы то ни стало сохранить его для себя. Он был отрадой в ее невеселой жизни, а бай ни с чем не посчитался и отобрал его. И все за несколько пудов пшеницы, одолженной в трудное время.

— Это было в том году, когда пришла саранча, не та саранча, что была потом, а та, что раньше, когда еще не делили воду…

Тут ее соседка тоже не удержалась от воспоминаний.

— Вы, молодые, ничего этого не знаете, — говорила она. — А я вот послушала, что эти самые американцы из-за прибыли воевать хотят, и сразу о прежней нашей участи подумала. Помню, вышла я замуж в год песчаной бури, а семья у мужа была бедная, бедная, и свекровь мне ни минуты отдыха не давала. Взяли мы тогда у бая три козы в долг, хотели чал делать из козьего молока. А козы оказались больными. Тут мы совсем в долгах запутались. Козы худели, а долги росли со сказочной быстротой, как будто мы не три козы у него одолжили, а все пятьдесят. А когда скот дешевел, бай эти долги переводил на зерно или на чай. Все мое приданое ушло к нему, и все ковры, которые я ткала, тоже он забирал, а расплатиться все равно никак не могли. С тех пор моя свекровь до самой смерти коз ненавидела, считала, что от них все беды. А мне тогда казалось, что все напасти оттого, что я не послушалась матери и вопреки ее воле сделала себе перед замужеством желтый халат. Он будто бы несчастье приносит. Хорошо, его потом теленок сжевал…

Бахар печально покачала головой и сказала:

— И козы не виноваты, и желтый халат ни при чем. Каждый теперь знает, что источником всех бед были баи.

— Ну да, милая Бахар, ты это правильно говоришь, тут и спорить нечего. Но ведь тогда по-другому казалось… Это теперь, когда над человеком беда не висит и всего у него вдоволь, он сам свою судьбу решает, а тогда всюду ему враг чудился, потому-то люди разным приметам и верили.

Потом разговор коснулся других тем, в комнате стало шумно, опять послышался смех.

— А вон Вюши едет, глядите! — воскликнула одна из девушек, сидевших у окна. — Зайди к нам, Вюши! — помахала она ему рукой.

Вюши сегодня вырядился в белую папаху и красный шелковый халат. Он возвращался из города, куда его вызвали по делу Елли к прокурору, и он воспользовался случаем, чтобы покрасоваться перед народом во всем своем великолепии, даже захватил с собой ружье.

Сейчас он что было мочи гнал велосипед, зная, что на него устремлены восхищенные девичьи взоры, и в своем шелковом халате был подобен летящему раскаленному угольку.

Вот он пересек по мостику арык, завернул во двор и, лихо проехав между двумя кипящими самоварами, соскочил на землю, едва, впрочем, не опрокинув один из них.

— Да, уж теперь посмеемся вволю! — заметила Нартач, и в глазах у нее промелькнул шаловливый огонек.

А Вюши, хоть и чувствовал себя героем — шутка сказать, сам прокурор с ним советовался, — тем не менее боязливо спросил:

— Гозель-эдже здесь?

Он побаивался Клычевой, и если бы не она, все свободное время проводил бы в мастерской, где было столько хорошеньких девушек и гелин! Строгая Гозель-эдже обычно прогоняла его — сам ничего не делаешь и другим мешаешь! А Вюши больше всего в жизни не любил, когда о его недостатках говорили в присутствии девушек. Но сейчас они поспешили его успокоить и, предвидя веселый разговор, наперебой закричали:

— Заходи, Вюши! Заходи, дорогой! Гозель-эдже нет, и неизвестно, когда придет! Не бойся!..

Он прислонил велосипед к стене, поправил ружье и вошел в помещение.

— Салям алейким! — важно произнес он. — Желаю вам не знать усталости! Как идут дела?

— Желаем тебе долгой жизни, дорогой Вюши. Ничего, дела идут. Что там относительно Елли говорят? — обступили его девушки.

Услыхав имя Елли, он принял горделивую позу и сказал:

— Прошу в моем присутствии об этом человеке не упоминать. — И, перейдя на серьезный тон, добавил. — Он сейчас в городе околачивается — все районные организации заявлениями наводнил. Это такой жулик оказался — сам шайтан не мог бы с ним тягаться. На ходу подметки срезал, даже чурек, брошенный собакам, и то норовил украсть.

— А мы-то и не знали! — всплеснула руками пожилая мастерица.

— Теперь вам всем будет известно, можете не сомневаться, — заверил ее Вюши, с видом победителя, оглядывая девушек. — От Вюши ничто не укроется, даже о чем змея думает под седьмым слоем земли. Нет такой вещи, до которой Вюши не докопался бы.

— Молодец, Вюши, — сказала Нартач. — Только ты редко стал навещать нас. Знаешь, как Бахар по тебе скучает? Каждый день спрашивает, почему это Вюши не приходит. Ты только взгляни на нее — прямо извелась девушка и нам покоя не дает…

Все рассмеялись.

— А ты почему с ружьем в город ездил? — спросила Бахар. — Боялся с Елли столкнуться?

— Да нет, думал в дороге поохотиться, — смущенно ответил Вюши и тут же стал торопливо рассказывать про охоту на волков. — Эти гелекурты, оказывается, с Елли в заговоре были. — вспомнил он слова Чары.

— Как это? — удивилась пожилая мастерица. — Что же этэ за гелекурты?

— Самые обыкновенные гелекурты — степные волки, только большие очень, с ишака величиной. Что ж тут непонятного? — важничал Вюши.

— Как же это Елли с ними договориться сумел?

Вюши даже глазами заморгал: какие бестолковые бывают люди!

— Ну уж, если все объяснять, так и целого дня не хватит, — зашагал он по комнате. — Елли ведь на всякие хитрости способен… Но только нашлись и похитрее его, — добавил он внушительно, остановившись возле стола.

— Вюши, миленький, а сколько ты тогда этих гелекуртов уничтожил? — лукаво переглянувшись с Бахар, спросила Нартач. — Уж не меньше десятка, наверно?

Вюши стыдно было сознаться, что он подстрелил всего лишь одного волка, и он сделал вид, что не расслышал вопроса.

— Я вам, верно, помешал, — вы тут завтракаете, — забеспокоился он. — Вы кушайте, кушайте…

— Нет, правда! — не отставала от него хохотушка Нартач.

— Да мы уже и покушали. Если хочешь, поешь с нами, а то, как в пословице получается, — глупый гость хозяина угощает…

И опять все рассмеялись, не исключая самого Вюши, который никогда не обижался на шутки.

— А сегодня тебе никого не удалось убить? — преувеличенно серьезно опять спросила Нартач.

— Поднял я зайца, да пока с велосипеда слезал, он уже далеко оказался, ну и промашка получилась, — на этот раз честно признался Вюши, недовольно сморщив при этом лицо и почесывая затылок.

— Это всегда так бывает, — горестно и в то же время сочувственно откликнулась Нартач. — Либо охотник не так стрелял, либо джейран не так лежал…

— Да ну тебя! — замахал руками Вюши и, когда умолк смех, поспешил восстановить свой поколебавшийся авторитета.

— Вам тут все шуточки, а. у меня еще дел полно. Думаете, так это просто о новом поселке заботиться? По железной дороге строительный лес прибывает. Кому все эти бревна и доски поручено принять? Вюши. Производством кирпичей пора заняться. Кому дали задание на ближних такырах[3] хорошую глину найти? Тоже Вюши! Техник завтра приедет — надо его встретить. А кому? Опять же Вюши! А тут еще девушки в мастерской скучают, томятся, бедняжки, взаперти, развеселить их надо. Другим-то ведь тоже некогда — посевная идет. Вот начнется строительство, тогда и минуты не улучишь к вам заглянуть.

— А мы еще забыли нитку тебе продеть, — нарочито строго сказала Бахар.

— Правильно, правильно! — спохватились девушки и повскакивали с мест.

Одна из гелин взяла иголку с белой ниткой и торжественно произнесла:

— А ну посмотрим, на что способен наш Вюши!

С этими словами она ловко продернула нитку сквозь ворот его халата с левой стороны. Вюши покорно подчинился обычаю. Так всегда поступают девушки, когда к ним во время работы внезапно пожалует молодой человек. Тогда он обязан подарить им что-нибудь.

— Теперь меньше, чем барашком, не отделаешься, — погрозила пальцем Бахар.

— Да откуда же у меня баран! — взмолился Вюши. — Кроме велосипеда, у меня ничего и нет…

— Поищи, поищи, может найдешь что-нибудь повкуснее.

Вюши быстро вышел во двор и отвязал от рамы велосипеда платок, в котором были купленные в городе конфеты. Потом он вернулся и положил сверток на стол. Правда, эти сладости предназначались вовсе не им, а одной девушке по имени Таджигюль, которая подарила ему этот платок, но ничего не поделаешь, раз уж так получилось — жалеть не приходится.

Когда от конфет ничего не осталось, что-то заподозрившая Нартач смиренно спросила:

— Кому же из нас ты отдашь платок?

Вюши рванулся к платку и поспешно сунул его в карман. При этом он покраснел, под стать своему халату.

Тут все захлопали в ладоши и закричали, а он стоял посреди комнаты и не знал, что сказать. К счастью, Нартач сама пришла ему на помощь. Она утихомирила подруг и даже стала стыдить их — разве можно так обращаться с молодым человеком, надо уважать его сокровенные чувства, его тайное увлечение, а они словно играют им, в альчик[4] его превратили.

Она укоряла их так искренне и горячо, что даже Вюши растрогался и с благодарностью смотрел на неожиданную защитницу, не подозревая никакого подвоха.

— …И без того в селении говорят: "Я не Вюши, чтобы мною забавляться", — с самым простодушным видом закончила неожиданно Нартач.

И опять все прыснули — настолько правдиво насмешница сыграла свою роль.

Вюши открыл было рот, чтобы в отместку разоблачить Нартач, которая — многим уже известно — втайне вздыхает по Хошгельды, но в этот момент за арыком показалась колхозная полуторка.

— Гозель-эдже приехала! Гозель-эдже приехала! — закричали девушки и все высыпали во двор.

Поплелся за ними и Вюши. Это действительно была Гозель-эдже. Как только ее голова в белом платке высунулась из кабины, девушки подхватили ее и помогли сойти на землю. Она распорядилась выгрузить из кузова привезенные материалы и сложить их в кладовой. После этого она направилась в помещение, и тут взгляд ее упал на Вюши.

— Ты опять здесь?! — произнесла она, не повышая голоса и оттого еще более строго.

Спасла положение Бахар.

— Вы его не браните, — сказала она. — Вюши узнал от нас, что вы приедете с грузом, и вызвался помочь нам.

Гозель-эдже уловила лукавую нотку в словах помощницы и милостиво согласилась:

— Ладно, если хочет пользу принести — пусть, только не верится что-то, — покачала она головой.

Шофер, который уже стоял в кузове, воспользовался таким оборотом дела и прямо обратился к Вюши:

— Чего же стоишь? Таскать мешки как раз мужское дело. А ну, подходи.

Вюши сиял с плеча ружье, заткнул полы халата за пояс и покорно подставил плечи под тяжелый тюк с разноцветными нитками. А что ему еще оставалось делать? Так он и ходил туда-сюда, между машиной и кладовой, сгибаясь под нелегкой ношей, пока не опустел кузов. Девушки, правда, помогали ему, но больше на словах, всячески превознося его любезность и выносливость.

Когда он, наконец, зашел в комнату, чтобы напиться, с него текли ручьи пота, несмотря на то, что день был прохладный.

Гозель-эдже опять подозрительно глянула на него, но лишь улыбнулась и продолжала рассказывать, обращаясь ко всем мастерицам:

— …И вот, оказывается, тот ковер был признан одним из лучших не только по области, но и по всей республике. Сейчас я говорила по телефону с Ковровым союзом, и мне сказали, что Бахар присвоено звание заслуженной ковровщицы Туркмении. Это не только ее слава, но и моя слава, слава всего нашего колхоза…

Гозель-эдже поднесла руку к горлу, на глазах у нее сверкнули слезинки. Она уже не могла говорить и, прижав Бахар к груди, просто поцеловала ее в лоб.

На мгновение стало так тихо, будто случилось что-то печальное, но это была тишина радости, которая не замедлила тут же проявиться в шумных поздравлениях, объятиях и восторженных возгласах. Сам собой возник митинг. Не только Бахар, но и другие ковровщицы выражали свои чувства благодарности и любви к партии и правительству, столь высоко ценящим труд советской женщины.

О бедном Вюши, который одиноко сидел в углу, так бы и позабыли, если бы не Нартач.

— Гозель-эдже, — обратилась она к руководительнице, когда снова пробили часы и нужно было расходиться по местам. — Вюши оказал нам большую помощь, и мы должны его чем-нибудь отблагодарить.

— Правильно! — согласилась Гозель-эдже. — Вюши, сын мой, мы приглашаем тебя сегодня вечером к нам на празднование Восьмого марта. Приходи, пожалуйста.

Вюши учтиво поблагодарил ее и поздравил Бахар. Потом он надел на плечо ружье, сел на велосипед и через минуту превратился в красный комочек, быстро мчавшийся по дороге.

Рассвело. По небу бродили редкие темные тучи. Мягкий весенний ветерок принес с собой запах полыни и черкеза. Как только рассвет прорезал ночную мглу, с северо-восточной стороны селения донесся голос пастуха:

— Э-эй! Выгоняйте скотину!

Со всех сторон послышалось мычание. Вставшая на рассвете Нязик-эдже отвязала свою корову и выгнала ее со двора. А по улице уже брели другие коровы, прямо на голос чабана.

Перебросив через плечо полотенце, с мылом, зубным порошком и щеткой в руках, Хошгельды вышел во двор. Он вытянул из колодца ведро воды, наполнил рукомойник, висевший на столбе перед домом, и стал умываться. А Нязик-эдже, возившаяся тут же во дворе по хозяйству, взглянула на сына и заворчала:

— Когда ты копался на своих грядках, я было подумала, что мой сын стал, наконец, человеком. А теперь вижу, что ошиблась. Пора бы уж тебе за ум взяться! Ведь все твои сверстники поженились, у каждого своя семья, свой дом. А ты что? Только опозорил меня при всем честном народе…

— Опять ты, мать, начала свое. Дай хоть спокойно умыться, а потом ворчи, сколько хочешь. Неужели мать Ягмыра тоже житья ему не дает из-за того, что он не женат?

— В тот раз, когда мы были с тобой в гостях, сидел ты с непокрытой головой и болтал нивесть что. А вчера, когда у нас были гости, совсем осрамил меня, сидишь, молчишь, словно в рот воды набрал. Ты что, не понимаешь, — и тогда и теперь смотрины были. Не меня, а тебя пришли люди смотреть.

— Не знаю, мать, чего ты от меня хочешь! В тот раз я не болтал, а разговаривал о наших колхозных делах. А что касается непокрытой головы, то я кепку ношу на улице, а дома снимаю. Не вижу тут ничего неприличного, — добродушно возразил Хошгельды, продолжая умываться.

А Нязик-эдже все не унималась:

— Ну, в тот раз, уж ладно, давно делэ было. А вчера! Почему сидел надувшись, словно обиделся на кого! Слова за все время, пока гости сидели, не проронил. А ведь гости-то какие — свахи! Недаром они мне сказали, сын, мол, у тебя какой-то молчаливый. Другой молодой человек захотел бы понравиться свахам, поговорил бы с ними о том, о сем, совсем бы другое дело было. А у тебя слов, что ли, подходящих нет, не пойму я!

Намыливая руки и шею, Хошгельды заметил:

— Говоря по правде, нелегкое это дело подыскать подходящие слова. Ведь ты же сама меня упрекала в тот раз, будто я слишком много болтал. Вот и решил теперь, при твоих гостях поменьше разговаривать. Да, видно, перестарался. — Хошгельды умылся, вытер полотенцем лицо и, хитро улыбаясь, продолжал. — Да, мать, нелегко, видно, жениться. И без шапки в доме не сиди, и слова какие-то особенные подыскивай, чтобы понравиться свахам. А может случиться, что одной из них нравится, когда ты молчишь, а другой, когда болтаешь. А вот что понравится невесте, — это уж совсем никому неизвестно. Как тут быть? По-моему, лучше всего отложить это дело.

Нязик-эдже не на шутку рассердилась.

— Ну, вот! Так я и знала! До каких же это пор мы будем откладывать? Ты что же, в самом деле холостяком решил остаться, что ли?

— Нет, зачем же холостяком! Сам подыщу себе девушку, да такую, чтобы и она мне понравилась и чтобы я ей понравился. А тогда приду к тебе и скажу: "Пойди, мать, и посватай за меня дочь такого-то". Ну, как, договорились? — улыбнулся Хошгельды, направляясь в дом.

— Если так, то договорились, — вздохнула Нязик-эдже.

Хошгельды позавтракал, попил чая и сразу же отправился в сады.

— Агроном идет! Хошгельды идет! — донеслось до него из-за деревьев.

Сегодня от каждой бригады было выделено по одному звену на рыхление почвы. Накануне агроном вместе со старым садоводом Нурберды-ага провел совещание в этих звеньях. А сейчас он переходил от одного виноградного куста к другому, внимательно проверяя работу. Семь звеньев рыхлили землю отлично, придраться не к чему. Но в восьмом эвене дела обстояли плохо. Тут был и Нурберды-ага, он старался что-то втолковать звеньевому, но тот заупрямился и не хотел слушать его.

— Сын мой, — говорил старый садовник, — ты же служишь общему делу. Ну кому, скажи, будет польза, если ты. кое-как вскопаешь? Думаешь таким образом заработать побольше трудодней? Да мы не зачтем тебе такую работу. А для винограда и подавно никакой пользы не будет, так его только погубить можно. Попробуй-ка накормить курочку одним "цып, цып", — ведь не накормишь. А вот дай ей зернышко, она тебе яичко снесет.

— О чем спорите, товарищи, — спросил подошедший агроном.

— Да вот никак не могу им втолковать, что работать такими лопатами нельзя, — сказал раздосадованный Нурберды-ага.

— Да, это не лопата, а кепкир, чтобы плов мешать. Так дело не пойдет…

— Как умеем, так и работаем, — прервал агронома звеньевой.

— Вы бросьте эти разговоры, посмотрите лучше, как работают вон те два товарища из вашего звена. И лопаты у них хорошие, и трудятся они добросовестно. Вот что, Нурберды-ага, из всего звена только и можно одобрить их работу, а все, что сделано другими, — забраковать!

— Что же это выходит, мы впустую спины гнули? — побагровев, сказал звеньевой.

— Значит, впустую… Если завтра они явятся с этими вот лопатками, то, прошу тебя, Нурберды-ага, вообще не допускать их к работе. Дисциплину подтягивать надо, чтобы не распускался народ.

Рабочий день кончился, и Покген, заложив руки за спину, прогуливался по двору. Дурсун-эдже хлопотала возле очага перед верандой. Настроение у председателя было хорошее, сев прошел отлично, дела на ферме налаживались, да и никто теперь не мешал строить жизнь по-новому.

Дети вырастают, становятся взрослыми учеными людьми и начинают учить стариков. В особенности туго приходится тем, кто до сих пор на дедов-прадедов кивает… От этих мыслей Покгена отвлек Вюши, который как раз проходил мимо дома председателя, не зная, куда направиться.

— Добрый вечер, Покген-ага! — крикнул Вюши, выглянув из-за дувала.

— Это ты, Вюши? Здравствуй, мой дорогой, заходи, чайку попьем.

Вюши даже немного растерялся от такого ласкового обращения. Он знал, что башлык не каждому скажет "мой дорогой", обычно он обращал подобные ласковые слова к деятельным молодым людям, к стахановцам, а он, Вюши, пока еще таковым не считался. Неужели Покген-ага до сих пор помнит эту историю с пакетом? Ведь тогда Вюши совершенно случайно оказался единственным свидетелем грязного поступка Елли… Да, как бы там ни было, видимо, именно за это был благодарен председатель непутевому парню, ведь он первый потянул веревочку, которая размотала весь клубок, преступлений этого Елли…

Вюши вошел во двор, поздоровался с Дурсун-эдже, кивнул Бахар, которая приветливо улыбалась ему, выглянув из окна, и справился о здоровье Покгена.

— Спасибо, мой сын, я хорошо себя чувствую, очень хорошо, так уверенно стою на земле, как тутовое дерево, — сказал Покген и вдруг удивленно посмотрел на гостя, будто только что увидел его. — А где твое ружье, Вюши?

— И вы, Покген-ага, заметили, что при мне ружья нет! Все замечают, что я брожу сегодня в одиночестве, — улыбнулся Вюши. — Я должен отвыкать от ружья, хотя это и трудно. Мне все кажется, будто чего-то не хватает. Но пришла пора с ним расстаться, — загадочно произнес он. — Хошгельды, видно, еще не говорил с вами об этом, значит не сегодня завтра… — Но тут Вюши оборвал свою речь, широко раскрыв рот от удивления.

— Слушайте, слушайте! Говорит колхоз "Новая жизнь", — казалось, покрывая все звуки мира, пронеслось над селением.

— Что это, Покген-ага? Кто это кричит? — с испугом в голосе произнес Вюши, оглядываясь по сторонам.

— Да, что-то там неладно, — сказал Покген, не сумев, однако, сдержать улыбки. — Пошли скорее! — бросил он, поспешая к воротам.

Смущенный Вюши поплелся за ним. Он, конечно, уже понял, "кто это там кричит", и теперь ему было стыдно, что он забыл о назначенном на сегодня торжестве и так перепугался, когда заговорил местный радиоузел. А председатель, забыв про свое больное сердце, торопливо шагал впереди.

— Кто же это крикнул, а, Вюши? Сейчас мы с тобой все выясним… Да что ты отстаешь? — не останавливаясь, говорил сквозь смех председатель.

— Покген-ага… я… мне… я забыл, — несвязно лепетал Вюши, догнав башлыка.

— Ничего, ничего, Вюши, с каждым бывает, — успокаивал председатель молодого человека, видя его смущение. — Посмотрите, сколько там народу собралось!

И действительно, к правлению со всех сторон сбегались люди, все от мала до велика хотели услышать голос родного колхоза.

Вюши постарался как можно скорее скрыться в толпе, которая выглядела сегодня поистине празднично. Старики с довольными лицами поглаживали бороды, женщины старались удержать детей, которые во что бы то ни стало хотели протиснуться вперед.

Ребята, попроворнее, уже повисли на дверях правления, а один паренек ухитрился даже залезть на крышу и теперь с видом победителя поглядывал оттуда на товарищей.

Голос секретаря парторганизации, усиленный репродуктором, звучал сегодня особенно убедительно.

— Мы хотим, — говорил Байрамов, — чтобы наши передачи вовлекли в общественную жизнь всех колхозников. Подумайте, товарищи, на какие темы вы хотели бы послушать лекции. Со всеми предложениями обращайтесь к секретарю комсомольской организации Ниязову.

Взгляды присутствующих устремились на Овеза, стоявшего в окружении комсомольцев. Лица их сияли гордостью. Ведь по существу именно они были виновниками сегодняшнего торжества.

— Мы постараемся, — продолжал Чары-ага, — освещать в наших передачах все интересующие вас вопросы. Завтра в восемь часов вечера слушайте лекцию нашего агронома Хощгельды Пальванова о механизации сельского хозяйства.

Нязик-эдже и Орсгельды-ага, которые тоже, конечно, были здесь, услышав имя сына, украдкой посмотрели друг на друга и в смущении затоптались на месте. А из репродуктора уже звучал голос Бахар, которая читала последние известия: какие бригады и звенья идут впереди, каким следует подтянуться, кто нарушил за последнюю неделю трудовую дисциплину, когда приедет кинопередвижка и какие товары поступят в местный кооператив.

Долго еще не расходился народ. Люди обсуждали сегодняшнее событие, говорили, насколько интереснее, культурнее и богаче стала жизнь в селении, все хвалили Чары-ага и комсомольцев за их неустанную заботу о колхозе.

Председатель пригласил к себе Чары-ага, Хошгельды и Овеза.

— А куда же Вюши девался, надо и его с собой взять.

— Вюши, наверно, здесь нет, — заметил Овез. — Если бы он был поблизости, мы бы уже давно его голос услышали.

— Нет, он здесь, — сказал председатель и крикнул. — Вюши, где ты?

— Здесь я, Покген-ага, — послышался из толпы голос, а вскоре показался и сам Вюши.

— А знаете ли вы, друзья мои, как Вюши сегодня обманул меня? — спросил председатель. — Когда заговорил наш радиоузел, Вюши схватил меня за руку и говорит: "Бежим, Покген-ага, слышите, какой крик подняли наши колхозники, не иначе, как ссора произошла!" Ну, я, конечно, поверил и бросился бежать, — смеясь, рассказывал Покген.

— Что же это ты, Вюши, над башлыком подшучиваешь? — сразу поняв в чем дело, спросил Чары-ага.

— Да, нехорошо, нехорошо, Вюши, — подхватили Хошгельды я Овез.

Бедный Вюши готов был сквозь землю провалиться. Он бормотал что-то в свое оправдание: мол, когда заговорило радио, — мысли его были заняты выбором профессии…

Настроение было хорошее, и всем стало жалко непутевого парня. Поэтому Покген поспешил перевести разговор на другую тему. Вюши облегченно вздохнул.

— Молодец ты, Чары-ага, и комсомольцы молодцы, — сказал председатель. — Хорошее вы дело сделали. И в общем недорого это колхозу обошлось.

— Подобрел ты, Покген-ага, — засмеялся Байрамов, — первый раз слышу от тебя такие слова.

— Смейся, смейся над стариком, — весело проговорил председатель, — сам знаю, что хозяин я не из щедрых, не люблю деньгами, сорить, но случается, конечно, что и в нужном деле жмусь немного.

— Люблю самокритику, — вставил Байрамов.

А Хошгельды тем временем нашептывал Овезу:

— Когда придем к башлыку, обязательно заговори о нуждах клуба и читальни. А я тебя поддержу. Сегодня он ни в чем не откажет.

Вскоре уже все сидели за столом и распивали чай. Выбрав подходящий момент, Овез попросил у председателя денег на покупку книг, репродукторов, музыкальных инструментов, шахмат и всего прочего для клуба и читален на полевых станах. Председатель задумался.

— А сколько на это потребуется? — спросил он.

— Да ты, Покген-ага, дай согласие, а завтра мы тебе смету составим.

После того как секретарь парторганизации и агроном поддержали просьбу Овеза, председатель согласился отпустить нужные средства.

Уже было совсем поздно, когда гости, распрощавшись с хозяевами, разошлись по домам.

И с этого дня в селении вошло в обычай ежедневно слушать голос колхоза "Новая жизнь".

ЛИВЕНЬ

Этой песней встретили школьники весну. Они распевали ее и у себя, на школьном дворе и на улицах по вечерам, прогуливаясь группами. Песня так понравилась Хошгельды, что он сразу запомнил ее.

Песня, конечно, дело хорошее, а вот погода не радовала агронома. В марте прошли дожди, а теперь и тучки на небе не увидишь. Хошгельды вставал на рассвете и, выбегая во двор, с досадой говорил:

— Опять небо чистое, ну хоть бы облачко!

Не один Хошгельды сетовал на небо. Все колхозники тревожились за богарные посевы и тщетно ждали дождя.

Вдобавок ко всему Хошгельды и дома не имел покоя. И утром и вечером Нязик-эдже ворчала на сына.

— Настанет, наконец, время, когда тебе хоть какая-нибудь девушка понравится? — не унималась она.

— Ну ладно, мать, — не выдержал однажды Хошгельды, — пойди посватай за меня дочь Покгена-ага.

— Да разве башлык отдаст за тебя свою дочь? Ведь Бахар первая красавица в ауле, на ней каждый бы женился…

— Значит, не пойдешь? Ну и не ходи, а мне, кроме нее, никто не нравится.

Нязик-эдже растерялась, и разговоры на эту тему временно прекратились.

Однажды вечером усталый Хошгельды лежал на кровати и читал. Веки слипались, буквы рябили в глазах, и, сам того не замечая, он заснул… И вдруг загремели орудия, застрочили вражеские пулеметы, фашисты подступали со всех сторон. "Огонь!" — раздалась команда… У пулеметчика Пальванова кончились патроны. Он хватает гранату, бросает ее… книга падает из рук Хошгельды, и он просыпается.

— Как хорошо, что это был сон, — вслух произнес Хошгельды, садясь на кровати. — Но почему продолжается грохот? Гром! Гром! Ливень! — закричал он и бросился наружу, чуть не сбив на пороге мать.

— Ждали, ждали дождя, — ворчала Нязик-эдже, — а пришел неожиданно. Разложила вот кизяк сушить, теперь размокнет. И белье не успело просохнуть.

Хошгельды хотел было сказать матери в шутку, что если кизяк и размокнет, все равно навозом останется, но его опередил раздавшийся в темноте голос:

— Не придирайся, Нязик-эдже, к нашему дождю! Я тебе вместо твоего кизяка привезу саксаул из песков.

— Ишь, какой ты, Курбанли, щедрый стал, — засмеялась старушка, сразу узнавшая по голосу всеми любимого бригадира.

— Здравствуй, Нязик-эдже! Да я, кажется, всегда щедрым был, а сегодня в особенности. Дождь-то какой! — восхищенно проговорил он и крикнул. — Хошгельды!

— Я здесь, — весело откликнулся Хошгельды, стоявший в двух шагах от гостя.

— А я тебя и не разглядел в темноте. Ну, чего мы здесь мокнем, позвали бы в дом. Дождь, пожалуй, и без нашей помощи будет лить.

И хотя Курбанли сам пожелал зайти в дом, он так и не двинулся с места и, продолжая стоять у порога, рассказывал:

— Если бы ты слышал, как один старик из бригады Кюле предложил ему сегодня зарезать козленка в честь Буркут-ата и устроить худай-елы. Он совершенно серьезно говорил, что если покровителю дождя устроить обед, дождь непременно польет. Ну и получил же от нашего Кюле Ворчуна. Тот даже пригрозил рассказать об этом Чары-ага и тебе. Вы, мол, знаете, как бороться с пережитками. Словом, досталось старику. Ты, конечно, не помнишь, Хошгельды, а сколько мы когда-то бедных козлят порезали в угоду небесным покровителям…

— Молодец Кюле, ничего не скажешь! Только, знаешь, пойдем, пожалуй, под крышу, чего мы в самом деле мокнем. — С этими словами Хошгельды вошел в комнату. Курбанли последовал за ним.

Бригадир был в рабочем костюме, в сапогах с высокими голенищами. Поверх черной миткалевой рубахи, подпоясанной желтым кушаком, он накинул на плечи ватный халат. С завитков его черной папахи стекала вода. Словом, вид его говорил о том, что работа на сегодня еще не кончена. Это сразу заметил Хошгельды, окинув гостя быстрым взглядом.

— Как дела, Курбанли, благополучно?

— Я с дурными вестями не прихожу, — ответил Курбанли и, стряхнув с закрученных усов капли дождя, снял халат и повесил его на гвоздь.

Хошгельды поинтересовался здоровьем жены своего гостя, он знал, что вчера ее отправили в родильный дом.

— Да, — продолжал Курбанли, — вести хорошие, а по этому поводу давай выпьем. — Он вытащил из кармана четвертинку и поставил ее на стол. — Дождь сегодня наславу, — продолжал он. — К рассвету надо ждать силя[6]. А для нас каждая капля — алмаз. Вот поэтому я к тебе и пришел.

— И хорошо сделал, Курбанли, что пришел. Только боюсь, горный поток может оказаться сильнее, чем мы предполагаем, и тогда он смоет наши дамбы и перемычки, а заодно и посевы. Придется, видно, укреплять.

— Вот об этом и я говорю, — подхватил Курбанли, разливая водку в поставленные Нязик-эдже стопки.

Вскоре на столе появились коурма и чурек.

— А ты, Курбанли, так ничего толком и не сказал о своей жене, — заметил Хошгельды, заглянув гостю в глаза.

— Вот мы с тобой сейчас выпьем за ее здоровье и за двух новорожденных сразу. Двух сыновей подарила, что ты на это скажешь?

— Что же ты молчал, Курбанли, поздравляю тебя, дорогой, давай чокнемся. За такое дело грешно не выпить!

Они осушили стопки. Курбанли крякнул, потрогал усы и стал рассказывать о том, как он с двумя своими дочерьми и старшим сыном был сегодня в родильном доме.

— Хоть и не пропускают туда, а все равно поехали всем семейством, отправили ей записку, передали всякой всячины. Она там всем довольна, — так, говорит, хорошо, что и домой не хочется, — засмеялся Курбанли. — Это мне дежурная передала, ведь записку-то написать она у меня не может… Ну, ладно, Хошгельды, надо посмотреть, что на улице, — сказал, поднимаясь, Курбанли.

Но в это время дверь отворилась и на пороге появились Чары Байрамов и Овез. Они тоже считали, что нужно укреплять перемычки. Судя по всему, поток разбушуется не на шутку, — такого ливня и старики не помнят.

Решили немедленно созвать людей, и Овез ушел вместе с Курбанли.

— Так, пожалуй, будет быстрее, — бросил он с порога.

Вскоре двор наполнился людьми. У каждого с собой лопата, через плечо перекинут мешок с чуреком и всякой снедью. К сожалению, не у всех нашлись фонари. Видно, придется двоим, а то и троим обходиться одним фонарем. Но раздумывать было некогда, и Чары-ага приказал, не мешкая, трогаться в путь.

Дождь лил не переставая. Выйдя из поселка, вся группа двинулась прямо к железнодорожному мосту. Там находился главный водораздел, оттуда шли каналы на поля пшеницы и ячменя. Горный поток непременно ринется туда, и если не углубить русло, то вода затопит не только посевы, но и селение.

Было решено, что здесь останутся шесть человек во главе с Байрамовым, остальные пойдут в горы, навстречу потоку.

Весь мир, казалось, был объят водой. С неба лили нескончаемые потоки, ноги по щиколотку погружались в воду. Поднялся ветер, зашевелились черные тучи. Ветер все усиливался и хлестал по лицу крупными каплями.

Люди шли больше часа, но дороге, казалось, не было конца. Наконец миновали болота, которые тянулись на несколько километров, и Хошгельды остановился.

— Пришли, товарищи, — бодро сказал он. — Отсюда начинаются наши богарные посевы, видите?

Разглядеть что-либо было трудно. Только на востоке обозначалась тусклая, матово-бледная полоска. Но люди настолько хорошо знали эти места, что им было не трудно представить себе окружающую обстановку. Еще зимой, по предложению агронома, они устроили здесь запруды в ожидании предстоящего весеннего силя.

В те времена многие к этой затее Хошгельды отнеслись с недоверием. Прежде никто не преграждал путь горному потоку, пусть себе бежит, лишь бы аул не затопил. А Хошгельды целый план разработал, все расчертил и показал колхозникам, как наиболее выгодно использовать силевые воды. Сейчас Хошгельды с удовлетворением подумал, что не зря проявил настойчивость. Теперь-то все поймут, насколько он был прав.

Группа остановилась в том месте, где русло одного потока разветвлялось на две промоины. Хошгельды, Овез и Курбанли зажгли фонари.

— Здесь придется укрепить берега, — сказал Курбанли.

— Да, — подхватил Хошгельды. — На правом берегу восточного рукава, примерно в ста шагах отсюда, ниже по течению, вы найдете большой белый камень. Ты, Курбанли, бери двенадцать человек и перепруди то место.

Сам Хошгельды тоже с двенадцатью колхозниками пошел по берегу западного рукава. Овез был в его группе. Они прошли довольно большое расстояние, потом Хошгельды остановился.

— Кажется, здесь, — сказал Овез и посветил вокруг.

— Да, тут и начнем, — уверенно произнес Хошгельды. — Разделимся на две группы. Отбирай, Овез, пять человек, и переходите на тот берег. Укрепим дамбу и пойдем дальше.

Овез легко и ловко перепрыгнул на левый берег. За ним последовали и остальные. Люди дружно налегли на лопаты. Работали молча. То на том, то на другом берегу, будто перемигиваясь, двигались огоньки.

Вдруг сквозь шум дождя, словно прорезая его, послышался голос Курбанли:

— Э-эй, мы кончаем!

— Ждите нас! — прокричал в ответ Хошгельды.

Сверкала молния, все чаще раздавались раскаты грома. С гор доносился нарастающий глухой шум. Обе группы снова соединились. Хошгельды был доволен проделанной работой и смело вел людей дальше. Идти назад или пережидать здесь было рискованно, и потому он торопился подняться в безопасное место.

— Столько трудов положено, а кто заключил договор с горным потоком? — не выдержал, наконец, Кюле Ворчун. — Может, он вовсе и не придет.

— Как кто? Я заключил с ним договор, — спокойно произнес Хошгельды. — И он не подведет меня, он уже приближается, слышите, как гудит?

— Наша работа не пропадет даром, — поддержал друга Овез, — можете не сомневаться, Кюле-ага. Наши дамбы теперь любой силь выдержат.

Глухой шум все приближался. Снова сверкнула молния, осветив все вокруг белым светом. На какое-то мгновение обозначилась гора, будто нависшая над людьми. Дождь полил с такой силой, гром так неистовствовал, что уже невозможно было разобрать, откуда доносится грохот, — с неба или из-под земли;

Колхозники шли вдоль расселины. Чем выше они поднимались, тем уже становилось русло горного потока. Постепенно мельчая, оно, наконец, вовсе исчезло. Многим показалось, что они сбились с пути.

— Ну и доработались, даже дорогу потеряли, — ворчал себе под нос Кюле. — Где теперь укроешься от силя?

Но сетований Кюле никто не слышал. Хошгельды понимал, что народ волнуется, однако он понимал и другое, что с пути они йе сбились. Они подошли как раз к тому месту, где многочисленные горные ручьи соединяются в один общий поток. Тут невдалеке должен быть высокий бугор, туда он и ведет свою группу. Но объяснять сейчас что-либо бесполезно, все равно ничего не слышно. И Хошгельды уверенно шагал впереди тянущейся за ним цепочки людей.

Когда поднялись на бугор, все немного успокоились, и шум как будто стал утихать.

— Теперь можно и закусить, — сказал Овез.

— Какое там закусить, — заворчал Кюле. — Я так продрог, что и мешок развязать не могу.

— А я тебя сейчас согрею, — уверенно произнес Курбанли.

— Мы ведь с тобой соревнуемся, значит и позаботиться друг о друге надо. — И он вытащил из своего мешка флягу весьма внушительных размеров. — По глоточку на каждого хватит, а, может, кому и по два достанется, — добавил он.

— Ох, и запасливый же ты человек, Курбанли, — потирая руки, сказал Овез.

— А как же иначе! — добродушно произнес тот.

Люди выпили, закусили, и на душе сразу легче стало. Завернувшись с головой в халаты, колхозники отдыхали. Одни сидели, тесно прижавшись друг к другу, другие даже прилегли. Только Хошгельды стоял, подняв ворот ватной телогрейки. Теперь уж стали хорошо видны горы. Со всех сторон, бурля и пенясь, текла в одном направлении желтоватая вода.

Дождь перестал. Ветер разорвал тучи. На востоке заалела заря.

— А хороший запах у этого силя, — задумчиво произнес Курбанли. — Только не смыл бы он наш поселок.

— Если ты работал как следует, то и поселок цел будет, — в тон ему заметил Хошгельды.

— А что если вода все-таки снесет наши запруды? — забеспокоился Кюле.

— Запруды наши не сдадут, — сказал Хошгельды. — Не надо, Кюле-ага, напрасно народ волновать. Через Два часа здесь сухо будет.

Сам Хошгельды больше всего опасался за участок, на котором находился Байрамов. Как бы там не смыло зеленя…

А вода вокруг них уже доходила до половины бугра, агроном понял, что она достигла высшего уровня. Теперь она постепенно начнет спадать, впитываться в землю, испаряться.

Прошло еще с полчаса.

— Пора уходить, — сказал Хошгельды.

— А не рановато ли? — заметил Курбанли. — Посмотри, как бурлит все кругом, поток, того гляди, и наш бугор захватит.

— Собирайте, товарищи, свои пожитки и следуйте за мной. А то некоторые, я вижу, собираются сидеть здесь и ждать, пока вся вода впитается в землю.

И опять вся группа двинулась в путь. Хошгельды и Овез шли впереди, находя дорогу по знакомым бугоркам. Вскоре они добрались до первой запруды, которая выдержала напор и стояла крепко. Немного посовещавшись, решили, что надо по мере сил сдержать течение там, где оно оказалось слишком быстрым. Следовало не только укрепить прежние перемычки, но и прорыть новые каналы. Промокшие насквозь люди снова взялись за лопаты.

Когда работа уже подходила к концу, послышался сигнал машины. Увлеченные делом, люди не сразу заметили, как подъехал грузовик.

— Как ты сюда попал? — спросил Курбанли вылезшего из кабины шофера. — Поселок-то наш цел?

— Поселок цел, а я вот за вами приехал, — ответил шофер и рассказал собравшимся вокруг него колхозникам, что Покген-ага еще ночью хотел послать за ними машину, но потом понял, что она все равно завязнет, и отложил это дело до утра.

— Ох, и волновался же за вас председатель! — рассказывал шофер. — "Что мне снль, — кричал он, — мне люди нужны! Они там закоченеют, погибнут!" И сам всю ночь спать не ложился…

Люди быстро погрузились. Машина подобрала по пути группу Байрамова, которая так же успешно поработала на своем участке, и вскоре въехала в поселок.

Лютый ветер мял поля, Были ночи длинными… Зацветет опять земля Под косыми ливнями…

Слова полюбившейся песни донеслись до председателя, и он поспешил на улицу. Машина только что остановилась у его дома. Башлык несказанно обрадовался, увидев всех целыми и невредимыми.

— Молодцы вы мои, — говорил растроганный Покген, — с песней в селение въехали, сразу видно — победители!

— Ну, как, Покген-ага, силь тебе нужен или люди? — хитро улыбаясь, спросил Курбанли.

— А вы уж все знаете? — немного смутился Покген.

— Нашему председателю и люди нужны, и силь нужен, особенно, когда его умело используют, — сказал Хошгельды, посмотрев Покгену в глаза.

Старик ответил ему ласковым, благодарным взглядом.

Опять настали солнечные знойные дни. Предгорья нарядились в зеленые травы и красные маки. Благоухали сады. В один из таких дней Нязик-эдже решила осмотреть перед работой свой приусадебный участок.

"Пойду погляжу, что там наш сын сделал", — подумала она. Хошгельды уговорил родителей отдать ему хотя бы половину земли, опыты, говорит, нужно делать. Вот и захотелось матери поглядеть, какие же это опыты делает ее сын.

Весь участок Хошгельды был разбит на маленькие грядки, не более двух-трех метров в длину. Нязик-эдже нагнулась над одной такой грядочкой, потом резко выпрямилась и закричала не свойственным ей громким голосом:

— Орсгельды, скорее иди сюда! Ой, беда на нас напала, ой, беда!

— Что случилось? — спросил запыхавшийся Орсгельды, торопясь к жене.

— Ты только взгляни, что наделал наш сын, посмотри, что тут у него растет! Зачем мы его послушали, зачем отдали землю! Сколько бы помидоров, огурцов, луку у нас могло быть, — причитала она.

Орсгельды молча обошел все грядки, внимательно разглядывая всходы. Лицо его стало хмурым. Видно было, что и он не на шутку рассердился.

— С ума сошел парень, — всердцах сказал он, — сорняками всю землю засеял, хуже ребенка малого.

— Другие дети, и то умнее, — согласилась Нязик-эдже, — смотришь, косточку урюка или там персика в землю закапывают, значит понимают, что плод полезный может вырасти. А этот сорняки разводит, — возмущалась она, — да где это видано!.. Хошгельды! — крикнула Нязик-эдже, обернувшись к дому.

Но ответа не последовало. Сын поднялся раньше родителей и, чтоб не тревожить их, ушел без завтрака.

— Нету его… — с досадой в голосе сказала Нязик-эдже. — Давай сейчас же перекопаем грядки, — решительно добавила она.

Орсгельды задумчиво стоял, поглаживая ладонью бороду.

— Нет, пока не будем ничего трогать, поговорим раньше с Хошгельды. Ведь не может того быть, чтобы его понапрасну учили, — вслух размышлял он. — Да и кто бы стал держать его в должности агронома, если он ничего не понимает. С ним считаются даже такие люди, как Чары-ага и башлык. Может быть, мы с тобой чего-нибудь не понимаем? Неужели зря могут дать бумагу, в которой удостоверяется, что он агроном?

Нязик-эдже хоть и согласилась ничего не делать до прихода сына, все-таки возразила мужу:

— Ты говоришь, что он агроном, но я что-то не видела таких агрономов, которые засевали бы сорняками поля. Из-за подобных проделок нашего сынка мы посмешищем всего колхоза станем. Я непременно зайду к башлыку, пожалуюсь на Хошгельды. Уж Покгена-ага он послушает, может образумится немного.

Вскинув лопаты на плечо, старики отправились на работу. Не любивший много разговаривать, Орсгельды шел молча, а Нязик-эдже всю дорогу ворчала:

— Видно, Кюле был прав, когда говорил, что из Хошгельды толку не будет. Подумать только, приехал в колхоз и всю жизнь начал перекраивать. Все не по нем. И поля мы не так орошаем, и хлопок не так сеем, и виноград, оказывается, ни мы, ни наши деды не умели сажать.

— Может быть, ему в Москве посоветовали так делать? — неуверенно произнес Орсгельды, желая найти оправдание сыну.

— Что же, по-твоему, ему посоветовали и наш приусадебный участок сорняками засевать? Никто ему такого не говорил! Отбился от рук и делает все, что в голову взбредет, — стояла на своем Нязик-эдже.

Придя на работу, она поведала всем женщинам своей бригады о постигшем их семью несчастье. Она даже рассказала об этом бригадиру, но Курбанли не посочувствовал ей.

— Не может того быть, чтобы Хошгельды чепухой занимался, — уверенно заявил он.

Орсгельды ни с кем на работе не делился своими горестями, но когда под вечер к нему зашел его старший брат Ата Питик, он не выдержал и рассказал о проделках сына.

Вскоре явился и сам Хошгельды. Завидев своего любимца, Нязик-эдже накинулась на него:

— Что ты наделал, ты в своем уме?!

— Что случилось? — остолбенел от неожиданности Хошгельды.

— Он еще спрашивает, что случилось! — возмущалась старуха. — Что ты натворил с нашей землей? Отвечай!

Поняв причину гнева матери, Хошгельды подбежал к своим грядкам, сел на корточки и стал внимательно разглядывать всходы.

"Все в порядке! — с удовлетворением отметил он, — никто ничего не трогал".

— Орсгельды, Ата, идите сюда, посмотрите на этого бездельника. Вместо того чтобы ответить матери, прощенья у нее попросить, он еще любуется своими сорняками! — уже со слезами в голосе кричала Нязик-эдже.

Старики вышли из дому и тоже набросились на Хошгельды.

— Ты уже все границы перешел! — кричал Ата.

— Если тебе нужны сорняки, можешь их в поле собрать, а мою землю портить я тебе не позволю, — грозно заявил Орсгельды.

— Не шумите, — устало и тихо сказал Хошгельды. Он снял с головы кепку и погладил свои черные густые волосы. Весь его облик, все его движения говорили о том, что он совершенно спокоен. — Когда вы перестанете кричать, я все вам объясню и докажу, что я в своем уме.

— Мало того, что ты взбаламутил весь колхоз, — скрипел Ата, — ты еще отцовскую землю сорняками засеял. Нечего с ним разговаривать, иди, Орсгельды, и перекопай грядки, чтобы люди не смеялись.

— Дядя Ата, — вежливо начал Хошгельды, — ваши советы не всегда бывают полезными, поэтому не стоит расточать их. Ничего плохого я с землей отца не сделал. Поймите, ведь это — опыты, которые заключаются в том, что я скрещиваю действительно сорные травы с полезными культурами, ну, скажем, с такими, как пшеница.

Старики умолкли. Спокойный тон Хошгельды, видно, подействовал на них.

— Вы знаете, — продолжал Хошгельды, — что сорняки очень неприхотливы: растут, где угодно, и даже воды не требуют. Так вот все эти качества, хотя бы в малой степени, я хочу привить полезным культурам.

Орсгельды заинтересовался рассказом сына и стал задавать ему вопросы, на которые тот терпеливо давал пространные и ясные ответы.

— Кто же все это придумал, сын мой? — спросил Орсгельды.

— Были такие великие люди, русские ученые, как Тимирязев, Мичурин. А теперь академик Лысенко продолжает их учение.

— А нам вот еще наши отцы и деды рассказывали, что Адам первый посеял нужные человеку семена, — серьезно вставил Орсгельды. — И с тех пор, говорят, только этими семенами и пользуется человек.

Хошгельды рассмеялся.

— Все это сказки, отец, и Адама никакого не было. Сам подумай, разве сеял твой дед или даже твой отец такие семена, которые сеешь ты. Разве знали они столько плодов, сколько знаешь ты. С каждым годом растет наша советская наука, растет культура, а чем больше познает человек, тем больше он дает обществу нужного, полезного, в том числе и семян, и плодов.

Беседа отца и сына затянулась дотемна. Дядюшка Ата не очень старался вникать в смысл того, что говорил Хошгельды. Старик любил поспорить, но видел, что сейчас ему это не удается, так как брат принял сторону племянника. В конце концов он незаметно ушел. А Нязик-эдже не столько разумом, сколько сердцем поняла, что Хошгельды ничего, оказывается, плохого не сделал. Успокоенная, она пошла в дом, зажгла лампу, приготовила ужин и позвала мужа и сына поесть и попить чайку.

За ужином все трое мирно беседовали, радуясь состоявшемуся примирению.

На следующее утро, когда агроном уже собирался уходить, к нему пожаловал председатель. После взаимных приветствий, Покген сказал, что он хочет сегодня вместе с Хошгельды обойти поля. По всему было видно, что у председателя хорошее настроение.

— Знаешь, сын мой, что я решил? — загадочно улыбаясь, произнес Покген. — Если останусь доволен твоими трудами, я тебя тоже чем-то порадую.

— А если нет, — в тон Покгену заметил Хошгельды, — председатель прогонит меня из колхоза.

Они шли по саду, мирно разговаривая. Только что взошло солнце. По небу бродили легкие облака, теплый ветерок был насыщен ароматом созревающих плодов.

Что имел в виду Покген, обещая порадовать агронома? После того, как он оскандалился с Елли, которого когда-то хотел видеть своим зятем, Покген долго думал, кого же любит его дочь и кому она дала слово. Прошло много времени, прежде чем он, поборов стыд за свое неразумное сватовство, решился заговорить об этом с женой. Дурсун-эдже помогла ему разобраться в чувствах дочери. Материнское сердце подсказывало ей, по ком страдает Бахар. Ведь еще с детства дружила она с Хошгельды, а когда молодой человек был на. фронте, а потом учился в Москве, они переписывались. И теперь, видно, она его любит, да что-то произошло у них. Ведь это он, Покген, и разлучил их тогда своим неуместным сватовством. Конечно, Покген не мог не согласиться с. женой и решил исправить свою ошибку. Он сам поговорит с Хошгельды. И нет тут ничего плохого. Теперь-то это не против воли дочери…

— Скажите, пожалуйста, сам башлык пришел к нашему сыну, — заговорила стоявшая у окна Нязик-эдже. — Не к каждому молодому человеку пойдет Покген-ага.

— Это только ты считаешь, что наш сын — бездельник, что он всякой чепухой занимается и никак за ум не возьмется, — поддел жену Орсгельды.

— А ты что считаешь, ты что наговорил ему вчера? — возмутилась она.

— Просто я хотел тебя поддержать, — спокойно заявил старик.

— Ах так! — рассердилась Нязик-эдже. — А зачем ты своего брата втянул в разговор? Тоже чтобы меня поддержать? Всегда и во всем я одна виновата. Каждая мать имеет право поругать своего сына.

— Если бы только поругать — так это пустяки, — перебил ее Орсгельды, — ты же грядки его собиралась перекопать. Хорошо, что я не позволил, — добродушно закончил он.

— Это твой братец такие советы давал, — сквозь слезы проговорила старушка, — а я и не думала…

Увидев слезы на глазах жены, Орсгельды пожалел, что затеял этот разговор. Он не хотел обижать ее.

— С тобой, моя милая, и пошутить, оказывается, нельзя, — ласково заметил он. — Правду сказать, ни в чем ты не виновата, да и я тоже. Разве только в том повинны мы, что не учили нас никаким наукам. А какой бедняк в те времена учился? Это нашему Хошгельды хорошо, учись, коли охота есть, все дороги открыты… Да мы с тобой, старуха, на работу опоздаем, — спохватился он.

— Пойдем, пойдем, — заспешила Нязик-эдже. — А про учение это ты верно сказал. Недаром у нас говорят: ученый человек на крыльях летит, а неученый по земле ползает.

Когда они уже вышли из дому, Орсгельды спросил:

— Ты не знаешь, зачем приходил башлык?

— Я стояла у окна и слышала только, как он сказал, что наградит Хошгельды, если наш сын хорошо поработает.

— Наградит? — переспросил Орсгельды. — Премию, наверно, хочет ему дать.

— Может, и премию, — согласилась Нязик-эдже. — Если по совести говорить, — продолжала она, — то самую большую премию нужно дать нашему бригадиру.

— Тут ничего не скажешь, Курбанли редкий работник, — поддержал жену Орсгельды. — Этот выведет свою бригаду на первое место. Есть, конечно, и в других бригадах дельные люди. Овез, например…

— А я разве говорю, что нет? — перебила мужа Нязик-эдже. — Конечно, есть, но он из лучших лучший. И работник отличный, и прекрасной души человек, — расхваливала Нязик-эдже своего бригадира.

— Это правильно, — вставил Орсгельды, — Курбанли всю душу в работу вкладывает. Вот подожди, еще и героя дадут.

— Он достоин, достоин быть героем, — обрадовалась Нязик-эдже и ласково взглянула на мужа. Ей было приятно, что Орсгельды хвалит ее бригадира.

Когда после работы старики вернулись домой, Орсгельды сказал жене:

— Интересно узнать, остался ли башлык доволен работой нашего сына…

А лето тем временем вступило в свои права. Все предвидел агроном, когда призывал обрабатывать землю машиной. Зачем человеку гнуть спину и натирать мозоли, если за него может поработать трактор?

И взрыхлила землю машина, и посеяла машина, и удобрила машина. Когда же можно было мечтать об этом! Нет, и мечты так далеко не заходили. Привыкли люди работать по старинке, поэтому, когда молодой агроном заговорил о механизации хозяйства, многие вступили в спор с ним, даже председатель какое-то время противился. Но коммунисты взяли инициативу в свои руки, растолковали людям что к чему, заставили их понять свою ошибку. А тот, кто еще не поверил в машину, ныне поверит и уже не посмеет спорить с новаторами. Большой урожай всех примирит!

Обо всем этом думал теперь Покген Оразов, председатель колхоза "Новая жизнь". Как хороший и честный хозяин, он всегда мечтал о богатом урожае. Выполнение плана — вот главная задача. И его колхоз выполнял план и даже перевыполнял. Но этого оказалось мало…

"Нельзя успокаиваться на достигнутом. А ты, Покген-ага, успокоился", — сказал ему однажды секретарь парторганизации Чары Байрамов. Об этом же сказал ему и молодой коммунист агроном Хошгельды Пальванов. А теперь они на деле доказали, что были правы.

Советская власть дала тебе машины, а ты не пускал их на свои поля. Советская власть выучила для тебя агронома, а ты, человек, не ведавший науки, спорил с ним. Но советская власть ценит тебя за твою честность, за твой богатый опыт, за то, что ты, Покген Оразов, понял свои ошибки и многому на них научился.

Если раньше ты боялся отдать агроному кусочек земли, чтобы он на деле проверил новую систему орошения, то теперь, увидев опытное хлопковое поле, ты понял, что введение временных оросительных каналов поможет тебе дать стране больше хлопка, больше овощей.

"Да, да, — размышлял Покген, — все это я понял. Но тревожит меня строительство нового поселка. Не, слишком ли мы размахнулись?.."

Стоял летний зной. В тени и даже в помещении температура достигала сорока градусов. Разгневанно палило солнце. Над обширными раскаленными полями повисло душное марево, и издали казалось, что воздух над землей колышется. Но люди, привыкшие к такой жаре, днем и ночью трудились на полях и на строительстве нового поселка.

В полдень, когда солнце стояло в зените, Хошгельды, обойдя посевы, отправился домой. Он положил на стол несколько уже пожелтевших стебельков какой-то травы и, сняв верхнюю одежду, остался, в одних трусах.

"Хорошо, что матери нет дома, — подумал он, — а то непременно заворчала бы на меня, сказала бы, что стыд потерял".

Агроном внимательно разглядывал принесенные им стебельки и рассуждал вслух:

— У тебя, травка, мы научимся мужественнее переносить жару. Ты ведь все лето молодая, зеленая стоишь. Хочу тебя с другими растениями познакомить…

Погруженный в свои мысли, он не сразу заметил, что кто-то вошел в комнату, и немало удивился, увидев перед собой председателя.

— Заходите, Покген-ага, садитесь, извините меня, я сейчас оденусь.

Покген не сел на предложенный ему стул, а устроился на постланном у задней стены ковре. Он бросил возле себя папаху и устало облокотился на нее. Его большое усатое лицо было хмуро. По всему чувствовалось, что председателя что-то тревожит.

— Что-нибудь случилось, Покген-ага? Какие-нибудь дурные вести? — участливо спросил Хошгельды.

Председатель снял с головы тюбетейку и, поглаживая свою бритую голову, заговорил:

— Тяжелое это дело быть за все ответственным. Бывает же у людей такая работа — днем трудятся, а ночью спят спокойно.

— Нет, Покген-ага, на свете такой работы, за которую не нужно было бы отвечать. Любой колхозник отвечает за выполненную им работу. Конечно, ответственность бригадира больше, а о башлыке и говорить не приходится. Но в этом-то и заключается радость труда. Вы это лучше меня знаете.

— Все это я, конечно, знаю. Но ведь требования растут с каждым днем, а с ними растет и ответственность. Так вот, я считаю, что пора найти меру, границы этим самым требованиям.

— Не понимаю, о чем вы, Покген-ага.

— Не понимаешь? — хмуро взглянул председатель на агронома. — А чего тут понимать? Размахнулись мы с нашим строительством, а сколько на это денег понадобится, об этом никто не думает, председатель, мол, на то есть.

— Кто это вас взбаламутил, Покген-ага? — удивился Хошгельды. — Ведь решено строить пока только первую очередь. А строить необходимо.

— Ты меньше удивляйся, а больше слушай, — угрюмо бросил Покген. — Я же не говорю, что нам не нужен новый поселок. Нужен, обязательно нужен. Оразов тоже не последний дурак и понимает не хуже других, что наши лачуги стоят на полезной земле, а земля эта хлопку нужна, винограду нужна. Каждый видит, что поля на две части перерезаются нашими домишками. Не об этом речь.

— А о чем же? — спросил Хошгельды.

— О том, что каждый день новые заявки поступают. Сам же ты говоришь, что без гидростанции нам жить дальше нельзя, без мельницы тоже. Теперь выяснилось, что склад горючего необходим — привыкли без машин работать, вот и не учли. А удобрения где хранить прикажешь? Посевная площадь вон какая стала, тут сарайчиком не обойдешься!' А вчера женщины меня поймали — давай им универсальный магазин. От драмкружка целая делегация явилась — к осени чтоб была сцена, иначе, видишь ли, талант у них зачахнет. Сцена! — горько усмехнулся Покген. — Да вы лучше укажите мне, куда семена ссыпать. А Надежда Сергеевна говорит, что если я в этом году не построю капитальные здания детского сада, яслей, бани и аптеки — она на меня десять жалоб напишет. Директор школы туда же — спортивный зал требует, ребятам физкультурой заниматься. Ему районо средств на это не дает, так и он ко мне… И архитекторы, что проект составляли, тоже хороши, — махнул Покген рукой. — Танцевальную площадку предусмотрели, а о силосных башнях позабыли… бухгалтер наш только за голову хватается.

— Да, нелегкая Задача, — засмеялся Хошгельды. — Со своей стороны одно могу твердо обещать — урожай будет хорошим и доходы за этот год значительно превысят прошлогодние. И с каждым годом наши доходы будут расти. Новая оросительная система, машины, увеличение посевной площади — все это умножит богатства нашего колхоза. А жизнь постоянно будет выдвигать новые требования, и вы, Покген-ага, не огорчаться должны из-за этого, а радоваться.

"Да, — размышлял Покген, идя домой, — может быть, парень и прав, но все-таки следовало бы поскромнее расходовать колхозные деньги. Как это он сказал: "жизнь выдвигает новые требования? — вспоминал Покген. — Но поди знай, какие еще требования выдвинет жизнь. Видно, правильно говорил тогда Ягмыр, что я только сегодняшним днем живу, а в будущее не заглядываю. Посоветуюсь еще с Чары. Хошгельды, конечно, человек ученый, но уж очень молод, а потому и горяч. Ему ничего не жалко".

Только ушел Покген, как во дворе Пальвановых появилась молоденькая девушка. Черные густые брови подчеркивали красоту ее больших глаз. Ей очень шла вышитая тюбетейка, так же, впрочем, как и шелковое платье, на котором блестела большая круглая брошь-гюльяка. Новые изящные туфельки довершали ее наряд. Казалось, что девушка явилась специально, чтобы показаться во всей своей красе. Она подошла к дому и, опершись руками о косяк двери, заглянула внутрь. Ее черные толстые косы почти коснулись земли.

— Хошгельды, привет! — крикнула она.

Агроном не сразу оторвался от своих записей, в которые он погрузился, как только ушел председатель.

— А, Нартач, заходи, — приветливо сказал он.

— Кому это ты письмо пишешь? — спросила девушка, проходя в комнату.

— Да это не письмо, а так, заметки по работе. А ты как сюда забрела?

— А разве это так трудно? Просто шла мимо и решила заглянуть к тебе.

— Очень рад, — улыбнулся Хошгельды.

— Скажи мне лучше, куда пропал твой друг Вюши?

— О, наш Вюши теперь далеко!

— Ну, скажи правду, куда он уехал?

— Уж не собираешься ли ты его догнать? Нет, нет, не скажу, куда он уехал, а то девушки, чего доброго, помчатся за ним, и бедняга Вюши вынужден будет бежать от них еще дальше.

— Не бойся, — засмеялась Нартач, — никто за твоим Вюши не погонится.

— Он уехал учиться, — торжественно произнес Хошгельды.

— Ну, уж если Вюши начал учиться, то, пожалуй, и Кюле Ворчун скоро за учебники сядет.

Хошгельды расхохотался.

— А может, Кюле вслед за тобой в институт пойдет? — спросил он.

Нартач склонила голову и грустно сказала:

— Отец тоже хочет, чтобы я училась.

— Еще бы Чары-ага не хотеть, чтобы его дочь была образованным человеком. Ты просто, я думаю, ленишься, Нартач, — сказал Хошгельды, взглянув на смущенную девушку.

— Не то, что ленюсь, — тихо заговорила она, — но, конечно, очень трудно сдавать экзамены. Ведь я столько лет не занималась, все, наверно, забыла. Да и, честно говоря, не решила, кем стать, актрисой или педагогом.

— А ты меньше раздумывай, бери пример с Бахар.

— Бахар, наверно, долго не проучится, — как бы невзначай вставила Нартач, которой хотелось переменить тему разговора.

— Это почему же! — удивился Хошгельды.

— Я слышала, что она выходит замуж, — равнодушно проговорила девушка. — А ты разве не слышал?

— За кого? — спросил Хошгельды, не сумев скрыть волнения.

— Я думала, что за тебя, — спокойно продолжала Нартач. — Уже давно говорят, будто она объявила родителям, что кому-то дала слово. Ты разве ничего не слыхал об этом?

— Ничего.

— Странно.

— А впрочем, если она и полюбила кого-нибудь, это ее дело, и незачем нам это обсуждать, — с раздражением сказал Хошгельды. И подумал: "Я никогда не говорил Бахар о своей любви, а теперь вот опоздал…"

В это время в дверь заглянула какая-то женщина.

— Нязик-эдже дома? — спросила она.

— Нет, она еще не приходила с работы, — задумчиво ответил Хошгельды;

Женщина ушла. Некоторое время они сидели молча.

— Ах, как неприятно, что соседка Бахар застала нас вместе, да еще у тебя дома, — сказала Нартач.

— Я что-то не понимаю, о чем ты говоришь.

— Все очень просто. Знаешь женские языки? Сейчас она непременно расскажет об этом Бахар, а потом сплетня пойдет по всему колхозу.

— Ну и пусть сплетничают, кому охота, — бросил Хошгельды. Его раздражала болтовня Нартач, ему хотелось сейчас побыть одному, подумать обо всем, что случилось. — Неужели Бахар бросит институт? — спросил он вдруг и, не дав Нартач ответить, продолжал. — Ведь она кончает в этом году третий курс заочного отделения, уже экзамены на носу… Не поверю, чтобы Бахар бросила учебу, — заключил он.

Глядя на взволнованного Хошгельды, Нартач тихо заметила:

— Может быть, она отложит свадьбу до окончания учебы.

— Кто знает? — грустно сказал Хошгельды. — Ты извини меня, Нартач, но мне нужно пойти в правление, — уже другим тоном заговорил он.

— Я тебя провожу, — робко предложила девушка. Ей очень не хотелось расставаться с Хошгельды.

— Пойдем, — равнодушно произнес он.

Они вышли из дому. Путь их пролегал через сад, мимо тутовых деревьев. Не успели они пройти и полдороги, как увидели Бахар, которая шла им навстречу, шурша своим шелковым платьем. Она куда-то спешила. Завидев их, Бахар вспыхнула, ускорила шаги и хотела было пройти мимо, но Нартач и Хошгельды поздоровались с ней, а агроном даже попытался пошутить:

— Говорят, что Бахар никогда нигде не видно, а вот она перед нами во всей своей красе.

Бахар сухо поздоровалась и не взглянула на Хошгельды.

— Куда же так торопишься? — спросила Нартач.

— Бегу попрощаться с Гозель-эдже. Я завтра уезжаю в Ашхабад. Начинаются экзамены. Через год, может быть, увидимся. Привет! — бросила Бахар и, не взглянув на своих собеседников, зашагала еще быстрее.

— Бахар, Бахар! — крикнул ей вслед Хошгельды.

Девушка не оглянулась.

— Что такое, что с ней случилось? — пробормотал Хошгельды. — Неужели она поверила каким-то сплетням? — вслух размышлял он. — Но ведь ей должно быть все безразлично, раз она кого-то любит…

Нартач молчала. Теперь уже не было никаких сомнений в том, что Хошгельды опечален. А он ей так нравится!..

Вечером того же дня председатель зашел к Байрамову.

Тот только что вернулся с фермы и теперь отдыхал, лежа на ковре.

— Здравствуй, Чары! — произнес Покген, проходя в комнату.

— А, добро пожаловать, башлык, — обрадовался Байрамов и поднялся. Он указал гостю место на ковре и крикнул дочери — Нартач, принеси-ка подушку!

Покген прилег, облокотившись на поданную ему пуховую подушку, налил из поставленного перед ним чайника в пиалу зеленый чай, потом, как это принято, перелил его обратно и, проделав это несколько раз, поднес, наконец, пиалу к губам. Теперь можно было пить. Чай был и не такой горячий, и достаточно крепкий. Покген задал хозяину несколько малозначащих вопросов и, наконец, заговорил о том, что больше всего тревожило его.

— Вот что, Чары, — начал Покген, — думал я, думал, и встревожили меня затраты на строительство.

— Что же, ты хочешь строить без денег? Ничего, Покген, даром не делается.

— Ты, Чары, видно, решил препираться со мной. Я и сам понимаю, что ничего даром не делается. Но всяким расходам должен быть предел. Роют, например, сразу пять колодцев. А что, если там не окажется воды? Значит, деньги бестолку потрачены. А кто за это отвечает? Башлык?

— Напрасны твои страхи, Покген, — заговорил Байрамов, стараясь успокоить председателя. — Инженеры как в зеркале видят, где под землей вода. Но даже, если какой-нибудь колодец окажется безводным, — хотя я уверен, что этого быть не может, — то мы за него и платить не станем. Таковы условия договора.

— Ну, хорошо, — согласился Покген. — О колодцах это я так, к слову пришлось. Есть и потруднее загадки. — И он поведал секретарю парторганизации все, что накануне выложил агроному.

— Да, — сказал Чары, когда Покген умолк. — Теперь я понимаю, что тебя тревожит. В подобных делах мы действительно обязаны проявить мудрость и дальновидность. — Он немного подумал и продолжал. — Из твоего рассказа следует, что запросы наших колхозников растут и будут расти с каждым годом. Что ж, так оно и должно быть. Тут важно понять и другое: пока еще этот рост опережает рост наших доходов. А отсюда простой вывод — в первую очередь надо подтянуть доходы, иначе говоря, — укрепить производство.

Покген понимающе кивнул головой.

— Мы ведь уже однажды говорили с тобой об этом, — продолжал Чары. — Культурная жизнь, достаток, красивые дома, благоустройство — все это целиком зависит от роста нашего общественного хозяйства, от успехов нашего коллективного труда. Так мы и должны вести дело, на то мы и колхоз. Артель правильно сочетает личные, бытовые интересы колхозников с их общественными интересами, удачно приспособляет личные, бытовые интересы к общественным интересам. Понятно? Вот, когда завтра на правлении будешь докладывать о ходе строительства поселка, ты отсюда и исходи. Тогда мы все загадки сумеем разгадать.

Наступает осень. Северный ветер нет-нет да и напомнит о близких заморозках и кое-где уже грозит сорвать с деревьев пожелтевшие листья. Рано утром и на закате большое красное солнце пронизывает своими лучами колхозные сады, наряжая их в золотое убранство, то тут, то там освещая ветви, изнемогающие под тяжестью румяных яблок.

А кусты хлопчатника уже раскрыли свои драгоценные коробочки, на огородах последние дни покоятся огромные кочаны капусты, на люцернике колышется отава. В бригадах собирают третий урожай помидоров, копают картофель, готовятся к осенней косьбе. Со стороны гор слышно пыхтение тракторов — там идет сев озимой пшеницы. Всюду бурлит жизнь.

Дел у башлыка по горло. Покген встает на рассвете и сразу отправляется в бригады. С карандашом и записной книжкой в руках он обходит колхозные владения, опытным хозяйским глазом подмечает все неполадки, дает советы, подтягивает отстающих.

Вечером, сидя у себя на террасе, председатель подводит итоги. Быстро щелкают костяшки счетов, повинуясь его пальцам. Но вдруг рука застывает в воздухе, и Покген хмурит брови. Еще раз заглядывает он в свою записную книжку.

Против буквы "К" стоит цифра. Но она явно не соответствует количеству собранного картофеля. Ага, вот другое "К". Но вот еще и третье. И против каждого своя цифра. Ну и неразбериха.

"Ох, и грамотей же я, — бранит себя Покген. — На начальные-то буквы меня еще хватает, а чтобы все слово записать — ленюсь. Да и то сказать, за сутки тогда не управлюсь, руки-то у меня медленные по части письма…"

Однако отличная память председателя приходит ему на выручку, и он быстро вспоминает, какая цифра относится к картофелю, какая обозначает капусту, а какая кабачки.

Если по части письменности Покген не силен, то зато с арифметикой он в дружбе и даже может в уме производить довольно сложные вычисления. При этом он обычно помогает себе руками.

Вот и сейчас Покген шагает по веранде, озабоченно бормочет что-то и перебирает в воздухе пальцами. Потом записывает результат вычислений и долго сидит неподвижно, устремив взгляд куда-то вдаль.

…Наступает осень. Скоро придет пора собирать хлопок, а там и делить доходы за год. Нет сомнения, что бригады Атаева и Ниязова выйдут на первое место.

"Вот что они значат, эти временные оросители", — думает Покген, укладываясь спать…

Давно уже пора прийти зиме, но погода стояла весенняя. Было тепло, даже накрапывал дождь. И настроение в колхозе "Новая жизнь" тоже было весеннее. Все с нетерпением ждали предстоящего собрания, посвященного итогам минувшего года.

И вот этот желанный день настал. Задолго до назначенного часа, в самом большом классе школы, начали собираться празднично одетые колхозники. Портреты вождей, лозунги и плакаты украшали стены класса. Внимание всех привлекла стенгазета, растянувшаяся чуть ли не во всю длину задней стены помещения. Портреты Курбанли, Хошгельды и Овеза, мастерски выполненные Джоммы Кулиевым по личной просьбе самого председателя, занимали центральное место в газете.

А когда Акмамед Дурдыев объявил общее собрание колхозников открытым, все трое прошли под дружные аплодисменты к столу президиума.

Первое слово было предоставлено башлыку. Подняв свое грузное тело, Покген, с неожиданной для него легкостью, зашагал к маленькому столику, заменявшему трибуну. Горевшая на столе лампа осветила его сиявшее радостью лицо.

Покген нацепил очки и раскрыл тетрадь. Он поздравил всех собравшихся с достижениями, которых добился в этом году колхоз, и от всего сердца поблагодарил секретаря парторганизации и агронома.

— Через них, — говорил он, — партия указала нам новый путь, и первыми за ними пошли наши лучшие бригадиры Курбанли Атаев и Овез Ниязов. Два опытных, участка дали самые высокие показатели. Бригада, которую возглавляет секретарь комсомольской организации, собрала хлопка пятьдесят два центнера с гектара. В ногу с комсомольцами идет старый коммунист Курбанли. Урожай бахчевых и овощей тоже превзошел все прежние.

Аплодисменты то и дело прерывали оратора. Покген отлично понимал возбужденное состояние колхозников и немало удивил Акмамеда, который так и застыл с колокольчиком в руке, когда сам неистово захлопал в ладоши, повернувшись к столу президиума, за которым сидели немного смущенные герои сегодняшнего дня.

— Еще я хочу сегодня отметить, — снова заговорил Покген, — нашего лучшего чабана. Его нет сейчас с нами, он в песках. Я говорю о Дурды Гельдыеве. От пятисот маток он вырастил по сто двадцать ягнят на каждые сто маток и настриг шерсти по три с половиной килограмма на овцу.

Покген говорил с увлечением, радость звучала в его голосе, когда он называл лучших — людей. Он приводил цифры, свидетельствующие о высокой производительности труда колхозников, причем за все время своего выступления ни. разу не заглянул в раскрытую тетрадь. Но вот лицо председателя помрачнело, брови сдвинулись, даже голос, казалось, изменился. Он говорил сейчас о бригаде Кюле Бергенова, которая заняла в этом году последнее место. Кюле Ворчун заерзал на скамье.

Да и трудно усидеть на месте, когда на тебя смотрят десятки осуждающих глаз.

— Бергенов распустил свою бригаду, — резко звучал голос Покгена. — Он сам нарушает трудовую дисциплину. Я не раз приходил на его участок в семь часов утра, когда члены его бригады еще и не думали приниматься за работу, а сам Бергенов и вовсе не появлялся. В его бригаде минеральные удобрения не были своевременно внесены в почву, он нарушил сроки, установленные агрономом для прополки и поливов, и, вместо того чтобы слушаться Хошгельды, который давал ему правильные указания, вступал с ним в перепалку. Бергенов уже не первый год стоит во главе бригады, и мы все знаем, что он умеет работать. Но если и дальше у него так пойдет, придется подумать, кем его заменить.

Сказав это, Покген бросил беглый взгляд в сторону президиума. Чары Байрамов одобряюще кивнул ему. Он был доволен сегодняшним выступлением Покгена. Все получилось именно так, как он хотел. Не напрасно, значит, он, Байрамов, просиживал часами с Покгеном, деликатно подсказывая ему, каков должен быть его доклад.

Вначале Покген упрямился и просил выступить Чары. Но Байрамов сумел все-таки убедить его в том, что если председатель артели возьмет себе за правило молчать на собраниях, то это может подорвать его авторитет. Сам секретарь парторганизации не спешил выступать. "Пусть выскажется народ, — думал он, — пусть заговорят те, кто обычно молчит, каждого должны волновать успехи и недостатки артели, как свои личные успехи или недостатки. Судя по тому, как ведут себя колхозники, мы уже добились этой заинтересованности".

А когда, после выступления Покгена, к столику стали выходить один за другим колхозники, Байрамов с удовлетворением отметил, как безжалостно обрушивали они свой гнев на Бергенова и членов его бригады. Сам Кюле Ворчун пытался была объяснить что-то своим соседям, но те и слушать его не желали, только отмахивались.

Большое впечатление на собравшихся произвело выступление секретаря комсомольской организации. Без всякого зазнайства он говорил об успехах своей бригады, ясно и обстоятельно рассказал, как они добились этих успехов, и благодарил агронома, который помог им достигнуть таких высоких показателей.

— Но если, в этом году, — говорил Овез, — мы собрали пятьдесят два центнера хлопка с гектара, то я, от имени. всей моей бригады, обещаю собрать в будущем году шестьдесят пять центнеров с гектара. Я даю это обещание товарищу Сталину.

Сквозь бурные аплодисменты слышались возгласы колхозников с мест, что и они дают обещание вождю, что они вызывают на соревнование бригаду Овеза…

Последним слово взял присутствующий на собрании секретарь райкома. Сахатов поздравил колхозников с успехами и выразил свою уверенность в том, что на будущий год они добьются более высоких показателей.

— Теперь ваш колхоз по праву может называться "Новой жизнью", вы действительно, друзья мои, зажили по-новому, — закончил свое выступление секретарь райкома.

На собрании было решено завтрашний воскресный день объявить праздником урожая.

Погода на другой день выдалась хорошая, и молодежь веселилась в поле. Юноши боролись, состязались в беге, распевали песни.

После полудня Покген пригласил к себе на обед Чары-ага, Хошгельды и Овеза. За обедом зашел разговор о новом поселке. К концу лета строительство продвинулось далеко вперед. Совсем еще, казалось, недавно, с той стороны, где вырастал поселок, доносился лишь острый аромат бозагана и полыни, а теперь оттуда тянуло запахом смолистых досок и бревен, слышался звон пилы и перестук молотков. Несколько зданий уже было готово — двухэтажная школа-десятилетка, расположенная в самом центре поселка, правление колхоза, конюшни, коровники, червоводня, склад горючего, агролаборатория, навесы для машин. Почти готов детский сад. Заканчивалась кладка ковровой мастерской.

Многие колхозники выстроили уже себе дома и переселились на новое место. Старые жилища они разобрали, вытащили окна и двери, поэтому прежний поселок, который всегда-то имел довольно неприглядный вид, сейчас и вовсе нагонял на сердце тоску. Покинутых домов уже было больше, чем обитаемых, повсюду грустно чернели пустыми глазницами окна.

Позади жилища башлыка, среди руин, стоял одинокий дом, где пока еще жили люди, оттуда и раздался крик, внезапно прервавший мирную беседу Покгена с его гостями; Все прислушались.

— Я тебя! Негодяй!.. Ловите!.. — кричал кто-то хриплым голосом.

Ничего не понимая, Покген, Чары и Хошгельды поспешили на улицу. Овез к тому времени уже ушел домой.

А кричал не кто иной, как Кюле Ворчун.

Вот как было дело. Под вечер, когда вся семья Кюле Бер-генова находилась дома и младшие дети играли во дворе, старшая его дочь, Гозель, отправилась по воду. Нарядная, красивая, она шла, грустно озираясь, будто искала кого-то. Она уже вытащила ведро из колодца, когда ее ищущему взору представился молодой человек, Но не успели молодые люди приблизиться друг к другу, как со стороны дома девушку окликнули:

— Гозель, ты что, на всю ночь ушла?

Девушка испуганно оглянулась и побежала домой, а юноша скрылся в развалинах. Так повторялось сегодня уже несколько раз. Множество поводов придумывала Гозель, чтобы выйти из дому. То она выбегала во двор, чтобы посмотреть, не поссорились ли маленькие братья, то за дровами, то вот за водой. Но всякий раз, когда она выходила и немного задерживалась, мать окликала ее, так что ей никак не удавалось поговорить со своим возлюбленным. Раньше хоть можно было видеться у соседей. А сейчас почти все разъехались, и тот дом, в котором они обычно встречались, стоял угрюмый, без окон и дверей. На все-таки, когда стало совсем темно, юноша снова появился неподалеку от жилища Кюле Ворчуна. Он присел там на сложенные дрова и стал ждать. Вечер был темный, накрапывал дождь. Долго ждал он свою любимую, и она, наконец, появилась.

— Гозель! — тихо позвал он.

Осторожно шагая, девушка приблизилась к нему, потом они вместе скрылись в развалинах.

— Гозель, милая моя! Сколько же это может продолжаться? — шептал он. — Ведь твой отец и слышать не хочет о том, чтобы я женился на тебе. Я уже это выяснял через знакомых.

— Я вообще не знаю, чего мой отец хочет! — грустно заметила девушка. — Ведь если я его ослушаюсь, он мать изведет своим ворчанием.

— Ты прости меня, Гозель, но твой отец человек отсталый, и мы не можем, не должны ему подчиняться.

— Кто это отсталый человек?! — загремел над ухом юноши страшный голос, и чья-то рука схватила его за шиворот.

Гозель сразу узнала отца. Бедняжке ничего не оставалось делать, как бежать домой. Юноша хотел последовать ее примеру и потому изо всех сил старался вырваться. Наконец ему удалось высвободить руки из рукавов пиджака и удрать. Вдогонку ему посыпались проклятья.

— Я тебя!.. Негодяй!.. Ловите!.. — кричал Кюле.

Этот-то голос и услыхали. Покген и его гости и, понятно, бросились на крик.

Хошгельды бежал впереди, за ним Чары, а позади всех, с трудом неся свое грузное тело, пыхтел Покген.

А юноша бежал уже по улице и едва не налетел на Хошгельды.

— Стой! — крикнул агроном.

Но тот рывком бросился от него и ловко перемахнул через забор. Перед глазами Хошгельды только мелькнула белая рубаха.

Не успел агроном опомниться, как на него налетел другой человек.

Агроном сразу узнал голос Кюле Ворчуна и совершенно спокойно сказал:

— Ну что это вы такой шум подняли?

Кюле устал от погони.

— Ага, — взревел он, еле переводя дыхание, — оказывается, и твоя доля имеется в этих делишках. Это ты на меня злодеев натравливаешь.

Хошгельды остолбенел от удивления.

— Перестаньте кричать! — строго сказал он. — Кого я натравливаю, каких злодеев? За кем вы гнались? Ничего не понимаю.

— Ты не представляйся, ты все отлично понимаешь! — не унимался Кюле. — Это ты научил этого негодяя! Это ты сбиваешь девушек с пути истинного. Я всем завтра расскажу о твоих проделках!.

В это время как раз подбежал Чары, он слышал все, что кричал Кюле.

— Ты, Кюле, — заговорил он, — переходишь все границы.

Появление Байрамова, видимо, испугало Ворчуна, он умолк и сразу направился к дому. А только теперь подоспевший Покген спросил взволнованно:

— Что случилось? За кем была погоня?

— Почему на тебя кричал Кюле? — обратился Чары-ага к агроному.

— Не знаю… Ничего не понимаю… Он убежден, что я помогаю какому-то злодею.

— Но какое право имеет он на тебя кричать? — возмущался Покген.

— Пойдемте к Кюле. Там все и выясним, — предложил Байрамов.

Они все втроем вошли в дом Бергенова. Маленькие дети уже спали. Гозель, бледная и испуганная, сидела, уставившись в стену, будто разглядывала ковровый чувал. Жена Кюле возилась у очага, хозяин сидел тут же, низко опустив голову.

— Что случилось, Кюле, почему ты поднял такой крик? — спросил Покген.

Кюле не успел и рта раскрыть, как заговорила его жена.

Покген-ага, мы. все были дома и вдруг услышали, что кто-то отвязывает нашего барана. Мы привязываем его на ночь у дверей, — быстро, быстро говорила женщина, боясь, чтобы муж не опередил ее. — Хорошо еще, что вовремя спохватились.

— Ну, а зачем же, в таком случае, Кюле кричал на агронома? — недоумевал Покген.

— Должно быть, он очень разволновался, рассердился на жулика, вот и не сдержался, — снова заговорила хозяйка.

— В общем ясно, — вмешался в разговор Байрамов, — что никакого тут вора не было. Да и не это важно. Я только советую тебе, Кюле, вести себя разумно.

Стараясь сдержать раздражение, Хошгельды сказал:

— Шум, поднятый Кюле, произошел не из-за какого-то там вора, а из-за невежества хозяина. Я считаю, что пора ему отвечать за свои поступки.

С этими словами Хошгельды вышел.

— Завтра же ты извинишься перед агрономом, — сказал Покген.

— Хошгельды совершенно прав, этот неприличный случай произошел действительно из-за твоего невежества, — заметил Чары. — А все потому, что ты привык криком действовать. Поверь мне, что потому и с людьми не ладишь. Я это нарочно говорю в присутствии твоей жены и дочери, хочу, чтобы тебе стыдно было. А вообще-то, мы еще с тобой на собрании поговорим.

Покген и Чары ушли. Кюле некоторое время сидел молча, потом заворчал:

— Скажите на милость, криком действовать!.. Ну, а вот вы, ученые, что же вы будете сидеть сложа руки, если дочь ваша своевольничает. Да какое вам всем дело до моей семьи, — снова заорал Кюле, правда уже не так громко.

— Ты всегда поднимаешь крик из-за пустяков, — заговорила жена. — Будишь народ, а потом еще обвиняешь других. Ну, в чем виноват агроном? Он прав…

Но Кюле не дал ей договорить.

— От тебя все беды! — зашипел он. — Это ты потакаешь своей дочери, осрамили вы меня.

Кюле еще долго ворчал, но жена уже не обращала на него внимания. Она и дочь были довольны происшедшим. Пусть люди знают, как ведет себя бригадир дома, пусть пристыдят его на собрании.

Тем временем Покген и Чары догнали агронома.

— Судя по тому, как смутилась его дочь, когда мы вошли, — говорил Хошгельды, — Кюле застал ее с молодым человеком. И весь шум он, конечно, поднял из-за этого. А что тут такого, если взрослая девушка и поговорила с каким-нибудь юношей? Правда, кто бы ни был этот человек, ему не следовало убегать.

— А ты разве не узнал его? — спросил Чары.

— Нет, не узнал. За ним никто бы и не угнался, разве что гончая.

— Да, любит Кюле устраивать скандалы, — сказал Покген. — У него это как застарелая болезнь.

— У Кюле только одна болезнь — невежество, — засмеялся Хошгельды.

Чары-ага, попрощавшись, свернул домой.

— Пойдем опять ко мне, Хошгельды, — предложил Покген, — ведь еще не так поздно. Ты помнишь, я когда-то обещал тебя обрадовать.

Дурсун-эдже еще не спала, она сидела, склонившись над веретеном.

— Кто это кричал? — спросила она.

— Кто же, кроме Кюле, может так кричать, — сказал Покген.

Когда Дурсун-эдже поставила перед мужем и гостем чайники и пиалы, Покген торжественно обратился к агроному:

— Хошгельды, мы с женой посоветовались и решили спросить тебя об одном деле, только вот не знаем, как ты к этому отнесешься.

Дурсун-эдже остановила веретено и с улыбкой посмотрела на молодого человека.

— Если ты чистосердечно примешь от нас подарок, который по обычаю дарят жениху, — продолжал Покген, — то мы станем для тебя вторыми родителями. Ты понял меня?

Не ожидавший такого разговора, Хошгельды покраснел. Еще ни разу в жизни он не чувствовал себя настолько смущенным. Он молчал, бренча крышкой чайника. Покген и жена уже подумали было, что их дочь не по сердцу агроному.

А Хошгельды поднял на стариков недоумевающий взгляд и сказал:

— Покген-ага, ведь я слышал, что Бахар уже кому-то дала слово и скоро выйдет замуж.

Старики рассмеялись.

— И до тебя, оказывается, дошел этот слух, — сквозь смех проговорил Покген. — Это всего лишь женская хитрость.

— Она это нарочно всех обманула, — пояснила старушка, — а то ведь последнее время сваты нам покоя не давали.

— Я с великой радостью принял бы ваше предложение, — взволнованно говорил Хошгельды, — но ведь еще неизвестно, как отнесется к этому сама Бахар. Все зависит от нее. Дело родителей дать дочери добрый совет, а там уж пусть сама решает.

— Если ты согласен, то и Бахар согласится, — в один голос заверили его старики. — Бахар отлично понимает, что мы ей только счастья желаем.

Откинув назад черные волосы, Хошгельды проговорил прерывающимся от волнения голосом:

— Если только Бахар согласится, то обо мне и говорить нечего. Для меня нет лучше девушки на свете, чем Бахар.

— Вот, бог даст, Бахар кончит учебу, так мы сразу свадьбу сыграем, — заключила Дурсун-эдже.

Когда Хошгельды собрался уходить, Покген, желая оказать гостю почет, вышел проводить его.

Хошгельды шагал в темноте легкой походкой, и почему-то вспоминалась ему та самая песенка, которую так звонко пели ребятишки. Никто еще не слыхал, чтобы агроном распевал на улице. Но сейчас он не мог сдержать себя, и в ночной тишине радостно зазвучал его голос:

Зима стояла теплая. Едва успевало взойти солнце, как природа, казалось, забывала о ночных заморозках, и к полудню температура поднималась до тринадцати — четырнадцати градусов. Такими обычно и бывают зимние дни в Туркменистане.

Хошгельды вынес на солнышко стеклянные банки, в которых посадил для опытов горные травы. Он долго рассматривал их, осторожно измерял растения, часто забегал в комнату, записывал что-то и снова возвращался к своим сокровищам.

Его опытами интересовались теперь все колхозники, даже Ата Питик поверил в науку и охотно слушал лекции племянника, которые передавал местный радиоузел. Особенно ревностными поклонниками Хошгельды стали пионеры. Они всерьез увлеклись агрономией, тоже не пропускали ни одной передачи и организовали кружок юных мичуринцев.

Только, пожалуй, Нязик-эдже, все еще без особого уважения относилась к опытам сына. Сейчас она сидела на солнышке у дверей и наблюдала за Хошгельды.

"Так увлечен он своей работой, так увлечен, — думала мать, — что совсем забыл о женитьбе".

Правда, она давно с ним об этом не заговаривала, но тайком все-таки подыскивала невесту и даже откладывала деньги для тоя, благо доходы нынешнего года были настолько велики, что это можно было сделать совсем незаметно. В последние дин Нязик-эдже ждала удобного момента, чтобы поговорить с сыном, но как-то все не удавалось, а сейчас, ей кажется, этот момент настал.

— Сын мой, — тихо проговорила она, — не пора ли и тебе обзавестись своим домом?

— Как это своим домом? Разве у меня нет дома? Конечно, наше жилище не слишком красиво, но ведь в новом поселке у нас будет прекрасный кирпичный дом в несколько комнат, с большой верандой, с деревянными полами и потолками. Я посажу вокруг такие растения, которые даже зимой будут цвести, так что в нашем доме всегда будет красиво. Правда, хорошо будет?

Хошгельды отлично понимал, куда клонит мать, но ему не хотелось вести разговор на эту тему.

— Конечно, хорошо будет, — согласилась Нязик-эдже, — но для такого хорошего дома нужна хорошая невестка, сын мой; Вот что я имела в виду.

— Ну, об этом ты не беспокойся. Как только будет готов дом, так и невестка появится.

— Я ведь нет-нет да и захожу то к одним, то к другим соседям, — продолжала свое Нязик-эдже, — но успеха пока что нет. Вот недавно замолвила словечко о внучке твоего упрямого дядюшки Ата, так он не согласился. Он все еще помнит вашу ссору в прошлую весну. Ты его тогда так обидел, что он до сих пор сердится.

— Вот и отлично, что дядюшка не отдаст свою внучку за меня. Нам обоим, пожалуй, повезло, — рассмеялся Хошгельды.

— Я и к Кюле заходила, у них тоже хорошая, воспитанная дочь.

— А вдруг, у дочери отцовский характер? — стараясь быть серьезным, спросил Хошгельды.

— Нет, эта девушка не такая. Ведь мать у нее прекрасный человек, и она вроде как согласилась. Не знаю только, что сам Кюле скажет, — озабоченно говорила старуха.

Хошгельды не выдержал и громко расхохотался:

— Я что-то не пойму, кто из них собирается замуж — сам Кюле, его жена или их дочь.

— Ты что, с ума сошел? Кого же, как не дочь, выдают замуж! — уже рассердилась Нязик-эдже.

— От твоих разговоров, мать, действительно можно сойти с ума. — Он подошел к Нязик-эдже и ласково обнял ее. — Ну, сама подумай, что ты говоришь. Женить собираешься меня на дочери, а узнаешь, согласны ли отец с матерью. А может быть, дочь не захочет, может быть она давно любит кого-нибудь и ее кто-то любит, — старался Хошгельды втолковать матери сущность современных отношений. — Никому, мама, не дано право распоряжаться ее сердцем, кстати и моим тоже. Я бы не советовал тебе ходить с этой целью по соседям, все равно это ни к чему не приведет.

— У тебя в голове ветер гуляет, и не поймешь, в какую сторону он дует. Ни в моем, ни в отцовском роду не было таких легкомысленных. Даже и не знаю, в кого ты такой уродился! — грозно посмотрела на сына Нязик-эдже.

— Может, это климат на меня влияет? — пошутил Хошгельды. — Вон зима какая выдалась, погода то и дело меняется.

Не проронив больше ни слова, Нязик-эдже вошла в дом и принялась за свои дела. Хошгельды тоже прошел к себе, сел за стол и только взялся было за бумаги, как на пороге появился учитель Аман.

— Привет, Хошгельды!

— А, здравствуй, дружище, заходи.

Аман прошел в комнату и устроился на кушетке. Вид у него был грустный, казалось, какие-то неотступные мысли мучают его.

Ты что невеселый, случилось что-нибудь? — участливо осведомился Хошгельды.

— Да нет, ничего не случилось, — попытался даже улыбнуться гость.

— Может, поссорился с кем-нибудь?

— Ни с кем я не ссорился, — бросил Аман.

Хошгельды сделал вид, что поверил приятелю. Он не стал его ни о чем расспрашивать и заговорил о своих опытах:

— Знаешь, сколько растений скрестил я в этом году? Вот это, например, совершенно новые растения, у них даже нет названия. — Хошгельды взял с подоконника одну из своих банок. — На корнях этих растений появляются точно такие же клубни, как у картофеля, только они пока еще водянистые, Я говорю пока, потому что собираюсь скрестить их с каким-нибудь другим видом, чтобы получился вкусный плод.

Не желая обидеть хозяина, Аман изредка произносил что-то, но на самом деле не слушал его. Хошгельды понял это и, рассмеявшись, сказал:

— Да, я совсем забыл, что имею дело с литератором. А для вашего брата подобным разговорам — грош цена. Вас больше легенды всякие интересуют. Из всей фауны и флоры вас привлекают только соловьи, фиалки, розы. Что для вас картошка или там лук? Вам цветочки подавай для сравнений!

Все это Хошгельды говорил, конечно, в шутку, но Аман — преподаватель литературы и автор нескольких лирических стихотворений — почему-то обиделся.

— Может быть, ты запретишь литераторам упоминать в своих произведениях о цветах или о соловьях?

— Нет, почему же! Упоминайте на здоровье. Я говорю только, что и вам не мешало бы поинтересоваться жизнью животного и растительного мира. Тогда и сравнения ваши были бы более убедительными.

— Но если мы начнем всеми этими цветочками или травками заниматься так же, как ты, то мы, пожалуй, из литераторов превратимся в агрономов.

В том, что говорил Аман, чувствовалось раздражение, он готов был спорить из-за любого пустяка и не хотел даже понимать шуток. Когда появилась Нязик-эдже с чаем, молодые люди умолкли.

— Давай попьем чайку, — предложил Хошгельды.

Аман молча подсел к столу.

— Вот что, Аман, — уже совсем иным тоном заговорил Хошгельды, — ты ведь пишешь в районную газету не только стихи, но и фельетоны. Я расскажу тебе один занятный случай, а ты напиши фельетон.

— Какой случай? — спросил Аман, пристально посмотрев на приятеля.

— Недавно мы засиделись у Покгена, — начал Хошгельды и рассказал о своем столкновении с Кюле Бергеновым и об убежавшем парне, который чуть не налетел на него.

Аман залился краской.

— Ты что, издеваешься надо мной? — резко спросил он.

Хошгельды решил, что приятель не поверил ему.

— Ну, честное слово, я рассказал тебе правду, — старался убедить он Амана. — Если не веришь, можешь спросить у Покгена и у Чары. Мы все вместе выбежали тогда на этот истошный крик.

— Значит, ты не узнал того парня?

— Так ведь было темно.

— Если ты не знаешь, кто убегал от Кюле, как же можно писать фельетон? — подозрительно взглянув на Хошгельды, спросил Аман.

— А зачем указывать, кто именно бежал? Этот человек абсолютно ни в чем не виноват. Кто ему может запретить разговаривать с любимой девушкой. Я только не понимаю, почему этот глупец удрал? Но не в нем дело. Фельетон должен быть написан о папаше этой девушки, ведь он же поднял скандал. Отцы не имеют права распоряжаться судьбой своих детей. Родители, конечно, могут дать добрый совет, они часто бывают правы, и хорошо, когда сыновья и дочери прислушиваются к их мнению. Но это в том случае, если советы полезные. Однако история с Кюле — просто безобразие. Он распоряжается своей взрослой дочерью, как вещью. Все это пережитки давно минувших дней, и пора с ними кончать. Я, знаешь, как назвал бы фельетон? "Отцы и дети". Что ты на это скажешь?

— Это событие известно мне не хуже, чем тебе, — тихо ответил Аман.

— Откуда? — удивился Хошгельды. — Неужели Покген или Чары опередили меня.

— Я тебя опередил. Я сам участвовал в этом событии… Ты что с таким удивлением смотришь на меня, не догадываешься, что ли, или делаешь вид, что ничего не понимаешь?

— Неужели это ты был? — в свою очередь не поверив приятелю, спросил Хошгельды. — А я и не знал, что ты встречаешься с дочерью Кюле Бергенова. Зачем же ты удрал?

Аман допил чай, поставил на стол пиалу, вздохнул и, не поднимая головы, тихо промолвил:

— Я давно люблю Гозель. Я не мыслю жизни без нее…

И Аман рассказал, что девушка заболела, испуганная событиями той ночи.

— Я уже доктора Громову просил навестить ее. Через подруг записку послал. Ведь я даже не могу навестить свою любимую, отец не разрешает.

— Она, наверно, очень хорошая девушка, — заговорил Хошгельды, — только какая-то странная. Нельзя же в самом деле болеть от страха перед отцом, который так деспотично относится к своей семье. Она сама, конечно, недостаточно энергичный человек, даже, кажется, школу бросила. Боюсь, Аман, тебе будет трудно с ней.

Аман не дал Хошгельды договорить.

— Ты не прав, — уверенно заявил он, — совсем не прав, Любовь не дипломом определяется. Если я допущу, чтобы Гозель осталась в своей семье, тогда она действительно зачахнет и никогда, может быть, не станет образованным человеком. А если она будет со мной, жизнь ее сложится совсем иначе. Она и книжки начнет читать, и учиться будет, ведь ей захочется понимать все, что понимаю я, это естественно для двух любящих людей. Ты знаешь, — вдруг оживился Аман, — а как хорошо она слушает стихи, она их понимает и любит! А ты, Хошгельды, прости меня, всегда немного перегибаешь палку. Ты же считаешь, что все обязательно должны кончать институты. Если моя Гозель останется ковровщицей, то это це значит, что ее век загублен. Любая профессия у нас почетна, только работай честно, добивайся новых успехов, добивайся высокого качества. А работает она очень хорошо, у нее прекрасный вкус, и она любит свое ремесло. Пусть только она будет со мной! Я сумею привить ей вкус к знаниям. Но сейчас, к сожалению, не в этом дело.

— А в чем? — спросил смущенный Хошгельды. Он понял, что был неправ и бестактен, когда уверял Амана, что тот не должен связывать свою судьбу с судьбой этой простой девушки. Аман умница, он правильно сказал, что Хошгельды перегибает палку.

Но Аман по-своему понял смущение приятеля.

— Ты, конечно, со мной не согласен, — почему-то зло сказал он, — да это и не могло быть иначе. Ты делаешь, вид, что не понимаешь в чем именно трудность моего положения. Не надо со мной хитрить, Хошгельды. Тебе это не к лицу. Скажи лучше честно, что ты тоже любишь Гозель и сам хочешь на ней жениться, — все больше раздражался Аман. — Мне она сама рассказывала, что за несколько дней до этого несчастного случая твоя матушка была у них и говорила с ее матерью. Мне известно также, что они достигли согласия. Ну, а Кюле, конечно, предпочтет тебя в зятья… Да и твое появление тогда у их дома тоже не случайно…

У Хошгельды даже лицо вытянулось. Бедный Аман! он просто с ума сошел от любви. И сожаление, и неловкость испытывал сейчас агроном.

— Вот ты, оказывается, о чем, — тихо проговорил он. — Мне и в голову не приходило, что у тебя могут зародиться такие подозрения. Неужели я должен оправдываться перед тобой! Ин-тересно получается! Когда твой будущий тесть налетел на меня в темноте, он заподозрил меня в том, что я устраиваю его дочери свидания с молодыми людьми. Он решил, что я охраняю ваш покой, а тебе почудилось, что я подстерегаю вас. Что же касается моей матери, то она вольна ходить, куда ей заблагорассудится.

Аман довольно долго молчал. Теперь настала его очередь смутиться. Он понял, насколько неосновательны были его подозрения. Зачем он затеял этот разговор, да еще в таком тоне! Как мог он не поверить своему честному и прямому другу? Как все это глупо и стыдно! Улыбка вдруг скользнула по его лицу, он посмотрел приятелю в глаза и сказал:

— Не будем больше об этом. Прости меня. Посоветуй лучше, как быть, как уговорить этого ворчуна не мешать нам…

— Я, честно говоря, боюсь тебе что-нибудь советовать. Кто поручится, что ты меня опять в чем-нибудь не заподозришь.

— Ну, пожалуйста, Хошгельды, забудь об этом. Я тебя, как друга, спрашиваю.

— Ладно! Уже забыл, — улыбнулся Хошгельды. — Я бы на твоем месте прямо пошел к Ворчуну и сказал бы ему о своих намерениях.

— Да с ним уже говорили, он и слышать не желает, а Гозель все-таки хочется без скандала уйти из дому.

— А если с Кюле поговорит Покген-ага и Чары, как ты думаешь, сумеют они его уговорить? — спросил агроном.

— Думаю, что никто не сумеет. Ведь ты же знаешь, как он упрям.

— Идите в загс, распишитесь и будьте счастливы. Вот тебе мой совет! — твердо сказал Хошгельды.

— Так мы и сделаем, — решил Аман. — На благоразумие Кюле рассчитывать не приходится. Прости меня, дорогой, что я оторвал тебя от работы и морочил тебе голову такими делами.

— Будь здоров, Аман. Пусть тебе сопутствует удача.

Дня через два правление решило отправить в пески Кюле Бергенова. Нужно было узнать, как там обстоят дела, не нуждаются ли в чем пастухи, кроме того, Чары-ага просил Кюле передать Дурды-чабану, чтобы он немедленно прибыл в аул.

Гозель воспользовалась отсутствием отца, расписалась с Аманом в загсе и переехала к мужу, в новый поселок. Видя, в каком состоянии любимая дочь, мать не препятствовала этому. Долго стояла она на пороге, провожая глазами свою Гозель и её жениха. По ее морщинистому лицу, не переставая, текли слезы. Эта добрая женщина, нарушив традиции отцов и дедов, благословила свою дочь на новую жизнь. Пусть гнев мужа обрушится на ее седую голову. Она покорно будет ждать своей участи.

Неделю спустя, в пасмурный, холодный день Хошгельды пришел в правление по вызову председателя. Покген-ага стоял, склонившись над столом Акмамеда, по левую руку от него сидел кладовщик.

— Проходи ко мне, дружок, я сейчас освобожусь, — проговорил председатель в ответ на приветствие агронома.

Покген уже давно вел разговор с кладовщиком, тот докладывал ему о расходе кормов за зимние месяцы.

— А сколько всего сена? Сколько грубых кормов? Сколько ячменя, — то и дело заглядывая в свою записную книжку, спрашивал башлык.

Перелистывая страницы довольно объемистой тетради, кладовщик называл цифры. Акмамед откладывал их на счетах, а Покген попросту загибал пальцы, что-то бормоча при этом.

— Так-так, — произнес в раздумье председатель, взглянув на счеты, — сходится. Хватит ли кормов до весны? — он вопрошающе поглядел на секретаря.

— Хватит, хватит, Покген, — не вечно же буранам свирепствовать, — успокаивал Акмамед башлыка. Он знал, как тревожится Покген за находившиеся в песках отары.

— Погоде доверять трудно, — бросил Покген и прошел в свой кабинет. — Хошгельды! — начал он прямо с порога. — Я и Чары завтра собираемся поехать в пески. Хотим проверить зимние пастбища и отары. Чары послал туда недавно Бергенова и поручил ему направить сюда Дурды-чабана. Да вот никто еще не показывался. Впрочем, если и появятся, мы все равно поедем, тем более что Чары хочет сам побеседовать с чабанами, почитать им газеты. Мы пробудем там не меньше недели, так что тебе придется понаблюдать здесь за всеми делами. И за башлыка, и за заместителя остаешься.

— Где Покген-ага? — послышался из первой комнаты чей-то голос, и сразу же в дверь кабинета просунулась голова в громадной папахе.

Это был Дурды-чабан. Сердитым казалось не только его запыленное лицо, даже развевающаяся борода пастуха тоже выражала гнев. Он вошел в кабинет со своей суковатой палкой в руках и, не дожидаясь ответа на свое приветствие, заговорил:

— Ты, Покген-ага, видно, считаешь нас верблюдами в намордниках, которых куда захочешь, туда и поведешь. — Он так громко говорил, будто находился у себя в песках, а не в правлении колхоза.

— Что случилось, Дурды-ага? — недоуменно спросил Покген. — Объясни, чем ты недоволен.

Но Дурды-чабан, казалось, не слышал вопроса Покгена. Он, видно, еще по дороге, когда тащился на своем ишаке, обдумал все, что скажет башлыку, и теперь торопился это сделать.

— Ты просто опозорил нас, Покген. Раньше ты позволял негодяю Елли нас мучить. Этот жулик готов был от жадности собственные уши сожрать, да рот не доставал. А теперь ты прислал к нам человека, который ни черта не смыслит в нашем деле. А еще лезет со мной в споры, командует, указывает, где лучше устроить ночлег. Да я уже сорок с лишним лет чабан и за это, видно, от тебя такую благодарность получаю. Коли так, то на, возьми мой посох! — С этими словами старик бросил в угол свою суковатую палку.

Сразу смекнув, в чем дело, Хошгельды улыбнулся. А Покген пожалел, что поблизости нет Чары. Он бы, как всегда, быстро сумел уладить дело. Хошгельды поднял брошенную стариком палку и обратился к нему:

— Дурды-ага, вы говорите, что больше сорока лет были чабаном.

— Да, больше сорока… сорок два года, — грозно заявил старик.

Хошгельды так внимательно разглядывал палку, будто мог прочесть на ней всю долгую жизнь чабана.

— Всему на свете есть счет, — промолвил он. — Если вы, Дургы-ага, сорок два года были чабаном, то из них двадцать лет вы колхозный пастух, а двадцать два года были чабаном у бая. Так?

Дурды перевел свой сердитый взгляд на агронома и сказал:

— Нет, не так! Если уж взялся считать, то считай правильно. Я после баев четыре года в совхозе работал и каждый год премии получал, а как только организовались колхозы, я сразу же в колхоз записался, а премии всего две получил. Вот это правильный счет.

Хошгельды засмеялся.

— Хорошо, Дурды-ага, я буду считать правильно. Значит, восемнадцать лет вы пасли баранов у бая. А сколько вы получали в месяц за свои труды?

— Помесячно расчеты не ведутся. За целый год я получал у баев шесть двухлетних баранов, ну и харчи их были.

— А теперь давайте подсчитаем, сколько вы в колхозе зарабатываете, — чему-то улыбаясь, говорил агроном. — Если мне не изменяет память, ваша семья получила в этом году сорок пять тысяч деньгами и примерно пудов двести семьдесят пшеницы. Ваш сын рассказывал мне, что он девяносто пять пудов продал государству, остальное дома осталось, так что на год хватит, а то и больше. Правильно я считаю?

— Теперь правильно, — проговорил Дурды-чабан. Он хотел еще что-то сказать, но не сумел, видно, подобрать подходящих слов.

— Так вот что, Дурды-ага, — продолжал агроном все так же учтиво и обстоятельно, — давайте отложим в сторону доставшиеся вам пшеницу, кишмиш и все прочее и возьмем в расчет только полученные вами сорок пять тысяч рублей. Попробуем превратить эти деньги в баранов. Сколько получится? По моему расчету, на каждого члена семьи придется по шесть двухлетних баранов. А еще мне как-то ваша жена рассказывала, что в прежние времена у. вас по целым неделям котел не кипел, не из чего было суп сварить. Если мои подсчеты верны, то ваш черед сделать из этих подсчетов правильные выводы. И учтите еще, что самого главного я вам не сказал, об этом Покген-ага скажет.

Лицо чабана расплылось в улыбке.

— Сын мой, Хошгельды, — сказал он, — я ведь собирался сегодня еще больше нашуметь, уж очень я обиделся на башлыка. Да вот ты помешал. А с тобой спорить я не берусь, ты все равно победишь. И подумать только, знает, что моей старухе не из чего было суп варить, — от всей души смеялся пастух. — Ты не думай, сын мой, что я не ценю сегодняшнюю жизнь, это я нарочно про премии говорил, на башлыка досада взяла.

— Стыдно тебе, старому человеку, такие разговоры вести, — заговорил, наконец, Покген. — Что же, по-твоему, я не забочусь о колхозных стадах, что же, не одна цель у нас с тобой? Ты, старина, перестал простые вещи понимать.

— Это я, по-твоему, цели не понимаю? — опять вспылил чабан. — Моя цель ясная: я должен выкармливать свое стадо и давать побольше ягнят. И еще я должен охранять своих овец от волков и вообще от всяких бедствий. Как это я цели не понимаю? — горячился Дурды-ага. — Я в этом году от маток сто пятьдесят ягнят получил. Знаешь, что районный ветеринар про меня сказал: "Ты, Дурды-ага, в отношении искусственного осеменения и ухода за баранами самый первый пастух". Что же, ты думаешь, он напрасно такие слова говорит? Да как тебе не совестно!

Хошгельды стоял, опершись на палку пастуха, и улыбался. Ему почему-то было весело от того, что Дурды-чабан и башлык, не поняв друг друга, оба сердились и никак не могли договориться.

— Дурды-ага, скажите мне, — решил он вступить в спор, — вы на кого работаете?

Чабан не сразу нашелся с ответом.

— Я-то? — переспросил он.

— Ну да, вы. Только садитесь, а то вы все время стоите, устали наверно, — сказал Хошгельды.

Дурды-чабан сел, разгладил рукой бороду и, наконец ответил:

— Конечно, на колхоз.

— А колхоз кому принадлежит?

— Конечно, народу.

— Значит, вы и ваша семья служите народу, коллективу, а коллектив помогает вам, отвечает за вас, потому что вы являетесь членами этого коллектива.

Рука Дурды-чабана опять потянулась к бороде. Он немного помолчал и согласился:

— Да, ты правильно говоришь, сын мой?

— Выходит, что вы, Дурды-ага, соединив свою судьбу с судьбой народа, служите всеобщему благу, а следовательно своему собственному. Вот я и не понимаю, — рассмеялся агроном, — за что же вы на Покген-ага рассердились, ведь он именно об этом и говорил.

— Нет, Хошгельды. Не из-за этого у нас с башлыком спор вышел. Я про колхоз все понимаю, я всю свою семью с первого дня, еще двадцать лет назад, в колхоз привел. И жизнью своей, ты сам знаешь, я очень доволен. А сержусь я на Покгена за то, что раньше негодяя Елли над нами поставил, а теперь Кюле приехал нами распоряжаться. Он не только никогда не пас баранов, он ни разу в жизни с чабанами рядом не сидел. Вот поэтому-то меня и взяла досада. Не считается с нами башлык.

Хошгельды хотел было что-то сказать, но его опередил Покген.

— Не так все это, Дурды-ага. Ты же знаешь, что фермой заведует у нас Чары. А Кюле мы послали просто навестить вас, он должен был сегодня вернуться, рассказать нам о ваших нуждах, а завтра мы с Чары сами собираемся к вам.

Чабан молчал, не зная, что возразить башлыку, а тот продолжал:

— Я понимаю, Кюле человек вздорный, любит учить других, а сам мало чему учиться. Но ты ведь тоже не первый день меня и Чары знаешь, ты же мог понять, что не учить вас мы Кюле послали, а только о нуждах ваших узнать.

Дурды-ага успокоился и примирительно сказал:

— Это хорошо, что ты и Чары-ага к нам поедете, а Кюле, наверно, сегодня вернется, я просто не хотел с ним вместе ехать.

Хошгельды поднял над головой палку чабана и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Не могу понять, как это человек, который два десятка лет гнул спину на бая, сегодня, когда он трудится на благо народа, бросил свое оружие.

Дурды-чабан протянул к Хошгельды руку и проговорил с мольбой в голосе, словно посох навсегда ускользал от него:

— Отдай мне мою палку, отдай!

Хошгельды, будто не слыша его, продолжал:

— А сколько волчьих голов размозжила эта палка за сорок с лишним лет!

— Ну, ну, давай ее сюда… — настаивал старик. — Поверь мне, дорогой, что я до самой смерти не расстануть с этой палкой.

— Хорошо, Дурды-ага, мы вам поверили. Если вы теперь и заметите какие-либо недостатки, то не станете убегать от них, а будете бороться с ними, критиковать виновного и постараетесь исправить и устранить ошибки, — сказал Хошгельды, протягивая чабану посох. — А теперь, Покген-ага, пора, по-моему, рассказать уважаемому товарищу Гельдыеву, зачем правление вызвало его.

Дурды-чабан не мог понять, почему Хошгельды перешел на такой официальный тон.

А Покген тем временем вытащил из ящика газету, расправил ее, встал, откашлялся и, подмигнув агроному, начал читать:

— Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Орденом Трудового Красного Знамени Дурды Гельдыева, старшего чабана колхоза "Новая жизнь"…

В указе говорилось о замечательных показателях, достигнутых Дурды-чабаном, за которые правительство удостоило его высокой награды. Взволнованный и растерянный, Дурды-чабан топтался на месте, переводя взгляд с Покгена на Хошгельды.

— Откуда же наше правительство узнало, сколько я ягнят выходил и шерсти настриг? Только ветеринар мог сообщить такие точные сведения, — вслух размышлял он. Но вдруг старик выпрямился, выставил вперед свою старую суковатую палку и, обратив взгляд на портрет вождя, висевший в кабинете председателя, взволнованно произнес:

— Великое спасибо нашему правительству! Да здравствует оно во веки веков!

Председатель и агроном поздравили Дурды-чабана с высокой награды, Акмамед-ага, который слышал все, что происходило в кабинете, тоже пришел пожать руку старому труженику. Старик совсем растрогался и заторопился куда-то.

— Я, пожалуй, друзья мои, даже домой не зайду, поеду лучше прямо в пески, — сказал чабан и посмотрел на Покгена. Взгляд чабана говорил больше, чем он сам мог бы сказать, и Покген понял его. Старик безмолвно просил башлыка простить его за все, что он сегодня наговорил ему.

— Нет, Дурды-ага, ты сейчас иди домой, обрадуй семью. Не успел чабан выйти, как в правление зашел почтальон.

Он принес газеты, журналы и два письма, адресованные Хошгельды.

— От кого эти письма? — осведомился Покген.

— Это вот от Вющи…

— А второе? — поинтересовался Покген и, не дождавшись ответа, взял в руки конверт. Второе письмо оказалось от Бахар.

— Я — так и думал, — заволновался Покген. — Ты его прочти сейчас.

— Я лучше дома прочту, — возразил агроном.

Покген заметил его смущение и пожалел о сказанном, Но желание узнать, согласна ли Бахар стать женой агронома, было слишком велико, поэтому он снова заговорил:

— Ты мне потом все-таки расскажи, что она пишет.

— Может быть, планы Бахар совсем не совпадают с вашими планами, — грустно сказал Хошгельды.

— Этого не может быть! — уверенно заявил Покген. — Что же, она не понимает, что родители ей желают добра?

— Хорошо, когда желания родителей не расходятся с желаниями детей. Скажу вам прямо, Покген-ага, никогда бы я не женился на девушке, которая по принуждению родителей согласилась стать моей женой.

— О каком же принуждении тут может идти речь! — даже возмутился Покген. — Ты, что же, думаешь, маленький я, не понимаю, по ком она вздыхала? О вашей дружбе давно люди поговаривают.

Хошгельды хотел что-то сказать, но в это время в кабинет ввалился Кюле Бергенов. Он пыхтел, сопел и никак не мог отдышаться.

— Что-нибудь с отарой? — испуганно проговорил Покген.

— Вы нарочно отправили меня в пески, — заорал Кюле, грозно уставившись на Покгена. — Всякому мальчишке позволяете издеваться надо мной. Опозорили меня на весь колхоз!

— Сядь, Кюле, успокойся, — засуетился Покген, пододвигая Бергенову стул. — Кто над тобой издевается? Почему нарочно отправили?

Хошгельды сразу же вспомнил свой разговор с Аманом и понял, что его друг осуществил свои намерения.

А Кюле уселся на стул, отдышался немного и начал прерывисто рассказывать:

— Пока меня не было… дочь исчезла… Гозель пропала…

— Как это пропала? — удивился Покген. — Ведь она же не маленькая.

— А я говорю, что пропала! — снова завопил Кюле. — Я знаю, кто ее увел, кто сбил ее с пути истинного. Это Аман, будь он проклят! Ты, Покген, обязан как председатель принять меры. Я требую этого! — неистовствовал Кюле.

— Подожди, Кюле, подожди, — старался успокоить его Покген. — Меня вот, например, учат не вмешиваться в сердечные дела собственной дочери, — покосился он на Хошгельды, — а ты хочешь, чтобы я в чужие семейные истории влезал. Я понимаю тебя, Кюле, мне бы тоже было обидно, если бы дочь без моего согласия вышла замуж. Обидно, тут ничего не скажешь. Но времена дедов-прадедов кончились. Советовать-то мы, конечно, можем, — наставительно говорил он, не замечая, что повторяет слова, только что сказанные Хошгельды, — даже должны советовать, и хорошо, когда наши желания совпадают с желаниями наших детей. Да вот тебе, по-моему, огорчаться-то нечего. Аман парень солидный, скромный, образованный.

Тут Кюле не выдержал, это уже было слишком. Он вскочил со стула, повалив его при этом, и заорал:

— И ты надо мной издеваешься! Я не позволю!..

Так и не сказав, чего он не позволит, Кюле выбежал из кабинета.

— Время позднее, а мы с тобой и не потолковали как следует, — задумчиво произнес Покген. — Значит, на недельку ты в этом кабинете хозяин. Акмамед-ага поможет, если понадобится. А теперь иди, сын мой, а я еще немного посижу и тоже пойду.

Хошгельды попрощался. Он понял, почему Покгену хотелось остаться одному. История с Кюле была и для него поучительна.

Нязик-эдже стояла у порога и долго глядела на небо.

— Погода испортилась, — сказала она, — пахнет настоящей зимой. Вечером, должно быть, выпадет снег.

Старушка собрала со двора кое-какие вещи, и чтобы закрыть отверстие тамдыра, устроенного вблизи дома, поставила на него перевернутый казан. В это время вернулась с пастбища корова. Будто почуяв снегопад, она сразу забежала в стойло.

"Продрогла, наверно", — подумала Нязик-эдже и поставила второй казан на очаг, чтобы сварить ячменное пойло.

— А пастух, тоже хорош, — ворчала она, — холода испугался и прежде времени погнал скотину домой. Если уж пасешь, так паси, деньги за это получаешь.

Орсгельды тоже вышел во двор. Если действительно пойдет снег, надо укрыть осла.

Пришел из правления и Хошгельды. Он зажег в комнате лампу, положил в печь саксаул и развел огонь. Тут же появилась Нязик-эдже с ужином и чаем. Хошгельды вытащил из кармана письма и почему-то первым решил прочитать письмо от Вюши.

Это было очень длинное и смешное послание. Вюши подробно рассказывал о своей учебе, о преподавателях и студентах, не забывая описать внешность каждого и даже манеру говорить. Он поведал другу, на каких ему довелось быть спектаклях, какие кинокартины он смотрел, словом, Вюши ничего не утаил из всего, что он видел и слышал в Ашхабаде. В конце письма Вюши переходил на серьезный тон.

"Хошгельды, — писал он, — в этом году на долю моей матери пришлось много денег из годового дохода. За это она благодарит тебя"…

"Почему меня?" — улыбнулся Хошгельды и продолжал читать.

"…Кроме того, комсомольцы уже построили ей, как вдове фронтовика, маленький, уютный домик в новом поселке. За эта я приношу мою глубокую благодарность колхозу и надеюсь в недалеком будущем отблагодарить наш коллектив своими собственными полезными трудами. Очень прошу тебя сообщить об этом на общем собрании. Учиться я постарають только на "отлично".

Должен признаться тебе, что очень скучаю по нашему колхозу. С грустью вспоминаю мое любимое ружье, я его даже во сне вижу. Ну, вот, как будто ничего не забыл, обо всем написал. Будь здоров. Жду ответа.

Твой друг Вюши".

Хошгельды вскрыл письмо от Бахар, и, по мере того как он читал его, лицо у него все больше мрачнело.

Вот что она писала:

"Здравствуй, Хошгельды. У меня попрежнему нет никаких перемен. Заниматься приходится много, последний курс института оказался делом серьезным. Девушки из нашего колхоза учатся старательно, и в общем результаты первого полугодия у них хорошие. Только твоя Нартач тащится пока еще в хвосте. По возможности стараюсь помогать ей. Да, Хошгельды, чуть не забыла. Мои родители решили устроить судьбу своей дочери и, видимо, уже успели поделиться своими планами с тобой. Так вот, я спешу сообщить тебе, что все это пустые разговоры. Пожалуйста, забудь об этом и не создавай себе миражей. Моя судьба — в моих руках, и только я одна вольна ею распоряжаться… Кстати, я подумываю об аспирантуре. А почему ты не ответил на мои предыдущие письма? Нехорошо забывать старых друзей. Привет. Бахар".

— На это письмо я тебе действительно, пожалуй, отвечу, — вслух размышлял Хошгельды. — Чтобы ты не думала, будто причиняешь мне горе подобными признаниями.

Хошгельды взялся за перо.

"Здравствуй, Бахар! — начал он. — Сегодня получил от тебя третье письмо. Сказать по правде, я в последнее время так закрутился, что не мог заставить себя оторваться от дел, ради ответа тебе…"

Хошгельды изо всех сил старался придать своим словам равнодушный, даже более того, пренебрежительный тон.

"…А вообще-то говоря, я даже и не знаю, на что, собственно, я должен ответить. Я, признаться, не заметил в твоих письмах никакой заинтересованности в нашем, в том числе и в моем, житье-бытье. Что же касается твоего последнего послания, то и в нем я не нашел вопросов, на которые следовало бы отвечать. Во всяком случае, я отлично все понял и, уж поверь, не стану докучать тебе своими мольбами. Пусть и мое сердце будет безучастным к намерениям твоих родителей. А как прикажешь понимать слова "твоя Нартач"? Интересно, почему это вдруг она стала моей? Мне думается, нет необходимости уверять тебя, что так называть Нартач могут только ее родители. Это, пожалуй, все, что я могу тебе сказать. Будь здорова, желаю успеха. Хошгельды".

После этого Хошгельды написал также коротенькое письмецо Вюши.

Все кругом уже зеленело, вдали виднелись красные полотнища маковых полей, Капли росинок, осевшие на свежих листьях деревьев И на молодой траве, вспыхивали, точно огоньки, под лучами весеннего солнца.

Хошгельды стоял возле своего дома и разговаривал со старым садоводом Нурберды-ага. Мимо них прошли девушки с серпами в руках, они направлялись к тутовым деревьям, чтобы нарезать веток для шелкопрядов. Вскоре Нурберды увидел, что к ним приближается человек в черном комбинезоне, какие носят танкисты.

— А где же твои препараты? — спросил агроном, когда тот подошел совсем близко и поздоровался с ними.

Это был Вюши. Он три дня назад вернулся в колхоз, окончив курсы по борьбе с вредителями полей.

— По правде говоря, Хошгельды, я думал, что мы сегодня лишь осмотрим сады, а опрыскивать деревья завтра будем. Как ты на это смотришь? — с надеждой в голосе спросил он.

— Зачем же Откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Удивляешь ты меня, Вюши, — с досадой сказал агроном. — Иди, возьми все, что нужно, и быстро возвращайся сюда, мы тебя подождем.

Вюши безмолвно повернулся и отправился на склад. Там он получил все необходимое для своей новой профессии — привязал к спине опрыскиватель и взял большое, наполненное известью, ведро. С этой ношей он пустился в обратный путь, но пошел не прямо к Хошгельды, а свернул в виноградник. Осторожно озираясь, Вюши остановился, поставил ведро, и снял с себя ношу.

Недалеко от него, под тутовым деревом, стояла девушка. Она легко раздвигала ветви и самые молодые из них аккуратно срезала. В своем поношенном платьице и в старенькой вышитой тюбетейке она выглядела трогательно милой. Девушка была так поглощена делом, что не заметила остановившегося в трех шагах от нее Вюши. А он стоял и любовался ею, и необыкновенно красивым казалось ему это белое круглое личико с густыми, сейчас нахмуренными бровями и черными глазами.

— Таджигюль! — тихо позвал Вюши.

Девушка сразу повернула голову, и все лицо ее заулыбалось.

— Я тебя не испугал? — спросил он.

— Нет, что ты.

— А ну, давай сюда твой серп. Вот так надо резать, гляди, — и Вюши быстро, но без разбора принялся срезать ветви.

— Ой, ой! — вскрикнула Таджигюль. — Оставь, не смей, никогда так не, делай!

— Почему? — удивился Вюши.

— Надо осторожно срезать ветви, ведь, они еще очень нежные, — поучала его девушка. — Потом выбирать надо самые молодые, других сейчас шелкопряд не ест. Так и Покген-ага говорил.

— Покген-ага в этих делах не специалист. За эти дела отвечаем мы — агрономы, — хвастливо заявил Вюши.

— И Хошгельды говорит то же самое, — улыбнулась Таджигюль.

— Ну, если Хошгельды сказал, тогда другое дело. Только я не понимаю, к чему такая осторожность и почему эти черви так разборчивы.

— Как же ты не понимаешь! — покачала головой девушка. — Ведь существует целая система кормления шелкопряда. Сейчас, когда червь еще маленький, надо кормить его самыми нежными, молодыми листьями. И срезать веточки надо так, чтобы на каждой оставалась хоть одна почка, а если ты совсем срежешь до основания, тогда это место покроется корой и от него следа даже не останется. — Она говорила с увлечением, и было видно, что девушка отлично знает и любит свое дело. — Только в последние восемь-десять дней перед завивкой кокона мы срезаем для наших шелкопрядов большие ветви. Понял?

— Понял, — сказал Вюши, теперь уже осторожно, даже робко действуя серпом.

— Ну, хватит, давай серп, — попросила Таджигюль.

Они присели на краю арыка, и, немного помолчав, Вюши начал:

— Я еще вчера вечером собирался серьезно с тобой поговорить, да твои дядя с тетей никак не уходили. В письмах ты обещала дать мне ответ, когда я приеду. Ну, вот я приехал. Что же ты мне теперь скажешь?

— Я пока еще не знаю, как ответить тебе, — царапая землю серпом, промолвила девушка.

— Почему же ты не знаешь, Таджигюль? Ведь мы оба сироты, и кому же, как не нам самим, решать свою судьбу. У тебя есть маленький братишка, а у меня мать. Подумай, как будет хорошо, когда мы заживем все вместе. Сразу получится целая семья. Мы оба будем работать, братишка твой пойдет учиться, а мама будет вести хозяйство. У каждого из нас есть по корове, будет две…

Желая убедить девушку, Вюши даже несколько приукрасил свое положение.

— Вот я учился и стал агрономом, — не моргнув глазом, заявил он. — Меня оставляли в городе на более высокой должности, но я хотел работать только в своем колхозе, чтобы быть рядом с тобой, а потому согласился на должность младшего агронома.

— Не преувеличивай, Вюши, не в этом дело, — сказала Таджигюль. — Я согласна стать твоей женой, но еще не знаю, что скажут на это родственники моего отца. Ведь должна же я с ними посоветоваться.

— Взгляните только на нее! — воскликнул Вюши. — У меня тоже есть родственники, а я и не собираюсь их о чем-нибудь спрашивать. Я только сердце свое спрашиваю. Ты любишь меня, а я люблю тебя. И это главное. Что мне могут сказать родственники? Я даже не уверен, что в их времена были влюбленные. И не было у них таких прекрасных садов, потому что не было колхозов. А мы с тобой люди нового времени, мы с тобой влюбленные колхозной эпохи. И незачем нам спрашивать стариков. Посмотри на эти сады, — широко разведя рукой, уже не говорил, а декламировал Вюши. — Такое богатство могли создать только свободные в своих чувствах люди. Я еще когда-нибудь напишу книгу о нашей свободной любви.

— Ты очень хорошо говоришь, Вюши, — ласково сказала Таджигюль, — а тутовые ветви срезать не умеешь, — с улыбкой добавила она и поднялась. — Теперь я пойду, надо накормить червей.

— Подожди немного, — взмолился Вюши. — Когда же мы назначим день свадьбы?

— Вечером скажу.

— Ну, посиди еще.

— Нет, Вюши, нельзя, а то я опоздаю, — сказала Таджигюль и поднялась.

Вюши пошарил в кармане и извлек оттуда что-то, завернутое в вату.

— В Ашхабаде я купил тебе это кольцо. Давай левую руку, я хочу сам надеть его.

Таджигюль покорно протянула руку и залюбовалась изящной вещицей. Камень так и играл на ее пальце. Она поблагодарила Вюши, собрала нарезанные ветви и убежала. А влюбленный парень направился к тому месту, где он оставил свою ношу…

Но, как ни странно, там ничего не оказалось.

"Что же теперь делать? — спрашивал себя Вюши, обшаривая взглядом все вокруг. — Куда мог деваться опрыскиватель? И ведро, словно сквозь землю, провалилось! Верно говорят — когда счастье отвернется, собака и на верблюде укусит".

Но Вюши недолго горевал. Постояв немного в раздумье, он поспешил обратно на склад, взял там другой опрыскиватель, снова нагрузился и, как ни в чём не бывало, направился к агроному. Однако не успел Вюши и до садов добежать, как навстречу ему вышел сам Хошгельды.

— Ты возмутительно ведешь себя, — заговорил агроном. — Где ты столько времени пропадал? Почти целый час жду. Для чего только тебя учили? — негодовал он.

— Я, понимаешь ли, встретил на складе Покгена, — начал оправдываться Вюши, — ну, он и задержал меня. Все расспрашивал, сколько у меня этого раствора, да сколько того. Вот я и замешкался…

— Не ищи отговорок, — оборвал приятеля Хошгельды, — ты просто не желаешь работать. Я знаю, из-за чего ты замешкался. Возьми себя в руки и немедленно принимайся за дело. Сегодня ты должен обмазать известью все деревья в этом саду и опрыскать их.

— Я один со всеми этими деревьями не справлюсь, — жалобно произнес Вюши. — А куда ушел Нурберды-ага?

— Что же, ты думаешь, он будет тебя целыми днями ждать. У него свои дела есть, он не привык, как ты, попусту терять время.

— Хошгельды, дорогой, — взмолился Вюши, — прости меня. Этого больше никогда не случится. У меня такое сейчас состояние, которое только раз в жизни бывает.

Агроном ничего не ответил, он засучил рукава, взял в руки длинную щетку и сам начал обмазывать известью ствол ближайшей яблони. А Вюши, направив на ветви медный наконечник длинной резиновой трубки опрыскивателя, завертелся вокруг соседнего дерева.

Не переставая работать, агроном внимательно следил за приятелем, то и дело покрикивая на него:

— Где твои резиновые перчатки? Ты что, руки хочешь погубить? Работай тщательнее, гляди — вон ту сторону обошел. Будь аккуратнее.

И каждый раз, когда Вюши наполнял аппарат, Хошгельды сам присутствовал при этой процедуре.

"Первое время обязательно буду следить за ним, — думал он, — а то еще напутает чего-нибудь, не то подсыплет в раствор и погубит деревья".

Но очень скоро агроном убедился, что его помощник отлично знает и соблюдает все пропорции. А Вюши с аппаратом на спине бегал быстро, как перепел, и Хошгельды теперь только подбадривал егр:

— Вот молодец, старайся, дорогой!

Из-под черной шапки Вюши давно текли крупные капли пота, но он не сдавался. Солнце уже перевалило через сады и стояло теперь над пыльной дорогой. Друзья обработали за это время яблоневые, грушевые и алычевые деревья, которые вытянулись стройными рядами, точно на параде, и белая известь, покрывшая их стволы на метр от основания, делала их еще более нарядными.

Наконец Вюши снял со спины аппарат, сел на траву возле арыка и вытер пот с лица.

— Что, устал? — улыбнувшись, спросил Хошгельды.

Вюши, конечно, очень утомился, ведь он сегодня в первый раз вышел на работу. Но признаться в этом ему не хотелось, и поэтому он бодро сказал:

— Нет, ничего. Возможно, когда-нибудь и устану, но пока еще держусь.

— В таком случае, пойдем в абрикосовый сад, а там рядышком и персиковый, — предложил агроном. — А то, может, на завтра отложим, а?

— Как хочешь, — без особого энтузиазма произнес Вюши, — я готов следовать за тобой.

— Ну тогда на сегодня хватит, — решил Хошгельды.

Тут Вюши начал уговаривать его не откладывать работу на завтра, понимая, что агроном уже не изменит своего решения.

Наивная хитрость приятеля рассмешила Хошгельды. Он отложил дело только потому, что Нурберды-ага сам обработал остальные деревья. Он ведь видел, как Вюши, бросив аппарат и ведро, направился к Таджигюль. А когда Хошгельды понял, что разговор у них не минутный, он взял опрыскиватель и ведро, передал все это Нурберды-ага и поручил ему заняться абрикосовыми и персиковыми деревьями.

Когда приятели выходили из сада, им повстречались Покген и Курбанли.

— Уже кончили? — спросил председатель.

— Кончили, Покген-ага, — гордо ответил Вюши.

— Молодцы, большое дело сделали. В этом году червь и близко не подползет.

— Мы, Покген-ага, еще больше бы сделали, да вы вот задержали Вюши, — бросил Хошгельды, украдкой взглянув на приятеля.

Тот залился краской.

— Когда это я задержал его? — удивился председатель.

— Да Хошгельды сегодня целый день надо мной подшучивает, — вмешался в разговор Вюши.

А Курбанли, стоявший в сторонке, разглядывая деревья, произнес:

— Погляди, Покген-ага, каким искусным лекарем садов стал наш В Гоши.

— Как же! — заметил Покген. — Ведь мы для этого и учили его.

Вюши до смерти обрадовался, что разговор перешел на другую тему, но все-таки с опаской поглядел на Хошгельды. Дружелюбно улыбаясь, агроном похлопал его по плечу и сказал:

— Теперь, я думаю, никому не захочется называть. Вюши непутевым, отскочит от него это прозвище.

— Если, конечно, он и впредь будет так работать, как сегодня, — заметил Курбанли.

Вюши рассердился и покраснел, как лепешка в печке:

— Подавиться мне чуреком, если я от других отстану. Я в Ашхабад не играть ездил, а учиться.

— Мы верим ему, Курбанли, — вмешался в спор Покген. — Вюши еще покажет себя… Пошли дальше, старина, — дотронулся он до плеча Курбанли, — а то мы что-то заболтались.

Так и разошлись они, каждый по своим делам.

А поздно вечером, когда Хошгельды уже собирался укладываться спать к нему пришел Вюши. Все на нем было новое — и костюм, и фуражка, и скрипучие желтые ботинки, и до того от него разило духами, будто целый парфюмерный киоск внесли вместе с ним в комнату.

Вюши был похож сейчас на большого ребенка. Каждая черточке его лица излучала радость. Да и как было не радоваться этому милому парню — Таджигюль дала, наконец, окончательное согласие, и они даже назначили день свадьбы.

Вюши немало удивился, когда Хошгельды сам назвал имя его невесты.

— Откуда ты знаешь?

— О Вюши, я не только имя ее знаю, я еще знаю, что ты и она любите друг друга не так, как в старину, вы ведь "влюбленные колхозной эпохи".

У Вюши даже рот открылся от удивления. Откуда Хошгельды мог это знать? Но агроном не стал мучить приятеля и рассказал, как он, разыскивая утром Вюши, оказался случайным свидетелем его разговора с возлюбленной. Хошгельды признался также, что это он унес оставленный среди деревьев опрыскиватель.

— Спасибо тебе, друг! — искренне благодарил его Вюши. — И здесь ты меня выручил. Ведь я целый день мучился из-за этого Опрыскивателя, а тебе рассказать боялся. Хотя, честное слово, шел к тебе именно с этим намерением. Ну, не только с этим, — добавил он, — на свадьбу еще тебя хотел пригласить.

— От всей души поздравляю тебя, с удовольствием повеселюсь на твоей свадьбе. Вы оба честные и прямые люди, так что вам будет хорошо вместе. Только, смотри, не отставай от Таджигюль, она у тебя здорово работает, трудолюбивая девушка.

Когда сияющий Вюши ушел, Хошгельды вдруг стало грустно. Друзья женятся, сначала Аман, теперь Вюши. И никаких трагедий, все просто и ясно. Они любят, и их любят. А как сложится его жизнь, этого еще никто не знает…

Все колхозники артели уже переселились в новый поселок. Даже старый Ата Питик, говоривший когда-то, что не покинет очага дедов-прадедов, восхвалял теперь свое новое жилище. Только древняя кибитка Аллалы все еще торчала на прежнем месте, точно чучело среди полей. А сам он хоть и бродил в грязном халате возле своей лачуги, но тоже говорил, что к осени переедет в город.

Колхозники с нетерпением ждали его отъезда, никто не любил этого вредного старика. С тех пор как из артели изгнали Елли Заманова, почти вовсе не стало и сплетен в колхозе, а если изредка и возникали какие-нибудь грязные пересуды, то все знали, что исходят они от Аллалы.

— Пока у Аллалы рот на месте, сплетни не переведутся, — сказал однажды Вюши.

— Да кто его болтовню слушает, — заметил Курбанли, — собака лает, а караван мимо проходит.

Однако не только за злобную болтовню не любили здесь Аллалы, но и за отказ вступить в артель. Да и жил он замкнуто, почти ни с кем не знался. Раньше, говорят, случалось, Елли к нему захаживал; видно, связывали их какие-то грязные делишки, но даже соседям толком об этом ничего не было известно. Так же как не ведали люди, что делается в прокопченной кибитке старика, не ведали они и какие мыслишки ворочаются в его голове.

Поведение Аллалы казалось весьма подозрительным. Он целыми днями бродил по дорогам и собирал навоз, а вечером складывал его в кучу, поджигал, чтобы разогнать комаров, и заваливался спать тут же, у зловонного костра, завернувшись в грязное, рваное одеяло и не снимая папахи с головы. За последнее время он стал чаще наведываться в город. Навьючит осла и отправляется. А чем навьючит, никому не ведомо…

Однажды, в знойный летний день, когда все кругом дышало жаром, Нурберды-ага обходил сады. Он шел меж длинных рядов виноградника, спокойно и чинно оглядывая колхозные владения. Тяжелые, сочные гроздья радовали глаз старого садовода. Вдруг Нурберды-ага остановился, что-то привлекло его внимание. Почему спутаны лозы? Почему виноград разбросан по земле?

— Кто-то протянул сюда свою грязную руку, — проворчал старик и созвал сторожей.

— Проспали, окаянные! — кричал Нурберды-ага. — Вора упустили! Так-то вы колхозное добро стережете!

Сторожа оправдывались и клялись, что глаз всю ночь не смыкали.

— Два года не было у нас никаких безобразий, — покачивая седой головой, говорил садовод. — Догадываюсь я, чьих это рук дело, нет среди нас жуликов, кроме одного, да и тот в колхозе не состоит, — заключил он и установил ночное дежурство возле кибитки Аллалы.

Три ночи подряд сторожа и сам Нурберды-ага прятались невдалеке от лачуги старика, но так ничего и не выследили. Завернувшись в одеяло и нахлобучив папаху на голову, Аллалы безмятежно спал, и никто не видел, чтобы он хоть раз поднялся ночью. А по утрам снова то в одной стороне сада, то в другой сторожа находили обобранные кусты винограда.

Когда Нурберды-ага рассказал обо всем Покгену, башлык тоже решил, что это дело рук Аллалы, и накричал на сторожей. Но теперь старый садовод взял их под защиту, говоря, что он вместе с ними три ночи подряд неотступно следил за обитателем грязной кибитки.

— Ты знаешь, Покген-ага, — сказал садовод, — может, на этот раз мы напрасно Аллалы подозреваем. Украдено винограду немного, больше по земле раскидано, и лозы перепутаны, скорее на шакала похоже, нежели на человека.

— Аллалы хитрый вор, — возразил председатель, — он нарочно перепутал лозы и рассыпал виноград по земле, чтобы навести таких вот легковерных людей, как ты, на ложный след. Но кто бы ни был этот вор, пусть шакал, пусть даже сам тигр, его надо поймать, — заключил башлык.

Несколько дней сторожа провели в хлопотах. Всюду, где только можно, они расставили капканы, да и сами по ночам обходили сады. Но вор не попадался.

В один из таких дней, когда только что стала спускаться вечерняя мгла, все они по обыкновению собрались на крыше сторожки, и Нурберды-ага, который был тут же, стал распределять посты.

Примерно через час колхозники начнут укладываться спать, жилье теперь далеко, здесь никого не останется, так что каждый шорох будет отчетливо слышен. А пока что можно поговорить и покурить, время еще есть…

Внезапно с другой стороны сада послышались какие-то голоса. Может, это только показалось? Но нет…

— Держи вора! — крикнул кто-то вдалеке, и сразу же раздался выстрел.

Все попрыгали с крыши и бросились на выстрел.

Пусть они бегут, а мы посмотрим, что делается в новом поселке и что вообще произошло в колхозе за эти несколько дней.

Невдалеке от полустанка когда-то одиноко стояли два домика, где жили семьи путевого обходчика и железнодорожного мастера.

Три-четыре деревца, незасеянное и заросшее сорняками поле, а дальше пески и пески, — это все, что было вокруг.

Никто и подумать не мог, что здесь когда-нибудь вырастет красивый поселок и протянутся прямые, как ружейный ствол, широкие улицы. Неузнаваемы стали эти места. По обеим сторонам улиц журчат арыки, вдоль которых зеленеют тутовые и плодовые деревья. Во дворах, размеченных строго по плану, стоят кирпичные дома. В самом центре поселка возвышается двухэтажное здание школы-десятилетки.

Строительство гидростанции пока еще не закончено, но движок уже освещает правление, животноводческую ферму, червоводню, гараж, школу, колхозные склады, клуб, баню, перекрестки улиц, а также и некоторые дома. Днем поселок не получает света, потому что движок обслуживает колхозную мельницу.

На одной из новых улиц находится и дом агронома, расположенный неподалеку от дома председателя.

Солнце уже клонилось к закату, когда вернувшийся с плантаций Хошгельды толкнул маленькую калитку, вошел во двор и поднялся на широкую веранду, обнесенную резным деревянным барьером. Отсюда вели в дом две двери: одна — в комнату Хошгельды, другая в комнату его родителей.

В углу двора, под навесом для скотины, хлопотала Нязик-эдже. А Орсгельды, облокотившись на подушку, устроился на ковре, устилающем веранду, и пил зеленый чай.

— Покген присылал за тобой, просил тебя заглянуть сегодня, — сказал Орсгельды сыну, как только тот появился.

— Схожу немного погодя, — проговорил Хошгельды.

Он постоял, подумал, потом взял большие садовые ножницы, спустился с веранды и стал аккуратно подрезать посаженные перед домом розы. Как раз в это время во двор зашла изящно одетая девушка с книгой подмышкой. Это была Нартач.

— Желаю удачи, дядюшка садовод! — приветливо улыбнулась она агроному.

— А я тебе долгой жизни желаю! — ответил он. — Что это за книга у тебя? Может так, для видимости носишь, смотрите, мол, какая я культурная — книги читаю.

— А что же, я, по-твоему, ничего не читаю? — обиделась девушка. — Просто иду из библиотеки и не успела еще книгу домой занести.

— Ну, раз читаешь, значит молодец, — примирительно сказал агроном. — Садись вот сюда, — добавил он и пододвинул девушке маленькую скамеечку.

— Я зашла к тебе, Хошгельды, по просьбе Бахар. У нее сегодня той, и она просила тебя непременно придти.

— Что еще за той? Замуж ее выдают, что ли?

— Нет, просто у нее собирается молодежь по случаю окончания института. Там будет не так уж много народу — Аман с Гозель, Вюши с Таджигюль, Овез с Акчагюль, ну, и еще несколько человек. Они уже там.

— Все мои друзья, значит, будут с женами. А как же я один приду? — улыбнулся Хошгельды.

— А ты со мной придешь! Чем плохо? — в тон ему сказала Нартач.

— Ой нет, избавь, лучше я совсем не пойду, — замахал руками агроном.

— Ты, я вижу, всерьез испугался, — засмеялась девушка. — А может быть, тебе просто не хочется там бывать? — не без лукавства добавила она.

— Нет, кроме шуток, я просто сегодня занят.

— Занят так занят. Уговаривать не стану, этого мне уже не поручали, — подчеркнуто равнодушно промолвила Нартач и поднялась. — Разреши мне сорвать вон тот цветок, — протянула она руку в сторону клумбы, на которой росли красные лилии.

— Я тебе сам с удовольствием сорву.

Хошгельды подошел к клумбе, срезал ножницами два цветка и подал их девушке.

— Ну, а что мне сказать Бахар? — спросила Нартач, собираясь уходить.

— Так и скажи, что я занят сегодня.

— Так и скажу, — кивнула девушка и ушла.

Хотя Бахар и Хошгельды жили на одной улице, виделись они очень редко. Если же иногда и встречались, то не останавливались надолго, как прежде, расспрашивая друг друга о делах, а просто здоровались, не задерживаясь ни на минуту.

Нартач довольно часто наведывалась к Хошгельды, а иногда по вечерам обходила с ним вместе молодые посадки тутовника. В колхозе уже стали поговаривать, что Чары-ага выдает свою дочь за агронома. Нязик-эдже и Орсгельды тоже так думали. Нартач скромно молчала, когда при ней возникали подобные разговоры. Но у. Хошгельды и в мыслях ничего подобного не было, а ко всякого рода сплетням и пересудам он всегда относился безразлично.

Когда ушла Нартач, Нязик-эдже позвала сына обедать. Хошгельды умылся, сел за стол на веранде и только принялся за еду, как во дворе появился Покген.

— Что это значит, Хошгельды? — закричал он еще издали.

Хошгельды поднялся, и пригласил гостя зайти отобедать с ним вместе.

— И я не буду есть, и ты не будешь! Сейчас же идем! — сердился Покген. — Все тебя ждут. Я еще когда за тобой посылал? За это время успел в садах побывать, со сторожами поговорить, вернулся, а тебя все нет.

— Я уже поздравлял Бахар с окончанием… — попытался отказаться агроном.

— Вы только посмотрите на него! — всплеснул руками Покген. — Ведь той мы устроили не только в честь Бахар, но и по случаю новоселья. Словом, нечего пререкаться, пошли!

Чтобы не обидеть его, Хошгельды вынужден был последовать за башлыком. По дороге они говорили о хищении винограда в садах.

— Прямо не знаю, что и делать, — жаловался Покген. — Уж сколько времени сторожа выслеживают вора, а толку нет, Нурберды-ага предполагает, что это либо собаки, либо шакалы. Капканы всюду расставили…

— Я говорил сегодня с ним, — заметил Хошгельды, — и ободранные кусты осмотрел. Ошибается Нурберды-ага, не собаки это и не шакалы, это дело рук человека.

— Да и я то же самое сказал. Не сомневаюсь, что это Аллалы. Но, как говорится, не пойман — не вор, — сокрушался Покген.

— Уверен, Покген-ага, что он будет пойман, — заключил Хошгельды, когда они уже шли по двору председателя.

Жилище Покгена почти не отличалось от дома Хошгельды, только у него было на одну комнату больше. На веранде, освещенной электрическим светом, стоял длинный стол, уставленный яствами. Мошкара и бабочки кружились в своей неустанной пляске вокруг лампочки. Тут же, на веранде, но чуть в сторонке, был разостлан большой ковер. Там уже сидели гости — те, что постарше. Молодежь шумно рассаживалась за столом.

— Вот и Хошгельды! — крикнул Овез. — Проходи туда, там-свободное место, — указал он на пустой стул возле Бахар.

Хошгельды сделал вид, что не слышит Овеза, и устроился в противоположном конце стола рядом с Вюши.

Все вокруг шутили, смеялись, громко переговаривались, только агроном не принимал участия в общем веселье и вел себя так, словно попал в малознакомый дом. Склонившись к Вюши, он тихо заговорил с ним.

— Как ты думаешь, друг, кто ворует виноград? — спросил он.

— Конечно, Аллалы, — уверенно произнес Вюши, — тут двух мнений быть не может.

— Возьмись-ка ты за это дело, — предложил агроном. — Только никому ничего не говори, а то если пойдут толки, что ты за Аллалы охотишься, он про это пронюхает и, конечно, перестанет на какое-то время воровать. Ведь уж было так два года назад. Так что лучше молчком действовать. Словом, как говорят, — не выдавай тайны другу, у него и получше тебя друзья найдутся.

— Ладно. С завтрашнего дня начинаю действовать, — солидно заявил Вюши.

— Почему это Хошгельды никого сегодня не замечает? — спросил Аман.

— Что ты, Аман, разве Хошгельды способен кого-нибудь заметить, когда рядом с ним Вюши, — засмеялся Овез. — У них ведь всегда секреты.

— Да какие там секреты, — откликнулся Хошгельды. — Просто мы заспорили. Вюши утверждает, что мираж, который мы видим в пустыне, — это либо отражение Каспийского моря, либо отражение воды, которая протекает глубоко под землей.

— Такое утверждение на Вюши похоже, — тут же подхватил шутку Овез. — Интересно знать только, где это Вюши вычитал, что подземная вода имеет отражение над землей?

— А мне интересно знать, откуда взялось столько воды в твоем последнем докладе, — отозвался Вюши.

Они, конечно, долго перебрасывались бы шутками, но в это время появились еще гости. Это были музыканты и певцы из колхозного ансамбля песни и пляски. Трое из них пришли с дутарами и один со скрипкой.

Покген обрадовался гостям и стал зазывать их к старикам на ковер, но молодежь тянула музыкантов к себе.

Воспользовавшись суматохой, Бахар незаметно ушла с веранды в комнату. А через несколько секунд одна из ее подруг сунула в руку Хошгельды записочку, что не укрылось, однако, от взгляда Вюши.

— Что это тебе пишут? — поинтересовался он.

— Да так, пустяки.

— Все тайны, все тайны! — пропел Вюши.

— Никаких тайн, просто один товарищ хочет продолжать наш с тобой спор о мираже.

— Ну, раз так, значит, дело серьезное, — понимающе подмигнул Вюши.

Посидев еще некоторое время, Хошгельды тоже вышел.

— Заходи, садись вот сюда, — тихо проговорила Бахар, когда Хошгельды появился в дверях, и зачем-то подвинулась на тахте, хотя там хватило бы места на пятерых.

Но Хошгельды не воспользовался ее предложением и сел на стул, что стоял возле письменного стола. От него не ускользнул грустный вид Бахар, хотя он и старался на нее не смотреть. Он чувствовал, что Бахар чем-то встревожена, но истолковывал это по-своему.

"Наверно, родители не дают ей покоя, требуют, чтобы она вышла за меня замуж, а она любит другого… Но ничего, я тоже не маленький и сумею сохранить достоинство".

— Зачем ты звала меня? — стараясь говорить как можно суше, спросил он.

— Мне нужно с тобой посоветоваться.

— Я тебя слушаю.

— А почему ты так далеко сел?

— Чтобы давать советы, совсем необязательно сидеть рядом. Я тебя и отсюда услышу, — нарочито весело сказал Хошгельды.

Бахар сделала вид, что не замечает его тона, и, немного подумав, заговорила.

— Вот о чем я хочу с тобой посоветоваться, — с грустью в голосе сказала она. — Мне предлагают быть учительницей в нашей десятилетке. Кроме того, я могу работать в районном отделе народного образования, а наши профессора советовали мне остаться в аспирантуре. Я, честно говоря, немного растерялась, все заманчиво… — Девушка умолкла, вопросительно глядят на Хошгельды.

— По-моему, привлекательнее всего аспирантура. А вообще говоря, все интересно. Любая работа хороша, если она по душе. Поэтому надо идти туда, куда больше влечет. Если человек любит свою работу, нет для него лучше собственной профессии. Спроси Дурды-чабана, он совершенно уверен, что нет в мире ничего более нужного и интересного, чем пасти баранов. И знаешь, он, по-своему, прав, только так и можно работать.

Хошгельды замолчал и, казалось, прислушивался к пению, доносившемуся с веранды.

— А почему ты перестал бывать у нас? — неожиданно спросила Бахар.

— Я иногда захожу к Покгену-ага, по делам.

— О чем говорили с тобой мои родители?

— Разве упомнишь все разговоры.

— Они ничего не говорили обо мне?

— Ничего.

— Неужели ты уже не помнишь, это было еще зимой…

— Ах вот ты о чем! — будто с трудом припоминая что-то, протянул Хошгельды. — К чему на новом месте вспоминать старые, давно забытые разговоры. Пойдем лучше послушаем песни.

— А я и не знала, что ты такой большой любитель музыки.

— Во-первых, я действительно люблю музыку, под нее и думается хорошо, и на душе как-то легче становится, а во-вторых, я не вижу необходимости оставаться здесь. Все, что я мог тебе посоветовать, я посоветовал, — с горечью, не ускользнувшей от Бахар, сказал Хошгельды и поднялся.

— Ну, чего ты так спешишь, посиди еще немного, — робко продолжала Бахар, смущенная своей настойчивостью. — Мне кажется, что ты чем-то встревожен, — добавила она.

Хошгельды облокотился на стол и холодно взглянул на девушку.

— Это тебе только кажется. На сей раз тебя обмануло твое зрение. Так бывает. Смотришь иногда вдаль, и чудится тебе, что видишь воду, а на самом деле не вода перед тобой, а мираж.

— Да, и так бывает, — согласилась Бахар. — Но мне всегда хочется верить своим глазам.

— И это не возбраняется, — вставил Хошгельды.

— С тобой трудно сегодня разговаривать.

— Очевидно потому, что я не люблю праздных разговоров.

— Не всякий отвлеченный разговор можно назвать празд-ным. А трудно с тобой говорить потому, что ты стал раздражителен и недоверчив.

— Уж какой есть, — развел руками Хошгельды и направился к двери.

— Подожди, у меня еще к тебе просьба есть, — остановила его девушка.

— Какая? — коротко бросил Хошгельды.

— Мне хочется посмотреть наши посевы, отец говорил, что многое изменилось за этот год.

— Кто же тебе запрещает? — пожал плечами Хошгельды. — Для этого пропуска не требуется.

— Никто не запрещает, но мне хотелось бы вместе с тобой обойти поля, — нерешительно произнесла Бахар, досадуя на свою навязчивость.

— Пойдем, пожалуйста, только при одном условии…

— Какое же ты ставишь условие? — оживилась Бахар.

Глядя ей прямо в глаза, впервые, кажется, за сегодняшний вечер, Хошгельды сказал:

— Условие такое: никаких праздных разговоров, вроде тех, что ты здесь вела. Я не для развлечения обхожу поля и сады, это моя работа, и я не хочу отвлекаться по пустякам.

— Я не вела праздных разговоров, Хошгельды, ты просто не хочешь меня понять… Но я принимаю твое условие, — примирительно сказала Бахар.

Хошгельды хотел было выйти, но на пороге столкнулся с Нартач.

— О чем это вы здесь секретничаете? — защебетала она.

Даже не взглянув на нее, Хошгельды закрыл за собой дверь.

— Какие там секреты! — возразила Бахар. — К тому же Хошгельды так неразговорчив последнее время…

— Да, очень, — подхватила Нартач, — когда я заходила к нему сегодня, мы тоже почти не разговаривали. Он только, срезал мне вот эти два цветка, и я сразу пошла сюда.

— Красивые цветы, — глядя куда-то в пространство, проговорила Бахар. — Пойдем к гостям, — предложила она подруге, и они вместе вышли на веранду.

Здесь было шумно и весело. Провозглашались тосты за Бахар, ее поздравляли с успешным окончанием института. Поздравляли Дурсун-эдже и Покгена-ага с новосельем. Поздравляли Вюши с успехами на его новом поприще. Гости разошлись только поздней ночью.

А на другое утро, когда Хошгельды, стоя у окна, пришивал пуговицу к рубашке, к нему явилась Бахар.

— Чем это ты занимаешься? — улыбнулась девушка.

— Да вот вчера зацепился за гранатовый куст, и две пуговицы сразу отлетели.

— Давай я пришью.

— Нет, спасибо. Бывший солдат и сам отлично с иглой управляется.

— Ну будет тебе церемониться, — просто сказала Бахар и взяла из рук Хошгельды иглу и рубашку.

Пока она пришивала пуговицы, Хошгельды молча рассматривал ее. Простенькое платьице и старые туфли подтверждали намерение Бахар идти в поле. А вчера он думал, что это просто пустые разговоры.

— Значит, пойдем? — спросил Хошгельды, когда Бахар протянула ему рубашку.

— Конечно, пойдем, а зачем же я пришла?

— Тогда тебе следовало бы что-нибудь надеть на голову, а то, знаешь, как солнце печет.

— Ничего мне не сделается. Но если хочешь, я сбегаю за косынкой.

— А ты завтракала?

— Конечно!

— Тогда беги за косынкой, а я тут все приготовлю.

Когда девушка вышла, Хошгельды надел рубашку, перекинул через плечо заранее уложенный вещевой мешок с инструментами и завтраком и отправился навстречу Бахар.

Через минуту они уже шли по широкой улице нового поселка к темневшим вдали садам. Утренний холодок бодрил, солнце едва поднималось. А через час-два оно так запылает, что усомнишься — бывает ли вообще на свете прохлада.

Ровные длинные ряды виноградника упирались в поле, засеянное люцерной. Только что скошенная люцерна распространяла аромат свежего сена.

Шагая по тропинке, Бахар увидела сложенные в кучу прутья. Это оказались ветви тутовника, каждая из них заканчивалась рогаткой из ровно обрезанных, сучков. Листья уже давно были съедены, а ветви, оказывается, тоже еще могли быть использованы. Здесь Хошгельды остановился. Он сбросил вещевой мешок, взял целую охапку прутьев и отнес их поближе к винограднику.

Бахар тоже остановилась и внимательно следила за всем, что делает Хошгельды. Вот он взял одну веточку, острым, заструганным концом воткнул ее в землю, осторожно уложил молодую лозу на рогатку, после чего срезал ножницами ненужные побеги. Так он обрабатывал один куст за другим.

Вскоре и Бахар принесла охапку прутьев и тоже принялась за работу. Она не отвлекала агронома разговорами, стараясь сдержать свое обещание. Пока Хошгельды подравнивал лозы, Бахар быстро и ловко ставила подпорки.

К полудню, когда солнце рассыпало свой самый сильный жар, усталая, раскрасневшаяся девушка, присела на траву и вытерла косынкой лицо.

— Ты устала? — ласково спросил Хошгельды.

— Нет, просто кончились палочки.

— Палочек сколько угодно! — воскликнул Хошгельды и указал рукой в ту сторону, где лежали кучи заготовленных прутьев.

— Тогда мы еще поработаем, только нет ли где-нибудь поблизости арыка.

— Зачем тебе арык? — заботливо спросил Хошгельды. — Если ты разгоряченная полезешь в воду, то наверняка простудишься.

— Да я и не собираюсь купаться, я до смерти пить хочу.

— Так бы и сказала, пойдем вон туда, к моему мешку.

Хошгельды оказался на редкость запасливым человеком. Он извлек из своего мешка и термос с чаем, и банку кислого молока, и банку со сливками, и свежий чурек. За завтраком он спросил Бахар, будет ли она еще работать сегодня.

— Если ты будешь, то и я буду, не хочу отставать от тебя…

— Нет, работать, пожалуй, хватит, пусть и садоводы потрудятся. Важно было им только показать. А вот если хочешь, обойдем другие виноградники.

— Будет так, как захочешь ты, — просто сказала Бахар.

— А я хочу знать твое желание.

— Если бы ты считался с моими желаниями, то все было бы иначе… Но ты делай, как хочешь, я готова идти за тобой.

— Ты жалеешь, что вместе со мной работала сегодня? — недоумевая спросил Хошгельды.

— Я не о работе говорю, — грустно произнесла Бахар.

— Поверь мне, Бахар, что в моей душе никогда не было намерения обидеть тебя.

— Ну, ладно, не будем об этом. Обойдем лучше молодые посадки.

Они обошли новые виноградники и лишь к вечеру вернулись домой. По дороге Хошгельды рассказал Бахар о семейной жизни Вюши. Девушка весело смеялась, когда узнала, что Вюши назвал себя и Таджигюль влюбленными колхозной эпохи.

Когда они расстались, Хошгельды подумал про себя:

"Сегодня Бахар так устала, что завтра она уже не пойдет со мной…".

Но на другое утро Бахар пришла еще раньше.

В Туркменистане картофель сажают два раза в сезон. Первый раз ранней весной, а второй раз летом, в жаркую пору. Сегодня предстояло отобрать лучшие клубни для посадки, причем самые крупные из них разрезать на части, не повредив глазка.

Хошгельды и Бахар вышли из поселка и, обойдя сады, направились к стоявшему в поле, крытому соломой, сараю, в котором хранился картофельный семенной фонд.

Здесь уже собрались колхозники — три женщины и четверо мужчин. Бахар присоединилась к ним. Хошгельды показал, как отбирать и разрезать клубни. Бахар укладывала их в ящики, потом помогала выносить в поле.

На следующий день Хошгельды повел Бахар на хлопковые плантации. Уже не боясь показаться скучным, он рассказал девушке о том, как перестраивают они в колхозе систему поливов и какие прекрасные результаты дали в прошлом году опытные участки, на которых работали бригады Курбанли и Овеза. А теперь, когда по-новому орошаемых участков стало больше, урожай, конечно, значительно увеличится.

Бахар стала ежедневно сопровождать Хошгельды в его обходах. Чтобы не стеснять своего друга и не выглядеть гуляющей по полям бездельницей, она всегда присоединялась к колхозникам, понаблюдав раньше, как они работают. Хошгельды с радостью отмечал, что Бахар не боится никакого труда.

"Человек, выросший в колхозе, должен чувствовать себя хозяином и в поле, и на огороде, и в саду", — думал Хошгельды, и он вскоре убедился, что Бахар именно так и чувствует себя.

Однажды, проходя по садам, они встретили Таджигюль.

— Как дела, Таджигюль? — осведомился Хошгельды.

— Спасибо, все хорошо… Только вот мой Вюши последнее время исчезает куда-то, — смущенно добавила она. — С вечера уходит, говорит, что к тебе, а возвращается на рассвете и заваливается спать.

— Ты не волнуйся, милая, — сказал Хошгельды. — У нас с ним действительно спешное дело, и заниматься им приходится по ночам. Так что Вюши тебя не обманывает.

— Я ему во всем верю, только меня смущала такая таинственность. Поэтому я тебя и спросила.

— Бывают и от жен секреты, — улыбнулся Хошгельды и подумал про себя: "Молодец Вюши, даже жене не проговорился. А если бы рассказал, что подстерегает в виноградниках вора, сразу бы успокоил ее, но нарушил бы обещание".

— Я уверена, что у вас чисто деловые секреты, — сказала Таджигюль и, попрощавшись, ушла.

— Как приятно смотреть на таких людей, как Таджигюль, — вздохнул Хошгельды. — Как она любит Вюши, как она о нем заботится!

— А как же может быть иначе? — удивилась Бахар. — Жена так и должна относиться к мужу:

— Не в том дело, должна или не должна. Она любит его, потому так и относится.

— И не только потому, что она его любит, а потому еще, что и он ее любит, — сказала Бахар, став сразу очень серьезной. — Я уверена, что он никогда не писал ей таких резких писем, как ты мне, — тихо добавила она.

— А ты какие письма писала? — с досадой проговорил Хошгельды.

— Я очень боялась, что тебя связывают намерения моих родителей, и хотела доказать свою независимость, — призналась Бахар.

— Ты не знаешь, как мучила меня своими письмами, — впервые прямо заговорил о своих чувствах Хошгельды. — Но я не хотел, чтобы ты знала об этом, не хотел, чтобы ты жалела меня, и потому изо всех сил старался писать как можно сдержаннее.

— Мне бы не следовало и руки подавать тебе после этих писем, но я ничего не могла с собой поделать. Трудно угомонить сердце. — От этого признания Бахар залилась краской и на глазах у нее выступили слезы.

— Я всегда любил только тебя одну, — горячо говорил Хошгельды, взяв девушку за руку. — Я никого больше не замечал, но мне казалось, что ты меня не любишь…

Они долго стояли обнявшись под яблоневым деревом, забыв о том, что их могут увидеть…

— Хошгельды! — послышался протяжный крик с другой стороны сада.

— Ау! — откликнулся Хошгельды, отступив на шаг от своей возлюбленной.

Вскоре к нему приблизился Вюши и сразу же начал жаловаться на свои неудачи.

— Просто не знаю, что делать, — сетовал он вполголоса. — Неотступно слежу за Аллалы. Он спит всю ночь возле своей кибитки, и не только что не встает, но даже не шелохнется. Может, и правда не он виноград ворует?

— Ты меня, Вюши, огорчаешь своей неуверенностью. Как волки не перестанут нападать на баранов, так и Аллалы не перестанет воровать, — заметил Хошгельды. — Советую тебе пораньше начинать слежку.

— Попробую, — вздохнул Вюши.

В это время к ним подошла Бахар, держа в руках три больших красных яблока. Протягивая одно Вюши, она сказала:

— Это тебе, влюбленный супруг.

Вюши взял яблоко. Глаза его сияли.

Все трое направились в поселок. У дома Покгена они остановились, и Бахар предложила молодым людям зайти.

— Спасибо, мне некогда. Забегу домой, поем и сейчас же лечу по срочному делу, — сказал Вюши и подмигнул другу.

— И я сейчас зайду домой, — начал Хошгельды, — вымоюсь, переоденусь, потом…

— Куда потом? — перебила его Бахар, с тревогой в голосе.

— Потом к тебе приду.

— Ну вот и хорошо, — засмеялась она и вбежала во двор.

Приятели разошлись по домам.

Дурсун-эдже сразу заметила, что дочь пришла сегодня Оживленная и радостная. Только непонятно, куда она так торопится. А Бахар и в самом деле вела себя необычно. Всегда такая спокойная, она то и дело вбегала в свою комнату и сразу появлялась вновь. Она быстро вымылась, переоделась и вопреки обыкновению спросила у матери, что сегодня на обед и когда он будет готов.

— Что случилось, куда ты спешишь? — спросила Дурсун-эдже.

— Я никуда не спешу, я просто хотела тебе помочь, чтобы побыстрее все приготовить.

— Да все готово, отец придет и можно садиться.

— А я к обеду гостя жду, — сказала Бахар.

— Какие еще гости, девушки, что ли, придут?

— Нет, не девушки, — лукаво улыбнулась Бахар. — Один знатный молодой человек обещал нас посетить, — делая серьезное лицо, заявила она.

— Что-то с тобой сегодня случилось, — сказала мать, — ну-ка, говори, кого ты сегодня видела.

— Я Таджигюль сегодня видела, Вюши видела, Ходцгельды видела… — смеясь, перечисляла Бахар.

— А где Хошгельды?

— Он пошел домой.

— А кто же придет?

— Ну, а кто может придти ко мне, как ты думаешь? — задорно вскинув голову, спросила Бахар и обняла недоуменно глядевшую на нее мать. — Ты не бойся, мама, к нам не придет гость издалека, проехав на коне длинный путь. Наш гость живет рядом с нами, в нескольких шагах отсюда.

Дурсун-эдже ничего больше не сказала. В ее старческих глазах блеснули слезы…

Так пусть они встречают своего гостя, а мы последуем за Вюши.

Наскоро закусив, Вюши повесил ружье на плечо и, сказав жене, что вернется не скоро, отправился в сторону старого поселка. Напротив ветхой кибитки Аллалы, у дувала, огораживающего жилище старика, возвышалось тутовое дерево. За ним-то и укрылся Вюши.

Перед заходом солнца Аллалы вернулся откуда-то, гоня перед собой навьюченного осла. Сняв с животного поклажу, он внес ее в жилище и дал ослу травы. После этого Аллалы поджег, как обычно, кизяк и пристроил на огне свой закопченный, помятый чайник.

Черные клубы дыма взвились к небу. Старик то и дело оглядывался, словно чувствовал, что за ним следят. Когда солнце уже стало приближаться к горизонту, Аллалы вдруг направился в сторону Вюши, с необыкновенной для него ловкостью подпрыгнул и уселся на дувале. Бедный Вюши боялся шелохнуться — Аллалы находился совсем рядом. А старик наблюдал, что делается вокруг.

Колхозники уже возвращались с работы и группами шли к себе в новый поселок. В наступающих сумерках звуки приобрели большую отчетливость. Где-то зазвенела песня. Слышно было, как переговариваются сторожа, охраняющие сады. Они только что собрались на крыше сторожки и громко болтали о том, о сем. Считалось, что вор может появиться лишь после полуночи. Такая, мол, уж у воров привычка. Даже собаки и шакалы, и те поздно появляются, а человек-то и подавно.

До наступления темноты просидел Аллалы на дувале. И только когда он спрыгнул на землю и пошел к своей лачуге, Вюши облегченно вздохнул. А старик вошел в кибитку, вынес оттуда какое-то тряпье и потом долго возился возле топчана, на котором он обычно спал. Когда же старик отошел, наконец, от своей постели, Вюши даже рот разинул от удивления. Если бы он своими глазами не видел сейчас хлопочущую фигуру Аллалы, то ни на секунду бы не усомнился, что тот спит. Как всегда, на топчане под грязным халатом лежало что-то похожее на человека. В том месте, где полагалось быть голове спящего, была ловко пристроена папаха. Впервые увидел Вюши старика без шапки.

А старик тем временем опять зашел в кибитку и вышел оттуда с ящиками в руках. Он приладил эти ящики веревками за спиной и, осторожно ступая, направился к дувалу.

Все это разглядел Вюши, несмотря на сгустившиеся сумерки. Не увидел он только, как Аллалы, прежде чем выйти со двора, сунул за пазуху два больших камня.

Бесшумно раздвигая ветви, Аллалы пробирался вдоль арыка к виноградникам. Вдруг на другой стороне арыка, тоже поросшего тутовником, послышался шорох. Аллалы остановился. Прислушался. С крыши сторожки по-прежнему доносились голоса.

Значит, это кошка пробежала где-нибудь поблизости. Кошки еще не прижились в новом поселке и часто бродят здесь по ночам, в поисках старого жилища. Ну, что ж, их-то бояться нечего…

И Аллалы продолжал свой путь.

Вскоре он добрался до виноградника. В этом саду были огромные, в два метра высотой кусты, перегруженные тяжелыми черными гроздьями. Опустив ящики на землю, Аллалы вытащил из-за пазухи камни, положил их возле ящиков и приступил к делу. Маленьким острым ножиком он срезал гроздья и, переходя от куста к кусту, укладывал их в ящики. Обильный урожай облегчал его задачу, и он быстро наполнил свою тару.

Аллалы снова осмотрелся и, не обнаружив ничего подозрительного, разложил веревки, подсунул их под ящики, поставленные один на другой, и обмотал их несколько раз. Потом сел на землю, прислонился к грузу, спиной и ловко приладил его веревками за плечами.

"Теперь даже если придется бежать, — подумал Аллалы, — то коша моя все равно не упадет, да и руки будут свободны…"

Аллалы встал, но не успел сделать и шага, как перед ним возник Вюши.

— Ни с места! — закричал он прямо в лицо старику.

Аллалы хотел было бежать, но Вюши схватил его за шиворот. Завязалась борьба. Аллалы вырвался. Он хотел ударить своего противника ножом в бок, но, к счастью, угодил в приклад ружья и выронил нож. Вюши орудовал прикладом, но вор вертелся на месте, подставляя под удар ящики.

Наконец Аллалы каким-то образом изловчился, поднял с земли приготовленный камень и запустил им в голову Вюши. Тот успел пригнуться, и камень, просвистев у него над ухом, тяжело упал на землю, где-то в кустах. Теперь Вюши рассвирепел не на шутку и, подскочив к старику, так дернул его за бороду, что тот даже взвизгнул. Не отпуская бороды, Вюши говорил:

— Я думал, гад, что ты не посмеешь сопротивляться, тихо хотел тебя взять… не поднимая шума… Держи вора!.. — крикнул он, что есть мочи, и, на мгновение выпустив старика, выстрелил в воздух. Вот этот-то выстрел, если помнит читатель, и услышали сторожа, сидя у себя на крыше.

Вместе со сторожами бежал к месту происшествия и Нурберды-ага.

— Вора поймал, — внезапно раздался возле него хриплый голос Вюши.

— Где этот негодяй?! — едва переводя дыхание и вглядываясь во тьму, спросил старый садовод.

— Вот он, — указал Вюши на Аллалы, который сидел теперь на земле, все еще со своей ношей за спиной, прикрыв руками лицо.

— Попался, наконец, негодяй, — проговорил Нурберды-ага, схватив вора за плечо.

— Не приставайте ко мне! — завизжал вдруг старик. — Это меня шайтан попутал! Я даже не помню, как это случилось. Что-то ударило в голову, и я сразу очутился здесь…

— Никто тебя не ударял, — прервал старика Вюши, — разве что я, да и то сам ты виноват — ножом вздумал… Можешь попусту слов не тратить. Вставай! — приказал он.

Аллалы поднялся, и Вюши, в, сопровождении одного из сторожей, повел его в поселок.

— Возьмите виноград и отпустите меня! — взмолился Аллалы.

— Иш чего захотел, гадина ты этакая, — возмутился сторож.

— Шагай быстрее и помалкивай, все равно твоя песенка спета, — сказал Вюши.

— Ладно, — Вюши, тебе мои дружки припомнят это, — начал угрожать Аллалы.

— Можешь за меня не беспокоиться, — засмеялся Вюши. — Нет у тебя в нашем колхозе дружков. Был. один, да сплыл. С Елли потруднее было справиться, и то сумели.

Когда они подошли к правлению, там еще горел свет. В кабинете председателя, по обыкновению, собрались после работы бригадиры, звеньевые, и члены правления. Они уже обсудили все, что произошло за день, получили задание на завтра и теперь мирно беседовали.

Оставив Аллалы в коридоре под наблюдением сторожа, Вюши направился в кабинет председателя. Когда он вошел и по-военному приставил ружье к ноге, все повернулись к нему. Посмотрев на сияющее лицо друга, Хошгельды, который тоже был здесь, сразу понял, что тот с честью выполнил поручение.

— Покген-ага, я привел вора! — громко доложил Вюши.

— Где же он? — вскричал председатель и поднялся.

— В коридоре.

— Веди его сюда!

Ни на кого не глядя, стоял Аллалы среди обступивших его колхозников. Пот градом катился с его лица. Шуточное ли дело — с тремя ящиками винограда на спине пройти такое расстояние! Но Вюши не позволил ему снять ношу. Пусть в таком виде и предстанет перед народом!

Покген подошел к Аллалы вплотную.

— Смотрите, люди добрые, на него! — проговорил он и, повернувшись к Вюши, добавил. — Наш колхоз избавился от последнего вора. Спасибо тебе, Вюши…

— Покген, разреши мне выдернуть бороду этому гаду за украденный в моей бригаде виноград, — потрясая кулаками, поднялся Кюле.

— Боюсь, Кюле, что если так рассуждать, придется делить старика на части, — пошутил Курбанли. — Нет, кажется, ни одной бригады, которую бы он не обидел. А ведь каждому свою долю захочется получить.

— Не приставайте ко мне, — прошептал Аллалы. — Это меня шайтан попутал. Он ударил меня по голове, и я потерял рассудок.

— Ладно, Аллалы, — сказал Покген, поднимая телефонную трубку, — раз тебя шайтан по голове ударил, придется доктора вызывать.

И председатель попросил соединить его с начальником участковой милиции.

Солнце уже склонялось к вершинам Копетдага. По ровной широкой улице поселка "Новая жизнь" мчался мотоцикл. Доехав до правления, он остановился. Сразу же откуда-то появилась детвора и окружила мотоциклиста плотным кольцом.

— Не смейте трогать машину! — пригрозил он детям. — Как только вы к ней притронетесь, она сейчас же убежит. Я тогда останусь без машины, а вы все в милицию попадете.

Дети громко смеялись, понимая, что дядя шутит, но все-таки обещали мотоцикл не трогать, а просто охранять его.

Приехавший вошел в правление и приветствовал Акмамеда-ага, сидящего в первой комнате. Секретарь обрадовался гостю. Это был Сапар Артыков — председатель соседнего колхоза.

— Садись, садись, Сапар, — указывая на стул против себя, пригласил Акмамед-ага.

— Покген у себя?

— Разве его найдешь в правлении. Сегодня утром приехал райводхоз, и они вместе отправились на поливы. С тех пор и не появлялся. Да и вообще он никогда на месте не сидит, — радуясь случаю поговорить, рассказывал Акмамед-ага. — Только что был на виноградниках, а через час уже на ферме кого-нибудь пробирает…

— Я, пожалуй, пойду поищу его, — сказал, поднимаясь Сапар.

Он вышел из помещения и в нерешительности остановился на крыльце.

На прямой, точно стрела, улице, в эти часы было особенно оживленно. Колхозники группами возвращались с полей. Некоторые ехали трусцой на ослах. Еще издали, узнав высокую и полную фигуру Покгена, Сапар снял шапку и вытер платком лоб. Покген шел с Иваном Федоровичем Плужниковым. Завидев на крыльце Сапара, они помахали ему рукой и ускорили шаг. Артыков двинулся им навстречу, пожал обоим руки, и они вместе прошли в кабинет Покгена.

— Долго, однако, вы пробыли на поливах.

— А как же иначе, — заметил Плужников, — здесь участок одной бригады, что твой колхоз.

— Что и говорить, колхоз у меня невелик, а забот по горло, — признал Артыков. — Даже вот к соседу некогда зайти, разве что по необходимости.

— Да я уж знаю, что ты без дела ко мне не пожалуешь, — засмеялся Покген.

— По правде говоря, у меня действительно к тебе дело имеется, и очень серьезное.

— А ну, выкладывай, — сказал Покген и придвинулся ближе к столу.

В это время в кабинет вошел Байрамов.

— Вот как раз и Чары тут, — обрадовался Сапар. — Без партии нам никак не обойтись в этом вопросе.

— А во многих ли вопросах, Сапар, ты обходишься без партии? — улыбнулся Чары и сел.

— Нет, кроме шуток, друзья, я хотел со своим делом прямо в район ехать, а потом решил поговорить раньше с вами. — И Артыков поглядел на Покгена, потом повернул голову к Чары, который сидел рядом с ним. — С тех пор, как Хошгельды приехал, у вас тут совсем по-иному зажили. За два года таких успехов добиться! Я не хочу сказать, что все это заслуга одного агронома. Конечно, нет! У вас замечательный коллектив, сильная парторганизация, прекрасный хозяин…

— Ну и что ты хочешь сказать? — нетерпеливо перебил Артыкова Покген. — Хвалить нас потом будешь, ближе к делу.

— Я хочу сказать, что у вас сейчас так налажено колхозное производство… на таком правильном пути стоит артель, что… — словно подыскивая слова, мялся Артыков, — что вы и без Хошгельды можете теперь справиться, а он бы на годик к нам перешел.

— Не ожидал я от тебя такого, Сапар! — гневно посмотрел Покген на Артыкова. — Не будь ты у меня в гостях, я бы…

— Не горячись, Покген, — мягко перебил его Байрамов.

— Ну, как же тут спокойным быть, когда твой друг, твой сосед приходит к тебе людей сманивать.

— Если бы я два года назад с такой просьбой пришел, — с улыбкой заметил Артыков, — ты бы мне еще благодарен был, что я тебя от Хошгельды избавляю. Не так разве?

— Я от правды никогда не отказываюсь! — согласился Покген. — Да, с тех пор мы рекордного урожая добились, так что сама жизнь убедила меня в том, что я был неправ. Вот в былые времена нам рассказывали, что люди по небу летают и что десятидневный путь в один день одолеть могут. Ну, конечно, никто в это не верил. А когда самолеты из Москвы стали к нам в Каракумы прилетать, да еще увидели мы, что привозят они нам все, чего только человек пожелать может, тогда не только поверили, но и сами захотели в небо подняться. Вот так и я на своих колхозных полях — увидел силу науки и понял цену Хошгельды. Так что ты теперь лучше со мной об этом и не заговаривай, слышишь, Сапар! — ударил кулаком по столу Покген. — Жаль, что ты раньше в райком не поехал, тебе бы не пришлось тогда обращаться ко мне с такими просьбами. Ягмыр бы высмеял тебя.

— Кого бы это я высмеял? — спросил секретарь райкома, появляясь в дверях.

— Легок на помине, — сказал Иван Федорович.

— Вот удачно приехал! — в один голос проговорили Покген и Сапар и покосились друг на друга.

После того как секретарь райкома выслушал рассказ Бай-рамова о просьбе Сапара, он обвел глазами присутствующих и спокойно заговорил:

— Ты, Покген, конечно, не хочешь отдавать агронома?

— Конечно, нет!

И правильно делаешь, — заметил Сахатов.

— Понял? — победоносно взглянул Покген на опустившего голову Сапара.

— А ты, Сапар, хочешь, чтобы Хошгельды и для тебя потрудился? Тоже правильно! — решительно заявил Ягмыр.

Покген в недоумении уставился на него, а Сапар, ободренный этим замечанием, быстро заговорил:

— Все вы знаете, товарищи, что наш колхоз план выполняет и даже перевыполняет. Но одним планом жив не будешь. — Сапар говорил просто и уверенно, было видно, что он хорошенько продумал предстоящий разговор. — Последние два года мы даем сто пять процентов. Все это так, — махнул он рукой. — Ну, а дальше что? — Сапар обвел взглядом всех присутствующих, будто ища у них ответа. — "Какая у нас перспектива?" — спрашивают у меня колхозники, а я, признаться, не могу толком ответить на их справедливый вопрос… Мы все частенько бываем на ваших полях, беседуем с Хошгельды, стараемся учиться у вас. Но одно дело получить совет у агронома, другое — совместная работа с ним.

— Опять ты свое заладил, — упавшим голосом произнес Покген и немало удивился, услышав дружный смех Ягмыра, Ивана Федоровича и Чары.

— Не обижайся, Покген, — все еще улыбаясь, сказал Ягмыр. — Мы от радости смеемся. И ты вместе с нами радоваться будешь. Не случайна эта просьба. Ко мне недавно с этим же делом еще один ваш сосед приезжал — председатель артели имени Молотова. Ведь не сговаривался же Артыков с ним.

— Какой там сговаривался! — с досадой проговорил Сапар. — Он мне просто дорогу перебежал. Я ведь хотел, чтобы Хошгельды спланировал у нас большие карты, мы тоже желаем на поливные участки машину пустить.

— И он об этом же говорил, — заметил Ягмыр.

— Ну и пустое оба они говорят, — бросил Покген. — Про севооборот забыли. Землю-то откуда возьмут?

— Что же, по-твоему, их хозяйству не расти, так и стоять на месте? — спросил Чары.

— Мы бы рады расти, — вставил Артыков, — но у нас рабочих рук не хватает.

— Так чего же ты пришел? — не унимался Покген. — Карты большие на ваших участках не разобьешь, рабочих рук у вас мало… Что же, по-твоему, Хошгельды вам и землю и колхозников с собой принесет? И какой ему интерес одним овощеводством заниматься.

— Нет, Покген, он хорошо сделал, что пришел. — Ягмыр поднялся и вышел на середину комнаты. — У ваших соседей правильное желание, они расти хотят и вот. пути ищут. Ты только не учел, — обратился он к Артыкову, — что не в одном агрономе тут дело. В агрономах у нас недостатка нет, каждый год страна дает нам новых ученых. Тут совсем другое… Нет смысла использовать такого человека, как Хошгельды, в маленьком хозяйстве, он и с двумя, и с тремя справится…

— Так что же нам его на части разорвать? — возразил Покген. — Шутка ли, три хозяйства! Да мы все передеремся, достаточно, что из-за машин ссоримся, директору МТС покоя не даем.

— А как ты думаешь, Покген, справился бы Хошгельды с колхозом, ну, раза в полтора-два больше твоего? — спросил Ягмыр.

— Наверно, справился бы, — не понимая, куда клонит Ягмыр, ответил Покген.

— Ну, а МТС легче было бы обслуживать один большой колхоз, чем три отдельных?

— Конечно, легче, — согласился Покген.

— Еще бы! — вступил в разговор Иван Федорович. — Когда земля в одних руках, так и поливы регулировать проще, а насколько удобнее перестраивать систему орошения.

— А самое главное, по-моему, — заметил Байрамов, — что на больших просторах машине привольнее.

— Вот это и главное! — подчеркнул Ягмыр.

— Если даже и дать нашему колхозу больше земли, кто обрабатывать ее станет, где людей взять? — грустно проговорил Артыков. — Расти хочется, развиваться, силу набирать. Да вот не можем, пороху не хватает…

— Понятное дело, чем больше хозяйство, тем больше доход, — вставил Покген.

— Слушаю, слушаю я ваш спор, — заговорил Байрамов, — и думаю, все мы к одному стремимся, одного добиваемся, — улучшить, развить колхозное производство. В большом хозяйстве и рабочих рук больше. Чем больше земли, чем крупнее участки, тем полнее можно использовать технику. А машина — это главное, она поднимет все отрасли колхозного производства, она освободит много людей. Вот разговор у нас сегодня с Хошгельды начался. А дайте такому агроному-новатору простор, он вам сразу деятельность развернет. Ему для научного ведения хозяйства тоже земля нужна. — Чары говорил медленно, чувствовалось, что он взвешивает каждую фразу, каждое слово. — Так вот, все мы мечтаем о большом хозяйстве. Но мы, большевики, умеем мечты претворять в жизнь. Если из трех наших артелей сделать один большой колхоз, это и будет то самое многоотраслевое хозяйство, о котором мы все толкуем. Ведь ты об этом говорил, Ягмыр, так я тебя понял?

— Именно об этом, — обрадовался Ягмыр и, подойдя к Чары, пожал ему руку. — Ты не только понял мою мысль, но и правильно развил ее…

— А я что-то не совсем понимаю, — обратился к Ягмыру Артыков. — Как это из нескольких хозяйств одно сделать? Каждый башлык по-своему работу ведет, так что вместе им никак нельзя.

— А зачем же в одном хозяйстве быть нескольким башлыкам? Одного хватит! — вместо Ягмыра ответил Иван Федорович. — Вот Покген справлялся же с большим хозяйством, значит, если бы колхоз вырос, он и с ним справился бы.

— Правильно товарищ Плужников говорит, — заметил Ягмыр. — Во главе крупного хозяйства должен стоять политически грамотный, знающий, опытный человек.

— Тогда, конечно, из всех нас больше всего Покген подошел бы, — согласился Артыков. — А я, например, — оживился он, — с великим удовольствием в бригадиры бы к такому башлыку пошел, если, конечно, Покген согласился бы с такими бригадирами, как я, работать.

— Что же ты молчишь, Покген? — спросил Чары. — Или не согласен с нами?

— Не о моем согласии речь, — будто размышляя вслух, заговорил Покген. — Такое дело не в кабинете решают, с народом надо говорить. Если народ так решит, так и будет. Давайте всех колхозников соберем и спросим. А мое мнение, извольте, выскажу. Плохим бы я был башлыком, если бы не понимал, что главная наша задача — увеличивать колхозное производство, умножать наши доходы. Я бы сам выступил на таком общем собрании и рассказал бы об этом людям. А люди, я считаю, поймут и захотят вести хозяйство сообща, сама жизнь подсказывает нам это решение.

С радостью слушали Покгена Ягмыр и Чары. Ведь вспомнить только, что еще два года назад этот же самый человек с подозрительностью относился к новому, а теперь сам вызвался агитировать народ за слияние колхозов. Мудро, значит, повели тогда дело партийные руководители, — они не добивались отстранения Покгена от работы. Споря с ним, они боролись за него, потому что были уверены в нем, как в коммунисте.

— Но вот, друзья мои, о чем я хотел вас предупредить, — продолжал Покген. — Не сумеет старый Покген Оразов возглавлять такое хозяйство, И не только болезнь этому виной. Знаний не хватит, не учили наши отцы нас никаким наукам. А детей наших советская власть выучила, так им и надо уступить дорогу. Нам трудно стало за жизнью угнаться. Правильно у нас в народе говорят: конь одряхлеет, поле созреет, молодой состарится, а время все молодым останется.

— Кого же ты в башлыки предложил бы? — спросил Арты-ков. — Опытнее тебя во всех окрестных колхозах человека не сыщешь.

— Ясно кого, — Хошгельды, — уверенно сказал Покген. — Да и я на покой не собираюсь, в заместители пойду к нему, если народ пожелает, так что рука об руку работать будем.

Именно так все и представлял себе Ягмыр. Особенно радовало его то, что Покген сам предложил Хошгельды в председатели.

— Кто же тебя на покой отпустит? — сказал он. — Ты молодого башлыка еще многому научишь, поможешь ему с людьми работать. Тебе вместе с Чары не раз, наверно, придется усмирять его. Хошгельды — парень горячий.

— Это верно, — согласился Чары. — Но и мне тяжеловато будет. Партийная организация возрастет, придется заново продумать расстановку коммунистов на всех участках. Ведь это только представить надо — все отрасли такого хозяйства держать под постоянным контролем партийной организации!

— Тут не только контроль хозяйственной деятельности, — заметил Ягмыр. — Коммунисты должны вести неустанную организационную и политическую ра-боту.

— Вот я и говорю, — вставил Чары, — что совместить партийное руководство с заведыванием фермой было бы трудновато.

— А ты поскорее налаживай на ферме дела, и мы тебя освобожденным секретарем сделаем, — сказал Ягмыр.

На землю уже спустились сумерки. Электрическая лампочка осветила кабинет Покгена. И почему-то теперь, когда стало вдруг светло, как днем, люди почувствовали усталость. Договорившись о дне собрания, Артыков заспешил к себе. Ягмыр отказался зайти к Покгену, сказав, что ему еще нужно навестить Надежду Сергеевну.

— На свадьбу-то скоро пригласишь? — спросил Чары.

— В делах-то они смотри какие решительные, — засмеялся председатель, — а той все оттянуть норовят.

— Вот как раз сегодня и собирались мы о свадьбе, договориться. Вы у меня первыми гостями будете, — улыбаясь, ответил Ягмыр.

Когда Покген и Чары вышли в приемную, Акмамед-ага посмотрел на них поверх очков внимательным, вопрошающим взглядом.

— Все хорошо, старина, — обнял его Покген. — Пошли домой… Растем, растем, — добавил он, улыбаясь в усы.

После памятного разговора в саду отношения Бахар и Хошгельды стали простыми и естественными. Они ежедневно виделись, а если Хошгельды почему-либо задерживался и не приходил в обещанное время, девушка, не стесняясь, бежала к нему.

Так было и сегодня. Когда Бахар появилась в саду Пальвановых, Нязик-эдже, сидевшая у порога, встретила ее, как всегда, приветливо. Но девушка сразу заметила, что старуха чем-то расстроена.

— Кто-нибудь обидел вас, Нязик-эдже? — участливо спросила Бахар.

— Нет, дочь моя, никто меня не обидел, — стараясь улыбнуться, проговорила она. — Проходи, милая, Хошгельды дома.

А на самом деле старуха была расстроена только что состоявшимся — разговором с сыном. Ее очень тяготила холостяцкая жизнь Хошгельды, и она решила во что бы то ни стало женить его в этом году. Парень дельный, красивый, большим уважением в колхозе пользуется. Неужели он девушкам не нравится? Ну как тут понять теперешних молодых людей! И он к девушкам ходит, и они запросто у него бывают, ну, например, Нартач или Бахар. А обхождение у него с ними самое простое, никакого подхода. Странная молодежь!

Ждала, ждала Нязик-эдже, когда приведет сын невестку, и пришла к выводу — хватит, нечего больше ждать! Решила опять сама заняться этим делом. И не поленилась старуха пойти в соседний колхоз, к своим старым знакомым. У них как раз дочь подросла, ничего не скажешь, хорошая невеста. Родители ее давно знали семью Пальвановых и ничего не имели против такого зятя, как Хошгельды.

Нязик-эдже рассказала о своем визите сыну, а он вместо благодарности посоветовал матери поберечь свои старые ноги. Как же тут не рассердиться?

Хошгельды объяснил Бахар причину плохого настроения Нязик-эдже, и они дружно рассмеялись.

— Я был уверен, что мама догадается о наших отношениях, — просто сказал Хошгельды, — а она, бедняжка, до сих пор мне невесту ищет.

— Она по-своему права, — смущенно проговорила Бахар, — в их времена невесты не ходили к своим женихам.

— Какое счастье, дорогая моя, что мы живем с тобой не в старые времена! Для нас так естественно, что мы свободные люди, свободной страны, поэтому мы не умеем, не можем мириться со всякими пережитками. А ведь причуды наших стариков — не что иное, как эти самые пережитки.

— Ты уж очень строг к старикам, Хошгельды. Они ведь не виноваты в том, что половину своей жизни им пришлось гнуть спины перёд баями. Труд не был для них радостью. А мы учимся, сами себе выбираем профессию, да еще раздумываем, куда лучше пойти после института. Вот я, например, не смогла остановиться на одном месте — и детей учить в нашей десятилетке буду, и в заочную аспирантуру поступлю. Все хочется!

— Меня очень радует, Бахар, твоя жадность к знаниям, к труду, ты даже хорошеешь от этого! — ласково глядя на девушку, сказал Хошгельды.

— Про себя я бы этого не сказала, — засмеялась Бахар, — а вообще, ты знаешь, когда человек хорошо, умело, ну, как-то со вкусом трудится, он становится красивым, какие бы черты лица у него ни были.

— Значит, при коммунизме все будут красивыми! — воскликнул Хошгельды. — А как прекрасно сознавать, что мы сами являемся строителями коммунизма. Каждый день вдохновенного труда приближает нас к великому будущему.

— Но как горько думать, Хошгельды, — перебила его Бахар, — что есть страны, в которых живут такие же, как и мы с тобой, молодые люди, но у них нет будущего. Ведь их жизнь ничем не отличается от жизни их родителей — это молодые старики.

— Ну что ты хочешь, — ответил Хошгельды, — ведь если капля правды проникает в их сознание, то капиталисты ни перед чем не остановятся, чтобы выжечь, вытравить эту каплю. Они готовят из людей послушных солдат. Все их помыслы направлены на войну. Не любовь, а ненависть к человеку воспитывают они в своих детях. А мы своих детей для мирной жизни воспитываем. Дома, на улице, в школе, по радио — всюду они слышат призывы к миру. О мире читают они книги, о мире песни поют. В самом воздухе у нас слово мир носится. Его излучают наши поля — и сады, оно звучит в перестуке молотков, в грохоте машин.

С ласковой восторженностью глядела Бахар на своего любимого. Как хорошо, как умно говорит он, какая большая правда в его простых словах и как счастлива Бахар, что вместе с ним она пройдет свой жизненный путь.

Хошгельды готовился к свадьбе, хотя по-прежнему ничего не говорил об этом родителям. Он купил четырех баранов, чем весьма удивил Нязик-эдже.

— Тебе, видно, шести наших баранов мало, — заворчала она на сына. — К чему еще покупал?

— Не сердись, мать, я сам буду за ними смотреть.

— Да не в этом дело, мне только не нравится, что ты ни о чем с родителями не советуешься.

— Если бы я, не посоветовавшись с тобой, продал бы твоих баранов, тогда стоило бы меня ругать. А прибыли и порадоваться не грех.

Хошгельды часто ездил в район, ссылаясь на какие-то дела, и никогда не возвращался оттуда без покупок. А сегодня вечером к дому Пальвановых подкатила полуторка, нагруженная мебелью. Старики решили, было, что эта машина остановилась здесь по ошибке, но заметили в кузове Вюши, важно восседавшего в широком кресле, а кроме того, из кабины вышел их сын.

— Ну, зачем тебе все это понадобилось? — не смогла удержаться Нязик-эдже. — К чему дом загромождать? Деньги только попусту тратишь!

А Хошгельды и Вюши уже вносили на веранду стулья, раздвижной стол, кресло, шкаф, диван, тумбочки и кровати.

— Не хотим, Нязик-эдже, сидеть на полу, поджав под себя ноги, — заговорил Вюши. — А то над нами смеяться будут. Но вы не волнуйтесь, мы все это расставим в комнате Хошгельды и на веранде.

Пришедшая в это время Бахар стала помогать друзьям. Она с серьезным видом указывала им, куда поставить ту или иную вещь.

Нязик-эдже долго наблюдала их возню и, наконец, спросила:

— Скажи же, сын мой, для чего ты все это затеваешь?

— А я, мама, к свадьбе готовлюсь.

— К какой это свадьбе? — насторожилась. Нязик-эдже.

— К своей собственной, — улыбнулся Хошгельды. — Ты же хочешь, чтобы я женился.

— Боже мой, боже мой. На ком же ты женишься? — с тревогой спросила старуха. — Откуда эта девушка?

— Это дочь одного нашего колхозника, — делая вид, что поглощен расстановкой мебели, ответил Хошгельды и украдкой поглядел на Бахар.

— Как же это можно, — возмущалась Нязик-эдже. — Готовиться к свадьбе и ничегр не сказать родителям, не спросить у них совета!

— Я просто жалел твои силы, мама. Теперь на твою долю осталось меньше хлопот. Но, так как свадьба не сегодня, а только через пять дней, значит в субботу…

— Через пять дней! — всплеснула руками Нязик-эдже, не дав договорить сыну.

А когда Бахар и Вюши ушли, она спросила его:

— Уж не Нартач ли моя будущая невестка?

— А тебе разве-не нравится Нартач?

— Нет, почему же, она хорошая девушка.

— А как ты относишься к Бахар?

— Бахар я люблю, как родную дочь, — призналась старуха.

— Ну, раз ты ее так любишь, она и будет твоей невесткой.

— Так почему же ты мне раньше ничего не сказал? — заволновалась Нязик-эдже. — Ведь ей, сынок, не полагается бывать у нас до свадьбы.

— Это когда-то не полагалось, мама, — засмеялся Хошгельды и обнял мать. — А теперь новые времена наступили, так пусть все предрассудки останутся в той жизни, о которой мы и вспоминать не хотим.

Нязик-эдже склонила голову на плечо сына и тихо заплакала. Хошгельды не успокаивал ее.

Старуха в самом деле любила Бахар и всегда ласково встречала ее. А теперь, когда девушка стала невестой ее сына, она просто не знала, как выразить ей свою любовь.

— Мой ягненок, дочка моя, — заворковала она, когда Бахар на следующий день появилась у них.

Старуха развела такую суету вокруг своей будущей невестки, что та даже покраснела от смущения.

— Ты уже все рассказал матери? — тихо спросила она Хошгельды.

— Конечно, рассказал. Я уже весь колхоз на свадьбу пригласил. А ты, я вижу, так смущена, что готова бежать из поселка.

— Не убегу, — засмеялась Бахар.

Накануне свадьбы в доме Пальваиовых собрались старые и уважаемые люди колхоза. Главным здесь был Чары-ага. Он считал себя вторым отцом Хошгельды и, надо сказать, волновался перед этим торжественным днем не меньше истинных родителей. Чары-ага распределял обязанности, назначал, кому надо принести ковры, кому посуду, кто будет варить плов, а кто делать шашлык. Было решено сегодня же собрать все необходимое. На веранде разостлали большой красивый ковер для старшего поколения, которое предпочитает сидеть на полу. А новый раздвижной стол поставили в саду среди цветов.

Наутро, когда хозяева ушли на работу, во дворе появились старухи и девочки, решившие по собственной инициативе помочь Пальвановым. Они провозились целый день и к пяти часам котлы уже стояли на очагах, а длинный стол был уставлен всякой снедью.

Кюле Ворчун — искусный повар, — усердно работая кепки-ром, размешивал рис. Рядом с ним, у другого котла, хозяйничал Курбанли.

— Опять мы с тобой соревнуемся, — сказал Курбанли, заглядывая в котел Кюле.

— Кто моего плова отведает, на твой и смотреть не захочет, — проворчал тот.

— Еще бы! — с серьезным видом признал. Курбанли. — Ты у нас по всем делам специалист, я просто чудом считаю, что. не твоя бригада вышла в прошлом году на первое место.

— Осенью посмотрим, кому из нас достанется первенство.

— Да уж, два коня скачут, один обязательно отстанет, — хитро улыбнулся Курбанли.

— Ты сейчас хоть от меня отстань! — повысил голос Кюле. — Мне не до шуток.

— Извини меня, дорогой, я совсем забыл, что ты занят таким важным делом.

Кюле бросил на соседа негодующий взгляд и повернулся к нему спиной.

А тем временем Нурберды-ага и Акмамед встречали гостей.

Пожилых отводили на веранду, молодых усаживали за стол, где распоряжались Овез и Вюши.

Вот появилась во дворе красивая молодая пара. Все восхищались ею, только Кюле бросил кепкир и, не говоря ни слова, ушел. Это была его дочь со своим мужем. Хошгельды выбежал за Кюле на улицу. Покген тоже не усидел на месте.

— Не уговаривайте меня, — волновался Кюле. — Видеть ее не хочу…

— Да ты хоть меня не обижай, — говорил Покген, — не порти нам праздник и не ставь себя в глупое положение. У тебя было достаточно примеров, чтобы убедиться, насколько ты не прав. Еще недавно все мы так рассуждали, да время нас переучило. — Иди к гостям, дорогой, — посмотрел он на Хошгельды, — мы тут сами договоримся. Так вот, Кюле, не смеем мы мешать счастью наших детей, — с этими словами Покген повёл уже вяло сопротивлявшегося Кюле на веранду.

А Бахар и Хошгельды уговорили Гозель и Амана подойти к отцу и помириться с ним. И не было, казалось, на свете человека счастливее, чем жена Кюле. Наконец-то и в ее семье настал мир.

Уже разливались вина по стаканам, когда пришла Надежда Сергеевна в сопровождении Ягмыра. Не обманули Бахар и ее подруги — Наташа и Ирина. Обе приехали сегодня из Ашхабада.

Шумно и весело было за столом у молодежи. То и дело кто-нибудь из стариков спускался с веранды и подходил сюда, чтобы послушать песню, а может быть, и просто полюбоваться на молодых людей.

Первым появился у стола Ата Питик. Он подошел прямо к Надежде Сергеевне и, ни слова не говоря, оскалил зубы. Белые, даже очень белые, ровные, пожалуй, даже чересчур ровные, — вот за что он благодарен докторше. Ведь это она два раза возила его в город, а сколько перед этим уговаривала, мол, сразу молодым станет! Теперь у него зубов как раз столько, сколько было в те далекие времена, когда Ата еще не звали Питиком.

Надежда Сергеевна поднялась и пожала руку старику. Наконец он закрыл рот и, немного помолчав, быстро заговорил. Ягмыр перевел Надежде Сергеевне: Ата-ага благодарит ее за внимание и заботу о старом человеке. Он теперь не только дыню может есть, а и косточку от урюка разгрызает не хуже своего внука.

Еще раз продемонстрировав два ряда ослепительно белых зубов, счастливый старик отправился на веранду. Потом приблизился к столу Чары-ага. Он встал позади новобрачных и обнял их обоих за плечи. Все притихли, понимая, что Чары-ага хочет что-то сказать.

— У туркмен, — заговорил он по-русски, — все имена выражают определенное понятие. И вот, я хочу, чтобы наши русские гости узнали, как прекрасно звучит по-туркменски сочетание двух имен виновников сегодняшнего торжества. Хошгельды и Бахар значит: добро пожаловать, весна! Так пусть весь жизненный путь наших дорогих новобрачных будет так же прекрасен, как туркменская весна.

— Я и не знал, Чары, что ты поэт, — сказал Ягмыр.

— Вы очень красиво сказали, Чары Байрамович! — воскликнула Ирина.

— Рад, что вы меня поняли, — приложив руку к сердцу, поклонился Чары.

— Я предлагаю тост, — поднялся Ягмыр, — за то, чтобы все наши братские народы всегда друг друга понимали. За дружбу народов!

— А теперь давайте музыку послушаем, — раздались девичьи голоса.

— Музыку! Музыку! — подхватили остальные.

— Сейчас включу радио, — вскочил Овез и побежал на веранду.

Транслировалась известная опера. "Лейли и Меджнун".

— Ой, это такая грустная музыка, — сказала Наташа, — она совсем не подходит к сегодняшнему торжеству.

— А мне нравится, — сказала Бахар. — Вот послушай, сейчас Меджнун споет последнюю арию. Очень красиво.

После того как стихла музыка, заговорил диктор.

— Передаем постановление Совета Министров СССР о переходе на новую систему орошения…

Долго в вечернем саду звучал голос диктора. Он говорил о решающем значении орошения для сельского хозяйства в условиях Средней Азии и Закавказья, а также в других краях нашей великой родины, о назревших задачах по улучшению использования орошаемых земель.

Давно уже смолкли все голоса. Хошгельды и Чары, сами того не замечая, подходили все ближе и ближе к репродуктору, словно боялись пропустить или не расслышать какое-нибудь слово. А диктор говорил о таких насущных вещах, о которых они и сами много толковали и спорили. Как просветлело лицо Хошгельды, когда он услышал:

"…Накопленный передовыми колхозами, совхозами, а также научно-исследовательскими учреждениями опыт переустройства оросительных систем в настоящее время позволяет повсеместно перейти на новую систему орошения с применением временных оросительных каналов".

Отчетливо звучали слова постановления. И у каждого перед глазами проходили родные поля, обсаженные тутовыми деревьями, будто слышалось, как журчит вода в арыках и ревут моторы тракторов.

А когда опять заиграла музыка, молодежь снова собралась у стола. Старики тоже спустились с веранды. Все поздравляли Хошгельды.

Большой пассажирский самолет летит над Каспийским морем навстречу восходящему солнцу. Кажется, вот только сейчас была Москва, с ее красивыми шумными улицами…

Высокое здание гостиницы, запорошенная первым снежком величественная Красная площадь, торжественная тишина кремлевских елей, огромный зал, знакомый по фотографиям и кинохронике. И они трое, среди других, чуть-чуть смущенных и взволнованных происходящим людей. Три человека из далекого колхоза, раскинувшего свои поля и сады, где-то там, на краю пустыни, у подножия Копетдага.

Откуда-то сверху льется ровный свет, изредка скрипнет откидное кресло, приглушенно прозвучат торопливые шаги, и снова спокойный приятный голос читает указ верховного органа власти великой мирной державы…

…Пассажиры с интересом поглядывают на смуглого молодого человека с Золотой Звездой созидателя и труженика над планкой военных наград.

— Это председатель колхоза "Новая жизнь", — объясняет, склонившись к седенькому профессору, бравый пограничник. — Агроном Хошгельды Пальванов… Мы с ними соседи… А вы, насколько я понимаю, по делам Главного Туркменского канала?

Седенький профессор утвердительно кивает головой. А молодой человек, словно почувствовал, что о нем идет разговор, быстро оборачивается и, стараясь перекричать рокот моторов, зовет:

— Курбанли! Овез!

Сидящий позади пассажир в меховой шапке и красивом халате поднимает глаза от журнала и тоже смотрит в окно. Его сосед, — по виду совсем еще юноша, присоединяется к нему. У обоих на левой стороне груди тоже поблескивает золотая звездочка с изображением серпа и молота.

Где-то далеко внизу обозначилась полоска берега. Все трое понимающе улыбаются друг другу.

Впереди родная туркменская земля.

Впереди новые труды, новые достижения.

Земельная мера, примерно 1/5 десятины.

Высокая папаха.

Глиняная площадка среди песков.

Игра, наподобие бабок.

Перевод Н. Милованова.

Горный поток.