Перед вами вторая книга романа «Театр тающих теней». Но это не буквальное продолжение первой книги «Театр тающих теней. Конец эпохи». Тем, кто ждет, что действие начнется ровно с того момента, на котором вы оставили на распутье главную героиню Анну, возможно, не понравится, что этого не случится. Но…

Это театр теней, а тени имеют особенность исчезать. И появляться так же внезапно, как и исчезли.

Во второй книге трилогии вас ждут новые герои, которые, надеюсь, станут вам так же дороги, как Анна, Савва и волчонок Антип Второй. А судьбы некоторых героев первой книги раскроются для вас с неожиданной стороны. Чтобы в третьей книге «Театр тающих теней. Словами гения» свести воедино все истории и расставить все точки над i.

А пока оставляю вас не в октябре 1922 года в Берлине, где закончилась первая книга романа, а на три года раньше, в октябрьском Крыму 1919 года. И приготовьтесь к стремительным перемещениям по эпохам и странам.

Ваша Е.А.

Волк Антипка бежит за машиной. Бежит, не отстает. Почти как тогда, в апреле, по пути в Ялту, когда он выбился из сил, отстал, но потом нашел Анну и девочек на пустом причале и не умеющего плавать Савву из воды спас.

Антипка бежит. Пока бежит, у Саввы есть надежда.

Спрашивать, куда и за что его везут на бывшем авто графини, бесполезно. Это даже он, Савва, при всей его наивности и неприспособленности к жизни, понимает.

С двух сторон от него два крепких мордоворота в форме деникинской армии — не дернуться, не сбежать. Заталкивая его в машину, один из них, с бульдожьей мордой, уже разбил Савве челюсть и скулу. Всё лицо теперь болит. И десны выбитых, но не выпавших зубов кровят. Дёргаться бессмысленно. Запах от его конвоиров неприятный — грубых папирос и давно не мытого белья.

Анна будет ждать к ужину, волноваться, прятать в подушках — чтобы не остыло — порцию для него, лучше бы сама съела. Анна совсем похудела за эти полгода, что может пагубно сказаться на ее здоровье. А Савве что будет! Он и так не в меру упитан. Никакой голод его не берет, хотя есть хочется постоянно, но он не становится стройнее. Или Анна ему, как дочкам, лишний кусок подкладывает, а он съедает и не замечает?

Антипка отстает. Нет, это просто Савве не видно бегущего за машиной волка, мешают два «бульдога» по бокам, и не разглядеть, а волк бежит, его не бросает…

Савва узнает поворот с Севастопольского шоссе на Балаклаву. Еще в разговорах прошлой осенью, когда в имение приезжали важные флотские чины, слышал, что здесь, в балаклавском порту, важная база флота. Флот теперь давно разграблен и разбит. Еще в прошлом году графиня Софья Георгиевна с гостями обсуждала безалаберность нового командующего и потерю флота. Кораблей, считай, больше нет. Ни у красных, ни у белых, ни тем более у зеленых. Что же в этой таинственной бухте теперь, когда нет кораблей?

Куда привезли — понятно. Но за что? И что с ним будет? Кто ему объяснит?

Выгружают. Заталкивают в здание на пристани. Взашей гонят в одну из комнат. Ничего хорошего это не сулит. Даже если мораль прочтут и отпустят, как из Балаклавы до имения добираться?

В комнате темно, тусклый свет единственной лампочки. Человек в форме деникинской армии сидит лицом к окну.

— Можем быть свободны, ВашБлагородь? — спрашивает затолкавший Савву в комнату «бульдог» у сидящего около окна офицера.

— Можете! — отвечает тот. И поворачивается.

Константиниди!

Один из двух близнецов, которые часто гостили у графини Софьи Георгиевны. Скорее, это Николай. Если Савва правильно помнит, в последнее время к ним приезжал Николай. В военной форме. Антона, поэта, не было давно. Хотя какой он поэт — все рифмы у него неправильные. Тонический строй нарушен. Такие стихи даже Савва не позволит себе писать, хотя поэтом себя не считает. Но если поставить задачу, разобрать стихотворный размер, выбрать правильный ритм, подобрать не навязшие в зубах рифмы, то он напишет точно лучше этого «поэта».

Но поэта Антона здесь нет, это хорошо — про поэзию спорить не придется. Есть офицер Николай, который в последнее время у них часто бывает, всё ведет разговоры с Анной об отправке ее, девочек и Саввы в Европу.

Вероятно, офицер Николай хочет обсудить с Саввой их отплытие. Без женщин обсудить. Как мужчина с мужчиной. А прислужники низшего чина перестарались, и только. Скула болит. И два зуба шатаются, он языком проверяет, волнуется, чтобы совсем не выпали. Надо сказать, чтобы Николай наказал этих «бульдогов».

Савва протягивает Николаю руку. Тот не шевелится. Так и стоит Савва с зависшей в воздухе рукой, не зная, что делать — дальше держать, в карман убрать? Наконец убирает в карман и, начиная жаловаться на грубость младших чинов, садится на стул.

— …зубы выбили, как теперь на место приживутся, не знаю, скулу разбили. И можно ли теперь воды не холодной или теплого чаю рот прополоскать, от холодной челюсть сведет…

— Встааааать!

Резкий крик Николая заставляет Савву вскочить со стула. Что там? Не бомба же в сиденье зашита?! Почему «встать»?

— Встать, гаденыш красножопый! Думаешь, тебя привезли сюда чаи распивать?!

Что это с всегда таким галантным Николаем? В имении всё чин чином, грубого слова не скажет. С Анны не сводит глаз. Хорошо, что самой Анне он безразличен, Савва это видит. В доме принимает, чаем, когда морковным, когда травяным, а когда и настоящим угощает, а ухаживания принимать не собирается, делает вид, что не замечает. Хотя он, Савва, знает Анну, замечает она всё.

— Думаешь, гадёныш, можно работать на врага и выйти сухим из воды? Спокойно сидеть себе в имении, бабочек собирать, рисуночки свои малевать?!

Высокий Николай нависает над пухленьким невысоким Саввой.

— Не работал я на врага.

Николай достает револьвер, приставляет его к горлу подростка.

— На врага не работал. Плакаты, какие велели, рисовал, чтобы продпаёк дали, Анну и девочек кормить.

Константиниди снимает револьвер с предохранителя.

— А что про перемещения войск знал, так там, в Ревсовете, с секретностью слабовато было. Шифр совсем простой. Через стол увидел, за сорок восемь секунд разобрал.

Николай взводит курок.

— Сорок восемь секунд, говоришь, паскуда! Пристрелю тебя сейчас быстрее, чем за сорок восемь секунд.

Как грубо заговорил Николай.

— Анна искать меня будет, — бормочет Савва, и Николай так гадливенько усмехается.

— Не найдет. Концы в воду. Не найдет!

Убирает револьвер от его горла, слава тебе господи! Хотя Савва и агностик, но почему-то эти фразы из давних причитаний матери лезут теперь в голову — слава господи, одумался. Передумал Савву убивать.

— Не найдет! — вкладывает револьвер в кобуру Николай. — Потому что я тебя не здесь пристрелю. Труп твой жирный отсюда далеко до пристани тащить и пол от твоей продажной крови оттирать!

На столе в графине прозрачная жидкость. Савва сам не пьет, но сразу понимает, что это не вода. Характерный запах с водой не перепутаешь. Он же знает, что химическая формула C₂H₅OH показывает, что в составе молекулы этого вещества находится два атома углерода (Ar = 12 а.е.м.), шесть атомов водорода (Ar = 1 а.е.м.) и один атом кислорода (Ar = 16 а.е.м.). Не вода, в общем, а водка. Или даже спирт.

Николай наливает из графина полстакана. Залпом выпивает. Утирается рукавом. В имении графини Софьи Георгиевны он так себя никогда не ведет — салфетки, платочки. А теперь рукавом.

— Не здесь тебя убью! На пристани. Чтобы твой труп сразу свалился в воду. И не всплыл до весны, когда его обглодают рыбы и отложат в нем свои яйца моллюски.

Савва морщится — не от страшной картины, а от чудовищного невежества. Необразованные они люди, эти Константиниди. Один брат законов стихосложения не выучил, другой не знает, что моллюски не откладывают яйца.

— У морских двустворчатых дробление спиральное, — бормочет Савва. — Гаструла превращается в типичную трохофорообразную личинку и развитие идет с метаморфозом. На спинной стороне образуется зачаток раковины, сперва непарный, потом перегибающийся и образующий две створки, после чего личинка опускается на дно и постепенно превращается во взрослую форму.

— Гаструла, говоришь, — повторяет незнакомое слово Николай.

Наливает себе еще полстакана и хохочет.

— Гаст-рруллааа!

Развозит его прямо на глазах — наглядная иллюстрация пагубного влияния этилового спирта на организм здорового человека! Смеяться над простым зоологическим термином здоровый человек может только в стадии алкогольного опьянения. Обидно, что серьезные ученые до крайнего мало внимания уделяют этому фактору, особенно в России, где алкоголь в опасных дозах пьют все слои населения.

— Познакомишься со своей гаструлой уже ночью! На твоем трупе она и превратится во взрослую особь!

Так же залпом выпивает еще полстакана.

— Думаешь, я тебя спасу? Или по-тихому пристрелю, избавив от мучений?

Занюхивает краюхой сдобного хлеба, лежащего в изящной хлебнице на столе. Российские офицеры, пусть даже этнические греки, хлебом выпитое не занюхивают. Где это Константиниди таких дурных манер набрался?

— Я при всех тебя пристрелю! При всех!

Еще водки из графина наливает.

— Чтобы никто сказать не мог, что капитан Константиниди покрывает ишачившего на красных приятеля! Чтоб видели все пристрелю!

Выпивает еще четверть стакана и кричит:

— Увести!

Повернувшись к Савве, добавляет:

— Ночью увидимся. В последний раз. Сейчас еще партию таких, как ты, подвезут, чтоб веселее стрелять было.

И пьяно мерзко хохочет.

— Ты сдурела?!

Орёт! Как это с ним последнее время случается.

Олень, Оленев[1], олигарх, владелец собранной Далей для него уникальной коллекции, орет!

Но если раньше она облегченно выдыхала — орет не на нее, то теперь именно на нее.

Не слыша возражений, орет!

— Мне всё время говорили, что ты мне фуфло подсовываешь!

Ему «всё время говорили»! Конечно же, говорили! Все, кто хотел сожрать выскочку, случайно попавшую в ближний круг недавнего олигарха, говорили, и не раз. На нее наговаривали. Порой казалось, что времени и сил работать не остается, все силы уходят, дабы только закрыться от тех, кто «говорит».

— Говорили — я не слушал! Но теперь!

Теперь — это после разгромной статьи Фабио Жардина на сайте «The New York Times», — ее объяснений Оленев слушать не хочет. Статью он вряд ли нашел сам. Конечно же, вовремя подсунули.

— Ты уволена!

И отключается. На попытки перезвонить, объяснить, не отвечает. Сообщения не открывает.

Часом ранее не орал, а шипел другой:

— Ваша карьера закончена!

Шипел Фабио Жардин, главный эксперт Мирового фонда культурного наследия, который должен был просто поставить последнюю подпись на документах для выставки, уже готовой к открытию в топовом мировом музее Гюльбенкяна в Лиссабоне.

— Лично прослежу, чтобы ни к одной серьезной экспозиции, ни к одной экспертизе, ни к одному изданию вас на пушечный выстрел не подпустили!

По видеосвязи было видно, что даже при его темном цвете кожи он от злости весь красный, вот-вот от напряжения лопнет. Крутил на мизинце известное на весь мир кольцо Гения с прозрачным желтым камнем, которое он какими-то неправдами выкупил у «Фонда Ант. Вулфа», и шипел.

Она и сама выглядела не лучше, в маленьком окошке вверху экрана сама себя не могла узнать. Но тогда ее мозг автоматически просчитывал варианты — какие подтверждения подлинности можно еще предоставить. И не находила ни единого.

Это конец.

Скандал грандиозный! Чудовищный скандал.

Еще две недели назад на эту же самую выставку в Генте стояли очереди. Оленев позировал на открытии, давал сдержанные комментарии особо избранным изданиям и телеканалам, отдельно демонстрируя, как работы раннего Вулфа из цикла «Театр тающих теней» правильно смотреть на просвет, чтобы проступали те самые тени — Даля специально разработала систему показа не картинами на стенах, а динамичными конструкциями с контровой подсветкой, при которой работы гения обретают над-уровни и иные смыслы.

Еще два дня назад онлайн-билеты на эту выставку в Лиссабоне были проданы на три месяца вперед!

О найденных шедеврах великих художников от Вермеера до Вулфа из коллекции этого странного русского, бывшего олигарха, богатеющего теперь непонятно на чем, писали все художественные издания, сайты, блогеры, хештеги выставки входили в топы соцсетей. И вдруг…

Заявление Фабио Жардина, что большинство работ на выставке подделки, что никакого подлинного Вулфа, а тем более Вермеера в собранной ею коллекции нет — удар под дых. От которого ей не оправиться.

Удар по ее репутации.

Удар по репутации Оленева, коллекцию которого в последние годы пополняла она, Даля.

Удар по его состоянию — в эти картины вложено много миллионов долларов. Много сотен миллионов. И вчера все эти картины стоили во много раз больше тех сумм, за которые они были приобретены. А сегодня не стоят ничего. Ноль. Зеро.

Клеймо «подделка» теперь стоит и на всей выставке, и на всей коллекции, и на всем, что она когда-либо атрибутировала, оценивала, на что давала свои экспертные заключения.

Всё, что она делала много лет, на ее глазах рассыпается в прах.

Всё, чем жила. Во что вкладывалась. Ради чего забывала про всё остальное — свою семью, которой так и нет, детей, которых еще не родила, отношения, которые так и не выстроила.

Дела ее жизни нет. Репутации нет. Отношений нет. Любви нет. Ничего нет.

Остался только позор. И стыд.

И необходимость как-то с ним жить.

Это она нашла неизвестные работы великих. Она, почти девочка, вчерашняя студентка, нашла шедевры. Все говорили — такого не бывает, потому что просто быть не может! Она доказала, что может.

Это она собрала второе, и третье, и десятое мнение и подтвердила свои предположения — картины, подписанные иначе, чем обычные подписи великих, им — великим — принадлежат!

Это она по крупицам, по деталям собрала доказательную базу и убедила весь художественный мир в том, что всё, найденное ею, подлинники. Кто же знал, что эти мнения и эта доказательная база не смогут перевесить авторитет одного Фабио Жардина! И кто знал, что «вовремя» подсунутая ее ненавистниками статья сделает из Оленева не союзника, а еще одного соперника.

Материализовавшийся из ниоткуда главный эксперт Мирового фонда культурного наследия выступил с разгромной статьей на сайте «The New York Times». Обозвал всю коллекцию барахлом, ломаного гроша не стоящим.

Владелец коллекции, когда-то доверивший ей свои деньги и репутацию в художественном мире, резко от нее отвернулся.

Она теперь новый Ван Мегерен[2], продававший «вермееров» собственного изготовления нацистским лидерам — только холст и краски в тюремную камеру ей не принесут.

Она — очередной Михаэль Бокемюль, подтвердивший подлинность Архива Явленского[3].

Она — Иштван Шлегль, автор каталога Нины Коган, которая отродясь работ из этого каталога не рисовала.

Она — Жан Шовлен с его выставкой картин Александры Экстер[4] и русского авангарда.

И все прочие позорные пятна на светлой картине мировой живописи — тоже она.

Всё, что она собрала, уничтожат. Через пять дней.

Связаться с Оленевым так и не удается.

Его давняя, еще школьных времен, подруга Женя Жукова[5], сама тонкий ценитель и собиратель, Далю утешает. Обещает дозвониться Оленю, убедить его не делать поспешных выводов, дать Дале время. Обещает и, скорее всего, сделает, Женя никогда не подводит — повезло Димке с мамой, не то что ей. Но когда это еще будет. Завтра… Послезавтра… До этого еще нужно как-то дожить.

А пока… Пока она в аду. Хуже которого не бывает.

Или бывает.

Женя говорит, что Даля славится умением сделать еще хуже, когда кажется, хуже уже не бывает. Сделать ад еще более адовым.

Славится. Притягивает к себе это «хуже худшего».

Оленев не просто поверил своему окружению, столько лет мечтавшему ее сожрать, а немедленно ее уволил, не оставив шанса на исправление ситуации. Фабио Жардин не просто обозвал ее коллекцию дерьмом, ломаного гроша не стоящим, и не просто затеял процедуру «изъятия подделок из мирового художественного фонда» — впереди показательное уничтожение «подделок»!

Всё, на что главный эксперт Мирового фонда поставил клеймо «подделка», подлежит уничтожению. Всё, что она за эти десять лет нашла, попросту говоря, сожгут или отправят в шрёдер. Такова политика Мирового фонда — уничтожать, дабы подделки дальше не портили светлый и чистый мир искусства. И дабы другим неповадно было.

Хуже так хуже! Чтобы ей стало еще хуже, чем «хуже не бывает».

Вот и теперь она, Даля, вместо того, чтобы искать аргументы, еще не испробованные научные методы анализа, привлекать мировые авторитеты, которые круче Фабио Жардина и которым удастся убедить Мировой фонд в подлинности собранной ею коллекции, вместо того, чтобы биться за картины гениев, которым грозит смерть, как за собственных детей, хлопает дверью.

Оленев верит только Мировому фонду. И тем, кто «всё время говорит».

Мировой фонд верит только Фабио Жардину.

Фабио Жардин заявляет, что верит только себе и никому более. «Разве что сами гении поднимутся из могил и подтвердят подлинность своих работ».

Если плохо, пусть будет еще хуже. Совсем невыносимо пусть будет.

Ад так ад!

Как тогда, лет десять назад, когда ей первый раз показалось, что она летит в бездну.

В девятнадцать лет она оказалась почти на улице. Одна.

Те же костоломы, что сидели с двух сторон от него в машине, ведут Савву вниз, в подземелье. Один из них с совершенно бульдожьей мордой заталкивает его в темную камеру с низким потолком, с крошечным грязным оконцем, набитую людьми — не продохнуть. Закрывает двери на тяжелый засов.

Савва оглядывается по сторонам. Скамеек нет, стульев нет. Ничего нет. Кто может, сидит на полу, кому не удается присесть, тот стоит, пригибая голову — потолки низкие, даже невысокому Савве полностью не разогнуться.

Не снимая синее драповое пальто, в которое весной было зашито ожерелье графини Софьи Георгиевны, что и спасло их с Анной и девочками от голода, садится прямо на пол рядом с закопченной от чадящей лампы стеной. Нащупывает в кармане небольшой пинцет для марок. Машинально начинает рисовать на стене.

И вычислять, есть ли у него шанс выбраться и какие действия для этого нужно предпринять? Или шанса у него нет, и незачем тратить силы напрасно, а лучше последние часы жизни посвятить чему-то другому? Вспомнить всех бабочек своей коллекции, например. В это лето он наконец нашел редчайшие экземпляры стевениеллы сатириовидной и поликсены и превзошел коллекцию младшего Набокова, обидно, однако, что Владимир этого не узнает.

Привычка у Саввы такая — всегда что-то чертить и рисовать, пока идет работа мысли. Порой он сам не понимает, что рисует, замечает только тогда, когда мыслительный процесс окончен. Так и теперь.

Николай хочет его убить.

Николай хочет убить его сам. Лично. На глазах у всех. Чтобы никто из сослуживцев не заподозрил офицера деникинской армии в связи с красным шпионом.

Савва не красный шпион, но, похоже, здесь знает об этом только он.

Николаем движет трусость. Трусость и страх быть заподозренным в сотрудничестве с врагом.

Трусость не лучший двигатель. Доведет до плохого финала. Шансов встретить завтрашнее утро живым у него ничтожно мало. Не более одного-двух процентов. Против 98 % не встретить живым. И те два процента в расчете лишь на чудо, в которое материалист Савва не верит.

— Ну ты Репин!

Мужик, по виду из блатных, с железным зубом, который они называют «фиксой». Савва прежде таких не видел, но про уголовный мир и повадки блатных читал и теперь догадывается, что в этом подвале не только политические, сотрудничавшие с врагами, но и простые уголовники.

Блатной с фиксой разглядывает рисунок Саввы на стене.

— Бурлаки на Волге прям! В жульнаре картинку видал!

Сам того не замечая, Савва, пока размышлял, нарисовал на закопченной стене Памятник затопленным кораблям, который видел прошлым летом в Севастополе, когда ездил туда с дядей Дмитрием Дмитриевичем, Анной и девочками.

Почему вдруг этот памятник? Затопленным кораблем себя ощутил?

Мужик с железным зубом подходит поближе — перед ним в тесной камере все расступаются. Вертит головой — на рисунок, на Савву и, приблизившись вплотную, спрашивает:

— А докýмент так срисовать могёшь?

Савва машинально кивает, всё еще размышляя о своих минимальных шансах на выживание и о том, чему посвятить последние часы жизни — не хотелось бы потратить их на малоинтеллектуальные беседы с уголовником.

Мужик с железным зубом лезет в карман своего полушубка, явно снятого с некогда зажиточного гражданина, достает удостоверение из тех, какие деникинские власти выдают теперь гражданам.

— Такое могёшь?

Савва снова кивает. Что там мочь? Качество полиграфии у поиздержавшейся деникинской армии крайне низкое. Печать примитивная. Степеней защиты никаких.

— А такое? — Мужик извлекает из другого кармана купюру, которая в ходу сейчас.

Савва берет купюру, подносит ближе к глазам — в деньгах он не больно смыслит, деньги всегда идут мимо него, даже то немногое, что было положено от красных, в Алупкинском ревсовете Анна всегда сама получала, чтобы Савва по вечной своей растерянности не потерял.

Теперь Савва разглядывает купюру внимательно.

— На свет посмотреть нужно.

— Разошлись-расступились! Кому сказано! Расступись от окна! — кричит мужик, и со всей дури лупит и гонит взашей не успевшего «расступиться» такого же бандитского вида низкорослого пухлого мужичонку без переднего зуба, одетого, как и первый, в явно снятый с кого-то дорогой полушубок.

Савва достает из кармана свои круглые очки с треснувшими, когда здоровые увальни его по скуле били, стёклами. Скула болит. Сильно болит. И выбитые зубы шатаются. Теперь бы их доктору показать, залечить чем-то, думает Савва и тут же ловит себя на другой мысли. У него 98–99 %, что не избежать ему смерти, а он про выбитые, но не выпавшие зубы думает, как их залечить. А что зубы ему нужны не больше, чем на оставшийся час до расстрела, не думает. Что это — инстинкт самосохранения? Или его всегдашняя оторванность от реального мира, за которую вечно все родные ему пеняют?

Надевает очки, подносит деникинскую купюру ближе к тусклому свету от небольшого грязного оконца. Из оконца видна пристань. И линейки солдат с винтовками, которых на эту пристань шатающийся от выпитой водки Николай Константиниди выгоняет и в одном ему известном порядке строит. Ни на какую из известных Савве военных шеренг такое построение не похоже, но что с пьяного солдафона взять?

— Чё задумался, Художник? — прерывает его размышление о построении на пристани мужик с фиксой. — Апосля смерти думать будешь. С деньгой та чё?

— Можно. Бумага дешевая, степеней защиты нет. Только воспроизвести зеркально рисунок на клише и отпечатать.

— О, то дело! — довольно усмехается мужик с фиксой и представляется: — Серый я! Лёнька Серый. Серого в Севастополю кажный знает.

Покровительственно кладет Савве руку на плечо.

— Знать только недолго осталось, — машинально бормочет Савва. — Построение уже на пристани. Скоро расстреляют.

— Кого как! И за какие деньги!

Хохочет Серый. И подзывает мужика, которому недавно врезал по шее.

— Аморий! По женской части он у нас ходок, — поясняет он Савве странное прозвище своего подельника. — В синематеке еще до войны увидал, что такой манер зовется Аморий, так кликуха к нему и прилепилась!

— L’amore, — снова машинально поправляет Савва. — L’amore. Любовь по-французски.

— Она самая, — соглашается Серый и командует: — Сымай шубейку свою, Аморий! И шапку сымай.

— Не пусти по миру голым-босым, Серый! — бормочет Аморий, надеясь разжалобить старшего, но на всякий случай полушубок всё же снимает. — Сам-та в чем останусь?

— Не долго оставаться! Пустят всех в расход! — наигранно хохочет Серый. — Художник вона видел в окно, что солдатушек на пристань уже построили, таких, как ты, Аморий, пострелять.

Забирает меховой полушубок из рук подельника, протягивает Савве.

— Не боись, Аморий! Перед смертью не околеешь. Художник тебе свое пальто тепереча отдаст! Отдашь же, художник?!

Савва не понимает смысла такого предсмертного обмена, лучше бы теперь по одной вспоминать всех своих бабочек. Или ненарисованные работы незаконченного цикла «Театр тающих теней» в уме или на стенке рисовать. Но спорить с блатным фраером не решается.

Снимает синее драповое пальто, протягивает Аморию, сам забирает меховой полушубок из рук Серого.

— Как две капли! — доволен чем-то блатной фраер. — Шапку, Аморий, гони по-скорому! Башка не простынет. Мы на ее очки художника напялим!

И снова ржет во весь голос.

Смысл переодевания накануне расстрела Савве не ясен. Обрывки фраз и шепоток Серого картину не проясняют.

— …Бульдожник в доле…

— … в Севастополь вывезеть за хорошую маржу…

— … Аморий что — бесполезняк! То ли дело ты, Художник!..

— …тольки у Амория зуба спереди не хватат. Примета приметная. Впотьмах перепутать могут, а что как в рот заглянут? Но это мы в один момент поправим. Рот разевай!

Командует блатной фраер уже Савве. И, не дожидаясь, пока опешивший Савва раскроет рот, своими грязными пальцами раздвигает Савве разбитую челюсть, отчего тот вскрикивает.

— Ша орать! Орать опосля бушь, кады верхом на кралю тебя пристроим. Ты хучь кралю ебал кады-нить? По одному виду видно — не ебал, сосунок. Да не стремайся ты! Жистя, она вся впереди. Ты везунок, Художник! И зуб выбивать тебе не надо. Аж три висят на честном фраерском слове. Все три из пасти твоей достал бы. Но у Амория одного только зуба нехватка.

Цепкими грязными пальцами хватает его за шатающийся зуб и дергает вверх.

— Подарок получить изволь, Художник! Тольки пасть заткни, кровяка каплеть. У Амория кровяки не было. А у тебя, Художник, рожа уже в крови была. Но и это мы поправим!

Поворачивается к так ничего и не понимающему Аморию. Прищурившись и прицелившись, резко бьет в скулу, с той же стороны, что и разбито лицо у Саввы.

— Адын патрет! Только цыц! Оба!

Всё, что происходит дальше, Савва видит, как в страшном сне.

Дверь в камеру открывается. Прапорщик с бульдожьей мордой вместе с другим, с которым он вез Савву в Балаклаву, выгоняют всех арестантов в коридор.

— Тольки опосля вас! — ернически расшаркивается Серый, отодвигая Савву к себе за спину.

Два прапорщика выталкивают заключенных. Молодых и старых. Оборванных и хорошо одетых. В тусклой полуподвальной камере почти не видно лиц, но Савва с одного взгляда запоминает каждого — старого рабочего в телогрее, молодого матроса в порванном бушлате, женщину средних лет с широкой седой прядью в иссиня-черных волосах, еще матроса, еще женщину интеллигентного вида, мужчину в пенсне…

И еще…

И еще…

И так каждого из шестидесяти четырех, Савва успевает посчитать и удивиться, как они помещались в этой небольшой опустевшей камере, где последними остались только они с блатным фраером. Амория в его синем пальто и разбитых очках прапорщик с бульдожьей мордой взашей толкает по коридору вперед. Потом, обернувшись, шепчет Серому:

— Сидеть тут и тихо! После дела вернусь.

И закрывает тяжелую дверь на железный засов.

Савва ничего не понимает.

— Что это значит?

— То и значит, что охранник в доле. Вывезти в Севастополю до малины обещался за хорошую мзду. А на воле ты, Художник, мне больше лавэ принесешь, чем Аморий, царствие ему небесное.

Савва, пошатываясь, идет к грязном оконцу, пробует как-то пристроиться, чтобы в быстро сгущающихся сумерках разглядеть, что происходит на пристани.

— Поглядеть, как стрелять в тебя будут, желашь? И то дело! Кто еще такой король, штоб смертушку свою со стороны повидать! Только Серый. Да ищо и ты, Художник. Как звать тебя-то?

— Савва, — бормочет юноша. — Савелий Инокентьев.

— Что ж, Савелий, гляди! Во все глаза гляди, как кончается жизня Инокентьева Савелия. Кады ищо такое доведетьси повидать.

На пристани арестантов строят в шеренги. Лицом к морю.

Первая шеренга у самой кромки причала.

Николай Константиниди дает отмашку:

— Пли!

И первых восемнадцать человек, среди которых два матроса и женщина с проседью в волосах, падают в море.

— Стройсь!

Прапорщики, которые выгоняли арестованных из камеры, теперь толкают вторую шеренгу уже увидевших, как погибли те, кто только что сидел на одном холодном полу камеры рядом с ними. Ноги их не слушаются. Два прапорщика то силком тащат, то толкают тех, кто не хочет идти. Аморий в синем Саввином пальто и в Саввиных очках среди них.

Командующий расстрелом Константиниди замечает низкую плотную фигуру в синем драповом пальто и в разбитых очках на носу.

— Этого я сам! — кричит пьяный Константиниди. — Сам! Чтобы все видели, что этого я сам! Налее-вуу, лицом к морю, стой! Ать-два!

Кричать!

Савве хочется кричать, чтобы расстрел немедленно остановили. Что вместо него другого человека вывели на казнь. Хочется кричать!

И он кричит. На всю камеру. Но из полуподвального каземата голос его на свистящем от ветра плацу не слышен. А блатной фраер Серый резко бьет его в другую скулу.

— Заткни пасть, Художник! Не то сам тебя голыми руками порешу!

Савве кажется, что всё происходит не наяву, а в дурной пошлой фильме, которую он смотрел прошлой осенью в Севастополе.

В грязном оконце с решетками он видит, как едва держащийся на ногах после полутора стаканов водки, выпитых при нем, и кто знает, сколько он еще после выпил, Николай Константиниди становится в ряд с солдатами…

…как взводит курок…

…как, прищуривая глаз, целится в повернутого лицом к морю Амория…

…как снова дает команду:

— Пли!

Как в момент команды еще до выстрела откуда-то с другого конца пристани бежит, почти летит Антипка.

— Нашел! — шепчет Савва. — Как тогда в Ялте нашел!

И зовет фраера:

— Серый! Серый! Нам волка с собой нужно забрать!

— Ну ты, Художник, даешь! Волка? С собой?!

Фраер Серый не успевает договорить.

…как звучит выстрел…

…как волчонок Антипка с разбегу клыками вонзается в правую руку Николая Константиниди…

…как кисть Николая разжимается, и он роняет револьвер на землю…

…как падает лицом в море честный фраер Аморий в Саввином синем драповом пальто…

…как вцепившийся мертвой хваткой Антип висит на правой кисти Николая, который не в силах сбросить со своей руки волка, и тогда левой рукой выхватывает кортик и вонзает его в тело волка…

…как Антипка ослабляет хватку и падает на пристань…

…как орущий от боли и ярости Николай подхватывает с земли револьвер и…

…несколько раз стреляет в Антипа…

В этот момент с грохотом отворяется дверь камеры и бульдожьего вида прапорщик торопит блатного фраера Серого:

— Быстро, быстро! Пока никто не заметил.

Серый плотнее натягивает шапку Амория с опущенными ушами на голову Саввы, чтобы прапорщик-бульдог не разобрал, кто перед ним, и толкает юношу к выходу.

— Швыдче! Швыдче! Тикать надо! Не то и нас в расход вслед за твоим волком пустют!

Они бегут длинным темным коридором и выходят в заднюю дверь, на другую сторону от пристани. Бульдожий прапорщик кивает в сторону повозки:

— Прокатят с ветерком!

Бульдог трясет пистолетом под носом Серого, кивая на возницу.

— Долю мою ему отдашь! И его долю отдашь!

В вознице Савва узнает Макара, того самого кучера графини Софьи Георгиевны, что в феврале восемнадцатого бросил в Севастополе больную Анну с больной Иринушкой на руках, а сам с лошадью и повозкой скрылся.

— Смотри мне, обмануть даже не думай! — трясет пистолетом Бульдог. — Из-под земли достану!

— Рассчитаемся тютелька в тютельку. Лёнька Серый — честный фраер!

Серый заталкивает Савву в ту самую повозку, которую украл сидящий впереди возница Макар, следом запрыгивает сам и громко свистит:

— Эх, пошла! Пошла-поехала!

Но свист его тонет в свисте ветра на балаклавской пристани.

— Антип! Антипка, может, жив?

— Какой тебе Антип?! Все мордой в море попадали. Сам же видал, — машет рукой Ленька Серый.

— Антип — это волк. Он на пристани. Переждать бы где-то и забрать его.

— В море твово волка скинули. Сам в окно видал, когда тебя к выходу толкал. Охвицер в море скинул. Как бишь тя звали говорил? Инокентьев Савелий? — хлопает Савву по снятому с Амория меховому полушубку. — Царствие небесное рабу божию Савелию, застреленному нонче на балаклавской пристани! До дому доедем, помянем. Нет более Инокентьева Савелия.

Хохочет, поворачивая к себе Савву, лицо которого мокрое от слез.

— Кеша ты тепереча, Художник. Кешка Саввин.

— Волков я теперь. Антип Волков.

— Да хучь Крокодилов. Докýменты сам себе нарисуешь, какие пожелаешь.

Вы любили когда-нибудь?

Вы любили когда-нибудь так, чтобы утром проснуться с ощущением невероятного, баснословного счастья, случившегося лишь от того, что приснившаяся Его смерть была только сном?!

Вы любили когда-нибудь так, чтобы, узнав, что Он вас бросил, бормотать: «Пусть бросил, пусть! «Бросил» это не безнадежно, не навсегда! Главное, жив! Ведь надежды нет только у смерти…»

Вы любили когда-нибудь так, чтобы, случайно услышав, как на улице посторонняя женщина окликает Его именем собственного сына, остановиться и затеять разговор в призрачной надежде лишний раз произнести это имя вслух, лаская каждый звук губами?!

Вы любили когда-нибудь так, чтобы захлебываться собственной любовью, хрустальным звучанием, колокольчиками радости выпуская из себя в мир этот колдующий перезвон «люблю… люблю… люблю… люблю… блю… блю… блю… лю…»?!

Вы любили когда-нибудь до дрожания коленок, не способных удерживать вас на ногах при одном Его появлении, до судорожных спазмов в горле при первых, звучащих в телефонной трубке звуках Его голоса, до полной обесточенности, выпотрошенности, выжатости, вывернутости при любом Его дольшем, чем то было оговорено, отсутствии?!

Вы любили когда-нибудь так, чтобы в самом переполненном зале, в самой невероятной толпе самых перенаселенных городов мира, еще не успев увидеть, успевать предугадывать, предчувствовать Его присутствие рядом? Сначала чувствовать — мир изменился, воздух вокруг стал другим, пространство раскалилось. Сначала чувствовать, и только потом, медленно повернув голову, убеждаться — так и есть, Он вошел. И удивляться, как этого не чувствуют другие — ведь у пространства, в котором есть Он, иная консистенция воздуха, иной полярный заряд, запах иной?!

Вы любили когда-нибудь до ощущения ада и рая, смешавшегося в вашем почти выжженном и до краев заполненном невероятной энергией существе?! До этой дикой смеси выси и бездны, падения и полета? До пересохших губ и спазмов в животе, до рвот, до тошнот, до ощущения собственной полной ничтожности, низменности и столь же абсолютного величия, равного которому ни в одной из захватнических войн, ни в одной из головокружительных карьер, ни в одной из суперприбыльных сделок, ни в одном из фанатических обожаний толп обожателей не постичь?!

Вы любили когда-нибудь так, как не любить нельзя, потому что просто невозможно так не любить?!

Вы любили когда-нибудь так?!

Я — в свои девятнадцать лет еще нет…

До малины доезжают в полной темноте. Честный фраер Серый говорит вознице, что пошел за деньгами, и уходит, оставив Савву с его дорогим полушубком в залог. Что, как сейчас метнется дворами и нет его? А возница Савву обратно на расстрел отвезет?

— Как, Макар, краденые повозка и лошадь, поперек горла не встали? — четко и громко произносит Савва.

Возница поворачивается, смотрит, не узнает в беззубом фраере с разбитой рожей, в тяжелом меховом полушубке, интеллигентного мальчика из барской усадьбы, из которой он украл повозку и лошадь.

— Брошенная на улице под обстрелом больная Анна Львовна с грудным ребенком по ночам в страшных снах не приходит?

Макар племянника хозяев не узнает, но душить кидается. Руки сильные. За горло схватил и давит. И давит.

«Пожалуй, некая предопределенность в жизни все-такие присутствует, — задыхаясь, меняет свои воззрения недавний агностик Савва. — Написан на роду день смерти, и ничего с ним не поделать — не застрелят, так задушат. Только Антипка зря под нож и под пулю попал».

Задыхается, хрипит, почти теряет сознание, когда слышит выстрел. И чувствует, что дышать становится легче — руки возницы разжимаются, отпускают его горло, но сам злодей и вор Макар всей своей тушей наваливается на него.

— Подымайся, Художник! И боженьку благодарствуй, тогда как Лёнька Серый вовремя поспел! И не деньгу с собой притаранил, а ствол! Деньгой гада того не пристрелить.

— Так вы платить не собирались? — догадывается Савва.

— Лёнька Серый — честный фраер! — гордо вскидывает голову дважды за сегодня спасший его блатной. — Но Ленька Серый не платит гадам! Куды ж теперяча эту тушу девать?

Тушу возницы Макара на той же телеге вывозят до ближайшего обрыва и сбрасывают в воду.

— Море, оно само резберёть, кто гад, а кто невинно убиенный, — выдает философскую мысль честный фраер Лёнька Серый.

Но у Саввы нет больше сил эту сентенцию обдумывать.

— Мне домой надо. Там волнуются.

— Домой?! Куды это домой? Ты теперича мой, Художник.

— Из дома рисовать для вас могу, — пробует уговорить блатного Савва.

— Идиёт ты, а не художник!

Серый сплевывает сквозь зубы.

— Идиёт!

Закуривает цыгарку, протягивает Савве. Тот, как глупый бычок, машет головой — не курю.

— Тебя за чё загребли?

— Загребли? — не понимает Савва, но, включив ассоциативное мышление, быстро догадывается. — А-а, арестовали! За работу на красных. Но я на них не работал… То есть работал, но не идейно, а за паёк… Чтоб родных кормить… — бормочет юноша, но Серый не дает ему договорить.

— Чисто дело — идиёт! — с удовольствием затягивается цигаркой Серый. — Работал ты на красных? На красных! Арестовали и пострелять тебя постановили деникинские? Деникинские! Власть за два часа переменилась? Не переменилась! Охвицер пьяный твоих родных знает? Сам говорил, знает!

Савва не помнит, когда это всё Серому рассказать успел. И почему он вдруг по дороге разговорился? Эйфория выжившего, психологический синдром, от чувства облегчения всё блатному фраеру и вывалил?

— Недели не проходит как в именьи под абажуром чаи гоняет и тётку твою охмуряет. Еще и в Европы везть ее намыливается… — продолжает Серый.

Савва не сразу соображает, что «тетка» — это про Анну, про тонкую хрупкую Анну Львовну. Но логикой понимает, что блатной фраер не так уж не прав — Анна жена его дяди Дмитрия Дмитриевича, родного брата его матери. Следовательно, приходится ему не родной, но тёткой.

— Протрезвеет твой капитан, что делать будет? К домой тебе поедет, перед тёткой твоей хвост распушать. А тебя живого там увидит, и чё?

Снова протягивает цигарку Савве. Ошарашенный подросток машинально берет цигарку у фраера, так же машинально затягивается и закашливается до слез.

— Хих! Чё за хлыщ попалси! Баб не ёб, цигарок не куривал! Уся жистя впереди у тя, Художник!

Савва думает, что, может, не так уж он не прав, этот фраер. Если дважды сегодня смерть прошла мимо, и дважды спас его Лёнька Серый, может, его устами и аргонизмами говорит сегодня с Саввой истина?

— Капитан твой тебя снова захватит, и тогда уж Лёньки Серого рядом не будет, спасать тебя, Художник, будет некому. А жизнь твоей тётке с племяшками капитан гадский поломает — за сокрытие врагов, подлежащих расстрелу. Заарестует твою тётку и сам в расход пустит, как тебя, думает, чё в расход пустил. Как волка твого пристрелил, так и тётку пристрелит. Попользует изначально для удовольствия и пристрелит.

Если истина сегодня говорит с Саввой устами блатного фраера, то стоит прислушаться. Савва хочет домой, к своим коллекциям бабочек, к своим рисункам, к девочкам, к Анне. Но блатной фраер прав. Он, Савва Инокентьев, опасен для девочек и для Анны. Его присутствие в имении будет не скрыть. С глаз Константиниди не исчезнуть.

Ему нельзя появляться в имении.

Всё, что он может сделать, это начать другую жизнь, которая ему сегодня подарена дважды. И, рисуя для блатного фраера документы и фальшивые деньги, подкидывать настоящие деньги и продукты в имение Анне.

Но как защитить ее от Николая Константиниди?

«…Вы любили когда-нибудь так?!

Я — в свои девятнадцать лет еще нет…»

Кто когда писал это письмо еще чернилами и тонким пером, которое она случайно нашла в старом томике еще дореволюционного издания «Подорожника» Ахматовой?

Теперь сама сидит и строчит в телефоне. Пока не закончится зарядка — кто знает, когда теперь можно будет к компьютеру попасть и текст в Живой Журнал выложить, но строчит.

«…Я — в свои девятнадцать лет еще нет.

Но, тем не менее, вышла замуж…»

От слова «замуж» аж передергивает. Но продолжает:

«…Вышла замуж. Тридцать два дня назад. За принца из сказки.

Вам никогда не доводилось выходить замуж за принца из сказки?

Нет?

Значит, вам несказанно повезло.

Ничего в том хорошего. Одно бряцание короны, слепящей глаза той, что отныне вынуждена стоять рядом, но чуть сбоку, чуть в тени. Стоять, изображая для толпы ту самую неземную любовь, которой, как выяснилось сегодня, в этой придуманной сказке места не нашлось.

Тридцать два дня назад я, изображая любовь, думала, что ничего не изображаю. И — наивная дура — не знала, что, втянутая в вечный спектакль жизни моего прекрасного принца, отныне по его законам играю, а не живу. Быть может, я и играть была бы не против, быть может — если бы случилась честная договоренность на берегу.

Тридцать два дня назад я стояла рядом с ним, смущенно позируя фотографам из глянцевого журнала, которому заранее были проданы права на эксклюзивную съемку бракосочетания кумира. Фотографы морщились — невеста подкачала, ни улыбнуться на камеру, ни позу выигрышную принять, да ладно, такой жених и за двоих отработает. При таком-то женихе и невеста не нужна. Не нужна невеста, как выяснилось сегодня.

Тридцать два дня назад я стояла ненужной невестой при идеальном женихе. Только женой за эти тридцать два дня не стала. И теперь уже не стану. Ведь для того, чтобы стать женой, как минимум нужен муж, а не доставшийся мне принц из сказки.

Э-эх, бабушки-прабабушки. Зачем вы только в детстве забиваете девочкам голову всякими бреднями про Золушкины туфельки и про алые паруса! И кто вам сказал, что надо вбивать в подсознание несчастных дурочек эту идиотскую надежду, что появится некто на белом коне, приедет, прилетит, приплывет и увезет ваше чадо в страну под названием “счастье”?

Такой страны нет.

А вы эту дурацкую мечту вбивали, вбивали и вбили — получайте результат!

Но большинству несчастных дур, которым мамины и бабушкины сказки подобные бредовые мечтания вбили, везет уже потому, что им не везет! Они даже не представляют себе, какое это везение, когда с “прекрасными принцами” у них никак. Не едут к ним принцы, не приплывают, и все! Не прилетают, хоть ты тресни! Но обманутые своими мечтами дуры даже не знают, насколько они в своей неудаче счастливы — у них хоть мечта остается. Иллюзия, что это только им, несчастным, так не повезло. Но где-то там, где небо синее, трава зеленее, и мужчины мужчинистее, живет их принц. Просто до них, бедненьких, он пока не доплыл. Компас и лоцию в дороге потерял. Или пропил.

У тех дур хоть иллюзия остается. И они не знают, насколько хуже, когда сказка сбывается. И в развеявшемся тумане с детства вдолбленной в голову мечты не остается ничего кроме ее полной противоположности.

Так что, если ваш прекрасный принц ходит по разным с вами улицам, считайте, вам крупно повезло. Иначе на тридцать второй день после “свадьбы из сказки” вы рискуете очнуться и понять, что вместо принца вам подсунули обыкновенного (зачеркнуто)…»

Пишет в телефоне. Сама не знает, зачем пишет и когда теперь сможет этот пост выложить.

Мысли окончательно спутались. А еще мобильный новым сообщением посвистывает:

«Третья самбука для такой маленькой девочки — не многовато ли?!»

Восьмое за сегодня сообщение от неизвестного абонента с ником «Joy».

Joy. Радость. Радость у него, извольте все вокруг радоваться. Никто из знакомых не знает, где она. Но этот «радостный» каким-то образом ее пасет.

«Слезами горю не поможешь… Может, я могу помочь?»

Первое сообщение пришло часа четыре назад, еще в троллейбусе. Потом на остановке — она подумала: кто-то номер перепутал. Теперь в «Китайском летчике». Еще и с подробностями про третью самбуку, которую она пьет. Это можно увидеть только здесь. Значит, этот «радостный» за ней следит?

Кто он?

Пугающий тип в черном, глаза которого разглядела на троллейбусной остановке? Жуткие глаза. И без них выть хочется, а еще и эти страшные глаза.

В ларьке какую-то гадость в банке купила, «Джин-тоник» называется, никогда такой не пила, но сегодня всё по принципу «чем хуже, тем лучше!». Вся жизнь по этому принципу. Но если с ней можно поступать так, как поступили, то хуже уже не будет.

Не успела около ларька отхлебнуть из банки, как пришло новое послание: «Не пей— козленочком станешь!»

Тот черный человек написал? Не блещет остроумием. И не отстает.

Почему не отстает? Слежка?! Ее прекрасным принцем нанятый сыскарь, призванный в первый же месяц счастливой супружеской жизни довести новоиспеченную принцессу до психического истощения?

Лучше бы этого месяца не было.

Лучше бы последних шести месяцев не было. Зачеркнуть их. Последние полгода зачеркнуть. Может, теперь не было бы так тошно.

Но тот черный, со страшными глазами не похож на типа с такими телефонными подкатами.

«Не кисни. Или самбука прокисла?!»

Еще одно сообщение, девятое. Или десятое. Со счета сбилась.

Ничего, если просто кто-то прикалывается. Или склеить ее хочет. Откуда ж ему знать, что она не клеится? Или клеится? После сегодняшнего дня уже ничего нельзя сказать наверняка. Ни кто она. Ни где она. Ни куда ей идти.

Она — Даля.

Ей девятнадцать. Она жена известного мужа. И ей некуда идти.

Если это просто пикапер, то ее номер у него откуда, чтобы сообщения присылать? Или ее номер муж дал и это реально слежка с целью устроить молодой жене маленький несчастный случай, но со смертельным исходом? Кто знает, отчего несколькими часами ранее старушка в троллейбусе замертво упала. Старушка рядом сидела, всё просила что-то в назначениях врача ей прочитать, сама разобрать не могла. Старенькая, вся скрюченная, но бодрая. А стоило ей самой встать и пойти к выходу, старушка на ее место около окна пересела и вдруг — брык.

Пассажиры столпились, водитель бормотал, что его с линии за такое отставание от графика снимут, но и быстро приехавшая «скорая» не помогла — констатировали смерть. Троллейбус всё это время стоял на остановке рядом с большими белыми витринами модной галереи. Из троллейбуса она вышла, но уйти никак не могла, и эти страшные глаза увидела.

Черный. На фоне белых витрин модной галереи.

Человек весь в черном. С черными глазами. Совсем черными глазами. Стоял рядом, пока «скорую» ждали, пока старушку забирали, пока она бурду в ларьке на остановке покупала…

Что, если правда, это ее убрать хотели, а она раньше времени встала с сиденья и смерть досталась несчастной старушке?

— Еще!

Пустой стакан отфутболила по барной стойке. Хорошо покатился.

Раньше после третьего коктейля можно было сразу бежать унитаз обнимать, а теперь сколько выглушила, стартовав с той редкой гадости из банки под названием «Джин-тоник», и ничего.

Заботливый бармен протягивает стакан со странным напитком, по виду похожим на молоко. Отхлебывает. Действительно молоко. Откуда в ночном клубе молоко?

День патологического перекоса. Вместо принца-мужа пластиковый Кен, вместо выпивки молоко, вместо жизни… А кто знает, что теперь вместо жизни? Тоска? И где теперь ей ночевать?

«И кто это за нас волнуется?»

Новое сообщение посреди непрерывной вибрации телефона от звонков законного Кена и его прихлебателей. На их звонки она не отвечает, но их номера известные, определяются. А этот «номер неизвестен», и всё.

Сегодня ровно тридцать два дня после ее свадьбы с принцем из сказки. И сегодня всё посыпалось как карточный домик.

Препод зарубил курсовую. Сказал, что и тройки не поставит и чтобы выбросила всю эту романтическую дурь из головы.

В курсовой она доказывала, что старые рисунки, которые после смерти бабушки она случайно нашла на антресолях в очень старой жестяной коробке от детской железной дороги, имеют общее с почерком самого Вулфа и могут быть атрибутированы как его ранние работы, написанными еще до эмиграции.

Препод обругал. Назвал юным следопытом, которому шедевры во всяком навозе мерещатся.

— Подобные умозаключения могут делать только невежды! Где ваша бабушка нашла этот мусор — на Тишинке или в Измайлове?

И кто из них двоих невежда? Считать себя специалистом и не видеть, что на этих почти прозрачных листах бумаги тот же почерк, что на вулфовском цикле «ТТT. Op.2», только пока еще более скованный, не раскрывшийся во всю мощь. Но та же завораживающая красота.

Волна накрывает старый город, старую жизнь, сметая их с лица земли, но на самой верхней точке волны, как в волшебном зерне, зарождается новая жизнь и новый город, поразительно похожий на Петроград. Волк в прыжке вонзается в горло зверя в матросской тельняшке. Ветер разметает листья деревьев, листы бумаги, маленьких девочек, и женские руки силятся поймать, уловить, собрать всё разлетающееся воедино…

Как препод может учить искусству и не понимать очевидного?! А она два года учебы ему так верила, считала Наставником. Никакой он не Наставник, а обычный унылый чинуша от искусства — не подписано Ant.Wolf, значит, подделка. А что, если в юности Вулф подписывался иначе?!

Хлопнула дверью, разрыдалась, не отвечая на вопросы однокурсников, побежала домой. В неурочное время — должна еще полдня сидеть на парах, но какие тут пары.

Не разбирая пути, добежала до нового дома, не обращая внимания на столпившихся около подъезда фанаток мужа, влетела в квартиру и…

Меньше, чем через минуту вышла, закрыв за собой дверь. Всё.

Пути обратно больше нет.

Пути обратно к мужу больше нет.

Пути никуда нет.

Некуда идти. Некуда и не к кому идти. И развидеть это невозможно.

Был бы папа жив, прибежала бы к нему, прижалась, и стало бы легче.

Папа пропал без вести, когда ей было неполных пять лет. Несколько лет ожиданий, надежд, безнадежности и мук, и в конце всего известие, что тела отца и его коллеги найдены.

Мама с новым мужем, новыми детьми и новым счастьем давно от нее отдельно. В новом мамином счастье для нее места нет.

Бабушка… До недавнего времени была бабушка, лучшая в мире бабушка Буся, папина мама, но она недавно умерла.

Умирать бабушка собиралась еще в ее детстве. Все шептались, что у нее какая-то неизлечимая болезнь. Но когда погиб папа, а мама предала, бабушка заявила, что пока не вырастит внучку, не умрет.

Вырастила. И умерла.

Бабушка…

Не зря люди прежде соблюдали траур — год или больше. За год она бы всё про своего мужа поняла, и в такой идиотской ситуации не оказалась. Бабушка самой своей смертью говорила — подумай, не торопись, а она не послушала.

Всё случилось уже при принце из сказки. Он казался очень даже принцем — организовывал похороны, всё свободное от съемок и спектаклей время сидел рядом, держа ее за руку. Утешал. Но и объяснял, что свадьбу отменить невозможно, что такие гости свой график второй раз ломать не будут и что бабушка бы этого не хотела…

Странность в отношениях она списывала на то, что будущий муж боится, чтобы в ее подсознании одно с другим не совпало, похороны с любовью, поэтому и не трогает…

Бабушкину квартиру в Савеловском переулке муж предложил сдать. Его помощники слишком быстро нашли выгодных квартирантов, она подписала договор — сдала квартиру аж на три года. Договор аренды, конечно, можно расторгнуть. Но не в одночасье, когда, хлопнув дверью семейной квартиры, пришлось бежать неизвестно куда. В кармане только телефон и несколько купюр наличкой. Сумка с банковскими карточками и деньгами за первый месяц аренды осталась в квартире мужа.

Будто опустили занавес и пространства за этим занавесом нет. Нет больше того мира, в котором происходил тот спектакль.

И она одна. В этом пустом мире. Совсем одна.

Идти некуда. Остается сидеть в баре до утра.

В туалете явно обдолбанные девицы. Одна из них кивает на простеленную белую дорожку и предлагает:

— Будешь?

Даля качает головой — нет.

Девица пожимает плечами.

— Как хочешь. Мы знакомы?

Еще раз качает головой. Девицу эту она не знает, мало ли их по барам таскается.

— Но я тебя где-то видела. — Не отстает девица и, толкая в бок подругу, продолжает: — Точно видела.

Даля заходит в кабинку, прикрывает дверь и слышит, как одна уже прилично обдолбанная говорит другой:

— Точно, ее где-то видела.

— Пять разворотов со свадьбы Свиридова, — определяет вторая. — Мы ж с тобой сами верстали.

— А она там кем была? — всё еще не может идентифицировать первая.

— Невестой, — отвечает вторая. На нее порошок еще не подействовал. Или, напротив, так хорошо подействовал, что сумела сопоставить принцессу, фото которой публиковали в журнале, с ней нынешней.

Вот она, слава! Зачем люди стремятся к популярности?! Чтобы прятаться от узнавания в туалетной кабинке.

Телефон истерит номером неслучившегося принца. Даля смотрит на число неотвеченных вызовов с этого номера и… выбрасывает мобильник в унитаз.

Туда их всех — мужей, соглядатаев, «радостных» Джоев!

Выходит из кабинки. Открывает кран, подставляет руки под струю холодной воды.

Должно стать легче. От одной слежки избавилась. Но, похоже, другую на свою голову подцепила — пока смотрит на себя в зеркало и соображает, что делать дальше, верстальщицы глянцевого журнала исподтишка снимают ее на телефон — завтра история сказочной свадьбы принца продолжится фотками его принцессы с размазанными глазами в вонючем туалете ночного клуба.

И пусть! Так этому принцу и надо! Кроме дешевого пойла, в ней сейчас только злость. Дикая злость. На весь мир! На фальшивого принца. На бабушку, которая ее одну оставила. На папу, который оставил еще раньше — будь у нее отец, он бы не позволил мужу так с ней поступить. На маму, которая предала и которой нельзя позвонить, приехать к ней и рыдать, уткнувшись в плечо, тоже нельзя.

И на себя, конечно же, на себя — надо же было так вляпаться! Нетраханая жена законного мужа. Кому рассказать — не поверят. Хоть иди, переспи с первым встречным. Назло. Всем назло. Себе назло.

— Ночевать негде? — Сидящий рядом за стойкой парень наклоняется к самому ее уху, чтобы в этом грохоте могла расслышать его слова.

Как узнал? На лбу у нее, что ли, написано.

— …со мной пошли…

И написано, что готова пойти с первым встречным?

— …не бойся, не трахаться зову… хотя, если хочешь…

Ужас, мелькнувший в ее глазах, смешит его. То есть у нее такой вид, что уже и потрахаться позвать нельзя? Что с ней не так? Черный столб над ней? Черный человек снова рядом?

— …здесь близко… комната пустая, можешь поспать…

— А ты?

— Через балкон уйду… — ухмыляется парень.

Так себе шуточка.

Холодно. Морозит. От нервяка. От легкой для этого времени года одежды. Хочется спать. Дико хочется спать. Нечеловечески хочется спать. И всё равно. После того, что случилось днем, уже всё равно. Давно уже всё равно.

Папа погиб, бабушка умерла, мама предала. Теперь она живет по принципу чем хуже, тем лучше. Будто нарочно загоняет себя в ситуации, хуже которых быть уже не может. Словно боится надежды на лучшее.

Когда плохо, когда очень плохо, надежда страшнее любой беды. После тех двух лет, когда ждали и надеялись, что папа жив, она это точно знает — надежда страшнее самой беды. Или тогда только она и бабушка надеялась, а мама мысленно была уже со своим новым мужем? А если бы она надеялась и ждала, папа вернулся бы? Как можно так предавать?!

Надежда убивает сильнее отчаяния. Так что лучше жить по принципу «чем хуже, тем лучше». Умереть прежде смерти. Тогда любая жизнь, даже самая поганая, покажется жизнью. А не ее отсутствием.

— Эй, как там тебя, даже не знаю как. Пошли…

Через несколько домов от «Китайского летчика» здание с большими витринами модной галереи на первом этаже. Днем здесь всё, кроме остро рубленных букв с названием галереи, было просто белым, а теперь внутри витрин все подсвечено так, будто на белых полотнищах разыгрывается некое действие, будто из небытия в нас всматриваются тени.

Идут мимо этих завораживающих витрин галереи, и отчего-то ей жутко хочется войти внутрь. Понятно, что в начале четвертого утра никакая галерея не работает, но больше всего на свете сейчас хочется войти туда. В тот мир теней.

Тени.

Преследуют ее. В найденных рисунках, из-за которых провалила курсовую. В детстве папа водил на спектакль небольшой театральной труппы, и она запомнила ощущение от театра теней. Страх и трепет, ужас и желание бежать, не дать себя затянуть в теневую реальность. И дикое желание в этот мир теней войти.

Из театра теней — спектакля студенческой студии, для которого она делала декорации, ее и увел несостоявшийся принц. Известный актер и режиссер снизошел до того, чтобы зайти и полюбопытствовать, что за студенческий балаган. Все вокруг шептались: «Сам Свиридов», «Свиридов сам продюсирует свой новый проект», «Свиридову нужна героиня для нового фильма».

Свиридов снизошел. Свиридов посмотрел. И сделал предложение. Не то, о каком мечтали все актрисы студии — не предложение главной роли. Предложение, о котором все актрисы, и не актрисы тоже, и мечтать не могли. Предложение руки и сердца. Как теперь оказалось, без всего остального.

Принц увел ее из театра теней. А тени — вот они. Догнали. В витринах модной галереи. И в подворотне, где снова мелькает Черный человек.

Оглядывается. Человека нет. Есть тень. Черная.

— Ты его видишь?

— Кого? Набухалась ты, сестренка! Мерещится.

Сворачивают во двор. Парень набирает цифры на кодовом замке. В самом центре живет нежданный благодетель. Даже имени его она не знает. Спросить, что ли, как его зовут?

И, словно снова прочитав ее мысли, вставляя ключ в дверной замок, тип произносит:

— Кстати, я Джой[6].

Джой… Джой… Джой, вот уж радость…

Радость… Радость?! Joy…

Пугавшие весь день сообщения, подписанные… «Joy»!!!

Тип, показавшийся в баре нормальным, выслеживал ее целый день, а когда выбросила мобильник, просто завлек к себе…

Стоят. Ждут.

Долго стоят. Ноги у всех затекли. У нее особенно.

В тесноте. Прижавшись друг к другу огромными воротниками — lechuguilla на мужских нарядах и gorguera на женских — и фижмами широченных юбок, которые хоть как-то защищают, иначе ее давно бы раздавили и не заметили.

Стоят.

Не отрывая взгляда от огромного балдахина над Королевской кроватью.

Как статуи замерли и ждут. Один завис с рукой, протянутой к балдахину, как только эта рука у него не отваливается! Но завис. Готовый при первом шевелении широкий полог отдернуть и явить светлый лик Короля его вернейшим и приближеннейшим подданным.

Стоят.

И она стоит. Почти висит, зажатая между ног Герцогини, задниц, стоящих «всего на шаг ближе», и животов, стоящих «на целый шаг дальше» в этой, выверенной до сотой доли паса, придворной расстановке Священной Церемонии Пробуждения Его Величества.

Стоят.

В дырочку в юбках Герцогини в такой тесноте плохо видно, но, кроме животов и задниц сильнейших мира сего, отдельные лица ей удается разглядеть. Непохожие на лица великих и сильных. Маленькие, сморщенные. Даже если крупные, то всё равно маленькие.

Стоят.

В ожидании первого королевского чиха. Или первого пука. Любого намека, что его величество изволит пробуждаться.

Стоят.

До Герцогини Лора себя почти не помнит.

Смутно. Всё смутно. Расплывчато. Дрожаще.

Холодное, пронизывающе холодное жилище — то ли монастырь, то ли приют.

Плётки высоких людей. За любую провинность больно хлещут по рукам, по тощему тельцу и ножкам. Следы от плёток выступившей кровью алеют. Потом синеют. Потом рубцуются. Потом переходят в тугую глухую серость. И остаются навсегда.

Всё серое.

Серое небо. Серая каша. Серая пустая похлебка. Серые полы и стены. Каменные, холодные. Ноги стынут. Пальцы рук как лед.

Снег.

Босой ногой, вынутой из тяжелого башмака, касается его. И остается на снегу след ее ступни размером с огурец.

Кроме серости, холода и снега — голод. Тупой непроходящий голод, скручивающий все ее кишки и выворачивающий рвотой наружу.

Она уверена, что по-другому и не бывает. Что так у всех. И всегда.

Когда хочется есть, до боли, до рези в животе хочется есть, но каждый проглоченный кусок как тяжелый камень из дальнего сада застревает внутри — ни туда ни сюда. Откусывать новые куски невозможно, пока этот кусок не проглочен, а все вокруг, у кого руки длиннее, хватают еду с общего стола, и скоро ей опять ничего не останется, но тот первый, жадно откусанный кусок застрял в горле — и никуда.

Холод. Резь в животе. След от ступни на снегу.

И серость. Серость всей жизни…

Холод. Резь. Серость. Голод. И снова холод.

Потом холод в один момент заканчивается.

И появляется зной. Палящий, как огонь в очаге. И медленно отогревающий ее.

Зной.

Она оттаивает, как тот осколок льда, который в ее прежней жизни, вырубив из озера, заносят на кухню, и он долго и медленно тает на каменном полу.

Оттаивает и она.

Долго. Медленно.

Растекаясь новыми ощущениями. И появившимися желаниями — в той, прежней жизни и желаний не было, разве что согреться, и всё.

Теперь — хочется пить. Долго-долго пить.

И спать. Долго-долго спать. На чистых простынях спать.

И сидеть в тени.

И смотреть на новые цвета, вдруг возникшие вокруг нее.

Серость заканчивается. Небо становится синим. Всё вокруг зеленым. И оранжевым. Как солнце. Как апельсиновое дерево под ее окном.

После долгого холода и серости она даже не успевает понять, что в здешнем зное с ней случается еще и жар. Сильный жар. После которого такие, как она, не выживают.

Слышит, как кто-то говорит, склонившись над ее кроватью: «Такие, как она, не выживают. И не привязывайтесь!»

Она выживает. Встаёт. И идет. Босиком по раскаленной от июльского зноя каменной террасе. Перезревший апельсин срывается с ветки, падает прямо под ноги, и, треснув от удара о землю, наполняет пространство вокруг восхитительным ароматом.

Она поднимает невиданный плод с земли. Подносит к лицу. Вдыхает. И не верит, не может поверить, что такие ароматы в этом мире бывают.

Не вонь нужников, не мерзость больших рыхлых тел вокруг нее в той, старой жизни, не навязчивый запах рвоты, извергающейся из тщедушного тельца. А этот ни с чем не сравнимый аромат.

Прежде чем кусать, им бы надышаться!

Дышит. Вдыхает. Глубоко. Надолго задерживая дыхание. И только потом принимается грызть этот невиданный плод. Прямо с кожурой, причудливо смешивая горьковатую шкурку со сладкой сочной мякотью. И живот уже не сжимается, а пропускает в себя оранжевую сладость. И она наполняется лёгкостью и оранжевостью нового бытия.

Она, Лора, наполняется сладостью новой жизни. В которой, во что бы то ни стало, ей нужно удержаться. И жить. Потому что обратно в холод она не хочет. Обратно в серость и холод она не хочет ни за что!

Кто она и откуда, Лора не знает. Ни сколько ей лет, ни кто ее родители, ни почему она такая.

Позже из разговоров Герцогини узнаёт — ее привезли ко двору в подарок Герцогу.

При дворе короля Филиппа IV снова стало модно держать «таких как она». А все прежние умерли, как-то разом умерли. Хворь на «таких как она» нашла. И все новые, «такие как она», привозимые ко двору, умирали. В герцогских апартаментах все ждали, что и она умрет. Не сильно, как велел лекарь, привязывались к новой игрушке. Что зря привыкать.

Но она об этом не знала. Промаявшись в жару и бреду несколько дней, вдруг сама встала и пошла искать воду, но нашла оранжевую сладость апельсина. И поняла — она будет здесь жить! И ничто ее не выбьет отсюда. Ничто. И никогда!

Герцог — некогда самый влиятельный из valido — королевских фаворитов, товарищ юношеских игр самого Короля. Некогда второй после «самого Оливареса!» в придворной расстановке по степени приближенности.

— После Оливареса такого влияния, как у Герцога, ни у кого не было! — говорит ее обожаемая Герцогиня. — Ни у Первого Первого Министра. Ни у Второго Первого Министра. Такого влияния никому из нынешних не достичь!

А она слушает и запоминает — Первый Первый Министр… Второй Первый Министр… Не понимает, как первых может быть два, но запоминает. Valido… влияние… «после Оливареса»… никому из нынешних не достичь… Почему не достичь? А пробовали? А если попробовать? И почему Герцог свое влияние утерял?

Несмотря на ворчание Герцогини, Герцог еще ого-го! В королевскую опочивальню вхож! Даром что не на первой ступеньке подле балдахина теперь стоит, как во времена, когда Его Величество был инфантом и молодым королем, но всё же!

Герцог — бравый военный, на счету которого победы при Вильявисиоса и Кастель Родриго. Возиться с подаренной девчонкой ему не с руки. Отдает ее Герцогине, которая неожиданно снисходительна к своей monita, к «своей мартышке». И теперь она всю жизнь между юбками Герцогини и проведет. В буквальном смысле.

Она, Лора, быстро понимает: если не хочет обратно в холод и серую кашу, а хочет тепла, синего неба и апельсинов, то нужно учиться.

Учиться выживать при дворе.

Это наука из наук! Главная. Единственно важная для ее жизни.

Всё, чему ее учили прежде по приютской надобности, и всё, чему порой учат теперь по прихоти Герцогини — от литературы (Кальдерон, Лопе де Вега) и латыни до рисования (бегает, подсматривает, как главный придворный живописец Диего сеньор Веласкес рисует) и игры на лютне, всё это увлекательно. Но совершенно бесполезно.

Главное — изучить науку выживания при дворе. Науку интриги. Главную из наук. Которой ее обожаемая Герцогиня владеет виртуозно!

Герцог в этом семействе на первых ролях.

Якобы.

Он всё еще числится королевским valido, сподвижником короля, его полководцем. Но все при дворе знают, кто всегда и везде впереди первого! Конечно, Герцогиня.

Герцог — высокий, статный и не лишенный привлекательности, особенно на фоне Габсбургов с их баклажанными лицами (не даром ее обожаемая Герцогиня говорит, что французы называют баклажаны «яблоками психов») и тяжелыми, выдвинутыми вперед челюстями.

На таком фоне Герцог смотрится достойно. Подкрученные усы. Шляпа с плюмажем. Роскошный плащ.

Герцогиня меркнет на его фоне, как меркнут на фоне павлинов их самки. Внешности она, может, и вполне нормальной, но не примечательной.

Герцога знают все. И всегда помнят. Стоит кому-то раз с ним увидеться, и его уже не забывают.

Герцогиню без него не запоминают. Только вместе с супругом. И это ее оскорбляет.

— Любая торговка помнит, как Герцог лет пять до того кинул ей монету. А я и кошелёк подам, не вспомнят! — возмущенно расхаживает по своим покоям Герцогиня.

У Герцога есть сумасшедшая тётка донна Клаудиа. При дворе ее зовут не иначе как Безумная Герцогиня. В чем безумства той Безумной, Лора не знает. Но раз за разом слышит от своей Герцогини:

— Не приведи господи такое с Герцогом на старости лет случится!

Герцогиня вздымает брови и двумя пальцами трет виски.

— Я же просто сгорю со стыда!

Повторяет она это не раз и не два, выразительно глядя на супруга. Бравый полководец, герой Португальской войны, будто становится меньше ростом и сникает. В этом союзе он всегда второй.

В доказательство, что супругу суждено пойти дорогой его безумной тётки, Герцогиня жалуется при «своей мартышке» на всё чаще повторяющиеся в герцогских покоях ссоры и скандалы.

— За что? — взывает несчастная женщина, вдавливая в диван собачку-папильона.

Сидя на подушке у ног Герцогини Лора гладит ее по руке и всячески жалеет свою добрую патронессу. И злится на ее такого грозного мужа.

Что такого обидного он сказал?! Чем так оскорбил ее покровительницу?

Она не знает. И никто не знает. На расспросы Герцогиня отвечает лишь одно.

— Не могу даже повторить! Меня сейчас разорвет от несправедливости! Как он мог про меня такое сказать?! В глаза бы этой нечисти посмотреть, которая такое на меня Герцогу наговорила! Моя любимая подруга королева Мария-Анна меня перед свадьбой предупреждала, что Герцог ревнив! Но чтобы такое сказать про меня! Про меня сказать такое!

И по нарастающей, по нарастающей до крещендо. Пока слезы не брызнут из глаз и не потекут сплошным потоком. После чего Герцогиня успокоится. А еще через три четверти часа отправится на поиск этих «нечистей», которые что-то такое ужасное сказали про нее Герцогу. И когда найдет, мало тем нечистям не покажется. В Святой Инквизиции у герцогской четы большие связи.

Скажи Герцогине, что она плетет интриги, негодованию ее не будет предела! Благородная дама искренне уверена, что борется за правду!

Делает, что должно! Отстаивает честное имя, свое и мужа.

И ставит на место зарвавшихся.

Тех, кто ниже ее.

Всех, кого она считает ниже себя, герцогиня втаптывает, вколачивает ровно на ту позицию, которую сама и определяет.

Всех, кто выше, почитает трепетно и благоговейно.

Поглаживая папильона, лежащего у нее на коленях на бархатной подушечке, с придыханием говорит о любой милости, от тех, кто выше, снизошедшей.

— Его Высочество изволил передать Герцогу послание! Вы только посмотрите, на какой дорогой бумаге! Какой почерк! Какой штиль!

За придворной иерархией Герцогиня следит особо тщательно. По мельчайшим деталям отмечая, если кто-то из королевского окружения получает больше знаков внимания, чем ее Герцог, а, следовательно, и она сама.

За привилегии бьётся истово. Виртуозно накручивая супруга биться за них.

— Маркизу Де Сантильяна дарованы десять отрезов золотой и шелковой парчи! Какому-то дохлому маркизу, который сделал для короны куда меньше, чем вы, Герцог! Вы должны потребовать достойного ваших заслуг вознаграждения! Сегодня же пойти и потребовать!

Ревниво отслеживает все привилегии, коими Его Величество наделяет тех, до чьего статуса Герцогам пока не добраться.

— В покоях Де Сантоса пол каррарского мрамора!

— А кому отдадут покои, освободившиеся от почившего графа Оливареса? Восемь спален, три будуара, четыре гостиных! Какая роскошь! Почему не вам?

— С какими почестями ждут Гаспара Тельес-Хирона, молодого герцога Де Осуна! Покои устланы персидскими коврами. Для угощений из наших Индий привезли даже piña, красные ананасы. Говорят, эти смешные англичане называют их Red Spanish и сходят по ним с ума!

Папильон на бархатной подушечке истерически взвизгивает — поглаживания и почесывания переходят в выдирание шерсти, но Герцогиня этого не замечает. Не дарованный в качестве особой почести заморский фрукт дорого обходится любимому пёсику. Лора не знает, что такого в этой заморской красной шишке[7], но отныне жаждет ее отведать.

Герцогиня в бурных спорах с Герцогом часто восклицает, что за свои права нужно биться насмерть. Что за свое право выносить королевскую ночную чашу и подставлять Его Величеству чашу для рвоты здесь бьется насмерть каждый. И что отец Его Величества покойный король Филипп III угорел лишь потому, что вовремя не смогли найти гранда, которому принадлежала честь отодвигать королевское кресло от камина. Не нашли гранда — кресло задыхающегося суверена никто отодвинуть от огня не рискнул — еще бы, такое нарушение всех правил! Так и скончался король, но правила нарушены не были!

Церемония пробуждения Его Величества незыблема.

День за днем. Неделя за неделей. Год за годом.

Герцогиня просыпается затемно. Собирается, расшвыривая камеристок, недовольная всем. И вскоре уже семенит по бесконечным коридорам и залам Эскориала, Лора едва успевает в такт переставлять свои коротенькие ножки.

Проходит приемные покои. Дальше медленно, с нарочитым достоинством заходит в королевскую опочивальню и останавливается за несколько шагов до огромной кровати с балдахином.

Герцогиня всегда приходит в опочивальню раньше многих. Несколько придворных с унылыми лицами уже стоят в странном шахматном порядке, напоминая партию, которая почти проиграна и большинство побитых фигур убраны с доски. Но в этом случае фигуры на доске, напротив, всё добавляются и добавляются.

Молча они заходят в королевскую опочивальню и занимают места в одному богу известном порядке. Человек вряд ли способен разобраться в этой сложной придворной расстановке, — думает Лора, — даже если он монарх, а все эти люди стоят у его опочивальни и ждут его пробуждения.

Но ошибается. Ее Герцогиня в этой казуистике разбирается виртуозно. Позже ей удастся приластиться к своей Герцогине, и та заполнит пустоты, добавит новые краски и прояснит всё то, что под фижмами «ее мартышка» не успела увидеть и понять.

— У каждого свое место! Знай сверчок свой шесток. Cada mochuelo a su olivo. Каждая сова на своей оливе.

Герцогиня принимает ванну, то и дело гоняя своих damas de cámara — камеристок — то ей горячо, то вода быстро остыла.

— Свое место! В прошлом году Тощий Маркиз, вернувшийся после долгой опалы, со всей дури впёрся в опочивальню и встал на место Толстого Кардинала. И что тут началось!

Камеристки бархатными рукавичками натирают тело Герцогини маслами и благовониями. Когда она закончит принимать ванну, «ее мартышке» будет дозволено погрузиться в еще не совсем остывшую воду. И ощутить всю негу такой жизни. И впитать ее в себя. И снова и снова повторять, что отныне и навсегда у нее будет такая и только такая ванна, разве что вода чуток потеплее! А не то старое корыто и почти ледяная вода, какой в прежней жизни мыли ее и других тощих девочек. Тощих, потому что потолстеть на тех каше и похлебке никому не удавалось. Как и промыть волосы ледяной водой. После мытья волосы чище не становились. Разве что становились мокрыми и холодными. И морозили еще много часов, не давая в стуже спальной каморки уснуть. Так и ходили они все с мокрыми засаленными волосами под серыми тяжелыми чепцами.

Но сейчас нега, тепло и благовония, оставшиеся в еще не остывшей воде после Герцогини. И сама ее благословенная Герцогиня, дающая ей главные уроки придворной расстановки сил.

— Толстый Кардинал вошел и глазам своим не поверил — верх неприличия встать на чужое место! Но сказать ничего не мог. Произносить хотя бы слово до пробуждения Его Величества строжайше запрещено. И подумать страшно!

Герцогиня хохочет.

— Попытался втиснуться между непрошеным гостем и мною. Но я-то стою насмерть! И Маркиз, представь себе, наш тощий тщедушненький Маркиз, словно врос в пол. Тогда Толстый Кардинал надулся и всей силой своего негодования пытался вытолкнуть со своего места непрошеного гостя. Да столь рьяно, что в тишине будуара раздался хлопок, похожий на выстрел.

Герцогиня хохочет. Звонко. Так звонко, что смех ее гулким эхом улетает высоко под своды герцогских покоев. И ее мартышка смеется, натужно подхихикивая каждому новому слову своей госпожи.

— Толстый Кардинал пердит! Можете представить себе! Кардинал пердит! Громко и зловонно пердит в королевской опочивальне! Залпом съеденного накануне гороха и мамалыги! Вонь нестерпимая — я же ближе всех к нему стою.

Герцогиня — рассказчица хоть куда! Не то что Герцог. У того никогда ничего ни про походы, ни про охоты не понять. Как начнет от Рождества Христова, так и никак не может дойти до сути.

Герцогиня всегда увлекательна! И точна. И резюмирует сказанное так, чтобы в голове «ее мартышки» отложилось навсегда!

— Встать не на свое место!!! Как только такое может быть?! Ты подумай только! Как это только возможно! Встать не на свое место!

В голове у Герцогини такое не укладывается. Просто не может уложиться! Потому что не может уложиться никогда. За всю свою жизнь такого вопиющего нарушения иерархии ни до, ни после Герцогине видеть не доводилось.

— Подумать только! И этот Тощий Маркиз имел наглость сказать, что он не со зла! Не со зла?! Встать в королевской опочивальне не на свое место не со зла?! Кому рассказать, не поверят! Как такое может быть?! Все места даны по праву рождения! Или же за особые заслуги перед короной! Каждый шажочек за шажочком свое место пóтом и кровью завоевывает! И на тебе — пришел и встал!

В проделанную дырочку в сложных кружевных юбках Герцогини Лоре видна лишь небольшая часть опочивальни. Допущенные к утреннему ритуалу придворные, когда все уже на месте, стоят так плотно друг к другу, что в какой-то миг ей становится страшно, что ее задавят. Жутко неудобные каркасы фижм защищают ее, почти вжимая в пах Герцогини, но та из-за общей толчеи не замечает.

Видит Лора лишь детали. Что не видит, то слышит. Еще больше чувствует. Впитывает из затхлого воздуха королевской опочивальни.

И жалеет Короля.

Бедный он, бедный. Ни проснуться тебе втихомолку, ни спокойно пукнуть спросонья. Ни рот самому сполоснуть. Даже у ее Герцогини по утрам изо рта так воняет — святых выноси! — Лора еле сдерживается, чтобы не зажать нос. А уж у такого крупного мужчины, как Его Величество, тем более, а ему сразу на придворных дышать!

Придворная иерархия, которую она понимает и постигает под фижмами Герцогини, строга и незыблема.

Есть Король!

Главный и Обожествленный!

Он как Бог. И как Солнце! Разве что пукает по утрам.

Есть Королева. То есть должна быть. И была раньше. Еще недавно была Королева Изабелла.

Теперь Королевы нет. И наследника нет.

Единственный наследник — инфант Балтасар Карлос — совсем недавно умер, не успев жениться и своего наследника оставить.

Королева Изабелла успела умереть еще раньше сына.

Нового наследника некому родить.

Королю лет уже немало. Герцогиня говорит, что больше сорока, хотя Лора уверена, что так долго не живут!

Бастардов у Короля без счета. Герцогиня говорит: бастард — это рожденный вне законного брака, такой сын короля не может стать следующим королем.

Бастардов много, законного наследника нет. И что дальше?

Над этим ломает голову весь двор.

Значит, есть Король.

И есть те, кто вокруг Короля.

Про них ее Герцогиня тоже знает всё.

Первый Первый Министр.

Стоит на отдельной ступеньке по левую сторону от королевской кровати.

Еще молод. Вполне красив. Строг.

— Строг?! После Оливареса никто не строг! — восклицает Герцогиня. — После Оливареса-то! А этот — обычная пиявка, неведомо как присосавшаяся к королевскому телу!

Так Лора узнает, что долго-долго, очень долго, дольше чем не то что она, а даже и ее Герцогиня на свете живет, Первым Министром был Граф Оливарес, он же Герцог Санлукар-ла-Майор, державший в страхе весь двор.

— Великий был человек. Казалось, вечный. Еще я девочкой была, а он уже был всесильным Первым Министром. Но и тот пал!

Герцогиня многозначительно вздымает руки к небу.

— Мятеж в Каталонии. Сопротивление в Голландии. Расторжение Иберийской унии! Португалия, наша вечная Португалия, наша часть Испанской империи, отделилась! После такого и Оливарес зашатается!

Смотрит в зеркало. Похлопывает себя по начавшим терять упругость щекам. Тянет их вверх к вискам, чтобы растянуть первые морщины. Отпускает, недовольная увиденным.

— Капля камень точит. Нашлись при дворе силы, которые день за днем твердили Его Величеству, кто во всем виноват! И Его Величество не простил своему любимому Первому Министру Оливаресу, что тот великую империю развалил. От всех постов отстранил, прогнал со двора. Но Королю и дальше шептали и нашептывали. Пока Его Величество не сослал графа Оливареса в Торо и не подверг Суду Инквизиции. А с Судом Инквизиции можно быть только на одной стороне…

Герцогиня вздыхает так выразительно, что Лора точно понимает — всё, что угодно, только не Суд Инквизиции! Если он не на твоей стороне.

— Граф Оливарес недолго после этого прожил. Какая ирония! Столько раз он сам отправлял на Суд Инквизиции, а сам не перенес. В подвалы Инквизиции лучше самому отправлять, чем ждать, когда тебя отправят. После Суда Инквизиции долго не живут.

«На Суд Инквизиции лучше самому отправлять, чем ждать, когда тебя отправят», — делает для себя вывод Лора.

«Каждый когда-то падёт, — делает второй вывод Лора. — Каждый!»

О новом Первом Министре даже ее обожаемая Герцогиня не может ничего сказать. Безликий. Скользкий. Молчаливый. Чем занят — не понятно. В нужные Герцогине союзы вступать не торопится.

— После великих приходят безликие! — говорит ее обожаемая Герцогиня.

И Лора делает вывод номер три — при дворе теперь время безликих.

На ступеньке по правую сторону от Королевского ложа стоит Второй Первый Министр.

Почему Первых Министров двое, Лоре не понять. Ее учат арифметике. Там всё понятно. Сначала идет Uno, потом Dos. А не Uno-Uno и Uno-Dos.

Но при дворе своя арифметика.

Герцогиня говорит, что после падения Оливареса его полномочия расхватывали все кто мог. И кто не мог.

— Один мой идиот Герцог себе ничего не урвал! А должен был! Ему по его заслугам было положено куда больше, чем всяким там Первому Первому и Второму Первому. Но стоит, как и стоял, на три шага за их спинами.

Полномочий нахватали. Затем стали яростно биться, чтобы их удержать. И бьются по сей день.

Два Первых Министра между собой бьются, каждый из них уверен, что Первый Первый — это именно он! А Король наблюдает.

— Его Величество это любит — будто случайно сводить двоих на одной ступеньке. И смотреть, кто кого.

Если Первый Первый хочет влияния, а уже после влияния хочет денег, то Второй Первый хочет денег. Всегда. Влияния тоже хочет. Но денег больше.

Если Первый Первый замкнут и молчалив, Второй Первый Министр балагур и весельчак, всегда жаждущий Его Величество рассмешить. Лоре он кажется совсем нестрашным. Веселым пустым местом. Не тем, кто может на Суд Инквизиции отправлять. Вместо придворного шута смешит короля, а с ним и всех вокруг — если смеется Король, как могут не заходиться в припадке смеха остальные!

Но Герцогине при имени Второго Первого Министра не весело.

— Это ты его другим еще не видела!

Законная супруга Второго Первого невзрачная и бледная как моль, вылетающая из сундуков Герцогини, когда их долго не перебирают ленивые камеристки. Супруга редко появляется при дворе, но, устав от бесконечных похождений любвеобильного Второго Первого и от числа бастардов мужа, о которых ей не доносит разве что ленивый, время от времени подает голос. И возвращает мужа в лоно семьи. И в собственное лоно. Сухое как выгоревшая на солнце листва. И к исходу года получает еще одного ребенка и еще несколько поместий, карет с упряжками и мешочков с золотом. Ко двору Его Величества Вторая Первая Дама влечения не испытывает. Берет деньгами.

За Вторым Первым уже не на ступеньке, а на приступочке стоит просто Второй Министр. Вечно Второй.

Он стар. И мудр, наверное. Ни слова без разрешения Короля не скажет. А если скажет, елей в адрес Его Величества льет через край.

При дворе Вечно Второй дольше всех. Дольше, чем она на свете живет. И дольше, чем ее обожаемая Герцогиня живет на свете — стоял при Оливаресе, и еще до того в прошлом веке при деде нынешнего Короля Филиппе II стоял. Стоял и когда отец Короля покойный король Филипп III угорел.

Никто не знает, сколько лет и десятилетий Второй Министр мелкими шажочками двигался от brasero, жаровни с углями в углу Королевской опочивальни, ко второй по значимости приступочке около кровати. Все ныне живущие помнят его уже стоящим у самого изголовья. И льстящим.

Главное умение Вечно Второго — лить елей. Да такой густой, что сам Король не знает порой, сердиться ему или смеяться.

— Вы, милочка моя, слишком молода и неопытна в делах наших, — говорит он в один из дней Герцогине, прогуливаясь после утреннего церемониала по южной анфиладе дворца. — Тонкости придворного выживания вам еще осваивать и осваивать!

Герцогиня едва не фыркает — ее-то в незнании дворцовых премудростей попрекать!

— Никогда не говорите монарху, что он просто прекрасен. Или просто умен. Или просто красив. Это ему скажут и без вас! — Второй издает странные звуки, похожие на кхе-кхе. — Скажите всё то же самое, только в превосходной степени. В разы больше, чем остальные. В разы подобострастнее. В самом глубоком реверансе. Налейте елей столь густой, чтобы монарх и сам не знал, верить ему или смеяться! Тогда продержитесь при дворе не менее моего. И до моей приступочки когда-нибудь доберетесь. Не скоро. Очень не скоро. Пока она занята! Прочно занята.

Герцогиня с трудом удерживается, чтобы не фыркнуть, но благоразумно кивает. Внимает. И, усвоив урок, уже сама льет елей в уши Второму.

— С вашей непревзойденной мудростью… С благолепием и покорностью внимаю вашим советам… Никто кроме вас не наставит, не подскажет… Позвольте и далее в трудный час прибегать к вашей великой мудрости.

И тут же переходит к вовлечению Второго в свою игру.

— Не могу не поделиться, Милостливейший и Мудрый. Наш Тощий Маркиз (или Толстый Кардинал, или Воинствующая Дама — какая разница кто!) такое себе позволяет за вашей спиной в ваш адрес…

Лора не знает, хочет ли она простоять всю жизнь на той вожделенной ступеньке, до которой не то что ей, даже ее обожаемой Герцогине еще двигаться и двигаться. Но еще один урок придворного выживания усваивает и она.

Лить елей!

В монаршие уши!

И в уши всех тех, кто выше тебя! От кого ты можешь зависеть. И кто может сокрушить твоих врагов. Которых не можешь сокрушить ты сама.

Собственных врагов своими силами сокрушать и не нужно. Нужно только сделать их врагами сильных мира сего! Представить сильным мира сего своих врагов в качестве их врагов. Убедить сильных в этом. А дальше упиваться зрелищем крушения врага своего. Пусть даже из-под чужой юбки.

Лора тренируется. На одной из недобрых к ней камеристок, не принимающей ее всерьез. И уже через пару недель разгневанная Герцогиня выгоняет со двора «эту бесстыжую девку, осмелившуюся сказать про нее Герцогу такое»! Лора лишь довольно наблюдает со стороны.

Получилось! Урок усвоен.

По правую руку сразу за Вторым Первым и Вечным Вторым стоит Сицилиец! Это ее обожаемая Герцогиня его так называет — Сицилиец. И еще — Бастард.

Он молод. Высок. И зловещ. Не по себе от его взгляда. И не любит ее обожаемую Герцогиню — Лора это нутром чует! На дух не переносит!

С ним что-то не так, как с другими, допущенными в опочивальню. Некий ореол избранности и постыдности. Тайного величия. И тайного неприличия. Лора понять не может какого. Пока однажды в порыве чувств ее Герцогиня не шипит на все их герцогские покои, обращаясь к Герцогу:

— Дал обыграть себя бастарду! Незаконнорожденному мальчишке! Сыну какой-то там актрисульки!

— И сыну Короля! — тихо вставляет свое слово Герцог.

Но супруга будто не слышит.

— Его титул Приора Мальтийского Ордена незаконен! Его Величество не имел права незаконнорожденному такой титул давать!

— Но дать Хуану титул Principe de la Mar — князя Моря — никто Его Величеству не может запретить. Как и титул вице-короля Сицилии… — пытается придерживаться писаных законов Герцог. Чем еще больше распаляет Герцогиню.

— Бог с ней, с Сицилией! Она далеко! Нам там не жить! Нам скоро и во дворце не жить, раз ты даешь себя так унизить! Изгонят! Сошлют! Под Суд Инквизиции отдадут!

Их могут изгнать из Дворца! — понимает Лора. Ее могут изгнать из ее новой теплой апельсиновой жизни! Обратно в серость и холод!

Если Герцогиню и Герцога отправят в изгнание, зачем она там будет им нужна? И зачем в изгнании они ей? Вдруг там еще хуже, чем в ее холодной прежней жизни. Они ей нужны здесь, при Дворе!

Ей нельзя в изгнание. Ей нужно любой ценой в этой прекрасной жизни задержаться. И жить! Любой ценой! Любой!

Герцогиня тем временем продолжает наседать на своего бравого Герцога.

— Забрать у тебя море! У тебя! Который вместе с кардинал-инфантом, преданный всеми, за славу этого флота сражался! Флот мальчишке отдать!!! Выблядышу актриски отдать флот!!! Пока я бьюсь с невесть откуда взявшейся Воинствующей Дамой и тешу жалкое самолюбие этого коротышки Второго Первого, ты упустил самое главное! Флот! Не уследил, как флот утек в чужие руки. И теперь этот коротышка Второй Первый не преминет вступить в союз с Бастардом, чтобы меня обыграть!

— Меня обыграть. Всё же я генерал…

Пробует поправить супругу Герцог. Но не успевает договорить, как получает мимоходом в ответ:

— Не льсти себе! Всем известно, что генерал здесь я!

Так Лора узнает, что Сицилиец — это вице-король какой-то земли Сицилии, которая где-то далеко и им там не жить. И что он бастард — незаконнорожденный, то есть рожденный не от законной жены. Не от Королевы. И что, если бы Сицилиец от Королевы был рожден, он был бы сейчас наследником, и перед ним стелился бы весь двор, включая ее обожаемую Герцогиню.

Но Сицилиец, он же Хуан, он же Дон Хуан Австрийский — бастард. Поэтому игры при дворе у него не менее сложные, чем у ее обожаемой Герцогини. И играют они друг против друга.

С левой стороны на заветную приступочку перед ближней к королевскому ложу ступенькой забрался тот самый Тощий Маркиз, поведение которого так возмущает ее обожаемую Герцогиню.

Тощий Маркиз с горделиво задранной головой не по южному белобрыс. И выглядит совсем как птица-секретарь, которую Лора видела в большой книге с картинками.

— На приступочек он влез!

Шипит ее Герцогиня. И Лора уже знает, что это шипение страшнее кавалерийского ора ее супруга.

— Забыл, как был отлучен от двора! За не-пре-данность! За подозрение в преданности врагу! Небезосновательные подозрения! Не-без-ос-нова-тельные! Это я вам говорю!

Герцогиня всегда знает, что говорит! И намного больше, чем говорит, знает!

— Как только его тогда не казнили! Сбежал! И как после такого он смог ко двору вернуться? Уму непостижимо! Другого давно уже бы запытали в подвалах Инквизиции. А с этого как с гуся вода!

На десятилетие имя Тощего Маркиза было вычеркнуто из всех упоминаний при дворе. В залах и будуарах никто не рисковал произносить имя презренного отступника вслух. И только сам Король время от времени яростно разражался отборной бранью в адрес предателя, чтобы всем возможным предателям неповадно было. И неистовствовал так бурно, что даже грубо льстящий Второй Министр поддакивать не рисковал.

Пока в одночасье Тощий Маркиз вдруг не возник из небытия. И даже приблизился на несколько шагов к изголовью.

Позже под другими фижмами, под другими креслами и диванами Лора узнает, что все было не совсем так, как рассказывает ее обожаемая Герцогиня. Никто, даже такой проныра, как Тощий Маркиз, не в силах настолько неподобающе нарушить субординацию в королевской зале и встать куда ему хочется.

Узнает Лора, что ее обожаемая Герцогиня кипятилась зря.

Узнает Лора, что, конечно же, всё было сделано «с ведома Его Величества и по его воле», но «так и неизвестно, за какие заслуги»!

Просто в один странный день перед церемонией пробуждения Его Величества в королевской опочивальне появился Главный Церемониймейстер двора с двумя рослыми караульными. Махнул платком, и караульные, упершись друг в друга, сдвинули всех стоящих с левой стороны от королевской опочивальни ровно на один шаг. А самый дальний из стоящих idalgo вывалился из опочивальни в приемную. Бедный, только-только дослужился до «места у печки», втиснулся рядом с brasero — жаровней с углями, и такое несчастье! А следом за караульными из приемной в опочивальню стучащими шажками проследовал Тощий Маркиз и занял место на приступочке почти около самого Королевского балдахина. Сразу за Первым Первым.

Все присутствующие бы ахнули, если бы до пробуждения Короля можно было издавать звуки. Но звуки издавать нельзя. Поэтому все стоявшие ахнули молча. С открытыми ртами.

Толстый Кардинал, как у него водится, в то утро почти опоздал. Отчего и выталкивал Тощего Маркиза со своего законного места. Да так и не вытолкал. Теперь они стоят на одной приступочке вдвоем. Выталкивая друг друга.

Секрет возвращения Тощего Маркиза не знает никто. Ходят слухи, что в качестве индульгенции Птица-Маркиз в клювике принес важные секретные сведения из стана врага.

Говорят, что свое изгнание Тощий Маркиз с пользой провел в Европе. И принес своему суверену немало информации, новых союзников и… как добавляют недоброжелатели: «С ними и новых врагов, и новые поражения!»

Но про новые поражения отрывисто шепчутся в будуарах, точно зная, что в парадных залах речь может идти исключительно о победах.

О великих победах Его Величества!

Об остальном нужно молчать. Всё остальное можно причислять только к проискам врагов.

На той же приступочке рядом с Тощим Маркизом в пол-оборота завис Толстый Кардинал. Служитель церкви и изощренный интриган.

Под тяжестью собственного веса в ожидании пробуждения монарха ему стоять непросто. Потеет, краснеет. Сопел бы, да нельзя, поэтому снова потеет — мокрые круги и пятна пота проступают сквозь кардинальскую мантию. Выходя после церемонии из опочивальни, немедленно падает в кресло, подставляемое церковными служками.

Герцогиня говорит, что после возвращения Тощего Маркиза двор с напряженной радостью и возбуждением ждал поединка между ними. Потирали руки. Запасались новомодными очками, чтобы наблюдать. Кто же пропустит такое развлечение — битву за целый шаг навстречу Королевскому балдахину!

Но то ли Тощий Маркиз за годы отсутствия наплел таких интриг, что распутать их оказалось не под силу даже такому искусному мастеру, как Толстый Кардинал, то ли верховный служитель церкви быстро просчитал, что воевать с Тощим Маркизом себе дороже и выгоднее до поры отступить, дабы ударить потом, но, к огромному разочарованию всего двора, они вдруг спелись. Или умело делают вид, что спелись. Прощупывая слабые места в обороне друг друга. А до той поры на людях везде и во всем поддакивали друг другу.

За Тощим Маркизом и Толстым Кардиналом место Герцогини. Ну и Герцога за ее плечом.

Следом за ними долго стоял Дряхлый Старик. Точнее, стоять сам он уже не мог. И если бы не плотность утренней шеренги, давно упал бы. В опочивальню его под руки вводили пажи и встраивали между Герцогом и другими грандами.

Дряхлый Старик считался при дворе «по армейской части», но когда он последний раз воевал, не знал никто. Даже Герцог, сам давно не мальчик и сам бравый вояка, не мог вспомнить военных подвигов Дряхлого Старика. Зато весь двор отлично помнил подвиги другие — несмотря на ветхость и возраст, Дряхлый Старик любил щупать молоденьких. Камеристок, служанок, низкородных дам и низкородных дворянских дочек — без разницы.

Старик дряхлел. Дамочки, дочки, служанки менялись, но их юный возраст никогда!

Пока Старик щупал, дела по армейской части яростно делили Второй Первый Министр и… ее обожаемая Герцогиня, выступавшая в этом деле впереди собственного мужа. Сводя и разводя союзников и врагов. Сражаясь и побеждая. И проигрывая. Второму Первому. Чтобы после перегруппировать свои ряды и снова побеждать.

И всех всё устраивало. Пока в один из дней взгляд Лоры из-под фижм ни уткнулся не в тощий зад старика (про запах от стариковского гульфика лучше умолчать!), а совсем в иной зад.

Издох ли Дряхлый Старик или окончательно из ума выжил и на какой-то из церемоний принялся щупать тех, кого щупать не по чину, а до Его Величества это «в нужном свете» донесли, Лора не знает. Слухи по двору ходят разные. Но в одночасье на его месте возник невзрачный мужчинка. С женой гренадерского вида.

Как они вдвоем умещаются на месте Дряхлого Старика? Тем более что жена Нового Военного — дама недюжинного роста. Заметных габаритов. И больше него для военного командования подходит голосом, способным заменить полковую трубу.

Говорят, сия Воинствующая Дама вместо мужа прибирает армейские дела к своим рукам. И — к ужасу всего двора! — делить армейские дела с Вторым Первым не желает!

Здесь уже даже симпатии ее Герцогини на стороне Второго Первого. Такое нарушение субординации! Все же знают, что Первый Первый — тайная полиция, Второй Первый — армия и война.

— Лучше со знакомыми врагами, чем с неизвестными друзьями! — говорит ее обожаемая Герцогиня. — А с новыми друзьями нужно быть начеку.

Воинствующая Дама сама как полковая труба — шпаги к бою! …товьсь! Ее бы обрядить в кавалерийский костюм, а не в эти фижмы, в которых она не знает, как повернуться. Лора единожды забралась под ее юбку и больше не рисковала. Воинствующая Дама шагает так быстро, что Лоре на ее коротеньких ножках за гренадерским шагом не поспеть. Еще и запах тошнотворный под юбками — того и гляди Лору вырвет прямо ей под ноги.

Чем Воинствующая Дама и ее супруг дороги сердцу Его Величества, не знает никто. Ее обожаемая Герцогиня в лепешку разбилась, чтобы это узнать, но даже ее связи и умение не помогли.

Но, как учит Вечный Второй, налила елея своему извечному противнику в армейских делах Второму Первому.

— Его Величество всегда полностью доверяет вам!

— И статус! Ваш Статус! По статусу вы много выше этой выскочки! — умело лелеет больное самолюбие крошечного Второго Первого ее Герцогиня. Полководица чинов не понимает! Мозги в своей Африке расплавила от жары.

«Лучше со знакомыми врагами, чем с неизвестными друзьями!» — еще раз мысленно повторяет Лора. И запоминает. Раз и навсегда.

Пока Герцогиня льет елей, Второй Первый раскисает, пускает слюни, поддакивает: «Его Величество никогда Африкой не интересовался, и на тебе!» Но наутро ее обожаемая Герцогиня расплачивается. За то, что видела сильного в его слабости. Герцогиню и Герцога не приглашают к Королю на положенную им по чину партию в карты. Партию, которую все при дворе ждут, считая дни и часы до своей очереди.

У Второго Первого в тот день находятся резоны втолковать Его Величеству, что для дел государственной важности требуется, чтобы вечером с ним играл английский посол. Герцогиня истово злится. Но всё равно улыбается. Сегодня ты не в игре, но кто знает, где и в союзе с кем ты будешь играть завтра!

Еще один усвоенный урок остается у Лоры в голове. Даже два урока.

Тех, кто видел их слабость, сильные мира сего предпочитают затаптывать. Дабы прочие об их слабости не узнали.

И проиграть игру в карты сегодня — не значит проиграть Большую игру завтра!

Поражение — не всегда поражение. Иногда это лишь начало победы!

Так выглядит диспозиция в опочивальне Его Величества. Дальше за спиной Герцогини и Герцога те, кто в этой иерархии пониже. Кого в расчет можно не брать. До поры до времени не брать. Изредка поглядывая, дабы не просмотреть излишне высунувшегося, дабы вовремя его обратно с треском вколотить. Ибо каждый из них дышит в спину. И в любой момент готов тебя с твоего места вытолкнуть и ТВОЕ место занять.

Так и стоят они.

Каждое утро.

Молча.

В бесконечном томительном ожидании малейшего шевеления под Королевским балдахином.

Его Величество изволит просыпаться в разное время. Могут и час, и два так стоять, потом не разогнуться.

Стоят в ожидании мига, когда Главному Церемониймейстеру, зависшему с вытянутой навстречу балдахину рукой, можно будет отдернуть бархатный полог, всем и каждому склониться в глубоком, сверхглубоком, самом глубоком, на какой способны, поклоне и, подняв сияющие счастьем Присутствия и Допущенности глаза, исторгнуть из себя:

— Доброе утро, Ваше Королевское Величество!

— Доброе! Утро!!!

— Свет вошел в наш день с пробуждением Вашего Величества!

— Пусть день будет столь же ясен, как глаза Вашего Величества!

И услышать в ответ:

— Утро как утро.

Или:

— Вам всем того же!

Смотря с какой ноги Его Величество встает.

Дальше…

Оправление королевских надобностей. Кто подает ночную вазу, кто ночную вазу выносит — для каждого действия свой ритуал! Главный Горшковой — статус из самых высоких в придворной иерархии.

Умывание. Немного теплой воды и много горячей лести. Столь горячей — не обжегся бы, Nuestro Sol — Солнце наше!

И сплетни. Последние сплетни. Много сплетен!

И поиски врагов! Без внешнего врага никакая Великая Империя жить не может.

Высмеять императора Священной Римской империи Фердинанда, даром, что союзник и родня — покойной сестры муж, но в этих покоях таких союзников не любят. Такие союзники здесь хуже врагов. Все беды от них.

Высмеять! Перебивая друг друга, упиваясь подробностями, рассказать Его Величеству, как еще опростоволосился Фердинанд там, в своей затхлой Вене! И как смеются над ним в других столицах! Сами не видели. Но слышали. Тех, кто слышал. От тех, кто видел.

Немедленно первыми все насмешки над нашими врагами Его Величеству на серебряном блюде поднести! Чтобы получить в ответ благосклонное хихиканье Его Величества, обзывающего бывшего родственника безмозглым ослом. Но тут же повелевающего Первому Первому или Второму Первому (опять же передерутся!) составить от его имени письмо Фердинанду со словами всяческой поддержки и родственной приязни.

— Пусть, тупица, думает, что его здесь кто-то ценит!

И снова волны хохота по опочивальне. Стоящие в дальнем ряду не слышат, о чем речь, около жаровни-брасеро ничего не слышно, но реагируют мгновенно. Хохот, как и ропот, подхватывают как по команде.

И-хи-хи-хи или ох-ох-ох висит в спертом воздухе опочивальни.

Но это в хорошие дни.

Вскоре Лора узнает, что бывают и другие. С рыком из-под балдахина.

— Вон!!!

На всех сразу. Или на кого-то одного. Тогда несчастный краснеет, синеет, белеет, теряет дар речи, почти падает в обморок, даром что в плотности утренних рядов упасть невозможно.

Несчастный обруганный сходит с ума. Остальные, потупив головы, мысленно возносят благодарности богу. И испытывают нечеловеческую радость, что Высочайшее Негодование сегодня их миновало! Сегодня козел отпущения другой. Завтра они сами могут стать теми несчастными, которым проще в обморок, чем такое из королевских уст слышать. Но сегодня их минует чаша сия. И нет ничего слаще, чем видеть, как стрелы королевского негодования летят в другого!

Дана же Его Величеству такая сила и мощь раздавить одним взглядом, одним криком по пояс вогнать в землю! И каждый, кто за мгновение до пробуждения расталкивал соседей коленями и локтями, чтобы предстать пред ясны очи Его Величества, теперь за тех же соседей спрятаться норовит. А соседи и сами стали вдвое меньше ростом и втрое ýже. И сами не знают, как стать невидимыми.

Окрик Его Величества парализует здесь каждого!

Всех. И каждого.

Кроме случайных фавориток-дур, временно попавших в Королевскую постель. И не успевших понять, что это временно.

Такие дуры весело хихикают в момент королевского ора — им, глупышкам, кажется, что это для всех остальных Его Величество — негодующий монарх, а для нее же «мой милый козлик», игравший с ней всю ночь, и ее высочайший окрик не касается. Она же особенная. И невдомёк, что таких особенных, и до нее, и после, не один и не два десятка!

Такие дуры не боятся. Поэтому надолго и не задерживаются. Запоминать их смысла никакого. Даже про ту, что сегодня просыпается рядом с Королем, ее обожаемая Герцогиня еще с вечера сказала, что эту толстожопую газель в расчет брать не стоит. Не того полета птица. В большой игре вокруг Королевского ложа в расчет не принимается. Максимум, родит еще одного бастарда, и с ним, снабженная тугим кошельком, отбудет восвояси. Держать при дворе и при законной инфанте своих бастардов Король не намерен. Сицилиец — исключение. Опасное исключение.

Знатные и умные дамы, в свое время испытавшие на себе все прелести и все сложности Королевского Особого Внимания, потому в этой почетной расстановке подле королевского ложа и остались, что вовремя успели понять — мужское внимание Короля уйдет. На смену тебе придет та, кто моложе, ярче, забавнее. Но грамотно и вовремя созданные из Королевской постели союзы и коалиции, будут держать тебя и твой род в строю еще долгие годы!

Такие дамы понимают, что любовные игры быстротечны, но придворные игры навсегда. И грамотно перейдя из разряда Королевских любовниц в разряд Королевских придворных, остаются на своих местах пожизненно — учит «свою мартышку» ее обожаемая Герцогиня. И Лора догадывается, о какой знатной и умной даме идет речь. Иных вариантов быть не может.

В то первое утро ее присутствия на Церемонии Пробуждения Его Величество не в духе. Гонит всех.

— Вон! Все пошли вон!

И все пятятся вон. Дабы, не приведи господь, не повернуться задом к помазаннику божьему!

Задом!

Все пятятся. Даже не представляя себе, как неудобно пятиться под фижмами, когда со всех сторон напирают.

Но все пятятся.

И Лора движется задом в такт с ними! И ощущает мощный прилив счастья!

Она! Здесь! Была!

Она Избранная!

Допущенная!

Пусть и тайком под фижмами, но она ЗДЕСЬ!

Теперь она сделает всё, чтобы здесь остаться. Будет подслушивать, вынюхивать — кто заметит ее в покоях?! Кто обращает внимание на мебель?! Она станет мебелью. Часами будет лежать под креслами и диванами, лишь бы выведать всё, что ее обожаемой Герцогине нужно!

Кто обращает внимание на таких, как она!

Кто обращает внимание на карликов!

Такие как она — предмет интерьера.

И на нее никто не обращает внимания.

А вскоре все забывают, что ее имя Лора.

И зовут ее просто Карлица.

Жизнь такая странная.

Живет Савва в воровской малине. Делает для Лёньки Серого, что тот скажет — клише для деникинских денег, документы, печати.

Работа несложная — нынешние документы все плохо составлены. А уж шрифты! Как можно настолько чудовищно пошлыми шрифтами серьёзные документы составлять?

Савва такое несовершенство мира переносит мучительно. Если даже у Родченко в плакатах, какие видел весной в Ревсовете, не всегда идеально соотношение высоты и толщины шрифта и это уже повод для дискомфорта, то теперь…

Но рисует, и не обращает внимания на несовершенство. А дальше пусть Ленька Серый сам с подкупленными типографскими разбирается.

Рисует и не обращает внимания ни на что. Его будто нет.

С того дня, как пьяный Николай Константиниди расстрелял воровского подельника Амория, одетого в Саввино синее пальто, и самого Саввы будто не стало. Закончилась жизнь, в которой было место Савве Иннокентьеву, пухлому розовощекому гимназисту, недорослю, племяннику, «обузе».

И началась жизнь другая. В которой есть место только… Вот только кому?

Кто теперь тот похудевший юноша с начавшей пробиваться редкой бороденкой — честный фраер Лёнька Серый сказал «отращивать», «ежели не приведи чё» на глаза Константиниди попадется, чтобы тот не сразу признал.

Да и признать юношу из княжеского имения теперь сложно — кепка с козырьком, армяк, штаны с отстрочкой — Савва в жизни бы такие не надел! И на жаргоне, на котором все на малине говорят, не разговаривал бы. И самогонку не пил бы. И ночи со срамными женщинами не проводил.

Савва бы никогда…

А этот, новый, носит, пьет, по фене ботает и вступает в половые связи… Лёнька Серый, в качестве поощрения, что ли, приводит с набережной девок. Савва бы замотал головой, сказал бы нет — без чувств, без страсти никакое половое сношение ему не надобно! А этот, новый, не отказывается.

В первый раз, в ту же ночь, как Ленька Серый спас его от расстрела, ничего не получилось. Грязная комнатенка, грязное лоскутное одеяло, накинутое на скрипучую койку, дешевая икона-новодел с горящей лампадкой под рушником в углу. Проститутка — рябая баба без двух передних зубов — с ним долго провозилась, рукой махнула, взяла деньги и намекнула Лёньке:

— Мальца сводить к срамному дохтуру надобно, раз у твого орёлика не стоить! Дохтура — не дохтура, но сестру медицинскую привесть могу. С опытом. Дорой Абрамовной звать. В одном полуподвале живем.

Но Серый на срамную рябую бабу махнул рукой, за дверь спровадил вместе с другой шлюхой, с которой у него самого всё получилось, и, налив в два стакана самогонки, положил руку юноше на плечо.

— Не пужайся, орёлик! Дело житейское! С того свету да в бабью койку, тут у кого хошь не встанеть!

Прежний Савва тоже решил, что расстраиваться не стоит. Влияние стресса на высшую нервную деятельность, безусловно связанную с половой и эректильной функцией половозрелого мужчины, до сих пор не изучено, но даже по отдельным прочитанным исследованиям очевидно, что после того, как он стал свидетелем собственного расстрела, некоторые функции организма у него могут быть какое-то время нарушены. Желательно проследить завтра за утренней эрекцией и тогда уж решать, расстраиваться ему по поводу собственной импотенции или подождать до следующего раза.

Наутро, как водится, всё в норме. И на следующее утро, и далее. А часто случающиеся эротические сны разбавляют те ночные кошмары, которые стали случаться с ним после расстрела.

Снится, что не расстрелянный Аморий, а он сам в разбитых очках и синем драповом пальто спиной ловит пулю, выпущенную из револьвера Николая Константиниди.

…что он, недостреленный, падает в ледяную воду. И опускается всё ниже и ниже, пока ни замирает рядом с другими убиенными — привязанные к ногам камни не дают им всплыть — страшный театр китайских воинов под водой с открытыми глазами.

…что это он мучительно пытается сохранить в легких воздух, пока пузырьки от последнего выдоха не смешиваются с просачивающейся из раны на спине кровью и не устремляются наверх, а он сам навсегда остается внизу.

…что уже не Антип Второй, а он сам клыками впивается в руку Николая с револьвером, прокусывает кожу до мяса, пачкает рот густой кровью, не разжимая зубов висит на руке Константиниди, пока тот, крича от боли, левой рукой выхватывает кортик и несколько раз с яростной силой бьет его в живот. И он, смертельно раненный, падает на каменную пристань, уже не замечая выпущенных в него пуль, а офицерский ботинок Николая, краем мыска, чтобы не испачкать волчьей кровью кожу, сбрасывает его в воду.

…что уже не Николай, а он сам стреляет сначала во фраера Амория, а затем в волка… Он сам с искаженным злобой лицом стреляет в самого себя, в Савву, стоящего в синем пальто на самом краю пристани. И в Антипа. И во фраера в том же самом синем пальто. И в женщину с белой проседью в волосах. И во всех, кто стоит на этой пристани. Стреляет. И орет. И снова стреляет. И снова орет…

Пока Лёнька Серый не расталкивает его, трясет за плечи и хлещет по щекам, чтобы разбудить.

— Хватит-хватит! Живой-живой! Наорался! Раз орешь, живой значит!

Зачерпывает воды из стоящего около входа в комнату ведра, плещет ему в лицо и протягивает в черпаке остатки.

— Хлебай и не ори больше! Соседи сдадут в камдатуру. А мы фраера честные, нам властей туточки не надобно.

Забирает черпак, чтоб напиться самому, и добавляет, глядя на вздыбившиеся штаны парня.

— Хер стояком стоит, не боись! Прорвемси.

Куда рваться намерен Серый, этот новый человек, оказавшийся в бывшем теле Саввы, не знает. И кто он сам, не знает. И что ему делать, как дальше жить, чего хотеть, к чему стремиться, тоже не знает. Но знает, что всё, что сейчас внутри него, он должен успеть зарисовать. И волка. И пристань. И пьяного офицера, стреляющего в волка. И женщину с проседью. И каждого, упавшего в ледяную воду. И свой ночной кошмар. И тот дневной кошмар, который каждый день какой уж год уже творится вокруг.

Весь тот театр теней, в который превратилась их старая жизнь. И сквозь который, если посмотреть на свет, можно увидеть, как проступает жизнь новая. Только где найти этот свет.

Честный фраер Лёнька Серый приносит отпечатанные по Саввиным клише деньги и документы. Денег Савве не дает.

— Раздавать другим будем! Самим фальшивками платить опасно. Легавым тепереча не до нас, им красное подполье ловить надо, но береженого бог бережет. Так чё чистой деньгой платить тебе буду апосля. Как нам за фальшивые докýменты нефальшивыми заплотют.

Закончив очередную философскую сентенцию, Серый выдает парню пустые бланки документов и печать Городского управления Севастополя, которую Савва сам на клише и переводил.

— Рисуй себе новую жизть, Художник!

Бланков много. В рисовании новой жизни можно поупражняться.

Пишет почерком, какой был на его подлинном удостоверении личности, выданном на имя Саввы Иннокентьева с очередным приходом белых.

Савелий Волков

Савелий Антипов

Иннокентий Саввин

Иннокентий Волков

Антип Савельев

Антип Саввин

Антип Волков

Ant. Wolf.

На российском документе имя латиницей ему не нужно. Но у Серого есть заказ и на бланки удостоверений на выезд. Нужно и такое себе нарисовать. Мало ли что! И кто знает, по каким улицам протрезвевший Николай Константиниди в этом городе ходит. И что, если труп Амория в Саввином пальто лицом вверх всплывет до того, как его обглодают рыбы, и Константиниди поймет, что застрелил не того? Что как опять охоту начнет, мало что на него, а если на Анну и девочек?

С Анной и девочками сложно. Просил Серого им денег подкинуть, знает же, что камень в ожерелье графини остался последний, но Серый говорит, что никак нельзя.

Единственное, на что соглашается, пробраться в имение. Под честное воровское слово — тут божится — ничего из этого имения не брать, кроме…

— Шо хошь делай! Бабочек твоих всех притаранил. И записулечки. А художеств твоих, как ты живописал, не нашел.

Честный фраер возвращается с дела. В главный дом имения графини Софьи Георгиевны по нарисованной Саввой детальной схеме незамеченный, «как Лёнька Серий могёт», пробрался, коллекцию бабочек и нужные тетради забрал. Но его рисунков не нашел. Теперь кипятится, доказывает, что нет рисунков на том месте, где хранил их Савва.

Куда же могли они деться? Никому его рисунки не нужны, никто их не ценил и не понимал, разве что Анна честно спрашивала, в чем смысл, пытаясь разобрать задумку автора, и так же честно говорила, что она «человек-слово», а не «человек-линия», мыслит не изображениями, а словами.

Разве что весть о его гибели до имения уже дошла и рисунки на растопку пустили, раз никому теперь не нужны. Или приехавший очередной раз Константиниди нашел их на столике в кабинете и уничтожил, чтобы ни о чем не напоминали.

Так или иначе, рисунков нет. Может, к лучшему?

Рисунков Саввы Иннокентьева в этой новой жизни нет. Как и самого его нет.

Новым рисункам, как и новому человеку, только предстоит появиться.

Или новым людям? Разным людям и разным художникам.

Продолженную серию «Театр тающих теней» он теперь подписывает SavIn, а начатый новый цикл «Под знаком волка» — когда — Ан. Волков, а когда и Ant. Wolf, смотрит, какое имя теперь точнее на его жизнь ложится. И, всматриваясь в написанные в фальшивых документах имена-фамилии, бывший Савелий выбирает новое имя. Или это новое имя выбирает его.

Антипом Волковым становиться в этой жизни рискованно — что как документ попадет на глаза Константиниди и Николай догадается, о каком Антипе и о каком волке речь?

Так в своей севастопольской бандитской реальности он становится Иннокентием. Иннокентием Саввиным. Удобно — блатные привыкли здесь звать друг друга по кликухам, часто происходящим от фамилий. Так ему от «Саввы» отвыкать и не приходится, хотя чаще все здесь зовут его Художник.

С девственностью распрощаться доводится вскоре.

Лёнька Серый своих попыток ввести Художника в «красивую жизть» не оставляет. Через несколько дней вместо рябой тетки без двух передних зубов выписывает «чисто кралю Мэри» — молоденькую, едва ли старше самого Саввы девицу, которая девицей в медицинском и моральном смысле, конечно же, не является. Но Серый горделиво добавляет, что кому надо доплатил, потому что «краля малопорчена, первый год в деле».

Девушка оказывается некрупной, но по-крестьянски крепко сбитой, с широкими лодыжками и крепкими руками. Что не слишком-то вяжется с представлениями юноши о плотской любви. О которой он прочел всё, что только можно было найти в библиотеке графини Софьи Георгиевны — как выяснилось по подбору книг и брошюр, запрятанных во второй ряд на полках, владелица библиотеки и сама этой темой весьма увлекалась. Или кто другой в доме увлекался.

Среди книг во втором ряду была найдена брошюра «Рукоблудие у подростков», в которой в назидательной форме требовалось от родителей всячески выявлять и пресекать у детей любые попытки мастурбации, которая пагубна как для здоровья, так и для нравственности духовно не окрепших отроков.

Как человек, увлекающийся науками, в том числе и биологией, Савва никак не может понять, по какой причине самоудовлетворение половых инстинктов столь пагубно и чем же оно трагически отличается от парных экзерсисов?

Но научный ум остается научным умом, а привычка верить написанному в книгах более действенна, и заниматься рукоблудием 17-летний Савва не решался и не решается. Утреннюю эрекцию переносил и переносит стоически и тяжело переживал, когда с началом холодов Анна намеревалась переселить его в одну комнату с Олей, чтобы меньше спален отапливать, — с ужасом представлял себе, что девочка, проснувшись раньше его, увидит встопорщенное одеяло. А что, если одеяло сползет на пол? Но до переселения в одну комнату дело не дошло — бульдожьего вида прапорщики по приказу Константиниди похитили его раньше.

Савва вычитал всё, что можно было вычитать и про дурные болезни из брошюр «Венерические заболевания у мужчин» проф. Лурье и «Сифилисъ» докт. Израильсона. И теперь он велит стоящей перед ним Мэри снять нижнее белье и показать ему половые органы. Мэри презрительно хмыкает, но белье снимает. И только не найдя никаких из изображенных в брошюрах признаков венерических заболеваний, Савва решает, что потерять девственность вполне можно.

При виде раздетой проститутки, лежащей на стеганом лоскутном одеяле, которым прикрыта его не первой свежести постель, художник и ученый ведут отчаянную борьбу в сознании юноши.

Ученая часть его достает из памяти всё прочитанное на предмет соития — позы, фазы, научные термины «эрекция», «эякуляция», означающие то, что Лёнька Серый на арго называет «стояк» и «кончить». А часть творческая гонит от себя мысль, что всё может случиться так рационально и пошло — без чувств, без любви, без всего того, что занимает второе место во всей мировой культуре, после религиозной тематики, разумеется. Суммарно Иисус Христос, пророк Мухаммед, Будда и другие боги рангом ниже, по его подсчетам, в напряженном поединке пока одолевают любовь, но исключительно за счет Средневековья, когда плотское в человеке было полностью под запретом, и резкое снижение внимания к божественному в нынешнее революционное время дает надежду, что в этом веке данное неравенство всё же будет нарушено. И любовь возьмет свое.

А пока любовь должна взять свое в теле одного отдельно взятого юноши. И он стоит перед полураздетой девушкой с кудрями цвета спелой пшеницы, замотанными на голове в какой-то невообразимый причесон: «Краля с причесоном дороже!» — горделиво, что не жадный, объяснил Серый. Стоит перед девицей с блеклым, будто стертым личиком, на котором ядовитым пятном проступают нарисованные красной помадой губы, и мучительно решает дилемму, можно ли вот так вступить в соитие с той, которую видишь впервые и к которой ничего не испытываешь?

Так бы и стоял, не откликаясь даже на доносящиеся из-за двери подстегивания Серого — тот время от времени кричит, чтобы Художник не дрейфил, чтобы Художник поторопился, потому как «за такой товар по времени плочено». Но юноша на крики не реагирует, тем более, знает, что «плочено» напечатанными по его клише фальшивыми деньгами, которых не жалко.

Так и стоял бы, но раздетая девушка сама выводит его из морального тупика.

— Вы, ВашБлагородь, ебать меня будете, аль мне так идтить?

Оставив сложный моральный выбор Савве, которого в новой жизни больше нет, юноша спускает штаны и, стремительно прокрутив в голове всё прочитанное в «срамных книженциях», нерешительно подходит к девушке.

Рисунки и описания в тех книжках для практики оказываются малоприменимы. Не понятно, с какой стороны к «крале» пристраиваться? Как собаки и лошади, сзади, но она лежит на спине так, что не понятно, куда свой орган девать?

Так и стоял бы, но девушка сама с постели поднимается. Подходит вплотную, замерзшими руками — с улицы так и не согрелись, хотя на малине всегда жарко натоплено — берет его эрегированный орган и… засовывает куда нужно. Он даже не успевает понять, куда именно. И какое отношение всё написанное в тех книгах имеет к происходящему, понять тоже не успевает.

Понимает только, что попал в неведомое ему измерение.

В котором нет и не может быть начала и конца, хорошего и плохого, правды и неправды, истины и лжи и прочих противоположностей.

В котором не может быть ничего, кроме этой волны, которая зародилась где-то там, у него между ног, и все прошлые разы он мучительно ждал, когда волна отступит, а теперь сам оказывается на ее гребне. И вместе с волной взлетает вверх и опускается вниз, «от наслаждения к стыду», определил бы тот, бывший Савва, которого больше нет. А этот, Художник, «ВашБлагородь», взлетает, пока не достигает самого пика, и всё неведомое, только что пережитое, не вырывается из его горла гортанным криком.

— Разговелся, Художник! — кричит из-за двери честный фраер Лёнька Серый, заплативший за его первый раз фальшивыми деньгами.

Дверь приоткрывается, и полоска света от лампы в большой комнате падает теперь на лицо девушки.

— Идтить мне надобно, — бормочет она, выбираясь из-под Саввы.

Теперь, в этой полоске света, проститутка кажется ему совсем другой, не той, какую он несколькими минутами ранее заставил снять все белье и показать свои половые органы. Ядовитая помада на губах стерлась, «причесон» развалился, и тяжелые растрепавшиеся косы обрамляют тонкие черты юного, почти детского личика.

— Зовут тебя как? — спрашивает он.

— Таки Маруська ж, — отвечает девушка, натягивая пошлые, с колючими дешевыми кружевами панталоны. — Маруся я! С Верхнего селения. Вы ж с хозяйвами до нас приезжали. Игната, брата, с механизмой работать учили…

Светлая девочка Маруся, которая пасла теленка в тот раз, два года назад, когда они в октябре семнадцатого года со станции в имение ехали. Которая годом позже подогнала корову Лушку и привязывала ее к повозке, в которую была запряжена старая лошадь Маркиза, обмененная в Ялте на бриллиант княгини.

— И как? Работает «механизма»? — спрашивает он, чтобы спросить хоть что-то.

— Кады я в город подалася, ищо работала, а таперича хтож знаить.

Смотрит, прищурившись.

— А вы ж меня и не признали, ВашБлагородь!

К удивлению Лёньки Серого, поздравляющего Художника с «крещением», бывший Савва настойчиво требует заплатить крале другими деньгами.

— Других на всех не напасёсси! — сплёвывает сквозь зубы на грязный пол Серый. Но настоящие деньги Мэри-Маруське всё же отдает, и та исчезает.

Лежа на кровати с несвежим бельем, укрывшись не менее грязным лоскутным одеялом, юноша всё пытается проанализировать свои ощущения с научной точки зрения. Всё произошедшее на этом давно не стиранном белье, согласно им прочитанному, вполне соответствует нормам. Всё в рамках изученной теории. Всё. Кроме последней фазы соития.

К последней фазе и финалу он оказался не готов. Ни теоретически. Ни практически.

Сколько ни читал про оргазм у мужчин, ничего подобного не ожидал. Что, по его твердому убеждению, требует немедленного научного анализа. И творческого воплощения.

Литературы для научного анализа под рукой нет. Для творческого воплощения идут в ход краски, предоставленные Серым для работы над фальшивыми ассигнациями и документами. Равно как и обратные стороны этих самых фальшивок, забракованные автором.

Нарисовать поток чувств и ощущений, испытанных им в момент, который в научной литературе называется «оргазмом», не получается. Оборотки фальшивок одна за другой летят в помойное ведро.

В итоге, изведя немало красок и бумаги, Савва приходит к выводу, что единственного опыта для художественной реализации недостаточно. И требует у Серого вызвать «чисто кралю» к нему еще раз.

— Пошла плясать губерния! Расплямкался! — присвистывает Серый. Но проститутку выписывает.

Савва решает, что правильно будет повторить научный эксперимент с иным объектом. На рябую Вальку эрекции у него не случилось. С Марусей всё сложилось. Теперь следует проверить, является ли Маруся важной составляющей подобного рода экспериментов или любая девица на этом месте будет давать тот же результат.

На следующий день на кровати в его комнате сидит Изольда — черноволосая, мадьярского вида девица, совсем не похожая на Марусю.

Второй опыт Савва признает вполне результативным.

По итогам его научный ум делает два вывода, записанных им на обороте тестового оттиска двухсотрублевой купюры.

1. Эрекция в его собственном организме не зависит от объекта совокупления, а ее отсутствие скорее зависит от внешних обстоятельств, в частности, от последствий нервного переутомления.

2. Оргазм в его организме зависит от объекта совокупления.

Всё, повторенное с черноглазой и черноволосой Изольдой, почти не отличается от впервые проделанного со светленькой зеленоглазой Мэри-Марусей. Кроме одного — чуда не случается. Почти автоматически выполнив положенные телодвижения над новой проституткой, юноша быстро завершает акт, не испытав при этом ничего похожего на его ощущения в первый раз.

И не просит Серого расплатиться с Изольдой «другими деньгами» — просто не думает ни о плате, ни о фальшивках. В этот момент его занимает другое. Его научному сознанию предстоит сделать вывод — зависит ли не испытанное с Изольдой сверхудовлетворение от того, что это для него уже не первый опыт, или от того, что одна из составляющих эксперимента заменена.

Савва собирается было потребовать от Серого вызвать к нему определенную «кралю» Мэри-Марусю, но для чистоты эксперимента решает проверить еще раз. Усложнив исходные данные. Просит позвать ту самую рябую Валентину, с которой у него не сложилось в ночь после расстрела Амория.

Результат третьего вполне научного опыта его предварительные выводы подтверждает. И на рябую Вальку, как это называют Лёнька Серый и сама Валька, «у него встает». Эрекция присутствует. Но ничего подобного первому разу с Мэри-Марусей снова не случается.

Далее юноша решает, что самое время эксперимент разделить на чисто научную и художественную части и повторно вызвать «чисто кралю Маруську-Мэри», чтобы убедиться, что именно эта «шалава», как Лёнька Серый называет дамочек такого сорта, является неотъемлемой составляющей испытанного им невиданного ощущения.

Но прежде чем очередь доходит до четвертого раза, в финале третьего рябая Валентина, пряча свои уже обвисшие груди под застиранный бюстгальтер, начинает разговор.

— Из бывших наших бар, заначить, будете?

На просьбу Саввы уточнить, что женщина имеет в виду, та добавляет:

— Маруська, опосля как вас обслуживала, грила, что вы из наших бывших бар. Я ж сама с села Верхнего. Маруське тетка я рóдная. Отца ее, Семена, сеструха. В Севастополе давно уж промышляю, а Маруську ко мне недавночко прислали. Кормиться в селе совсем нонча нечем. Ее на заработки и спровадили, работать на конфектной фабрике. Дык какие тепереча конфекты! Пришлося к своему делу пристраивать. Спаси Христоси, ишо взяли, брать не хотели, да кабы не выгнали. Негожая Маруська до нашего дела, клиенты говорят.

— Почему «негожая»? — переспрашивает Савва. «Негожая» в отношении Маруськи — единственное из всего бубнёжа Вальки, на что он обращает внимание.

— Клиенты жалуютси. Не стонет как надобно. Не шавелится. Лёгла и лёжит. А много ли налёжишь в нашем промысле. Заменють. Голодных девок пруд пруди. За такое место держаться надобно.

После фразы про «негожую» Савва снова углубляется в анализ, на этот раз анализ поведения своих половых партнерш.

Отсеивает собственные эмоции, записывает сухие факты. Изольда во время сношения ведет себя чрезмерно театрально — двигается, кричит, даже норовит укусить за шею. Валька суетится, в финале громко кричит, но всё тоже как в дешевом театре, где одну и ту же пьесу играют который год.

Мэри-Маруся… Что делает она?

Кроме первого момента, когда он не мог понять, как же начать, и она помогла, направив всё куда следует, дальше он не помнит. Ни ее, ни себя. Будто его естественно-научный наблюдатель отключился и осталось только ощущение, которое он ни проанализировать, ни в картине запечатлеть пока не способен.

Четвертый раз вообще и второй с Марусей, по его твердому убеждению, должен дать ответы на многие вопросы, которые Савва заранее записывает на обороте еще неразрезанных двухсотрублевок, свернутых в рулон.

1. Является ли конкретная шлю… (зачеркнуто), девица… (зачеркнуто) особа женского пола важным фактором состояния, испытанного в первый раз, которое повторно на данный момент времени не проявлялось?

2. Является ли это состояние чем-то исключительным или, напротив, совершенно нормальным и должно повторяться при каждом совокуплении?

3. Если определенная дев… (зачеркнуто) особа женского пола является составляющей достижения подобного состояния, значит ли это, что далее дóлжно совокупляться исключитель… (зачеркнуто) преимущественно с оной?

4. Если постулат, изложенный в п. 3, является подтвержденным, как следует относиться к виду деятельности данной особи, включающей в себя совокупления с другими особями мужк. пола?

Маруся во второй раз кажется совсем другой.

В первый раз до совокупления он видел перед собой размалеванные яркой помадой губы, накрученный «причесон» с буклями на макушке, чувствовал запах дешевого одеколона. Пред ним была опытная жрица разврата, которая знала, что делать и куда «сувать». Теперь же Савва никак не может избавиться от видения девочки с теленком на залитом солнцем поле осенью семнадцатого.

Сколько ей тогда было? На вид лет двенадцать — тринадцать. Прошло два года. Получается, ей и пятнадцати еще нет? Что это, как не сексуальная эксплуатация малолетних?

Тогда, получается, он страшный развратник, принуждающий юную деву заниматься грязным промыслом. И чем он лучше Свидригайлова, одного из самых отвратительных персонажей Достоевского и всей мировой литературы? Противнее только Урия Гипп у Диккенса.

Не он, так другие… Или это и есть самое мерзкое оправдание собственной порочности?!

На этот раз в полутемной комнатенке воровской «малины» сидит совсем юная девочка, которой он сразу велел стереть помаду и распустить косы.

Маруся берет лист бумаги с неудавшимся рисунком червонца, складывает пополам чистой стороной вверх, прикладывает к губам. Два кровавых полукруга остаются на листе. Девушка комкает лист, чтобы выкинуть в помойное ведро, но Савва ловит на лету.

— Стой!

Отбирает, расправляет, хватается за карандаш. И вокруг этих ядовито красных полукругов, этого горящего солнца, резкими штрихами начинает наносить всё, что палит ту старую жизнь, в которой остался тот, прежний Савва. Уже не свет, проступающий сквозь бумагу, а пожар в театре тающих теней — логическое завершение не найденного Лёнькой Серым в имении цикла рисунков. Остается добавить в центре этого распятого солнца тонкий профиль «крали», отразившийся теперь на серой стене.

— Мне, ВашБлагородь, скоро идтить… — тихо начинает оставшаяся без дела Маруся, но Савва ее обрывает.

— Тс-с-с. Тихо сиди!

Так вместо четвертого раза вообще и второго с Марусей, призванного дать ответы на его естественно-научные вопросы, случается тишина. С шорохом карандаша и вздохами Маруси, осторожно разглядывающей неудачные наброски деникинских ассигнаций и печатей.

— Воля ваша, ВашБлагородь! Тихо сиди — не тихо сиди, но ежели вы для фраерóв фальшивую деньгу рисуете, загребут вас! Как пить дать загребут!

Савва отмахивается. Не до фальшивых денег ему теперь и даже не до Маруси.

— Что скажу, ВашБлагородь, а береженого бог бережет! — строго, как гувернантка в его детстве, велит Маруся. — Сховайте нужные вещицы в какой-нибудь мешочек да где надобно припрячьте. Не ровен час, заметут, так и безо всего останетесь…

Савва поднимает на девушку глаза, не понимая, о чем это она.

— Загребут ваших фраерóв, как другую малину надысь накрыли. Валька вчерась у другого фраера, Фартового, за портом работала, так всю малину там и накрыли. Фальшивую деньгу шукали и фальшивые докýменты. Не нашли, но всё одно всех загребли. Валька еле выпуталась — легавые и знают, что мы, шлюхи, не при деле, но за бесплатно поиметь всегда рады.

До Саввы не доходит, о чем Маруся рассказывает. Смотрит будто сквозь девушку, но та упорно продолжает:

— Вещицы самые нужные в мешок, грю, сховайте и заныкайте. Хочите, я заныкаю. У меня ваша деньга и докýменты будут. Вы завсегда за Покровским собором на Большой Морской, третий дом, в полуподвале забрать могёте. А то с этим… — перебирает черновики фальшивых денег, — таки в расход пустют!

Савва машинально протягивает Марусе заплечный мешок, в котором Лёнька Серый обыкновенно деньги «куды надо!» носит, с пачками этих самых денег, из кармана потертого сюртучка, который справили ему на малине, достает немного «других» денег, бросает в мешок, с полочки над кроватью свои тетради и альбомы с коллекцией бабочек, отдает девице, лишь бы отстала, и продолжает рисовать.

— А докýменты? — не унимается деловая Маруська. — Сховать надобно докýменты. Без их ноне никуда.

Из-под плюшевой скатерти на столе он вытаскивает пустые бланки удостоверений, уже с печатью, кидает туда же, в мешок, и продолжает свой рисунок, на котором профиль Маруськи в центре горящего солнца уже дорисован, теперь Савва занят другими фигурами чуть в отдалении.

— Пойду я, ВашБлагородь, чо ль?

Савва машет — иди, не мешай!

Маруся исчезает за дверью. Но уловить в наступившей тишине и зафиксировать на бумаге нахлынувшее на него состояние до конца не удается. Теперь уже Лёнька Серый, ворвавшись в комнату, не дает рисовать — допытывается: «пошто это краля с мешком от вышла? не скрала ли чего?».

— Сам отдал! — отмахивается Савва.

Лёнька Серый начинает в голос ржать.

— Облапошили! Ободрали как липку! Обокрали тебя, Художник! Хоть фальшивую деньгу-то крале óтдал?

Савва пожимает плечами.

— Насколько мне помнится, да.

— Несколько ему помнится! — передразнивает его Серый. И ржет пуще прежнего.

Савва не обращает внимания на его хохот, рисует не отрываясь. Рисует пожар его любви, пожар войны, пожар, смешавший в один огненный всполох все его чувства — от отчаяния до невероятного счастья.

Карандаш быстр и резок. Штрих. Штрих. Штрих. Готово. Не добавить, не убавить. Только поднести к тусклой лампе и посмотреть на просвет.

Огонь пылающих губ. Тающие тени всех, расстрелянных на его глазах, от Антипки до Амория и женщины с проседью. И профиль Маруськи в центре.

Единственно возможное завершение цикла.

И в этот ли самый миг или много часов спустя — Савва счет времени потерял — дверь в воровскую малину выбивают.

Пальба. Крики.

— Нашли, легавые! Никак, краля твоя навела!

Честный фраер, выхватывая пистолет из-за иконы с лампадкой в углу, во всю глотку орет:

— Лёнька Серый не по зубам пархатым!

Ногой выбивает заклеенное на зиму окно, кидает Савве старый армяк.

— Тикай, Художник! Ты мне живым нужóн! Тикай! Опосля найду тя!

И выталкивает в выбитое окно почти раздетого Савву, зажавшего в одной руке пойманный армяк, в другой свою картину с губами-солнцем и профилем Маруси в пылающем круге.

Джой… Joy… Радость…

Ничего себе радость! Один страх. Не вяжущийся с именем этого типа и с его видом. В баре захотелось за ним спрятаться, а прятаться нужно было от него.

Сама в пасть зверю и пошла? Отправилась добровольно, без всякого принуждения, неизвестно куда с совершенно незнакомым парнем, и на что рассчитывала? Хотя… Не сама ли только что себя уверяла, что существует по принципу — чем хуже, тем лучше? И какая теперь разница, насколько хуже.

Но разница есть.

Ей страшно.

Парень открывает дверь, пропускает. Конвоирует в спину? Чтобы не сбежала?

— Замерла чего?

Подталкивает вперед, в комнату.

— Белье чистое здесь. Ванная налево по коридору. Спи. Произносит и выходит на балкон.

— Что?

— Ничего, — оглядывается с балкона парень. — Ты же в клубе спать хотела, у тебя глаза слипались. Спи. — И исчезает.

Даля ждет его минуту, другую, десятую. Замерзнуть можно. Днем почти жара, ночью почти заморозки, а этот странный тип в одной майке на балкон вышел. Замерзнет.

Осторожно выглядывает на балкон — никого.

Этого только не хватало. Чтобы парень шагнул вниз, а ей отвечать?! Вроде не накурившийся, не обколотый был. И исчез. Ни на балконе его нет, ни в комнате.

— Чего не спишь?..

Появляется из балконной двери.

— Тебя ж не было?..

— А я человек-паук. Нет? Не дергайся. Жесткий диск только возьму и исчезну.

Выдергивает шнур из стационарного компа на столе и снова исчезает на балконе.

Даля выжидает минуту, выходит следом.

Никого. Балкон как балкон. Пустой.

Парня нет. Темно. Даля смотрит вниз — нет ли под балконом какой-никакой ниши, в сталинских домах случаются, может, спрыгнул туда, нежданную гостью попугать. Но ниши нет. Только поток машин. Не видные с этого балкона, но отчетливо слышные куранты Спасской башни на Красной площади бум-бумкают — сколько это? Четыре уже? Или пять утра?

Никому не нужна.

Не нужна никому.

Даже маньяк-насильник, целый день преследовавший сообщениями, посмотрев на нее поближе, испугался насиловать, растворился в воздухе.

Куда он мог деться?

Странная комната. И похожая на этого странного парня, и не похожая. Стол с ноутом, компом и всеми приметами задрота-айтишника, а над столом от руки нарисованный плакат «До бабы-ягодки осталось 1826 дней». Число много раз перечеркнуто и исправлено, а последняя исправленная цифра снова перечеркнута, но новая не вписана — кто-то устал считать. Всё перемешано.

Или он не к себе домой привел? В чужую квартиру? Привел и растворился. А хозяева проснутся, и будет радость желтой прессе — молодая жена звезды отечественного кино и театра Игоря Свиридова ознаменовала завершение медового месяца кражей со взломом одной из квартир с видом на Старую площадь и Кремль…

И не замечает, как засыпает.

Просыпается от детского крика в соседней комнате. От детских криков — детей явно больше одного. И от женского голоса:

— Джой! Джо-ой!

У странного маньяка еще и жена? С двумя детьми?! В семейный дом жертву притащил, а сам скрылся.

Куранты, которые слышны из окна, снова бумкают. Ровно девять раз.

Вчера в этот час у нее была совсем другая жизнь. В которой было всё: муж, роскошная квартира, статус жены звезды, почти не омраченная радость жизни. Почти. То единственное, что мешало ей весь этот замужний месяц наслаждаться жизнью, Даля старалась в расчет не брать. Подумаешь, месяц. И не такое бывает. В Интернете всё про подобные случаю прочитала, не только у них с мужем такое. У Шарлотты в «Сексе в большом городе» с агентом Купером, то есть с мужем Треем, то же самое было. Уговаривала себя, что всё наладится.

Вчера в это время жизнь была другая. А потом она вернулась домой в неурочный час. Посмотрела на разбросанные по гостиной штаны и рубашки — эх, избалованный славой и прислугой муж не умеет складывать вещи на место: где снимает, там и бросает. Подобрала одну рубашку, другую, удивилась, что не видела ее прежде, и вошла в спальню.

Еще через мгновение ее жизнь закончилась. Жизнь со сбывшейся сказкой полетела в болото, в грязь, в говно.

Еще через минуту она стояла на улице — в чем была, в том и стояла. Теперь у нее ни мужа, ни квартиры, ни вещей, ни дел, и проваленная курсовая до кучи.

Денег тоже нет — обнаруженная в карманах наличка ночью ушла на самбуку.

И ее самой нет. Знать бы теперь, кто она.

— Ти кто?

Девочка лет четырех заглядывает в комнату. Светловолосая, сероглазая.

— Даля.

Комментариев к ее странному имени девочка не требует.

— Я Мауся, — смешно называет себя девочка, и на всякий случай уточняет — вдруг до нее не дошло. — Маня.

Показывает на фото на стене.

— Это мама. Это Дима. Это Мауся. Это Аня, она спит. Мауся уже не спит!

И женский голос из-за двери.

— Джо-ой!

Дверь открывается.

— Ты не один? — И, заметив Далю, женщина с темноволосой девочкой на руках продолжает как ни в чем не бывало: — Предупреждать надо.

Отменная реакция. Женщина поворачивается, чтобы уйти, но останавливается на пороге. Снова оборачивается.

— А-а, и Джоя нет! Высокие отношения! Манька! Ты что здесь делаешь? Сколько раз говорила: без разрешения в эту комнату не ходить!

Если это жена странного типа, почему она так спокойно реагирует на незнакомую девушку в его постели? А если не жена, то кто?

Женщина перекидывает темненькую девочку на левую руку.

— Джой привел, ночевать было негде, — не спрашивает, утверждает женщина.

Даля кивает.

— Я Женя. Женя Жукова[8]. А ты?

— Даля, — едва выговаривает та.

— «Судьба»?

— Откуда знаете?

Она привыкла, что обычно люди не сразу понимают, что «Даля» — это имя, но жена или не жена этого Джоя реагирует мгновенно.

— Чемпионка мира по художественной гимнастике такая была. Литовка Даля Куткайте. Тебя тогда, наверное, еще на свете не было, и страна была другая, так что литовка была нашей общей чемпионкой. Мне под фотографию подпись дурацкую влепили: «Даля — это судьба».

Даля слушает, оторопев. Не рассказывать же, что месяц назад все глянцевые журналы пестрели фоторепортажами с ее свадьбы с заголовками «Даля — его судьба». И не рассказывать же, что из-за той чемпионки ее Далей и назвали. Или рассказывать?

Ее папа сюжет про чемпионку для телевидения снимал. То ли чемпионка, то ли только ее имя ему так понравилось, что, когда она родилась, Далей назвал. В ЗАГСе регистраторша твердила, что нет такого имени. Позже оказалось, что такого имени, действительно, нет. У литовок полное имя Далия, оно и переводится как «судьба», а Даля — уменьшительное, как всякие там Саши-Маши. Но папа не отступил, и ее в свидетельство о рождении записали Далей.

Сколько ж лет жене этого Джоя, если она чемпионку, которая была еще до ее рождения, вспомнила?

— Маня, на выход! — командует дочке женщина, представившаяся Женей, и добавляет, обернувшись к Дале: — А пока ты спи, спи!

И, прикрывая дверь, вздыхает.

— Говорили же мне — подумай, прежде чем рожать в твои-то годы… Спать хочется чудовищно. Вторая красавица проплакала полночи, и я просто никакая, а к трем фотографы приедут экспозицию снимать. А ты спи! Не всем же мучиться.

Даля не знает, какую экспозицию к трем приедут снимать фотографы, но на Женю смотрит не отрываясь.

Но спать не получается. Экран стоящего на столе компа оживает. Какая-то неизвестная ей программа. Не аська, а что-то местное.

Что, красавица, проснулась?!

Это явно не ей адресовано.

Головка после самбуки не бо-бо?!

Нет, все-таки ей.

Вчерашнее продолжается? Мобильный выбросила, так на чужом компьютере достали?

Не пугайся! Это снова я, Джой!

Джой. Joy. Вчерашний преследователь, который ночью вышел на балкон и не вернулся. А Женя ничего о нем и не спросила, даже не удивилась, что его в комнате нет.

Человек-невидимка, растворяющийся в пространстве последнего этажа дома и посылающий сообщения из ниоткуда. Не мог же он на таком небольшом балкончике спрятаться и просидеть всю ночь, лишь бы ее утром напугать?

Даля выглядывает на балкон, проверить, не там ли вчерашний тип.

Нет. Пусто. На балконе пусто. Растения, которым еще не время цвести, и бамбуковая изгородь, отделяющая этот балкон от соседского.

Ты разве не шагнул ночью в пустоту?

Шагнул. Только не в пустоту. Не хотел тебе мешать…

Ах, мы еще и благородные рыцари!

Зачем ты вчера весь день меня доставал?

А-а! Ты только сейчас допёрла, что это я на тебя хантил.

Что ты на меня делал?

Блюхантинг? В теме?

Троллит. Типа, 2008 год на дворе, пора бы знать, что такое блютус.

Через Bluetooth… — добавляет Джой.

Почему охота голубая? — удивляется Даля. Зря боялась, что насиловать будет? Даже в омут с головой у нее не получается, и омут ее не принимает…

Проехали. Думал, ты из хантеров, поэтому и охоту начал.

Какую охоту? Какие хантеры?

Попутно с перепиской Даля набирает в поисковике и читает: «Блюхантинг — процесс охоты на блютузеров…» Понятнее не становится. Переспрашивать у Джоя не хочется. Он и без того продолжает подкалывать.

Мобильник с блютусом завела, денег не пожалела, блютус включила, а зачем, не поняла…

Ничего она не включала. Новый телефон неслучившийся принц подарил, настраивал кто-то из его клевретов. Кто знает, что еще за программы в нем подключил, может, слежку через телефон организовал.

А где твой мобильник? Ты у меня еще с ночи с экрана пропала…

В унитазе в «Летчике».

Что в унитазе?

Мобильный мой в унитазе. С блютусом и всем прочим. Выбросила.

И денег не жалко? Крутой сотик был. RIP

Не жалко денег. Подарили. Туда ему и дорога.

Подарившему или сотику?

Даля не отвечает.

Выяснили, что Джоя, скорее всего, можно не бояться? Не понятно, куда он ночью делся и откуда теперь переписывается с ней, но не бояться можно. Он не специально выслеживал. Засек своим блютусом Далин телефон и давай заигрывать — и про самбуку, и кто за нее волнуется. Он же полночи на соседнем стуле у стойки бара сидел и мог видеть, что ее мобильный содрогается от неотвеченных входящих и от сообщений.

Стоп. Не сходится.

Послания на мобильный начали сыпаться еще на улице. И даже раньше, еще в троллейбусе, где к ней скрюченная старушка со своим рецептом пристала.

В троллейбусе этого парня не было. Точно не было. Пассажиров было мало, не час пик, она всех запомнила — скрюченная старушка, которая потом дух испустила, две пенсионерского вида тетушки-интеллектуалки обсуждали, что до спектакля хотят зайти еще и в книжный, и еще одна женщина с внуками. И всё.

Не было этого «радостного». А послания были. И в троллейбусе. И после того, как она из троллейбуса вышла и на остановке ждали «скорую».

Стоп. В троллейбусе тебя не было. Как ты меня блютусом достать мог?

Байк.

Ехал на мотоцикле рядом, в зоне ее доступа?

Когда ты в троллейбус садилась, засек. Поймал сигнал. Проверял реакцию.

То есть он через окно видел, как она первое сообщение прочла и испуганно головой по сторонам вертела? Поэтому ей и казалось, что за ней следят.

Потом на светофоре стоял прямо против твоего окна. Решил повеселить.

Да уж, повеселил. И без него тошно было, а от его сообщений совсем хреново стало. Или наоборот — клин клином? Сообщения посыпались, и она так испугалась, что всё случившееся днем забыла. И уже просто боялась.

Ладно, один камень с души упал. Ничего ирреального во вчерашней слежке не было. Джой хотел ее повеселить. Любая мистика всегда имеет вполне логичное объяснение. Вместо реальной слежки нанятых Принцем-Кеном соглядатев и померещившегося Черного человека — обычный блюхантинг.

Посмотрим теперь, как объяснится странное исчезновение этого парня с балкона последнего этажа?

Так куда ты с балкона делся? Перешел в иную реальность?

Сообщение повисает. Ответа нет.

В какой он реальности, человек-радость? И про дочек и жену или не-жену Женю спросить не успела.

Спать уже не хочется. Даля одевается, выходит на кухню.

Женя, прижав плечом к уху телефон, разбирается с какой-то подсветкой в каком-то «втором зале», одновременно держит на одной руке светленькую девочку, которая называет себя Маня, другой рукой наливает кофе и ставит перед Далей чашку, попутно жестами спрашивая, нужно ли молоко и сахар?

Даля машет, что возьмет сама. Не успевает присесть к столу, как другая девочка, темненькая, забирается к ней на колени. Теперь и светленькой Мане срочно нужно с маминых рук перебраться на Далины колени.

Дальше вопросы сыплются с двух сторон одновременно:

— Тя как зовут? Я Аня.

— Она Аня, я Маня. А Даля имя такое?

— А почему вода мокрая?

— А кто родил первого человека?

— А откуда взялась самая первая курица?

— А у меня зуб выпал — смотли! У Ани не выпал, а у меня выпал. Я сказку сочинила. Слушай: «Жил был Язык, он гулял по всем дорожкам во рту. Вдруг однажды идет по знакомой дорожке, а там прохода нет, забор — а это уже новый Зуб вырос!»

— А в Маню Никита на лисовальном клужке влюбился. А в меня не влюбился. Я за Елисея замуз выходить буду.

— А я за Никиту замуз не пойду. Зачем муз нузен, только еду ему готовить!

— А у тебя муз есть?

И что на это ответить? Есть ли у нее муж, Даля и сама не знает.

Знает, что нужно допить кофе, вежливо поблагодарить за гостеприимство, попрощаться и уйти, не злоупотребляя терпением хозяйки, но ни сил, ни желания уходить нет. И идти некуда. Хочется под непрерывный детский шум и визг полжизни так и сидеть в этой чужой квартире, куда ее так случайно привел странный парень по имени Джой, и чувствовать себя как дома.

Как бы исхитриться задержаться здесь еще хоть чуть?

— Ты не очень спешишь? — словно услышав ее мысли, прикрыв телефон рукой, спрашивает Женя. — Последишь немного за этими красавицами? Они уже скоро заснут, спозаранку сегодня встали, но бросать одних нельзя, могут проснуться и набедокурить. Мне бы хоть полчаса поспать. Няню отпустила, вот и расплачиваюсь…

— Посижу-посижу, — машет головой Даля, пока Женя не передумала. — Вы спите.

— И брось выкать. И так себя старой чувствую, а когда мне выкают, совсем хреново становится.

Женя спит, девочки спят, Даля сидит в чужой квартире, в чужой жизни, сидит и смотрит в окно… просто смотрит.

И чувствует, что в последний раз так уютно было еще в детстве, еще при папе, когда у них была семья. Мама рано утром прилетела из очередной командировки, маленькая Даля устроила такой скандал, что ее не повели в садик. Сказали, что она плохая девочка, что не понимает, что мама устала, а она просто соскучилась. Просто так соскучилась по маме, что не могла идти в какой-то там садик. А хотела просто сидеть и смотреть на маму. Просто сидеть и смотреть. Даже наказанная. Мама, наговорившись по телефону, заснула на диване. А она сидела на полу с куклами и смотрела на маму, такую родную и такую чужую маму, свою-свою, родненькую-родненькую.

Больше она маму так не чувствовала. А теперь, когда на чужом диване спит чужая мама, вдруг поймала это забытое детское чувство защищенности.

Ты можешь быть маленькой, пока тебя защищает от мира мама. Она, Даля, маленькой перестала быть в восемь лет. Вдруг поняла, что у мамы в жизни кроме нее есть еще кто-то. Новый муж, потом и новые дети. Как такое можно простить?! Ей нужна была вся мама, целиком. Делить ее Даля не хотела, не могла. И сбежала… Жила ли с маминой новой семьей или с бабушкой, папиной мамой, не важно — она сбежала. И больше никогда не чувствовала себя так просто и спокойно, как тогда на полу перед спящей на диване мамой. А теперь здесь, в чужой квартире, рядом со спящей чужой женщиной, почувствовала себя третьей сестренкой двух девочек.

Почему ей не досталось мамы?

И еще всё время все твердят одно и то же — как ты на нее похожа!

Кто бы ни увидел Далю из давних маминых знакомых, кто бы из ее знакомых ни увидел старые фото молодой мамы, и сразу — как вы похожи! Бесит!

Как можно говорить, что они похожи? Ничего общего! Вообще ничего!

Мать — да, всё больше становится похожа на бабушку, свою маму. Даля помнит ее в возрасте чуть старше, чем мама сейчас. Муж… то есть, ну в общем… сказал, что Даля в ее возрасте будет выглядеть, как она. Комплимент, типа, сделал.

Нет, спасибо! Она в отца! Она вся в отца! И в его маму, Бусю! Если стареть, то только как Буся. Старушенцией с вечно поджатыми от обиды на жизнь губами, как мамина мама, она быть не собирается.

Только как Буся!

Буся всегда была с ней, когда мамы вечно не было рядом.

Буся всегда помнила — не могла не помнить — Далиного папу, своего сына.

Буся не смирилась и до самой смерти верила, что будет день, и он позвонит или войдет в дверь. И уже в больнице прошептала: «Ничего не значит, что я не дожила, ты дождешься отца!»

Буся ждала.

А мать… Как можно ждать и выйти снова замуж? Выйти замуж, значит, саму надежду похоронить.

Ее никогда не было рядом. Никогда.

Подруги с мамами первый лифчик ходили покупать — инициация из девочки в девушку, ей же мать мешок вещей от дочки своей подруги отдала, типа, там же и лифчики есть, неношеные, с этикетками, очень дорогие, кстати.

Жесть!

И месячные когда начались, Буся по дому металась, матери звонила, узнать, где у той прокладки, так она только через час ответила, типа, занята была, когда Буся уже в аптеку сходила — но принесла какую-то безразмерную перину, в Бусины времена прокладок, как она рассказывала, и в помине не было — только вата. Жесть.

Ни первую косметику обсудить, какая больше подходит. Ни потрепаться про ухажеров. Ни рассказать, кто нравится: как расскажешь, ее же вечно нет дома! Она же всегда пять дел одновременно делает и еще злится, что мы с Бусей так не умеем. «Встанет посреди комнаты и по телефону разговаривает!» — как-то жаловалась на Бусю своей подруге мать, прижимая телефон плечом к уху — наушников тогда еще не было, помешивая одной рукой суп и другой отвечая на какое-то сообщение на ноуте.

Всё бегом, всё в запаре, всё по секундам! Ну не умеют они с Бусей так! И не хотят уметь. То есть с Бусей не хотели, теперь она одна не хочет. Так всегда бежать чтобы потом замертво свалиться и выть в углу: «Я устала-как-я-устала-господибожемой-как-я-устала».

Никогда не понимала, бесит мать ее в эти минуты или ей маму жалко. Она же сама виновата: сама бежала и бежит, никто ее не заставляет, и что теперь ныть! На Далино: «Отдохни, возьми отпуск!» — вечно один ответ, что некогда, нужно еще то, то, то и сто пятьдесят раз то сделать. Чай в чашку нальет, и забыла, заговорилась, заработалась, всё остыло, чайник по пятьдесят раз греется. И за рулем — жуть какая — за рулем умудряется всем распоряжения раздавать и на светофорах эсэмэски писать, подождать ее работа не может, пока доедем!

И маме всегда всё не так. Почему такая грязь на кухне? Почему у тебя все разбросано? Почему не помыла за собой ванну? У тебя колготки порванные, поменяй или заштопай! После такого хочется назло ходить только в этих порванных колготках!

Колготки порванные, каблуки на сапогах сбитые, комната неубранная! Единственное, что мама видит. И никогда не видит, что Даля до ее прихода убирала, просто не всё доделала, а мать с порога давай придираться — фррр! Входит, и от нее просто шарашит отрицательной энергией, которой на работе набралась. Пока остынет, домашней мамой станет, Дале уже ничего не нужно, лишь бы ее не трогала.

Как Даля может быть на нее похожа? Да ни за что!

Предать папу, когда он мог быть еще жив! Сколько таких историй, когда люди много лет спустя возвращались из плена. Живые. Их ждали. А она не ждала. Вышла замуж. Всего-то через три года. Когда мама перестала ждать, она убила его. Даже не подумала, как это будет — папа возвращается, а она чужая жена?!

И после этого предательства Даля решила — ну и пусть! Пусть мама живет себе со своим новым мужем, новыми детьми, не нужна она им! Даля будет жить с папой и с Бусей. И папе Дали с Бусей будет достаточно. Или мама уйдет от нового мужа, когда папа вернется? Он ее простит? Не простит! Прогонит! Скажет, надо было ждать. Надо было ждать! Буся и Далька ждали, и я вернулся к ним! Им и втроем будет хорошо. Или простит? И они снова будут жить вместе.

Папа в девяносто четвертом улетел в Югославию снимать документальный фильм о югославской войне. И там вместе с оператором пропал. Просто пропал. Их могли взять в плен и там держать. Он мог потерять память, попав под обстрел, мог не помнить, кто он и откуда. Сколько таких случаев. Как только дома появился компьютер, а с ним и Интернет, Даля столько всего перечитала, столько таких историй собрала! Возвращались люди, попавшие в плен, в рабство, которых кололи такими препаратами, что они всё забывали, но их потом находили или им самим удавалось бежать и к своим семьям вернуться.

Дале тогда было пять лет. Прошло с тех пор без малого пятнадцать. Папа не вернулся. Останки нашли через несколько лет после предательства мамы. Хотя его коллеги говорили, что папа погиб тогда же, когда и пропал. Но им откуда знать? Папа был жив, пока она его не предала.

Если бы мама не предала, если бы ждала — папе удалось бы бежать, и он бы вернулся.

Даля папу почти не помнит. То есть очень хорошо помнит, но только то, что на видео и на фото. Архив большой. Но домашних съемок мало, больше рабочие. С Далей и с мамой немного. Он такой большой и сильный. Даля маленькая. Мама строгая. Вечно хмурая, чем-то недовольная. Это с новым мужем и с новыми детьми она веселая, а с ними строгая. Зачем она вообще за отца вышла и Далю родила, если вечно такая строгая с ними?!

Был бы сейчас папа, и ей было бы к кому пойти. Но идти некуда. Буся умерла. Она была старше другой бабушки, маминой мамы, а ее пережила. Говорила, что пока Даля не вырастет, пока она не будет за внучку спокойна, не умрет. Первый раз Даля привела этого принца из сказки к ним в дом, Буся сказала: «Дай-то бог!» Благословила. И через неделю умерла. Тихо. Во сне.

Не до свадьбы было, но принц из сказки сказал, что так Даля совсем с ума сойдет от тоски, что дата уже назначена, гости приглашены, что Буся благословила и что она точно не хотела бы, чтобы из-за нее свадьба не состоялась. И всё состоялось. А надо было не слушать принца и просто горевать по Бусе, которая своим уходом пыталась эту свадьбу отложить, отменить, только Даля этого не поняла. Совсем пусто стало, когда Буся ушла. Думала, с принцем из сказки станет легче.

Не стало.

Месседжер на компе оживает, Джой на ее последнее сообщение с вопросом, не вышел ли он в иную реальность, отвечает:

:) Абсолютли. Не в реальность — в иную квартиру. Ты не слишком активно бамбуковую загородку изучала.

Даля смотрит на девочек — спят крепко, и осторожно выходит на балкон. Даже не на балкон, а в маленький зимний сад. Правда, немного запущенный. Оно и ясно, с маленькими девочками трудно еще и за зимним садом уследить. Детские игрушки разбросаны. Ветровик болтается на легком майском ветерке, переливаясь разноцветными боками. Только переливается натужно, хвост ветровика застрял посреди бамбуковой загородки.

Ах, вот о чем речь. В загородке есть проход. Даля нащупывает его, раздвигает сухие бамбуковые стебли. Проходит. Продолжение того же балкона. Дверь в другую квартиру. Вот куда исчез ночью «человек-радость». Его бандана на полу валяется около… как правильно называется японский матрас… футон, кажется. И ноутбук на маленьком столике с раскрытым окном их переписки, мигает непрочитанным последним ее ответом.

Был и только вышел? На этот раз куда?

Интересная квартира. На этого типа не похожая. На него больше та комната, в которой она сегодня спала, похожа. А эта совсем другая. Минималистская. С японскими мотивами. Теперь все помешались на японистике и минимализме.

— Думаешь, квартира на меня не похожа?

Вчерашний ее мучитель — или спаситель? — неслышно подходит сзади. Так неслышно, что Даля вздрагивает. Опять ему удалось застать ее врасплох. И мысли ее прочитать.

— Квартира на меня не похожа. Потому что похожа на своего хозяина, моего друга Арату.

— На кого? — переспрашивает Даля.

— На Арату.

— Арата — тоже ник? Ты Joy, он Arata.

— Он Арата по жизни. Имя у него такое.

— Родители «Трудно быть богом» начитались?

— А ты в теме! Стругацких его родители явно не читали. Разве что в японском переводе, если такой существует. Может, Арка подсуетится и сам на японский переведет. Арата — нормальное японское имя. Он в свободное время переводами промышляет.

— А в несвободное?

— Что?

— В несвободное время чем твой Арата промышляет?

— Мир спасает.

— Успешно?

— Когда как.

Вчера еще было так тошно, что готова была на край света, в пропасть, а сегодня что-то поменялось. Странный покой в ней разлился. Спокойно стало, когда рядом со спящей Женей сидела. Счастливые девочки, у которых такая мама… Хотя и Даля в их возрасте, наверное, тоже счастливой была, уже не помнит. Может, будь у этой Жени взрослая дочь, как Даля, она тоже бы ее не понимала…

— Девки мои тебя разбудили? — спрашивает Джой.

«Мои». Значит, две крошки все-таки его дочки? А Женя его жена? Взрослая мудрая жена не ревнует молодого мужа и даже позволяет водить девок домой?

Что же, и не такое бывает. Судя по собственному «идеальному браку», теперь бывает и не такое…

— Они твои дочки?

Смеется «человек-радость».

— Не дочки. Хотя часть моих генов в половине конструкции присутствует… Ох, это сколько уже бьет? В пролёте… Заказчик ждать не будет.

Услышав бой курантов, который в этой квартире доносится с улицы, Джой торопится. Не договорил, ничего толком не объяснил.

— Заказчик — зверь! Вернусь, договорим. Только не исчезай, ок? Хочешь, здесь сиди, если в той квартире девки мешают. Они тайный ход в Араткину квартиру еще не расшифровали. Знают, что я в бамбуковой стенке исчезаю, а как — не понимают. Когда тепло, стоят на том балконе — Манька ревет, Анька бамбук ковыряет, или наоборот. Тем и спасаемся. То я, то ЖЖ, то есть Женька, если работать надо, сюда сбегаем… Дождись.

Скороговоркой выпаливает Джой, уже захлопывая входную дверь. И не просительно, а утвердительно. Дождись, и точка. Послать бы этого Джоя со всем его приказным тоном, да идти ей некуда.

Разглядывает комнату.

Фото. Японец или китаец с русской женщиной, впрочем, раз Джой говорил про японского друга Арату, это, скорее, японец, и надпись, как на старых фото делали «Гурзуф, июль. 1936».

Ноут, с которого Джой утром писал сообщения, сбивается на слайд-шоу и начинает выбрасывать рандомные фото. Раньше Даля любила смотреть, как компьютер причудливо чередует фото из разных времен — школы, летнего лагеря, свадьбы — нет, про свадьбу лучше не надо, от одного слова теперь тошно.

Так и ее ноутбук причудливо извлекает из собственной памяти мгновения Далиной жизни.

Вот она оформляет спектакль маленькой студенческой студии — она и тени, так причудливо и так здорово. Играть с тенями — она живая, а они? Движутся, чувствуют, мыслят.

Вот папа. Даля все его фото сканировала, раз за разом вглядываясь в его лицо — похожа на него? Похожа!

Вот мама. Мама тоже в памяти Далиного ноутбука, только сканировали ее старые фото до нее. Даля злится на себя, злится на маму, но время от времени всё равно набирает мамино имя в поисковике и читает, что о ней пишут, смотрит фотки, какие глаза у нее — уставшие, печальные, радостные? И ее бесит, если глаза у мамы радостные, счастливые. Как это может быть — счастье без папы и без нее?! Бесит, но мамины старые и новые фото всё равно копирует и в отдельной папке хранит. И сплетни всякие про маму читает. Сплетен всё меньше, мама говорит, что перешла в непубличную сферу…

Ладно, поглядим, что чужой комп захочет ей показать, с кем познакомить. Компьютер же сам ей все показывает, а не она в чужих папках роется. Не считается же вторжением в чужое личное пространство просто смотреть на экран.

Женя, совсем юная, с фотокамерой…

Женя снова с камерой с огромным объективом в толпе фотографов-мужиков, аж страшно, что ее, такую хрупкую, сейчас задавят…

Опять Женя с дочкой. Ой, нет, кажется, это не дочка. Да, это мальчик. Совсем непохожий на девочек, которых Даля видела утром. Или на Маню немножко похож?

— Димку маленького разглядываешь. Да, они с Маней похожи. — Женя внезапно заходит с балкона. — Он до семи лет такой же белобрысик был. Потом потемнел. Или не потемнел? После его экспериментов разве поймешь, что у него за цвет волос — и фиолетовым был, и дреды по году носил, как только все волосы не выпали, и налысо брился.

— А Димка — это кто?

— Димка? — Женя удивленно смотрит на Далю. — Разве тебя не Димка привел? Я думала, ты очередная выходка Джоя…

— Джоя… Да, сказал, что он Джой.

— А имя назвать забыл? — догадывается Женя. — Высокие отношения. Димка его зовут.

Дале отчего-то ужасно неприятно, что Женя подумает, что Джой, который на самом деле Димка, привел ее, как приводит разных девушек. Женя подумает, что и ее можно так привести. Хотя вчера он ее так и привел. Разве вчера она не была на всё готова! Разве не решила, что чем хуже, тем лучше! И еще не известно, чем бы всё закончилось, если бы Димка-Джой не исчез на балконе, а полез к ней, как лезут к девицам, которых приводят из бара ночью в свою спальню.

Но сейчас ей не хочется, чтобы Женя так думала.

— Я не… Джой, то есть Дима не… Вы не подумайте… Не подумай…

— Брось оправдываться. Это не я такая продвинутая мамаша, просто знаю, что в действительности всё выглядит иначе, чем на самом деле.

— Лец… — Даля угадывает фразу Станислава Ежи Леца.

— Умница, — одобряет Женя. — Всё часто совсем не так, как кажется со стороны. И это сакральное знание и позволяет не зарабатывать инфаркты, когда по утрам из комнаты сына выныривают девицы. Чаще всего разные. Иногда и по несколько штук. Не всё то, чем кажется.

На собственном опыте нынешней ночи, да и на опыте своего блистательного замужества, Даля готова подтвердить, что всё именно так. Но вслух спрашивает:

— Сына? Разве у ва… у тебя не дочки?

— Дочки — это мелкие, а старший сын — Димка. Он же Джой.

— Джой твой… ваш сын?

Женька, конечно, старше Джоя. Это Даля еще утром поняла. Но что Женька его мама — и в голову не пришло. Думала, прикол такой, выйти замуж за молодого и всё ему прощать. В свои… сколько же ей? Наверное, не меньше сорока, ведь Димка-Джой явно старше Дали, значит, даже если Женя рано его родила, ей уже около сорока. Или даже больше. Как маме.

— Думала, это Маня у тебя на руках…

— Еще недавно все думали, что я юна и прекрасна, пью кровь нерожденных младенцев, оттого и выгляжу девочкой. Но две орущие по ночам девицы после сорока обходятся внешности куда дороже, чем один сын в девятнадцать. С Димкой я сессии сдавала, диплом писала и много чего успевала, даже без памперсов, детского питания и нянь. Теперь от недосыпа старею на глазах. Здесь свет просто хороший. Лика[9] — это подруга моя, дизайнер, свет такой волшебный сделала, что в этом свете я еще за Димкину девушку сойти могу.

— Я тебя… вас… тебя за его жену приняла. Или не жену, или в общем, ну, раз дети, значит, за жену. Еще подумала: жена с детьми, а он первую попавшуюся девку в дом привел.

Женя смеется:

— Ладно, первая попавшаяся девка, пошли.

— Куда?

— Помогать будешь. Кураторша из галереи час уже звонит, требует, чтобы я спустилась, с каким-то посетителем поговорила. Как я понимаю, спешить тебе некуда.

Даля неловко пожимает плечами.

— Некуда, — констатирует Женя. — Что-то у тебя случилось. Димка «первых попавшихся» без ярко выраженных сексуальных намерений в дом не приводит. Для сексуальных намерений у него обычно «болонки» или «газельки», которые утром исчезают быстрее, чем он успевает проснуться. Не знаю, как он их так муштрует, но завтракать нам вместе приходится редко, или они сами боятся, что заставлю их Маню и Аню кашей кормить… В общем, под эти категории ты не подходишь. Остается категория спасаемых, которых Димка подбирает, когда спасаемым идти некуда.

— Некуда, — эхом повторяет Даля. Спохватывается. — То есть у меня бабушка есть… Была, умерла недавно, а ее квартиру сдали. Мама есть… где-то. Ах, да, еще муж…

— Даже муж?

— Ну… не совсем муж… Совсем не муж, как выяснилось.

— Ладно, с твоими родственными связями разберемся позже. Если нет планов на сегодня, тогда пошли. Двоих девиц в поле зрения держать и делами заниматься в галерее немыслимо. А к трем фотографы приедут, экспозицию снимать. Поможешь?

И так тепло и спокойно становится, что из этой «чужой жизни» ее не выгоняют, что приглашают этой жизнью пожить. Так хорошо. Впервые за сутки и еще три часа. Самые гнусные сутки и еще три часа в ее жизни.

— Идти куда?

— Вниз. У меня там галерея. Нужно спуститься.

— Галерея?

— Да. На первом этаже.

Пока, быстро одев девочек, спускаются, Женя объясняет, что прежде на месте галереи был магазин.

— Чего в нем только не продавали. И «Мясо-Птица» назывался, и «Канцтовары». Потом закрашенная белой краской витрина долго пугала проезжих-прохожих, покупатель никак не находился. Ясное дело, помещение в центре, ценник зашибись, а толку!

Женя машет рукой.

— Как парковку в нашем проезде запретили, покупателей совсем мало стало. Пешеходы с двух выходов из метро идут в разные стороны, а мы ровно посередине. Но когда от своих материнских обязанностей окончательно озверела и поняла, что еще день в роли идеальной мамаши, и меня парализует, я этот первый этаж и купила, и сама не знала зачем. Лика, подруга, сказала: «Фотогалерею сделаешь», я фотограф, — поясняет Женя. — Я и сделала. Потом расширились, теперь разные выставки проводим, и фото, и дизайн, и современное искусство, и не только современное. Еще одну галерею в Питере купила. Лика сейчас отделку заканчивает, надо и туда ехать.

Несколько шагов отделяют этот подъезд и двор, превращенный, как все московские дворы, в плотно набитую парковку, от фасада дома, где находится вход в Женину галерею. Вчера на ее фоне трагедия с умершей старушкой из троллейбуса разворачивалась. А потом ночью они с Джоем проходили мимо, и Далю пугали тени в огромных витринах. Но она и не думала, что утром в этот театр теней войдет, да еще и вместе с хозяйкой.

Витрины снова призрачно белы, не настала еще снова ночь, когда из этой белизны возникают тени.

Но тень возникает прежде ночи.

Тень черного человека… Который на остановке наблюдал… за… умершей старушкой?

Снова на той остановке, заглядывает в витрины галереи.

Тень или явь?

Чернявенькая Аня вертится у Дали на руках и вдруг как заревет.

— Стлашный дядя!

— Тебе показалось! Показалось! Видишь, никого нет!

Даля пытается успокоить девочку. Но сама боится больше нее.

Карлица так Карлица.

Прежде при дворе таких, как она, говорят, было много. До сотни доходило.

— Путались везде под ногами! — говорит ее обожаемая Герцогиня.

Диего, сеньор Веласкес, придворный художник, рисовал их и на портретах с Их Величествами, и с инфантами, и самих по себе. Некоторые из картин Карлица видела в его большой мастерской в дальнем левом крыле дворца.

Было много, стало мало.

Последний из «таких, как она» любимцев двора, Франсиско Лекано, почил в свои юные двадцать два года, ненадолго пережив своего хозяина инфанта Бальтазара Карлоса.

«В свои юные» — для любого другого. Но не для карлика.

«Такие, как она», ей сказали, живут недолго. Намного меньше обычных людей.

Значит, за это «не долго» ей нужно всё успеть!

Такие, как она, бывают пажами — кто лучше них пронесет шлейф!

Такие, как она, бывают шутами — кто еще правдой насмешит суверена до слез!

Такие, как она, бьют в колокола, дудят на турнирах в рожок, удерживают коней и снова и снова смешат хозяев и гостей.

Но она смешить не намерена! Не намерена быть пугалом. Или шутом.

Она намерена быть!

И значить! Много значить при дворе! Не меньше, чем ее обожаемая Герцогиня.

Она намерена быть!

Это пока они все говорят: «Карлица». Потом скажут: «Первая Карлица». «Первая Карлица королевства».

А после и привыкнут. Про ее размеры забудут. Как забыли про костяную ногу и стеклянный глаз героя взятия Бахараха Дона Родригеса.

Забудут, что она карлица. Она заставит их забыть. И останется просто — Первая!

С ней, Лорой, Герцогиня всегда надменна и строга. Хоть и рассказывает всем и каждому, что «со своей мартышкой она почти как с родной дочерью, если не лучше».

Впрочем, дочери у Герцогини нет, как нет и сына. Детей герцогской чете бог не послал. Всем Герцогиня рассказывает, что она верх заботы и ласки. И сама в том уверена. Но Карлица чувствует от нее только надменность. И пахнущие тальком нижние юбки, меж которыми она быстро учится семенить или бежать в такт шагам Герцогини.

Придумала этот трюк сама Герцогиня. Как розыгрыш для большого королевского бала: что ее Лора, ее мартышка, в самый интересный момент выскочит из-под ее фижм и устроит представление для Его Величества Филиппа IV и Её Высочества Марии Терезии.

Из покоев почившего инфанта Бальтазара принесены специальные узкие штанишки, и белошвейке задано до заката сшить такие же штанишки наподобие мальчиковых, чтобы не мешались при ходьбе под фижмами.

Они даже порепетировали с Герцогиней, и Лора быстро поймала ритм. Научилась семенить точно в такт шага. Высочайшая сеньора даже изумилась:

— De tal palo, tal astilla… — как-то странно обмолвилась Герцогиня.

«Яблочко от яблони». При чем здесь яблоки, отцы и сыновья, Лора не поняла. Но нырнула под фижмы Герцогини. И семенила ее шагу в такт.

Его Величество и Её Высочество были в восторге, только страшный Бастард, Сицилиец, стоявший за троном, был всем недоволен и страшно скалил зубы. После того как Карлица выпорхнула из-под юбок Герцогини, пажи принесли и надели на нее ее собственные фижмы, куда меньше детских, какие носит десятилетняя инфанта, после чего она еще и начала играть на лютне.

Его Величество громко смеялся и даже закашлялся — «португальский портвейн ни в то горло пошел!». И инфанта весело подхихикивала.

Позже Герцогиня повторила эту шутку еще несколько раз, пока ей и всем вокруг не надоело. Но Лора к тому времени уже научилась так ловко и незаметно забираться под фижмы и двигаться с гранд-дамой в такт, что всё чаще стала делать это и в дни забав, и в дни интриг. Что, впрочем, неразделимо.

Сшитые по меркам пятилетнего принца штанишки ей по-прежнему впору. А рост ее так и остается ровно по пояс Герцогини. И весом в ее годы она не более откормленного домашнего кота.

Инфанта Мария Терезия — единственная оставшаяся в живых из всех королевских детей. Пятеро ее братьев и сестер родились мертвыми или не прожили и дня. Еще одна инфанта, тоже Мария, — Мария Анна Антония — прожила без малого год и отдала богу душу. Но самое страшное и для всего двора, и для Короля, и — главное! — самое страшное для ее Герцогини — три года назад скончался наследник престола шестнадцатилетний Бальтазар Карлос.

Наследник должен был скоро вступить в брак с Марианной, дочерью императора священной Римской империи Фердинанда. Мало, что им обоим Хуана Безумная пять раз прабабка, так и дед и бабка у них общие — мать Марианны и отец Бальтазара родные брат и сестра. На то они и Габсбурги! На ком же им еще жениться, как ни на своих!

Про Хуану Безумную при дворе ходят легенды. Страшилки, которые рассказывают непослушным детям на ночь и после которых не уснуть.

— Жила Хуана Безумная лет сто тому назад, а может, и больше. И была королевой хорошей. Да только после смерти любимого мужа Филиппа Красивого тронулась умом.

В своих тайных перемещениях по королевскому дворцу Карлица пробирается в покои инфанты Марии Терезии и, спрятавшись под креслом, слушает, как той читают или рассказывают сказки на ночь.

— Хуана была добрая королева. Родители ее Фердинанд Второй Арагонский и Изабелла Кастильская были собирателями испанских земель, прекратили междоусобицу. И жить бы всем долго и счастливо, как девятнадцати лет от роду умирает их единственный наследник, любимый старший брат Хуаны, тоже Хуан Астурийский.

— Ох! — вздрагивает юная инфанта. Но чтица-рассказчица — lectora страха девочки не замечает, продолжает:

— Законной наследницей трона становится старшая сестра Хуаны Изабелла. Но и та через год умирает родами. А сын ее и следующий наследник сразу двух — по матери испанской и по отцу португальской — корон, младенец Мигель отдает богу душу еще через два года.

— Я тоже умру?! — всхлипывает испуганная Мария Терезия.

— Не умрете, Ваше Высочество! Бог милостив! Еще и наследницей станете, как наследницей стала Хуана. Других законных детей у вашего отца, нашего короля, нет.

— Что такое «законных»? — спрашивает девочка-инфанта. Но lectora от недетского вопроса отмахивается.

— Слушайте лучше, Ваше Высочество, дальше. Наследники умирают один за другим. О странностях нашей Хуаны при дворе уже ходят слухи. А тем временем умирает ее мать. Умирает муж. И дело совсем плохо. Еще и ходят слухи, что мужа отравил ее родной отец Фердинанд!

— Моего мужа отец Король тоже отравит? — боится девочка.

— Конечно же нет! Король наш добрый. Наверное. Вы слушать дальше будете или задую сейчас свечи, и спите в темноте!

— Не надо в темноте! Дальше рассказывай.

— Дальше Хуана с гробом мужа ездит по всей Кастилии и не дает придать его тело земле. Гроб то и дело вскрывает, чтобы полюбоваться на почившего супруга…

— О боженьки! Как страшно!

— Не бойтесь, Ваше Высочество! Давно это было! Теперь Хуаны той нет.

— Но она нам родня?

— Мне нет, кровью в королевский род не вышла. А вам родня. Сколько-то раз прабабка.

Спрятавшаяся под креслом в опочивальне инфанты Карлица тихо выдыхает. Хорошо, она сама не королевской крови, и вообще неведомо какой крови, но хотя бы безумная Хуана ей никто. А зареванная инфанта никак не может утихнуть, всхлипывает и причитает.

— Не хочу Хуану в родню! И в наследницы не хочу! Не хочу в наследницы! Страшно.

И инфантам бывает страшно.

Что хорошего в этой королевской власти? Вот любимая тетка короля Изабелла Клара Евгения, чей портрет висит в королевских покоях. Ничего хорошего в ее королевской жизни где-то там в Габсбургских Нидерландах не было. Карлица у разных людей про нее спрашивала, и у Герцогини, и у Герцога, и у прислуги.

Дед Его Величества Филипп II выдал свою дочку Изабеллу замуж за выросшего при его дворе эрцгерцога Альбрехта. И в качестве приданого отдал молодым испанские провинции Нидерландов, но пришлых королей встретили там не с распростертыми объятиями.

Молодые обосновались в Брюсселе, и под их властью был уже только юг, а север Нидерландов, считай, отделился и не признавал власти Изабеллы и ее мужа, сколько те ни старались провести мирные переговоры.

Наследников у них не было. Муж умер, королева до конца жизни облачилась в траур. Испанские Нидерланды после ее смерти должны были снова отойти испанской короне. Тот самый Оливарес, которого ее обожаемая Герцогиня называет «всесильным Первым министром, какому нынешние не чета», вынуждал уже ставшего королем Филиппа IV к решительным военным действиям. Изабелла назначила своего придворного художника Рубенса посредником в переговорах, но результата они не принесли.

Умерла тетка короля в далеком городе Брюсселе такой же нелюбимой, какой туда и приехала. Остался только ее портрет в покоях Его Величества — не того художника и переговорщика Рубенса, другого местного художника, Адриана Брауэра.

На портрете Изабелла Клара Евгения в лучшие свои годы. Красивая и счастливая, в наряде с роскошной мантией и с тремя кольцами на правой руке, складывающимися в одно и отличающимися лишь цветом камней — желтым, красным и синим. Два из них — с желтым и красным камнями — теперь всегда на руке Короля, третьего, с синим камнем, Карлица не видела. Подарил ли Король какой-то из фавориток, или тетка пожадничала, в могилу с собой унесла, не знает. А историю тетки Изабеллы Карлица запомнила.

Ничего хорошего в самой королевской власти нет. Куда как лучше невидимо самими королями управлять. Только этому научиться надобно.

И Карлица учится.

Уроки придворной жизни Карлица постигает в двух классах одновременно.

В первом — прилюдно в своих собственных, почти кукольных широких фижмах и в отстукивающих по полу барабанную дробь туфельках на очень высокой деревянной подошве, чтобы хоть немного выше казаться, но и на колодках, больше похожих на орудие пыток, чем на туфли, она дышит всем в пупок.

В другом классе — босиком, в тоненьких мальчиковых штанишках между юбками Герцогини. Ступни после этого грязные, пол во дворце редко кто дочиста метет, иной раз можно ногу о брошенную кем-то в углу кость или осколок разбитого бокала поранить, но оно того стоит.

В первом из ее классов постижения таинства интриг Герцогиня «свою мартышку» не замечает. Как не замечают папильона. Или банкетку, которая ничего не смыслит в важных делах. Не может же мебель мыслить! Так и Карлица мыслить не должна.

Но в этих очных классах только начальные знания. Самые важные заговоры и интриги не плетутся прилюдно. Свои университеты можно пройти только между ног покровительницы.

Так Лора и растет под фижмами.

Точнее, не растет. Год. Два. Еще несколько. Не растет.

Когда свет высоких окон Эскориала подсвечивает прозрачные ткани и пробивается сквозь тончайшую, фламандского кружева нижнюю юбку, Карлица видит живот, ноги и то, что между ног Герцогини. Густые темные заросли. У нее самой таких зарослей нет. И всё, что должно быть женское, у нее как игрушечное.

Стыд от своей неполноценности не сравним ни с каким другим стыдом. Когда Герцогиня, не замечая ни ее, ни прислужниц, ни папильонов, принимает ванну или переодевается и из жесткого корсета вываливаются две пышные груди с круглыми темными сосками размером с яблоко, Карлица испытывает жгучий стыд. За то, что она сама не такая.

Смотреть в зеркало на себя голую Карлица не решается. Ни разу не видела себя в полный рост без одежды — со стыда бы сгорела. Нагота — это стыд! В той старой серой жизни их били плетками, заподозрив, что кто-то за кем-то во время справления нужды подглядывает.

Всё, что Карлица видит, наклонив голову вниз — соски размером с незрелую горошину. И всё.

Она ждет.

Скоро-скоро придет время, и груди у нее вырастут. Такие же пышные, как у Герцогини. С ее телом такая грудь будет смотреться еще пышнее.

Ростом ее господь обидел, но груди-то от роста не зависят. У карлиц бывают груди. Пробираясь в мастерскую придворного живописца Диего, сеньора Веласкеса, она видит на картинах не только Его Величество, покойную королеву и повернутый к стене портрет некогда всесильного первого министра Оливареса, но и портреты разных карлиц.

Груди других карлиц на их портретах вызывают у нее интерес больше, чем всё остальное. Груди у них есть. Едва ли не больше, чем у самой Герцогини.

У них есть! И у нее будут! Все говорят, вот придут крови, и груди вырастут. Нужно только подождать.

Обидел господь телом. Но вернул разумом и хитростью. И жаждой учиться. У такой искусной мастерицы интриг, как ее Герцогиня.

Если она хочет стать Первой с большой буквы, самой большой вне зависимости от роста Придворной Дамой, ей надо знать всё, что творится во всех покоях дворца!

Научиться легко, как в двери заходить под любые фижмы и выбираться из-под них. Двигаться шаг в шаг. Не дышать Герцогине или другой, еще более важной даме в пупок. Не глотать шумно. Не чихать от пыли, поднимаемой юбками. Не кашлять. Даже сердце свое ей нужно научить громко не стучать.

На ее счастье, эти новомодные фижмы настолько неудобны, что дама и сама не понимает, что ей мешает — жесткий каркас шириной в два паса или запутавшаяся между ног карлица.

Карлица сама терпеть не может свои фижмы для парадных выходов в свет. Но Герцогиня требует быть при полном параде, когда берет ее с собой, и приходится испытывать все эти муки. Благо под ее фижмами не поместится даже кошка, разве что мышь.

Герцогиня как маршал на поле битвы. Выстраивает свои войска в нужную диспозицию. Герцог плетется в арьергарде, чтобы выступить на переднюю линию и возглавить атаку, когда его госпожа скажет. А она скажет! Только прежде свою линию обороны идеально выстроит. И передовые отряды для атаки подготовит. И лазутчиков в стан врага зашлет.

А лучший лазутчик кто? Конечно же она, Карлица! Незаметная. Как пустое место. Кто заметит Карлицу!

— Я буду заходить в нужные мне кабинеты и покои. Садиться в кресла или на диваны. И вскоре уходить, а позже возвращаться.

Учит «свою мартышку» Герцогиня:

— Тебе нужно незаметно под кресла-диваны перелезть и сидеть там, пока я снова не приду. И слушать! Всё внимательно слушать. Запоминать, а после мне слово в слово передавать.

Так Карлица узнает, в какой части дворца метут полы лучше, а где ковры не вытряхиваются веками: искусство не чихать от вони и пыли ей приходится возвести в абсолют. Даже если очень чихнуть хочется.

Учится тереть переносицу, зевать, проглатывать чих, подавлять его в горле. Много чего еще учится делать со своим организмом, чтобы он не выдал своего присутствия.

Превращаться в неодушевленный предмет. Лишнюю ножку от дивана или кресла.

Долго сидеть без воды.

И без обратной надобности.

Не мерзнуть.

Не плавиться от зноя.

Превращаться в слух.

Всем своим тельцем превращаться в слух, чтобы потом всё дословно пересказать Своей Обожаемой Герцогине.

Или не всё пересказать… Но об этом она подумает после.

В первый раз Герцогиня ловко «забывает» «свою мартышку» в Приемном Покое, через который каждое утро проходит в Королевскую Опочивальню и выходит из нее. Забывает на обратном пути. До этого замершая под фижмами герцогини Карлица слышит, что Его Величество в это утро не в духе.

Гонит из постели очередную фаворитку:

— Вон отсюда пошла!

Орет, что есть мочи:

— …Презренные бездельники!

— …Мне одному есть дело до великой империи!

— …Торгуете моими секретами! Продаете мои тайны врагу!

— …Всех изгоню!

В дырочку в юбке Герцогини не видно, на кого именно так зол король, но летящий над головами тяжелый подсвечник Карлица заметить успевает. И услышать, как с тупым звуком удара хлыста о перину мраморный подсвечник приземляется кому-то в голову. Или в жабо.

— Изгоню! Вон изгоню! И не делайте вид, что не поняли, кому я это говорю! Прекрасно все поняли! Негодяи! Предатели! Под суд инквизиции отдам!

Еще через несколько страшных королевских рыков все и каждый, трясясь от страха, мелкими шажочками задом пятятся из опочивальни.

И Герцогиня пятится. Ловко даже задом, не споткнувшись о порожек, отступает в приемный покой и… падает на диван, изображая обморок. Предварительно боднув ногой Карлицу — пора перебираться под диван.

В Приемном Покое Его Величества без приглашения сидеть нельзя. Даже в обмороке.

Пухленький мужчинка перепуганно и суетливо приказывает гвардейцам дать обморочной дамочке воды, нюхательной соли, обмахнуть веером и… проводить Герцогиню и скачущего вокруг нее Герцога в их покои. Не ровен час, Его Величество выйдет! Непрошенных гостей в Приемном Покое быть не должно! Не можно!

Герцогиню с Герцогом из приемного покоя выводят, а Карлица остается сидеть под диваном, куда успела ловко перекатиться из-под фижм.

Накануне ее обожаемая Герцогиня предупреждала, что под диваном сидеть придется долго. Очень долго. Она, добрейшая Герцогиня, жертвуя собой, будет стараться вернуться за «своей мартышкой» ближе к вечеру, но в Приемный Покой ее могут не впустить.

Так что с вечера не пить, не есть! Терпеть. Терпеть. Терпеть!

И слушать! Чтобы в точности донести Герцогине, кто на чьей стороне.

Правит всем в Приемном Покое тот самый пухленький мужчинка, который не давал Герцогине долго здесь сидеть.

Главный Церемониймейстер. Который и распахивает Королевский балдахин после первого шевеления Его Величества, и после сего ритуального акта сразу же из опочивальни исчезает — так по утреннему церемониалу положено. Кто и когда церемониал ввел, не помнит никто. Но положено. И Главный Церемониймейстер зорко следит за тем, чтобы всё было «как положено»!

Все дела он вершит молча — в Приемном Покое всё делают молча, не приведи господь Его Величеству помешать!

Главным Церемониймейстером он стал недавно. Герцогиня с Герцогом, что ни вечер, обсуждают этого выскочку — десятилетиями ходил во Вторых Секретарях, даже до Первого дослужиться не надеялся, как вдруг прошлым летом разом всё произошло. Тогдашнего Главного Церемониймейстера хватил удар. Во время приема. Как стоял, так и крякнул, обмочился прямо посреди тронного зала, и осел. А через полгода и поставленный на его место Первый Секретарь со своего золотого пьедестала слетел. Со страшным треском.

— Зарвался.

— Власть в голову ударила!

— Заговорить с Его Величеством осмелился, когда его никто не просил!

— Да еще и в День Полнолуния!

А всем при дворе известно, что за страшный день — Полнолуние и дни вокруг! Весь двор ведет лунный календарь, радуясь нарождавшемуся месяцу и с ужасом взирая на толстеющую день ото дня ночь от ночи Луну.

Всему двору известно, что в дни Полнолуния вести себя нужно еще покорнее. В тысячу раз покорнее. Тише воды, ниже травы… А этот…

Ее обожаемая Герцогиня в оценке столь быстро свалившегося с вершины придворного категорична.

— Интриги плести не умел! В союзы вступил не с теми! А без нужных союзов при дворе не прожить. Ему елея в уши люди Второго Первого министра налили, он и поверил.

— Что ж ему, с Первым Первым союз заключать было надо? Он из другого стана. Первый Первый для него из стана врага, — пожимает плечами Герцог.

— Ради дела я заключу союз не только с человеком из стана врага, а с самим врагом! — решительно рубит воздух рукой Герцогиня. — Для дела врагов и друзей нет! Только союзники. И только на время. Для дела сильный враг лучше слабого друга!

Так Карлица усваивает еще один урок. Даже два.

Сильный враг лучше слабого друга.

Интриги нужно уметь плести.

Она будет учиться интриги плести! Ей тоже может выпасть шанс. О котором она теперь не может и мечтать. Мечтать не может, но готовой к нему быть должна!

Так и бывший Второй Секретарь, а ныне Главный Церемониймейстер мечтать не мечтал, но планы строил. Как отомстит всем и каждому, кто не выказывал почтения или ставил его ниже себя. Как перекроет все пути к Его Величеству, кроме пути через Приемный Покой. В котором будет править он. И ведь правит же!

Под низеньким диваном ни пошевелиться ей, ни повернуться. Ноги затекли, тысячи иголок в них, но Карлица вся превратилась в слух.

У нового Главного Церемониймейстера большая власть, скрючившись под диваном, понимает Карлица. Все пути к Его Величеству лежат через Приемный Покой. И ни одна интрига без его участия не пройдет, вот почему ее обожаемая Герцогиня в первую очередь «забыла» ее именно здесь.

Перед Главным Церемониймейстером лебезят здесь все. Даже Тощий Маркиз, который до своей ссылки в упор тогдашнего Второго Секретаря не видел, смотрел сквозь него и не стеснялся при нем рыгать, теперь, выходя из королевских покоев позже других («Как удается ему всегда получить тет-а-тет?! Опять что-то в клювике из стана Фердинанда принес!» — возмущается ее обожаемая Герцогиня), заливается соловьем.

— Его Величество меня сегодня еще пригласит! — то ли утверждает, то ли вопрошает Тощий Маркиз. Зная, что без Главного Церемониймейстера это приглашение ему не получить и в Королевские Покои минуя Приемный Покой не попасть.

— Пренепременно доложим, как пригласить изволят.

И Толстый Кардинал, выходящий за Тощим Маркизом следом, выказывает не свойственную его дородному телу юркость в желании Главному Церемониймейстеру угодить.

— Его Величество изъявил желание сегодня молиться за продолжение рода! И нынче посетит королевскую часовню.

— Пошлем гонца, как только Его Величество выходить изволят, — монотонно кивает тот.

Главный Церемониймейстер лучше других знает, что «Его Величество обещал позвать» и «Его Величество позвал», «Его Величество обещал прийти» и «Его Величество пришел» — это две большие разницы. Entre lo dicho y lo hecho hay un buen trecho — между сказанным и сделанным, путь, как известно, немалый.

Между одним и другим могут проходить часы. Дни. Недели. И годы.

Бесполезно уверять Главного Церемониймейстера, что «Его Величество меня вот-вот с минуты на минуту пригласит, я здесь на краешке стула посижу».

Не посидите!

Никто не посидит!

Главный Церемониймейстер знает свое дело.

Если Его Величество, выходя из собственных покоев, вдруг застанет в приемном покое кого-то, кого не приглашал, или приглашал, но забыл, а теперь видеть не хочет, Его Величеству придется изображать добросердечного монарха, пекущегося о делах страны и своих подданных и выслушивать случайно не вытолкнутого из Приемного Покоя просителя.

Потому что он милостивейшим монархом должен быть. Заботливым. И добрым. А злым должен быть Главный Церемониймейстер, не допускающий пред ясны очи Его Величества никого.

Надо будет, Его Величество сам пригласит. И тогда явиться нужно будет быстрее ветра. Добежать из дальнего конца дворца, из королевского сада, вернуться из города быстрее любого гонца, не приведи господь кому-то не вовремя выехать из дворца. Ведь пока бежишь, Его Величество может переспросить, где же ты? И вознегодовать. И больше не принять. Или принять, но в другом настроении, раздосадованный вынужденной проволoчкой.

Власть над теми, кто столько лет не видел в упор бывшего Второго Секретаря, дает нынешнему Главному Церемониймейстеру невиданное наслаждение!

Никто не может пройти к Королю минуя его! Все лебезят! Все стелются! А какие дары отовсюду несут!!!

«Перед Главным Церемониймейстером нужно стелиться, — понимает Карлица. — Но стелиться, когда он стал уже ГЦ, если прежде не видел его в упор, поздно», — делает она собственный вывод.

Стелиться и дружить нужно с теми, кто теперь на вторых ролях. И на третьих. И на четвертых. Кого не видно и не слышно. Но кто, придет время, выйдет из тени. И все припомнит всем — и презрение, и дружбу.

Дружить сейчас нужно с теми, кто будет стоять на пути в королевские покои лет через десять. Или через двадцать. Или через тридцать, но до этого она, Карлица, не доживет. Но пока живет, она начнет дружить. Смешить, угощать, развлекать тех, кого теперь не замечают все эти вельможи, озабоченные только собственной важностью в глазах короля.

У Главного Церемониймейстера есть его помощники. Много помощников.

Самый младший из всех младших секретарей — Фернандо. Тишайший из тишайших. Вернейший из верных. Но всматриваясь сквозь прорезь юбок Герцогини или вслушиваясь из-под дивана, следя за каждым шагом, каждым словом Главного Церемониймейстера и всегда следующего за ним тишайшего секретаря Фернандо, Карлица улыбается — будет и на его улице праздник! А гуляя по дворцу не тайно под чужими фижмами, а явно, в собственных фижмах, она всегда улыбается мальчику-секретарю Фернандо. Угощает вкусностями с герцогского стола.

Придет время, и мальчик-секретарь будет ей полезен. Очень полезен. Время придет.

Под диваном в Приемном Покое приходится сидеть до вечера. Потом до следующего утра. И еще дольше — утром другого дня к церемонии пробуждения никого не допускают:

— Его Величество изволили лишь под утро уснуть. Важнейшими государственными заботами заняты были…

Карлица знает, какими важными государственными заботами был занят Его Величество, что всю ночь не мог заснуть: изгнанную прошлым утром из постели фаворитку к вечеру заменила другая. Или третья. Или четвертая — Карлица со счета сбилась, сколько девичьих и женских поп шмякались на диван, под которым она сидит, а между их появлениями тишайший мальчик-секретарь Фернандо с другим таким же тихим секретарем, стоило Главному Церемониймейстеру на минуту отлучиться «по собственным надобностям», обсуждали, что Его Величество новую фаворитку выбирать изволит.

И только далеко после полудня задремавшая Карлица чувствует удар в бок ногой в резной туфельке. К позднему пробуждению короля Герцогиня прибежала первой и готова «свою мартышку» из заточения вызволить. Только затекшие ножки не слушаются Карлицу. Разогнуть их и перебраться под фижмы Герцогини не получается.

Герцогиня роняет платок, сгибается в три погибели, уже рукой и ногой толкает Карлицу под диваном. Но ей никак не встать.

Сидеть на диване Герцогине дольше неприлично, ее почти выталкивают в опочивальню, где Его Величество изволит пробуждаться. А у Карлицы под диваном слезы текут.

Что, если она теперь останется здесь навсегда?!

Что, если ее найдут?!

И изгонят из дворца?!

Или отдадут под Суд Святой Инквизиции как шпиона, найденного в королевских покоях?

Что, если ее найдут?!

Паника страшнее боли. Тысячами иголок пронзает и тощие ножки, и всё ее существо.

Что, делать?! Что ей делать?!

Ноготками вонзается Карлица в свои ступни и икры. Трет. Царапает. Снова трет. И снова царапает до крови. Лишь бы ноги начали что-то чувствовать. Пусть даже боль. Лишь бы стали ее слушаться ноги. Лишь бы дали отсюда выбраться и уйти.

Только как уйти?

Ноги чувствовать она начинает. Боль нестерпимая. Но она терпит и дальше вонзает в кожу свои ноготки.

Ноги чувствовать начинает, еще немного, и сможет встать. Но ее обожаемая Герцогиня не сможет забрать ее отсюда!

Два раза за два дня уже присаживалась на диван в Приемном Покое. Третий раз не станет так рисковать, навлекать на себя немилость Главного Церемониймейстера. Рисковать таким союзом ради Карлицы она не станет. Если Лору здесь найдут, скажет, что ее непослушная мартышка от нее сбежала, неведомо как оказалась в святая святых и надо ее со двора гнать — карлицей больше, карлицей меньше…

Если ее обожаемая Герцогиня не сможет ее сегодня отсюда забрать, до завтра ей под этим диваном не досидеть. Еще через день на ноги она уж точно встать не сможет…

Но как ей выбраться?

Выбраться как?

Ритуал пробуждения сегодня короткий.

Из-под дивана видны быстро-быстро двигающиеся к выходу из приемного покоя ноги. Много ног. Много-много ног. И много широких юбок.

Все без остановки идут к выходу. Юбка Герцогини из итальянского шелкового бархата шуршит среди них. Мелькает. Была и нет!

Всё. Мимо прошла.

Ее обожаемая Герцогиня прошла мимо!

А она, Карлица, осталась под диваном. С разодранными до крови ногами и в позе, в которой до следующего утра не продержаться.

Еще и живот от страха стало сводить. Она ничего не ела и не пила, и теперь живот сводит, как когда-то в ее старой серой жизни. Еще чуть, и ее тошнить начнет прямо здесь, под диваном в Приемном Покое Короля!

Короля, который только что сам вышел в этот Приемный Покой!

Карлица узнает голос Его Величества. И голос еще какого-то сеньора, не успела разобрать какого.

Его Величество вышел в Приемный Покой. И… сел на этот самый диван, под которым она уже вторые сутки в заточении. Диван прогнулся под немалым весом короля и вдавил голову Карлицы почти в пол. Хуже не бывает.

Ах, нет… еще хуже.

Второй низкий и грубый голос, отвечающий Королю, оказывается не мужским, а женским!

Воинствующая Дама. Что-то отвечающая Его Величеству. И — к ужасу Карлицы — принимающая его приглашение присесть рядом. Чтобы «не для чужих ушей» рассказать всё Королю про сложности нашего положения после заключения Вестфальского мира и признания независимости Нидерландов.

Воинствующая Дама всей своей тушей садится на другую сторону дивана, и Карлица перестает понимать, есть она или от нее ничего не осталось. Но…

Шепот Воинствующей Дамы не слышен в Приемном Покое никому кроме короля. Ни Главному Церемониймейстеру, ни секретарям, ни даже ее тишайшему вояке-мужу, стоящему в отдалении. Но хорошо слышен Карлице под диваном:

— Без вынужденного союза с Фердинандом нам с последствиями отделения Нидерландов не справиться и мятеж у своих границ не подавить.

— Я услышал.

Недовольно бурчит себе под нос Его Величество.

— Не ко времени наследник умер и на дочери Фердинанда не женился… Не ко времени…

Король резко встает с дивана. Его Величество изволит выходить из Приемного Покоя, а громоздкая Воинствующая Дама под тяжестью своего веса не успела, как полагается, перед королем встать!

Диван без королевского веса распрямляется с одного края. Карлица резко подтягивает под себя придавленные диваном ножки. И… мячиком перекатывается под юбку Воинствующей Дамы.

Теперь, когда дама встанет, важно незаметно распрямиться под ее фижмами и самой подняться — на четвереньках даже под фижмами не проползти. Нужно встать. И под чужой юбкой выйти из королевских приемных покоев.

Мимо Главного Церемониймейстера. Мимо секретарей. Мимо гвардейцев. Мимо всех, кто может обличить ее как шпиона, изгнать из дворца и отдать под Суд Инквизиции.

Только бы выйти из Королевских Покоев!

Тишайший вояка-муж Воинствующей Дамы подходит к ней вплотную, подавая руку и пытаясь поднять тяжелую супругу с дивана — никак. Вояка-муж зовет гвардейцев на помощь.

Главный Церемониймейстер из себя выходит — такой конфуз в Приемном Покое! Не подняться, когда встал сам Король! И продолжать сидеть, когда Король вышел! Такое нарушение протокола! Что как Его Величество вернется, а тут…

Поддерживаемая под руки воякой-мужем с одной стороны и двумя гвардейцами с другой, на счет Uno-Dos-Tres громоздкая Воинствующая Дама поднимается с дивана. И делает шаг. С Карлицей между ног.

Получилось!

Распрямиться под фижмами Воинствующей Дамы ей удалось!

Теперь бы только не вырвало той прямо на ноги — запах под этими фижмами удушающий, а тошнота подкатывала к горлу еще под диваном.

Только бы не стошнило на ноги внезапной спасительнице!

Только бы не стошнило в святая святых — Приемном Покое самого Короля!

Только бы дотянуть до заветных дверей! Дальше не так страшно. Страшно, но не смертельно.

Только бы дотянуть!

Так и идут они к выходу из Королевских Приемных Покоев, оставляя на коврах и мозаичных плитах капли крови, капающей из разодранных ножек Карлицы.

И только тяжелая дверь захлопывается за ними, как к каплям крови прибавляются комья рвоты, падающие прямо под ноги той, под чьими фижмами она спасается.

Карлицу тошнит прямо на ходу. Каким-то чудом она умудряется плохо слушающимися, расцарапанными в кровь ножками делать огромные шаги, дабы поспевать в такт широкому шагу Воинствующей Дамы, и изрыгать из себя так, чтобы не сбиться с этого шага. Но семейная пара, шокированная собственным вопиющим нарушением протокола, на ее счастье, вони из-под юбки супруги не замечает.

Дотянув под фижмами до поворота в восточное крыло дворца, присев на корточки и почти распластавшись на грязном полу, Карлица выскальзывает из-под юбки Воинствующей Дамы. Рядом за углом ее тайное место, где можно укрыться и позже с темнотой прокрасться в покои Герцогини.

Но укрыться Карлица не успевает. Утыкается в сапоги с инкрустированными шпорами.

Чья-то сильная рука хватает ее за шкирку и поднимает над землей. На уровень глаз держащего. И Карлица с ужасом понимает, что это… Бастард!

Сицилиец! Хуан Хосе!

Внебрачный сын короля и «какой-то там актрисульки».

Который на другой стороне.

На другой стороне от ее обожаемой Герцогини.

Главный ее противник.

Ее враг.

Значит, и ее, Карлицы, враг.

Глаза его теперь близко-близко к ее глазам — со своего роста она никогда так близко не видела ничьих глаз.

Темные. Холодные. Злые. Или не злые, а ей только так кажется. Тонкий нос, тонкие усы. Ухо с широкой мочкой, внутри ушной раковины волосок торчит. Небольшая борода, повисшая на раздвоенном подбородке, будто клок волос состригли с головы, а он не упал, прилип. Тонкая шея. Кадык, упирающийся в квадратный стоячий воротник, такой широкий, что на нем можно разложить бумагу и писать.

Держит ее за шкирку, как пойманную в спальне крысу.

Держит на весу, а комья рвоты продолжают изрыгаться из нее и падать теперь уже на сапоги Бастарда. Начищенные до блеска сапоги с инкрустированными шпорами.

— Кто такая?!

Голос в отца — рык, а не голос.

Говорят, у Его Величества бастардов без счету — на третьем десятке сбились. Но допущенный только этот — Хуан Хосе.

— Кто такая? И откуда?

Покачивает рукой из стороны в сторону, и Карлица болтается, как выстиранная подушка, прищепкой прицепленная к веревке на веранде — туда-сюда, верхний угол почти пуст, весь пух и перья сбились вниз.

Сейчас страшный Бастард, Сицилиец, враг ее обожаемой Герцогини отнесет ее в Королевский Приемный Покой, откуда она едва выбралась. Или сдаст королевской охране. Или сразу в подвалы Святой Инквизиции. И ее изгонят со двора. И ее обожаемую Герцогиню изгонят, чтобы не рассылала по дворцу шпионов. И Бастард победит в этой невидимой другим битве, которую ее обожаемая Герцогиня только собирается против него начать.

Сейчас страшный Сицилиец ее сдаст! Или сам придушит — зачем ему шпионы под ногами! Он же видел ее на том королевском празднике, когда она появлялась из-под фижм Герцогини и веселила Его Величество и инфанту Марию Терезию, а сразу за королевским троном стоял Бастард. И скалил зубы. Он же видел ее. Знает, чья она Карлица. Он же на другой стороне и не может ее не сдать.

— Кто такая, спрашиваю! Чья и откуда?

Ворот, за который держит ее Сицилиец, сдавил горло. Карлица и хочет хоть что-то в свою защиту сказать, но изо рта вырывается только странный рык. И новые комья рвоты — как столько рвоты в ее тощем тельце только помещается!

Сицилиец морщится, брезгливо отставляет ее в сторону на вытянутой руке и произносит вдруг:

— Немая?

Карлица быстро-быстро болтает вверх-вниз головой, хватаясь за чудом возникшую возможность спасения. Если Бастард решит, что она немая, то поймет, что она не может быть шпионом, не сможет ничего никому рассказать.

Быстро машет головой, пока Бастард опускает ее на пол. Пробует поставить на ноги, но ноги от ужаса опять не слушаются, расползаются, и Карлица оседает, руками и штанишками пачкаясь в изрыгнутое собой же.

— Зовут-то тебя как? — спрашивает Бастрад, и она чуть было не проговаривается.

— Ло-ооо… ооо…

— Немая же ты, конечно. Карлица и есть карлица.

Достает из кармана тонкий батистовый платок, чуть нагнувшись, вытирает следы ее рвоты со своего сапога и бросает платок ей.

— Утрись, Карлица!

Громогласно хохочет и идет дальше, продолжая начатый разговор с семенящим за ним секретарем, не боясь, что немая карлица услышит.

— …найти такую невесту королю, чтобы родить не могла. И тогда всё наше!

Жива!

До покоев Герцогини Лора добирается к вечеру. Когда темнеет и можно в перепачканных рвотой мальчиковых штанишках незамеченной вдоль стен пробраться.

Разодранные в кровь ножки распухли. Рядом с серыми следами от плеток из ее старой серой жизни теперь фиолетовые полосы следов от ее ногтей. Стоять на ногах не получается.

— До свадьбы заживет! El tiempo todo lo cura. Время всё лечит, — машет рукой ее обожаемая Герцогиня.

Герцогиня рада. Не столько тому, что ее мартышка вернулась, сколько тому, что не придется пробираться за ней в Королевский Приемный Покой. Так рисковать лишний раз она не хочет — мало ли когда еще пригодится.

Ее мартышка выбралась сама. И ладно. Важнее, что ее мартышка слышала, что принесла!

— Так и сказала: «Без вынужденного союза с Фердинандом…»

— Так и сказал: «Не ко времени не женился»?

— Так и сказал: «Найти невесту, чтобы родить не могла»?

Главный итог долгого сидения под диваном в Королевских Приемных Покоях и раскачивания на вытянутой руке Бастарда — теперь Карлица знает, что все интриги двора третий год плетутся вокруг Королевской постели.

Во всех смыслах.

От утреннего ритуального построения перед кроватью до ставок на новую Королеву.

Ставок, которые каждый делает на свою претендентку.

Ставок, которые каждый старается сделать беспроигрышными.

Ставок, три четверти, или пять шестых, или девять десятых из которых должны будут с треском проиграть. И проигравшим придется принести в жертву не только собственные силы и деньги, вложенные в свою интригу, но и собственное место в этой утренней расстановке придворных фигур в Королевской опочивальне.

Проигрывать не хочет никто.

Теперь, после своего долгого сидения под диваном, из сплетен и пересудов, шуршащих в переходах дворца и Королевских Приемных Покоях, Карлица знает, что ее обожаемая Герцогиня однажды проиграла.

Было это еще до ее волшебного перемещения в эту теплую апельсиновую жизнь.

Ее обожаемая Герцогиня, которая кажется ей всемогущей, однажды уже проиграла. Основательно. И навсегда. Почти навсегда.

При дворе Его Величества Герцогиня поддерживала партию одной из его родных сестер, Марии Анны, жены императора Священной Римской империи Фердинанда III. Того самого, над которым теперь все так дружно смеются по утрам.

Им противостояла партия другой родной сестры Короля, Анны Австрийской, вдовы короля Франции Людовика XIII, регентши при малолетнем сыне Людовике XVI, вместе со своими мушкетерами втягивающая Испанию в ненужную ей коалицию.

Раздираемая войнами с гугенотами и затяжной войной с Англией, в качестве надежного союзника Франция была практически бесполезна. Зависимая сначала от своего супруга с его кардиналом Ришельё, а после и от своего тайного любовника и явного кардинала Мазарини, Анна Австрийская была совершенно бесполезна в качестве союзника для Испании. И что гораздо важнее, в качестве союзника для Герцогини. Связей и влияния при дворе Анны Австрийской у нее не было. Связи при дворе Фердинанда III и его жены Марии Анны были! Еще какие!

Герцогиня, не слишком родовитая дворянка, за военные заслуги ее погибшего на полях сражений отца была взята ко двору, росла в покоях юных инфант и сделалась ближайшей наперсницей Марии Анны. Всегда вместе с ней дружила против ее сестры Анны — будущей Анны Австрийской.

Анна старше, надменнее.

Мария Анна проще и ближе.

Вместе пережили потерю жениха — Мария Анна с детства была обручена с эрцгерцогом Иоганном Карлом, старшим сыном и наследником австрийского императора и братом осмеиваемого ныне по утрам Фердинанда III, а когда невесте было тринадцать лет, жених неожиданно умер.

Но друзья познаются в беде — Amigo en la adversidad es amigo de verdad. Вместе пережили долгое — аж до двадцати шести лет! — безбрачие инфанты, а вместе с ней и ее, ближайшей наперсницы, безбрачие.

Отец хотел выдать Марию Анну за наследника английского престола Карла, но эта «испанская партия» не сложилась. К тому времени как отец умер и на трон взошел брат, Филипп IV, напыщенный британец даже приезжал в Мадрид знакомиться, но, сколь ни вился вокруг него Толстый Кардинал, католичество принять отказался. А отдать испанскую инфанту за протестанта не разрешила церковь.

Или жених не понравился самой Марии Анне, и они вместе с ближайшей наперсницей устроили всё так, чтобы Толстый Кардинал решил, что это он так решил, и донес всё в нужном свете до Короля? Чтобы теперь уже Его Величество решил, что это он так решил и это он не захотел заключать династический брак с домом Стюартов!

Дальше вместе смирились с обручением Марии Анны с братом первого умершего жениха — невесте к тому времени было за двадцать, выбирать не приходилось.

Дальше целых шесть лет два королевских дома не могли уладить детали брачного договора. То в духовники будущей королеве пытались навязать иезуита, но Мария Анна настояла на своем капуцине. То отстаивали сохранение за нынешней инфантой и ее наследниками права владения испанской ветви Габсбургов — отстояли! В противовес сестре Анне, уехавшей к тому времени в свою ненавистную Францию и права испанского наследования за собой не сохранившую.

Дальше больше года вместе ехали к новому двору Марии Анны в Вену. Морем плыли до Генуи (Герцогиня нынче за флот яростно бьется, но про плавание на кораблях в море до сих пор слышать не может — так и говорит Герцогу: «Не напоминай мне про это ваше море»). Едва не попали в чуму, которая поразила тогда Апеннины на севере, из-за чего для встречи с кардиналом Барберини им пришлось ехать аж до Неаполя — кардинал был очарован Марией Анной и в знак особого уважения преподнес невесте будущего императора подарок папы Урбана VIII Золотую розу.

Дальше еще много месяцев добирались до Триеста.

Дальше вместе разгадали хитрость будущего мужа — Фердинанд не доверился портретистам и приехал ко двору испанской инфанты в составе свиты королевского оберхофмейстера. Но у них-то портрет жениха с собой был, и, переглянувшись, подруги сразу выделили будущего императора из свиты.

Фердинанд был поражен красотой Марии Анны и ее умом. И все пятнадцать лет их брака не заводил связи на стороне и не имел бастардов. Что бурно обсуждалось во всех других королевских дворах — неужто такое бывает — династический брак и вдруг по любви?

После свадьбы большая часть прибывшей с невестой свиты осталась при ее дворе в Вене. Но для своей ближайшей подруги, так долго вместе с ней просидевшей в девках, новая императрица подготовила блестящую партию при дворе брата. И выдала наперсницу замуж за родовитого герцога, с юности входившего в свиту инфанта, теперь ставшего Королем.

Здраво рассудив, что при дворе Фердинанда ей, чужеземке, сколь-нибудь приличную партию не составить, и нечего соваться в чужой монастырь со своим уставом — En cada tierra su uso y en cada casa su costumbre, молодая наперсница благоразумно вернулась к испанскому порогу. Полная надежд и желания занять стратегическую позицию между двумя дворами.

Мужниного влияния при испанском дворе оказалось недостаточно. Герцогу не хватало ее умений выстраивать союзы, плести интриги и устранять соперников. Стоило Его Величеству повзрослеть, отложить юношеские забавы и самому заняться делами, как Герцога и других друзей по былым проказам отправили на заранее проигрышное дело — в море.

Этого Герцогиня не могла простить мужу!

Так не удержать свое влияние! Было время, Король просыпался лишь при Герцоге, да еще при двух-трех таких же веселых и бесшабашных приятелях. А потом нашлись те, кто за время их морских походов успел оттеснить от первых ступенек перед Королевским балдахином Герцога, а вместе с ним и Герцогиню. И Первый Первый, и Толстый Кардинал, и Тощий Маркиз. И Второй Первый. И Вечный Второй. Не говоря уже о Бастарде.

Как черти из табакерки возникали они из ниоткуда и отодвигали приятелей королевской юности всё дальше и дальше к печке-brasero. Иных из них и вовсе за пределы опочивальни оттеснили. И Герцога бы оттеснили, если бы Герцогиня решительно не настояла на своем праве стоять перед мужем! И не встала бы намертво на отвоеванной позиции. И не простояла бы там, закрывая фижмами и грудью мужа, добрых полтора десятка лет.

Упущенное влияние на Короля вернуть не удавалось. Всё реже их приглашали на вечернюю партию в карты с Его Величеством. Нужно было заходить с фланга. Думать о будущем. И она придумала.

В бурной переписке с подругой увлекла Марию Анну идеей выдать замуж ее дочку, Марию Анну-младшую, проще Марианну, за наследника испанского престола Бальтазара Карлоса. Даром что дети были кузенами.

Мария Анна в свою очередь увлекла этой идеей брата. И хорошо его зная, изловчилась устроить дело так, что брат-король решил, что это его, Филиппа IV, желание еще больше укрепить союз двух империй через детей.

Всё было улажено! И было ясно, кому доверит свою дочку при дворе брата императрица Мария Анна — конечно же верной подруге! Оставалось только ждать наступления брачного возраста для инфанта Бальтазара Карлоса и принцессы Марианны. А там дождаться смерти уже успевшего овдоветь короля Филиппа IV и…

Но, как говорится, No hay mal que venga solo — беда не приходит одна. Настал год, который лишил Герцогиню всех надежд.

В марте не стало инфанта, шестнадцатилетнего Бальтазара Карлоса.

В мае ее любимая подруга, сестра и несостоявшаяся сватья брата-короля Мария Анна родами умерла. Оставив подругу решать ее главную задачу — как выжить и как усилить свое влияние при дворе Филиппа IV, когда все так тщательно выстроенные интриги и союзы разом рухнули?

К моменту появления при дворе Карлицы ее обожаемая Герцогиня находилась в ужасающей ситуации. Потерявшая собственную идеально выстроенную диспозицию. Вынужденная врываться в интриги, которые были начаты задолго до нее. В планы других коалиций женить теперь уже самого Короля.

А женить Короля жаждут все.

Короне нужен наследник. А всем им, бесконечным придворным партиям вокруг Филиппа IV, нужно влияние на него.

— Король не мальчик. Отойти к праотцам может быстрее, нежели сын — даст бог продления рода и сына нашему Государю! — станет дееспособным. И тогда править за ребенка должна королева, мать будущего короля.

Такие разговоры Карлица слышит под всеми фижмами и всеми диванами дворца. Об этом в Эскориале не шепчутся разве что стены.

Но кто она, мать возможного наследника, пошли господь ему рождения (или не пошли ему господь, как хочет Бастард)!

С какой Королевой Герцогиня сможет быть Первой Дамой и сможет влиять на Короля?

Только с одной.

Но мало убедить в этом Короля! Нужно еще и сделать так, чтобы другие равновесные силы убедить Короля в обратном не смогли. Или не успели. Или не захотели.

— Стой здесь! Да, здесь, именно! Мне нужно об кого-то думать!

Она, Карлица, как стенка, в которую Герцогине нужно бросать мячик, чтобы обратно к ней в руки отскакивал. Или она не стенка, а мячик? Похоже, Герцог на позицию партнера по размышлениям давно не рассматривается.

Ее обожаемая Герцогиня ставит Карлицу на одну из плит просторной герцогской веранды.

— На месте стой! А ты, — взмах руки в сторону камеристки, — здесь, на три шага левее! А ты, да-да, послал же господь таких нерадивых прислужниц, ты встань напротив! Шаг назад. Так и стой! Мне нужно понять всю расстановку сил!

И так, пока всех камеристок не расставит.

Герцогиня возбуждена.

— Если мы пообещаем Первому Первому пожизненное положение при регентше, он проглотит. Вечный Второй возражать не станет. Не поддержит, этот никогда не лезет на рожон, но и возражать предусмотрительно не станет — вдруг у меня всё сложится!

Ходит между Карлицей и расставленными в странном порядке камеристками и даже садовником. Ходит, засучивая свои объемные рукава.

— Сицилиец, тот сразу против! С ним не договориться. Опьянен шансом. Он сейчас Старший Сын Короля! Хоть и бастард! И заходить к нему не стоит, только лишний раз злить врага. Любой новый брак, любой шанс на законного наследника ему серпом по яйцам, una punalada en el corazon — нож в сердце. Силилийца обходим стороной.

И подбирая широкие юбки, Герцогиня идет вокруг садовника.

— Осторожно обходим Сицилийца. Прореживая его ряды. Кто у нас в его рядах? Второй Первый. Хитер! При всей показной веселости страшен! И злопамятен! И виртуоз интриг! Что делать со Вторым Первым? Что делать?! Как его прижать?

Еще несколько петель между застывшими на своих точках «фигурами». По большей части вокруг Карлицы. Ее мартышка сегодня в роли Второго Первого. Наматывая петли вокруг нее, Герцогиня гадает, как в этих петлях своих интриг и любви его удушить.

— Играть против такого виртуоза — всегда есть шанс проиграть! Он на три шага ближе к телу. Шансов напеть что-то на ухо Королю у него больше, чем у моего глупца, надо же было настолько всё свое влияние растерять!

Гневный взор в сторону сидящего в тени азалий Герцога. Он в сегодняшней игре тоже фигура на доске сражений своей супруги, изображающая кого-то другого, или пока Герцог это просто Герцог?

Герцогиня в его сторону машет рукой как на пустое место, не принимая в своей сложной игре мужа в расчет.

— А если шансов проиграть больше, чем шансов одержать победу, что нужно сделать?

Герцогиня смотрит «своей мартышке» прямо в глаза и, кажется, спрашивает именно ее.

Карлице приходится задрать голову, чтобы видеть глаза обожаемой Герцогини.

Но что отвечать?

Что отвечать, если Герцогиня требует ответа? И что, если ответ ее разозлит, как злил учителей-монахинь в той старой серой жизни. Злил так, что они плетками хлестали по спине и рукам, на ладонях до сих пор запёкшиеся следы.

— Сделать нужно что?!

Герцогиня обходит ее с другой стороны, и Карлица, как подсолнух, поворачивается вслед за своим солнцем.

Теперь расставленная Герцогиней диспозиция смотрится иначе.

— Зайти с другой стороны… — неуверенно бормочет Карлица, силясь угадать правильный ответ.

Герцогиня привычно машет на нее рукой, как машет на Герцога, как машут на пустое место, и двигается дальше, к другим фигурам.

Как вдруг замирает. Оборачивается. И внимательно обводит взглядом все фигуры, оказавшиеся теперь в прямо противоположной диспозиции.

— Умница!

Неужели?

Она угадала?

Герцогиня довольна ею?

Она умница?!

— Какая же умница моя мартышка! Не зайти, а перевернуть! Позицию нужно пере-вернуть! И доказать Второму Первому, что это в его, именно в его интересах!

Машет рукавами в разные стороны, словно сметая только что выстроенные фигуры с доски. Оставляя на позиции одну фигуру. Ее, Карлицу, которая теперь изображает хитрого коротышку Второго Первого, которого ее обожаемой Герцогине теперь нужно убедить в его личной выгоде ее конструкции.

Но убедить в выгоде мало. Здесь нужны аргументы такой силы, против которых Второй Первый не сможет устоять.

Для этого Герцогиня и засылает «свою мартышку» в покои Второго Первого — выведывать, вынюхивать, запоминать и ей слово в слово рассказывать. Только пробираться в те покои Карлице придется самой — ее обожаемой Герцогине туда хода нет.

Несколько дней Карлица не может пробраться. У камеристок и горничных, прислуживающих супруге Второго Первого, узкие юбки, под них не залезть. Сама супруга сиднем сидит в своих покоях, лишь изредка удаляясь на богомолье — надо же, какая набожная попалась! Вот и теперь отъезжает, Карлица видит это, спрятавшись за кустами лавра. Единственная юбка с фижмами, мелькающая в покоях Второго Первого, уехала неизвестно как надолго, а ее обожаемая Герцогиня ждет, торопит. Герцогине нужно знать, что в покоях и в голове Второго Первого творится. Только как туда — в покои и в голову — попасть?

Карлица мучается этой мыслью, засев в лавровых кустах надолго. День сидит, ночь сидит. Пока под утро не замечает мелькание фижм!

Любовница!

Конечно же, любовница. Спровадив богомольную супругу, любвеобильный Второй Первый не шастает по покоям придворных дам, как это у него в другие дни водится, а вальяжно принимает в собственных покоях очередную даму сердца. Под фижмами которой Карлица и может пробраться ближе к тайнам. Главное теперь не просчитаться, под какую юбку лезть, весь двор знает — Второй Первый такой непостоянный в любви!

Первая попытка оборачивается неудачей. Карлице целую ночь приходится сидеть в запертых покоях одной из придворных дам, весьма очевидные знаки внимания которой оказывает Второй Первый, но муж так не вовремя возвращается «из похода» и принимается навёрстывать упущенное на супружеском ложе.

Зато следующая попытка приносит успех. Проведя половину дня под фижмами жены французского посланника, отбывшего «для экстренных консультаций» к своему двору, ближе к ночи вместе с ней Карлица и заходит в заветные комнаты, решительно занимает позицию для наблюдения. Не самую выгодную — под креслом в будуаре, куда присела французская посланница прежде, чем сбросить с себя юбку. До кровати, в которой явно развернутся все события и будут вестись все разговоры, далеко, ничего не услышать, но юбка сброшена, фижмы широкими кольцами покачиваются на полу уже без своей хозяйки, дальше под ними хода нет. И Карлица не знает, как из-под кресла перебраться поближе к кровати, чуть только погасят верхний свет.

Но неожиданно ее позиция оказывается самой выгодной из всех выгодных. Не любовные возгласы, а монотонное бормотание на непонятном языке доносится до ее ушей.

— Барух шем квод мальхуто ле-олам ва-эд… (Благословенно славное Имя царства Его во веки веков!)

Приподняв край полога, Карлица видит: Второй Первый в странной круглой шапочке на голове, раскачиваясь взад и вперед, теребит кисть с голубыми нитями на безрукавке-колете и бубнит непонятные ее слуху молитвы. Долго бубнит. Долго раскачивается.

— Ве-ахавта эт адо-най, элоэха, бе-холь левавха, у-ве-холь нафшеха, у-ве-холь меодэха… (Люби Господа, Бога твоего, всем сердцем своим, и всей душою своей, и всем существом своим.)

Стоит только французской посланнице подать из спальни голос с нетерпеливым призывом задержавшемуся любовнику скорее приступить к своим обязанностям, как Второй Первый круглую шапочку судорожно срывает, прячет под то же кресло, под которым сидит Карлица, почти касаясь ее ноги.

— Иду! Иду! Одно мгновение, душа моя!

Искаженное растянутой улыбкой лицо в тусклом свете ночника кажется страшной маской горгоны, какую Карлица видела на карнавале. Закончив фразу, Второй Первый фальшивую улыбку с лица убирает и благоговейное выражение словно другую маску на лицо натягивает. Круглую шапочку из-под дивана снова на голову, и дальше бу-бу-бу.

— Ва-йомэр адо-най эль моше леймор: дабэр эль бней ве-амарта алейем ве-асу лахем цицит аль канфэй вигдейхем ле-доротам ве-натну аль цицит ха-канаф птиль тхэлет. (И Господь сказал Моше так: обратись к сынам и скажи им, чтобы делали себе кисти на углах одежды во всех поколениях своих и вплетали в каждую кисть на тех углах голубую шерстяную нить.)

Докачавшись, снимает шапочку, подходит к портрету Его Величества на стене, подозрительно оглядывается, не смотрит ли кто, но глаз Карлицы из-под кресла с бахромой чехлов не видно, и, отодвинув портрет, открывает тайник. Шапочку прячет, тайник закрывает, портрет на место. И, снова натянув улыбку, спешит на призывы французской посланницы в спальню. А Карлица устраивается под креслом так, чтобы ноги не затекли до утра, когда посланница поспешит надеть свои фижмы и удалиться.

— Умница моя! Послал же тебя мне господь, а я еще бога гневила за уродца! Послал господь такую, какая и нужна.

Герцогиня потирает руки.

— Иудей!!!

Возбужденная, она не может сидеть, вскакивает и ходит из стороны в сторону.

— Тайный иудей! Даром бы просто прелюбодей, здесь все такие! Но иудей в постели с французской шпионкой! Ради такого стоило тебя растить!

Треплет Карлицу по щеке как папильона.

Всё! Ее партия сложилась! Осталось ее только грамотно разыграть.

За всем, что Герцогиня делает дальше, Карлица напряженно следит. Снова из-под фижм.

Первым визит в Королевские Приемные Покои.

С Главным Церемониймейстером ее обожаемая Герцогиня говорит шепотом тому на ухо, что даже Карлица ничего не слышит. Но по легкой пританцовывающей походке Герцогини, почти выпорхнувшей из Приемного Покоя — еле успевает семенить за ее летящими шагами — Карлица понимает, что с Главным Церемониймейстером дело улажено. Нашла ее обожаемая Герцогиня ключик к его гордыне.

Следующий важный союзник — Тощий Маркиз. Не даром он, по слухам, последнее время терся около двора императора Фердинанда. На венценосного супруга бывшей подруги у нее самой влияния не осталось. Нужно искать новый рычаг влияния. И того, кто за этот рычаг вовремя дернет в обмен на обещание самой ближней ступеньки у балдахина следующего короля. Которого родит новая королева.

Тощий Маркиз интриган не менее изощренный, чем она сама. Но Герцогиня еще с давних времен, до изгнания Тощего, помнит — он надежный союзник. Если это в его интересах. Главное, убедить, что это в его интересах. А там Тощий сам с Толстым Кардиналом, зависшим с ним на общей приступочке, всё уладит и церковь брак сей одобрит. Должна одобрить!

У них уже вырисовывается коалиция. Коалиция левого от балдахина фланга. Самое время разобраться с флангом правым.

Вечный Второй? Тот будет молчать и выжидать. С ним можно не суетиться. Он всегда принимает сторону сильнейшего.

Бастард — безнадежно. И время тратить не стоит. Враг! Серьезный враг, которого можно только переиграть.

Остается Второй Первый. Который так жаждет быть единственным Первым. И перестать быть Вторым. И у которого есть страшная тайна, подслушанная Карлицей под диваном в его гостиной. Тайна, которая может стоить ему не только всех постов, но и самой жизни — подвалы Святой Инквизиции к жизни не располагают. Тайна, на которую ему самое время намекнуть. Нет, ткнуть в эту тайну пальцем.

В покои Второго Первого Герцогиня врывается столь стремительно, что никто из свиты не успевает ее остановить. Быстрота и натиск! Как утверждает их Герцог, это главные правила успеха в военном деле, единственном, в чем он понимает. И то немногое, что Герцогиня взяла от не слишком полезного в искусстве дворцовых интриг супруга.

Быстрота и натиск!

Герцогиня спешит. Ворвавшись в покои Второго Первого, заявляет прямо с порога: у нее есть предложение, которое в его и только в его интересах.

Дальше из покоев удаляются все. И вкрадчивый голос Герцогини, такой тихий, что стук сердца под фижмами мешает Карлице услышать всё. Долетают лишь отдельные фразы.

— …бастарды не становятся королями…

— …отличный шанс быть Первым министром при слишком молодой регентше…

— …неопытна, юна… Не обманет, как прожженный бастард…

— …верит только мне… Смогу внушить веру вам…

— …памяти покойной сестры… Продления рода ради…

Второй Первый только презрительно хохочет. Высокомерно просит Герцогиню покинуть его покои.

Неужто ее обожаемая Герцогиня просчиталась?

Им придется уйти ни с чем?

Второй Первый еще и сдаст Герцогиню с ее невыстроенной до конца интригой Бастарду?

Но та уходить не торопится, зря Карлица под фижмами сделала шаг назад — чуть не упала и Герцогиню за собой не утянула.

Герцогиня переходит на шепот. Такой невинный, почти воркующий. Только слова… Слишком страшные для воркования слова:

— …иудейские обряды…

— …кардинал узнает, позабочусь об этом…

— …изгнанные евреи…

— …подвалы Святой Инквизиции…

— …Толстый Кардинал рад будет публичному процессу против иудея, проникшего во дворец…

И после кроткого шепота пронзительное, почти срывающееся на визг:

— Хочешь быть новым Оливаресом — будешь им! В подвалах Инквизиции в Торо! Или при регентше Марианне! И при мне, ее Первой Даме! Выбирай!

Из покоев Второго Первого они возвращаются медленно и величественно. Карлице, всегда едва поспевавшей за быстрым шагом своей обожаемой Герцогини, теперь приходится почти зависать в воздухе, дабы не сделать свой шаг под юбкой быстрее хозяйки.

Торжественно входят в Королевские Приемные Покои, и уже никто не гонит их оттуда. Главный Церемониймейстер, дав отмашку, приказывает гвардейцам пропустить.

Карлица слышит только одно слово, сказанное Герцогиней Главному Церемониймейстеру:

— Улажено!

— Как?

Даже видевший всё и вся хранитель доступа к королевскому телу в недоумении!

Даже он в восхищении тем, как ее обожаемая Герцогиня делает союзников из врагов.

И дальше обрывки фраз:

— …упаси господь, не выдавать идею за свою… чтобы Его Величество решил, что это его озарение! Что это придумал он!

Вечером сияющая Герцогиня объясняет «своей мартышке» суть всего, что та видела в покоях Второго Первого.

Евреи, исповедующие другую религию иудейство, давным-давно были поставлены перед выбором: перейти в католичество или покинуть страну навсегда.

— Непокорные были изгнаны из королевства. Принявшие нашу веру продолжили жить и процветать!

Но упаси господь Святой Инквизиции или церкви узнать, что кто-то из их потомков тайком соблюдает иудейские обряды, а значит, весь род его столько поколений обманывает церковь, Инквизицию и Короля!

Круглая шапочка, бормотания на странном языке, раскачивания из стороны в сторону — всё это части иудейских обрядов.

И совершенно невозможно себе представить, что будет, если Его Величество, Церковь и Инквизиция узнают, что этот «кто-то» не простой горожанин, а ближайший придворный, стоящий на первой ступени справа от королевского балдахина.

Но, оказывается, мало страшную тайну знать! Важнее точно просчитывать, что выгоднее: со всеми потрохами тайного иудея сдать и тогда заново выведывать тайны того, кто станет на его место, или его тайну надежно хранить, за нее, как поводья дергать, удерживая Второго Первого в нужном положении.

Ее обожаемая Герцогиня не спешит исполнять свой священный долг и доносить на Второго Первого. Своя интрига важнее. Правильно выстроенная интрига!

И вскоре на церемониях пробуждения Его Величества и на иных королевских церемониях всё чаще звучат упоминания о Марии Анне-старшей — любимой сестре короля, которая «так хотела еще теснее породнить два королевских двора», а с ее «столь преждевременной смертью Священная Римская империя только дальше от нас»… И что «юные жены всегда рожают здоровых сыновей»…

Еще через несколько долгих недель Его Величество, поднявшись с кровати без очередной фаворитки и оправившись в удерживаемый в дрожащих руках Главного Горшкового ночной горшок, торжественно произносит:

— Единственно возможное решение мною найдено!

Долгая-долгая, сверхдолгая тишина.

— Я женюсь!

Томительное ожидание. Король — любитель эффектных пауз. «У актрисулек своих его величество насмотрелся!» — обычно комментирует такие случаи ее обожаемая Герцогиня. Уже после в своих покоях комментирует.

Пауза всё длится. Стоят все с раскрытыми ртами. У всего двора разом в горле пересохло.

— Я женюсь на Марианне Австрийской. Дочери моей покойной сестры и императора Священной Римской империи Фердинанда.

И все, кто последние годы каждое утро начинал с высмеивания Фердинанда, так и остаются стоять в остолбенении.

А ее обожаемая Герцогиня начинает под фижмами пританцовывать.

Получилось!

У нее всё получилось!

Один.

На продуваемой холодными морскими ветрами улице. В чужом городе. Где его может увидеть Николай Константиниди, готовый его еще раз убить.

Раздетый, в дряхлом армяке. Зимой. Когда влажный ветер с моря пронизывает до костей. Без вещей. Без документов. Без денег. Без ничего. С одним своим рисунком в руках.

И куда теперь податься?

В имение нельзя — одним своим появлением он может подставить Анну и девочек, особенно теперь, когда он не только избежавший расстрела прислужник красных, но и фальшивомонетчик, подделывавший деньги и документы деникинского правительства.

В имение нельзя, а больше некуда. Воровскую малину накрыли легавые. Других знакомых в этом городе у него нет. Идти некуда. Замерзнуть на улице — не лучший конец жизни.

Замерзнуть на улице ему нельзя. Он столько еще должен сделать в жизни. У него большие планы в науке, да и во многом другом. И бабочку Iphiclides Podalirius он еще не поймал. И цикл его с театром тающих теней прежней жизни никто не увидит, если он теперь не спасет финальный рисунок, который держит сейчас в руке.

Замерзнуть ему нельзя. Значит, нужно подойти к возникшей проблеме рационально, как к математической задаче. И ее решить.

Денег, которые дали бы возможность временно арендовать кров и купить одежду, у него нет. Даже тех фальшивых денег, которые он сам рисовал и которые последних полтора месяца его жизни пухлыми пачками валялись вокруг него повсюду, нет. «Других денег» тем более. Синего драпового пальто, в котором могли бы, как весной в Ялте, оказаться спрятанные драгоценности, тоже нет.

И документов нет. Точно скопировав бланки, он так и не удосужился выбрать себе новое имя и выписать на это имя документ, который можно было бы предъявить, останови его теперь патруль. Следовательно, попасться на глаза военному патрулю ему тоже нельзя.

И что при таких исходных данных делать?

Кого он знает в этом городе?

Константиниди? Но тот убьет сразу же.

Лёньку Серого? Серый, конечно, вор и разбойник, но в данном конкретном случае куда достойнее «честного офицера». Но офицер Константиниди на свободе, а честный фраер Лёнька Серый, скорее всего, в тюрьме. Даже если выберется, как выбрался из расстрельного подвала в Балаклаве, будет это не сегодня. Пока выберется, Савва успеет замерзнуть насмерть, а если и не насмерть, то достаточно, чтобы неизлечимо заболеть, что в его планы тоже не входит.

Переждать где-то парочку часов и вернуться на хату, где малина. Даже с разбитым окном там теплее, чем на улице, и окно можно подушкой заложить. Но что, если легавые оставили там засаду? Проверят в тюрьме, что никто из бандитов не способен и три прямые линии нарисовать, и усилят поиски главного фальшивомонетчика, который всё рисовал, и найдут его. Значит, возвращаться в малину тоже нельзя.

А что можно?

Можно работать головой. Искать варианты, пока он еще не промерз до костей и способен думать, хотя стадия «до костей» явно приближается, а значит, думать нужно как можно быстрее.

Условия задачи: найти теплое место для ночлега — раз, денег на одежду — два, и новые документы — три. Без помощи в этом городе все три условия не осуществимы. Следовательно, необходимо найти помощь в этом городе. Для этого вспомнить абсолютно всех, кого он здесь знает.

А кого он в Севастополе может знать, кроме Константиниди, Лёньки Серого и его братвы? Все дела по печати и сбыту фальшивых денег и поддельных документов Лёнька вел без него. Ни подельников, ни посредников, ни покупателей он не знает.

А кого еще знает? Только трех проституток — Вальку, Зинку-Изольду и Марусю-Мэри. При этом последняя, по мнению Серого, его ограбила — мешок с его вещами из дома унесла и навела легавых на их малину. Даже сутенера их Савва не знает. Знает, что у падших женщин бывают сутенеры, но кто он, у Вальки, Зинки и Маруси не спрашивал. И эти дела с вызовом проституток Лёнька Серый вел тоже сам.

И что в итоге? Ничего.

Но как потенциальный ученый Савва знает, что отрицательный результат любого эксперимента — тоже результат, а не его отсутствие. Отрицательный результат — это прямое указание, что условия задачи сформулированы некорректно. Или в решение закралась ошибка.

Условия задачи изменить нельзя. Кров, одежда, деньги и документы ему нужны, без них ему не выжить Условия неизменны, а что с решением? Где могла закрасться ошибка?

Пробуем еще раз… Кроме Константиниди и Лёньки Серого он знает еще только трех проституток. Где живут они, не знает. Даже не может утверждать, что одна из них не навела легавых на их малину и его не обокрала, не унесла мешок с…

…унесла мешок с деньгами, в том числе и с настоящими деньгами, пустыми бланками для документов и даже с его научными тетрадями, рисунками и коллекцией бабочек.

Маруся сложила всё это в мешок, пока он рисовал и от нее отмахивался.

Маруся сложила все вещи в мешок, и исчезла…

…вскоре после и появились легавые.

Маруся сложила все вещи в мешок после того, как…

…как предупредила его об облаве, которая была на малине у другого фраера, Фартового…

…и после того, как сказала ему, что на случай таких облав нужно спрятать деньги, документы и ценные вещи…

…она всё это сказала, а он не слышал девушку, пока рисовал…

…она сказала… что он может забрать свои вещи в любое время у нее по адресу…

По какому же адресу он может всё забрать?

Что сказала Маруся?

У него же уникальная память! Он запоминает много страниц с одного прочтения! Но теперь не помнит адрес, названный девушкой, так был занят губами горящего солнца и вдруг сложившейся в его голове финальной картиной цикла. Которая теперь у него в руках, а толку…

…что толку, если он не вспомнит названный Марусей адрес.

Что-то в адресе было цепляющее. Савва не слушал, но подсознание зацепилось за что-то в ее словах. За что-то, что связывало слова девушки с какой-то давней жизнью. С какой?

С имением? С волком? С Анной?

С чем из старой жизни были связаны ее слова?

Не с Анной? Не совсем с Анной? Не только с Анной?

Не имение, а что? Что еще связано не только с Анной, если не имение? Если до имения? Если раньше, в Петрограде… Дом княгини на Большой Морск…

На Большой Морской!

Маруся говорила про адрес на Большой Морской! Здесь, в Севастополе.

Но ясно, улица не маленькая. Не будет же он в каждую дверь стучать, пока его властям не сдадут — то-то Константиниди будет рад!

Его сознание было занято рисунком. И подсознание было занято. Но какой-то самый дальний угол подсознания не был занят и успел удивиться одинаковому названию улиц, вспомнить роскошный дом княгини Истоминой на Большой Морской в Петрограде, мгновенно представить, как может выглядеть убогое жилье проститутки на Большой Морской в Севастополе, тем более что Маруся сказала…

…что Маруся сказала «полуподвал».

«…завсегда за Покровским собором на Большой Морской, третий дом, в полуподвале забрать могёте!»

Это и есть адрес.

Единственный адрес, где он может теперь найти документы и деньги. И, возможно, кров. Если, конечно, там не засада.

Полуподвал на Большой Морской, третий дом за Покровским собором, он находит уже за полночь, совершенно замерзший. Руки, в которой держит схваченную со стола картину, не чувствует. И ног не чувствует. И голова почти полностью покрылась инеем. Влажный воздух оседает в волосах, на ресницах и на ледяном ветре превращается в ледышки.

На его стук долго никто не открывает, пока Савва не начинает звать Марусю, Вальку.

— Савва я…

Никакого результата.

Соображает, что имени его «крали» могут и не знать.

Как они его называли? Как-то очень смешно.

«Благородие»?

— «Ваше благородие» я! Маруся сама приходить сказала!

Дверь осторожно открывается. Пожилая дородная женщина с характерными еврейскими чертами лица подозрительно смотрит на него.

— Нет Маруси. И Вальки нет. На промысле.

— А мешок мой здесь? — цепляется за остатки надежды Савва. — Мешок? Маруся мой мешок с малины спрятать унесла.

— Мешок какой-то с вечера приносила. Но откуда мне знать, что мешок твой. Воров и нечестных людей развелось!

— Мой мешок, мой. Там деньги фальшивые, и бабочки!

Женщина подносит лампу ближе к его лицу, в темном полуподвале ничего не разглядеть. Вид у него, мысленно анализирует Савва, не вызывающий доверия. Армяк старый, штаны с какими-то лампасами, шапки нет. И речи ведет про воровскую малину и мешок с фальшивыми деньгами. Как бы властям его не сдала…

— Понимаю, сударыня, что вряд ли вызываю у вас доверие. Но так сложились обстоятельства. Волею судеб был заброшен в воровскую малину, где и встретил Марусю и Валентину. Сам я из имения княгини Истоминой. Девушки же родом из бывших владений графини Софьи Георгиевны в Верхнем селении…

— Княгини, говоришь? — Лампу к его лицу подносит еще ближе, вот-вот опалит ресницы. И проверяет, не врет ли. — Как дочь ее зовут? Когда и где она последний раз рожала?

— Анна. Анна Львовна. Данилина. В октябре семнадцатого, двадцать пятого числа, ровно в день переворота в Петрограде, родила девочку Ирочку в Севастополе у доктора Бронштейна.

— Не врешь! — кивает дородная женщина.

Мешок не отдает, но впускает его в полуподвальную комнату.

— Дора Абрамовна я. Покойного доктора Бронштейна, упокой господь его душу, медицинская сестра. Анну Львовну мы с Валентиной прошлой зимой еще и от тяжелого мастита спасали. В этом самом подвале. А про мешок сам с Марусей толковать будешь.

Маруся возвращается «с промысла» ближе к рассвету. Савва, отогревшись, уже спит на ее оттоманке, перенесенной, по словам Доры Абрамовны, из разрушенного кабинета доктора Бронштейна.

Сам кабинет реквизировали сначала красные, затем немцы, затем Антанта, затем снова красные, затем белые, но «в пересменках кое-чем поживиться удалось». Так в полуподвал переехала оттоманка, стол, стулья и остатки лекарств и инструментов, которые в четырежды разрушенном кабинете только удалось найти. И несколько книг и справочников по медицине, особо ценных, потому что бывшей медицинской сестре лечить всё чаще приходится теперь самой, девушкам, работающим, как Маруся с Валькой, на «промысле», и другие услуги нужно оказывать…

— Но они все у меня здоровенькие. Дора Абрамовна, как может, следит! — с гордостью говорит медицинская сестра, и Савва, уже засыпая, догадывается, что отсутствие у трех виденных им проституток признаков венерических заболеваний заслуга именно Доры Абрамовны.

Засыпая, Савва вспоминает в подробностях, как Маруська выглядела в первый раз, когда он видел ее, еще совсем девочку, осенью семнадцатого. Будто память достала нужную, но забытую страницу из прошлого и поднесла к ней увеличительное стекло.

«Руки в боки», — отец ее Семён тогда про нее говорил. И еще говорил: «Девка уродилася с характером».

Маруська тогда стояла на поле в длинном синем в белый горошек платье. У матери ее Настёны из такой же ткани была длинная, простого кроя на резинке юбка, а у брата Игната той же ткани рубаха. Платье Маруськи на подоле, на рукавах и на груди оторочено атласной лентой и подстегнуто широким не по размеру, явно мужским поясом.

Бабы и мужики все одеты были в нарядное, явно не в то, в чем каждый день работали в поле. И теперь память Саввы достала откуда-то из дальнего угла своего хранилища мысль, мелькнувшую тогда у него в голове: «Потемкинские деревни». Он сразу понял тогда, что это устроенная немцем-управляющим постановка «Довольные крестьяне приветствуют добрую госпожу», и потерял к происходящему интерес. Но из той постановки выбивались глаза и выражение лица девчонки в белом в крапинку, по-крестьянски завязанном под подбородком платочке и с граблями в одной руке и упертой в бок второй рукой.

«Руки в боки» и «девка с характером».

Когда прошлой весной они с Анной приехали в Верхнее село за продуктами и он учил ее брата Игната управлять самодвигающимся трактором, который все крестьяне звали «механизьмой», Маруська была уже в обычной одёжке — старой телогрее, надетой поверх заштопанной на рукавах кофты, видно, доставшейся ей от старших сестер или от матери.

Теперь же Маруська щеголяет в дешевого вида — по его мнению, но «богатых» в понимании ее тетки Вальки — нарядах с лентами, узорами и кружевами. Волосы ее, которые в селе были спрятаны под платком, теперь уложены в букли, юное, почти детское личико размалевано — дешевая шлюха, не больше. Но характер всё тот же — «руки в боки». Что в первый его раз, когда сама принялась командовать, что сегодня, когда мешок с нужными вещами ему велела собрать, и, главное, как вовремя. Что теперь, когда с мороза как вихрь врывается в полуподвал и давай командовать:

— На оттоманке вдвоем не уместиться. Разве что валетом. Мы с братом Игнатом так спали на печи. Но печь она ширше. Ты, Благородь, в теле. Так что двигайся к стенке и на бок повертайся, иным манером не уляжемся. Утром кумекать будем, как далече размещаться. Утро вечера оно мудренее.

И засыпает, подсунув под нос ему свои почти детские ножки, успевшие огрубеть от хождения босиком и плохой обуви.

Почему вдруг она вчера велела ему мешок собирать? Именно в тот вечер, когда нагрянули легавые?

«Навела, паскуда!» — кричал Лёнька Серый.

И про облаву на малине фраера Фартового говорила. Что там фальшивые деньги искали. И про «другие деньги» знала, он же сам в первый раз велел Серому ей «другими деньгами» заплатить. Смекнула, и на малину Серого легавых навела?

Но спать хочется больше, чем думать об опасности, исходящей от сунувшей ему под нос свои ноги Маруськи. Так что Савва мысленно повторяет: «Утро вечера мудренее», — и вслед за девчонкой засыпает.

Маруська, и правда, оказывается «девка-огонь».

Савве приходится признать, что мыслительный процесс у нее устроен своеобразно, но на достаточно высоком уровне, особенно если учесть отсутствие приличного образования.

— Три класса церковно-приходской школы кончила! — обижается Маруська на его замечание. — Читать-писать могу! Ишо и брата Игната учила, его как все революции случились, в школу уже не пущали.

Маруська в два счета доказывает, что малину Серого не сдавала.

— До дому мешок твой тяжелый допёрла и на другой промысел подалась. От тебя ж, Благородь, я вчерась ни дела, ни деньги не дождалась, отрабатывать простой было надобно.

Строго велит разложить всё имеющееся в мешке и пересчитать.

Пересчет показывает: в наличии оставшиеся на дне от переносок Серого пять пачек фальшивых денег, которые уже под подозрением, так что применять их нужно крайне осторожно. Плюс сто пятьдесят рублей «других денег», но Маруська тут же сетует, что «фляция проклятущая, и што ш теперь на те стопьсят купишь».

Кроме того, в мешке находятся чистые, хоть и несколько помятые бланки удостоверений деникинских властей как на русском языке, так и на французском — для выезда. А почерк здешнего архивариуса, выписывающего документы, Савва уже запомнил и подделать может легко.

Осталось решить, на какое имя выписывать себе удостоверение. И решить это намного сложнее, чем почерком архивариуса написать.

Маруська снова удивляет Савву природной логикой, умением выстраивать и анализировать варианты и выбирать наиболее оптимальные решения. Родись девчонка не в пору войн и революций в глухом селе, а в спокойное время в неком университетском городе, Софья Ковалевская, Складовская-Кюри или ученица Юнга и Фрейда Сабина Шпильрейн из нее бы, точно, получились.

— Фальшак ховаем, лохам сбавлять, кады не рискованно, будем. Как там гришь, «другие деньги» — экономим! Бланки для документов тоже ховаем — мала ли чё! А с бабочками и рисуночками своими, Благородь, думай сам, по мне так тяжесть одна, едва твой мешок до дому доперла.

При строгой логике ума художественное восприятие мира крестьянской девчонке не свойственно, делает вывод Савва — картину с кровавым солнцем своих губ Маруська не оценила:

— Тю! Тоже мне патрет! На набережной по теплу, но не в жарюку художники рисуют — то и взаправду рисуют, как на фотографикческой карточке, одно к одному. А туточки я губы о бумажку утерла, и на тебе — рысунок, гришь!

Объяснить девушке, что так, как рисуют на набережной, «один к одному», большого таланта и творческой свободы не требуется, не получается. Несколько классов художественной школы, и много кто так может рисовать, а найти свой, ни на кого не похожий стиль — это в искусстве главное.

Маруська кривит свой, к счастью, не накрашенный ротик.

— Меня, Благородь, лучше как на карточке рысуй, ежели желанье не пройдеть!

И что подразумевает под «желаньем», поди пойми! Савва аналитически раскладывает фразу по полочкам и больше склоняется к тому, что девушка имеет в виду желание рисовать, а не иное желание, которое реализовать пока не удается.

Проверить на практике то, что он собирался проверить, когда вдруг начал кровавое солнце губ рисовать, а после легавые нагрянули и пришлось через окно «тикать», возможности нет.

Во-первых, теснота и скученность полуподвальной жизни. Хоть и спят они на одной отоманке валетом, но в той же комнатенке, возвращаясь с промысла, спит Маруськина тетка Валентина — Савве так странно думать, что с этой почти пожилой, без малого двадцатипятилетней женщиной он — исключительно из естественно-научного интереса — совокуплялся. А за тонкой стенкой почтенная Дора Абрамовна.

Во-вторых, Маруська для него теперь не «краля», и он не клиент. А кто?

Кто он теперь для Маруськи?

И кто она для него?

Отчего спит с ним на одной узкой оттоманке и не прогоняет? Другая бы сказала: «Вот бог, а вот порог, деньгу твою спасла, и шуруй отсель», так учит ее вернувшаяся с промысла тетка Валька, что «он тебе теперяча не хозяин, какой с него прок». Но Маруська его не гонит. Напротив, своим удивительно логическим умом планы на жизнь выстраивает — его и свою.

— Ты, Благородь, ежели рисовать как на картинках, а не как на мазне твоей могешь, то, как потеплеет, на набережной стоять надобно, там заказы сами в руки идут. Деньгу поднакопишь, и ателье свое, — Маруська смешно произносит «ателье» с мягкой «е» вместо привычного на слух «э», — откроешь!

Свою прекрасную светлую жизнь девушка видит в той же парадигме.

— Деньгу на промысле покоплю и тожна ателье открою. Только по моде модной. С меня модиска, знашь, какая выйдеть! На селе всей родне выкройки на одежу с бумаги вырезала. Глаз — алмаз. Ничего не меряю, а шьется все тютелька в тютельку, а Анка-Таракан своим сатиметром мерит-мерит, в жульнары модные в Ялте аж нак за два рубля купленные заглядает, и всё одно криво выходит. Вот я и платтю сама себе сшила. И Вальке сшила. И Доре Абрамовне кохту…

Показывает на сделанные своим трудом вещи Маруська, и Савва снова удивляется. Вещицы из пошлой дешевой ткани «под атлас», но крой оригинальный. Платье удачно маскирует Маруськину излишнюю худобу, а кофта — излишнюю дородность Доры Абрамовны. Немного художественного вкуса и насмотренности на хорошие вещи добавить, и из Маруськи модистка получится вполне! Разве что материальную основу такого бизнеса нужно закладывать иначе.

— Почто это и́наче, — ударение падает на первый слог. — Тетка Валька меня в Севастополь той осенью без гроша взяла, а тепереча, и полугода не прошло, какой-никакой запасец у меня припрятан. И всё пощитано. Ишо годок-другой на промысле отстою, а для начала на ателье хватит. Пока на швейную машинку да на ткани подкоплю, ночами на промысле стоять буду, а днями на продажу шить начну. Опять-таки, деньга в копилочку.

Савва, тяжело вздыхая, начинает лекцию по политической экономии капитализма и ее трансформации в кризисные внесистемные времена. Пробует пояснить девчонке, что вся ее логика хороша для устойчивых времен. А при постоянной смене власти и режима нелогично рассчитывать, что накопленные деникинские купюры станут основой будущего благосостояния.

— Придут завтра красные, и «деникинки» твои превратятся в пыль.

Валька, сидящая напротив на своей койке, во время лекции по политэкономии зевает-зевает, да роняет голову — заснула. А Маруська внимательно слушает. Вопросы задает. И выводы делает.

— Э-э! Так дело не пойдеть! Даром я, чо ль, корячусь! Работа, конечно, не пыльная, но под старыми пердунами ноги задаром раздвигать не намерена.

И придвигается вплотную к Савве, признав его умственное превосходство.

— Так делать-та чо?

Если бы Савва знал, «чо» делать, давно бы начал делать. Или не начал. Он же теоретик, а реализация теоретических идей, вовремя или не вовремя родившихся в его голове, не его сильная сторона. И это он тоже знает. Реализацией его идей и планов должен заниматься кто-то другой. Решительный и трезвомыслящий. Без научных и художественных заморочек. Но ознакомить окружающих с теорией он всегда готов.

Савва заканчивает лекцию краткими выводами, что бумажные ассигнации в нестабильное время при войнах, революциях и частой смене власти — инвестиции до крайности ненадежные, и что пока эти бумажные деньги еще что-то стоят, их нужно как можно скорее обменять на менее стремительно обесценивающиеся ценности.

— На золото, платину, драгоценные камни. Их минусы в излишнем весе и объеме по сравнению с бумажными деньгами и в резком падении их ценности в голодные времена, но у бумажных «деникинок» при любом следующем правительстве шансов нет вообще.

Вместе решают, что на скопленные Маруськой и оставшиеся у Саввы от Серого «другие» деньги будут скупать золото и ценности. Причем Савве удается убедить девушку, что делать это лучше ему с его словарным запасом, а не ей.

Маруська сначала обижается:

— Чем-та мой запас не припас? Не поймуть меня, чоль?

Но после приведенных Саввой конкретных примеров использования крестьянского и городского просторечия, южного говора и блатного арго в ее речи, удрученно соглашается, что Савве «идтить сподручнее», только «надобно приличные штаны справить, да пинжак, а то в таком армяке только на базар». И неожиданно просит:

— Могешь меня как надобно грить обучить?

«Искал Венеру, а отыскал Галатею», — думает Савва, но согласно кивает.

Черный человек со страшными глазами снова стоит на остановке около галереи.

Вчера Даля думала, что это Черный преследует ее сообщениями. Но сообщения через блютус отправлял Джой. Тогда что этот Черный делает здесь сейчас?

Как ее нашел? Что ему надо?

Наемник ее прекрасного принца? Развод со скандалом в пиар-компанию нового фильма не вписывается, а трагическая гибель молодой жены через месяц после свадьбы вполне — кассовые сборы взлетят до небес. Ее свадебное фото растиражируют на тысячи билбордов, превратив изображение из позитива в негатив, в театр теней, бежать от которого уже не удастся.

«А если не удастся, лучше искать спасение в самом мире теней», — думает Даля, и вместе с Женей и девочками скрывается за дверью галереи.

— Стлашный дядя! Стлашный!

Страшный, Анечка, страшный.

Женя с Маней на руках. Черного не заметила и уже разговаривает со своей сотрудницей.

— Что за срочность?

— Посетитель приходил. Странный. Ждал долго, потом ушел.

— Маня суп никак доесть не могла, вот мы и застряли, — объясняет Женя. Хотя хозяйка галереи могла бы перед своей сотрудницей и не оправдываться. Но Женька на хозяйку не похожа. И на женщину, которой «за сорок» не похожа. Теперь только Даля догадывается, про какую «бабу-ягодку» от руки написанный плакат на стене в комнате, где она спала! «До бабы-ягодки осталось …!» Только цифры все перечеркнуты. Получается, «баба-ягодка» уже настала, и Жене и сорок пять уже исполнилось?

— Пресса к трем быть должна. — докладывает сотрудница. — Еще работами раннего Вулфа интересовались.

— Нет у меня Вулфа! Ни раннего, ни позднего. Не по карману мне Вулф. Вы хоть представляете, сколько стоит Вулф?!

Сколько стоит Вулф, Даля со своим искусствоведческим образованием вполне представляет! С непринятой курсовой по раннему Вулфу вчерашний день и начался.

— Но этот тип настаивал, что в галерее Жуковой Вулф есть.

— Чушь. Если на выставке есть несколько картин из коллекции, которую бывший олигарх Оленев собирает, это еще не значит, что у него есть Вулф! Ван Хогволс есть. Брауэр есть. Даже Рубенс есть и картон Веласкеса! — Кивает Дале. — Можешь пойти посмотреть. Но Вулфа нет.

Женя, опуская Маню на пол, кивает на титульное оформление на левой стене, предваряющее экспонаты «Из частной коллекции Алексея Оленева».

— За одной партой с будущим олигархом когда-то сидели, так по знакомству картины из его коллекции на выставку получила. Мань, порисуй с Аней, видишь, Аня уже рисует!

Даля разглядывает картон Веласкеса.

— Невероятно! Набросок «Менин»!

Филипп IV и Марианна Австрийская, отраженные в зеркале. Карлица рядом с инфантой.

Интересно, покажи она это своему научному руководителю, он и картон Веласкеса мазней назовет?

Рядом один из портретов Анны Австрийской работы Рубенса. Но классическая барочность его портретов Далю не привлекает, она проходит дальше.

— Как интересно, — замечает Женя. — В моей юности скорее бы заметили Анну Австрийскую, сказали бы: «Невероятно! Та самая, из “Трех мушкетеров”. А для вашего поколения персонажи Дюма больше не знаковые, вот ты первым делом набросок «Менин» заметила.

— Я не показатель — я искусствовед, — отвечает Даля. — То есть на искусствоведа учусь… Училась, пока курсовую вчера препод не зарубил.

— Курсовая про что? — спрашивает Женя, попутно меняя в руке Ани фломастер, которым та уже разрисовывает стол, на менее опасный карандаш.

— Про Вулфа, — разводит руками Даля. — Про раннего Вулфа. Так вот совпало.

— Странно. Слишком много совпадений.

Женя хмурит лоб.

— Начинает напоминать лето, когда я забеременела. С незнакомых номеров бомбили звонками и сообщениями: «Не будь дурой! Отдай то, что тебе не принадлежит!» А я ни сном ни духом, чего от меня хотят. И теперь лучше меня знают, что у меня есть, чего нет! Вулфа им подавай!

— А с «не будь дурой» чем закончилось? — спрашивает Даля.

— В квартире моей, в потолке ниша обнаружилась, сделанная еще прежним хозяином, бывшим советским замминистра иностранных дел, а в нише древняя филиппинская жемчужина, подаренная ему Имельдой Маркос. И счет. Банковский. Как-нибудь расскажу[10].

«Как-нибудь расскажу». Внутри теплеет. Значит, Женя не собирается выгонять ее из своей жизни…

— Может, и в этой галерее старые тайны во время ремонта всплыли? — предполагает Женя. — Хотя какие могут быть тайны! Здесь полвека магазин «Мясо-Птица» был. Разве что одна из курочек снесла яичко не простое, а…

— … Золётое! Дед бил-бил, не лазбил! — хором подхватывают Маня и Аня. — Бабка била-била…

Но закончить не успевают, Аня опять пальцем показывает на витрину и заходится криком:

— Стлашный дядя!

Не ей одной кажется, что Черный человек заглядывает сквозь белый свет витрин? Он и в правду стоит на улице и ждет, когда она выйдет? А теперь пытается высмотреть ее сквозь тонированное стекло?

Женя всматривается в витрину, на которую тычет пальчиком Аня, попутно поясняя дочке, что показывать пальцем неприлично.

— Стоит какой-то тип. Пренеприятный.

И делает вывод.

— Здесь есть черный ход. Когда магазин был, через двор продукты подвозили. Ирочка, где у нас ключ от черного хода? — спрашивает у сотрудницы Женя и обращается к Дале: — Вам с девочками лучше вернуться домой.

Вернуться они не успевают. Отвлекая Ирочку от поиска ключей, возникает тот самый посетитель, который утром требовал работы Вулфа. Женя с Ирой пытаются втолковать ему, что работ Вулфа в экспозиции нет и что выставка еще не открыта, приходите через два дня, Даля тем временем успокаивает и отвлекает девочек, предлагает поиграть в горку — то одна, то другая теперь забираются на нее как на горку и по ее ноге съезжают вниз. То Аня, то Маня, то снова Аня…

Пока девочки так катаются, Даля спиной чувствует на себе чей-то взгляд. Оборачивается и от испуга едва не роняет Аню.

Черный человек.

Стоит. Уже в галерее. Смотрит.

Черный человек со страшными глазами. Не на нее смотрит, а делает вид, что интересуется живописью.

— Простите! — обращается к нему Ирочка. — Мы еще не открылись. Приходите послезавтра или в любой день до конца лета.

Черный угрюмо кивает и, еще раз обернувшись на Далю, крайне неспешно двигается по направлению к выходу.

— Жалко, — говорит Аня.

Чего «жалко», не понимает Даля.

— Не жалко, а жалко, — доходчиво объясняет Маня. — Осень-осень жалко…

Какая осень, чего жалко?

— Жарко, — оторвавшись от посетителя с Вулфом, переводит с детского на человеческий Женька. — Очень жарко. Кондиционер еще не подключили. Солнце вышло, витрины огромные. Напекло.

Ах, жарко. Очень жарко…

— Пить! — требуют девочки.

Это и без перевода понятно. Даля берет со стола Ирочки бутылку воды, наливает в стакан для Мани, в стакан для Ани. Больше стаканов нет. Придется самой пить из бутылки.

Только собирается отхлебнуть из горлышка, как и взмокший от бурного спора с Женей охотник за Вулфом просит:

— Можно и мне водички!

Приходится спустить девочек с коленок и отправиться на поиски еще одного стакана.

Стакан находится в дальней подсобке. Даля возвращается в зал и, спешно налив посетителю воды, снова собирается глотнуть сама, но девочки тем временем почти дерутся. Аня уже допила свою воду и пытается отхлебнуть у Мани… Поставив на стол бутылку, Даля спешит разнять девиц, с жадностью поглядывая, как собирается сделать глоток посетитель, продолжая убеждая Женю продать ему раннего Вулфа, который, он точно знает, у Жени есть.

Посетитель делает большой глоток из своего стакана… и падает.

— Дядя, стявай.

— Стявай, пастудисся.

Посетитель не шевелится.

Ирочка визжит. Женя, опустившись на колени, пробует нащупать пульс и велит Ире замолчать и срочно звонить в «скорую». А Даля стоит, оцепенев.

Кроме них, в галерее никого нет. Но только что Черный ходил вдоль стен с картинами. И мимо столика, на котором стояла вода, ходил. И видел, что она из этой бутылки собирается пить. Мог что-то подсыпать, пока она за стаканом ушла.

Где этот Черный? Исчез?

Если бы она не успела налить воды Ане и Мане, едва открыв бутылку? Если бы и девочкам, как и несчастному почитателю Вулфа, налила, уже вернувшись из дальней подсобки? Если бы и девочки выпили воду из этой бутылки уже после ее возвращения? Если бы две маленькие девочки, две Женькины дочки пострадали из-за нее? Как из-за нее теперь пострадал совсем посторонний человек, ценитель Вулфа? Как вчера из-за нее пострадала скрюченная старушка?

И как в замедленной съемке видит, что Маша хочет глотнуть из бутылки. Из той самой бутылки, из которой Даля налила несчастному, замертво упавшему человеку и не успела выпить сама. А куранты, которые в этой галерее, как и в квартире наверху, слышны с улицы, бьют три часа.

Кинувшись к девочке, в падении, выбивает бутылку из ее рук и хватает Машу на руки. Суета, вспышки. Фотографы, приехавшие к трем снимать экспозицию, снимают всё вокруг — суету, упавшего замертво мужчину, ревущую Аню, вцепившуюся в ногу матери, ревущую Маню на руках у Дали… Еще бы — вместо скучных картин на стене такой экшн, эмоции неподдельные.

— Стоп! — ревет Женя и машет руками в сторону фотографов. — Это частная жизнь! — И, уже повернувшись к Дале и подхватив ревущую Аню на руки, поясняет: — Моих бывших коллег хлебом не корми, дай на чужую беду слететься.

— Почему коллег?

— Сама такой была. На западные агентства стринговала, в горячих точках, на стихийных бедствиях. У людей беда, а я вынуждена затвором щелкать. Жестокая профессия. Впрочем, успела с ней закончить. Ладно, не до разговоров о профессии сейчас. «Скорую», Ира, вызвала? Еще и ментовку, кажется, надо. Вряд ли он очнется.

Даля с девочками, которые во всех странностях этого утра, кажется, уже приняли ее за свою, уходят наверх в квартиру. Черного на остановке нет. И в подворотне нет. Но, наливая Мане сок, Даля замечает, что руки у нее трясутся, сок проливается на стол.

— Что с тобой? — спрашивает вернувшаяся часа через полтора Женя. «Скорая» констатировала смерть посетителя, и потом еще долго всё оформляли.

Девочки к тому моменту уже второй раз за этот длинный день спят сладким дневным сном, забыв обо всех страхах — счастливое детство! Ей бы тоже сейчас уснуть и не помнить всё, что случилось, начиная со вчерашнего дня. Хотя тогда она не будет помнить и Женю, а забыть или не узнать Женю Даля точно не хочет. И ее, и Маню с Аней, и даже Джоя променять на свои страхи? Этого она не хочет. Но и бояться не хочет.

— Тебя что-то пугает?

Даля сбивчиво рассказывает о Черном человеке, который возник вчера и сейчас страшной тенью явился ровно перед тем, как посетитель упал замертво. И как ей показалось, что Черный мог подсыпать отраву в бутылку, из которой она наливала посетителю воду, и мог сделать это раньше, и тогда бы отравленную эту воду выпили Маня и Аня. И что всё это из-за нее.

— Тебе есть чего бояться, девочка? — спрашивает Женя.

— Да… то есть нет. То есть…

Рассказать?

Хочется хоть кому-то рассказать, не носить это в себе, вывалить.

Не может.

Стыдно.

Стыдно…

Не рассказывать? Но Женя, которую она всего-то полдня знает и рядом с которой ей так хорошо и спокойно, может ее испуг неправильно понять. Решит, что она связана с криминалом, и выгонит из своей жизни.

— То есть не подумайте… не подумай, ничего страшного. Так… Личное… я и сама не знаю, есть мне чего бояться…

— Не хочешь — не говори. Захочешь, расскажешь. Если тебя здесь что-то пугает и ты не знаешь, что именно, может, тебе лучше уехать?

Уехать, может, и лучше. Только куда? Без денег, без ничего.

— Мне нужно ехать в Питер, галерею на Васильевском до ума доводить, — продолжает Женя. — Не хочешь в Питер смотаться? И с девочками мне поможешь.

— В Пител! В Пител! — на два голоса визжат проснувшиеся и вскочившие в своих кроватках Маня и Аня.

Как у Островского пьеса называется, которую в нашей театральной студии на первом курсе ставили? «Не было ни гроша, да вдруг алтын». Точнее, сначала был даже не грош, а целый империал, золотой червонец, брак со звездой — всё меркнет вокруг от счастья, нежданно-негаданно свалившегося на голову замарашки. Все в экстазе. Однокурсницы кусают локти. Поклонницы рвут на голове волосы. Поклонники, как выяснилось, тоже.

Ко вчерашнему утру империал превращается в куриный помет, ставшая было принцессой замарашка — в еще худшую нищенку, карета в тыкву, даже одной хрустальной туфельки на ноге не остается. Всё. Конец. Идти некуда. Несколько часов назад она реально не знала, куда идти из неожиданно уютного дома. А теперь Женя зовет ехать в Питер, и так хочется еще рядом с ней побыть.

— Но воду из той бутылки нужно проверить, если в ней еще вода осталась. Полицейские лишнее дело на себя вешать не будут, если врачи отравление не докажут. Но бутылку для экспертизы им нужно передать. Сейчас Ирочке позвоню.

Утро как утро…

Светает.

Муж зашевелился. Сейчас еще поворочается, уж его вылезет из норки, и муж спросонья захочет на нее взобраться, как это у него бывает по утрам.

Успеть бы выскользнуть из кровати до этого. А из теплой кровати выскальзывать в холодный дом не хочется. Спят они пока в летней спальне, где камина нет. Да и топить еще не начали. Торф дорог, дрова до сих пор не привезли. Муж обещает, не сегодня завтра продаст одну из картин, тогда заплатит за дрова на зиму. Но и тогда топить они не начнут — кто же тратит дрова в середине октября? Укутаться можно потеплее.

Дети наверху зашумели, разбудили один другого. Гулкий грохот и скрип ступенек poortal — лестницы на второй этаж. Бригитта, прислужница, которую дома все зовут Бритген или Бриттой, уже встала, должна поднять детей, посадить на горшок. Но пока она спустится, детский визг разбудит еще и их домашнего щегла Карла, что ускорит пробуждение мужа.

Нужно выбирать, чего больше хочется — тепла, в котором можно провести несколько лишних минут в кровати под раскачивания на ней мужа, или несколько минут тишины, когда можно потеряться по пути из спальни на кухню и зависнуть в комнатке, которая до минувшей весны была мастерской мужа. Смотреть, как холодноватый утренний свет заставляет танцевать в воздухе поднятые подолом ее юбки пылинки… Как тихо оседают эти пылинки на портрете… Как… Как… И так, пока не раздастся грохот тяжелых мужниных башмаков по пяти ступеням и коридору, ведущему на летнюю кухню, тогда уже нужно будет спешить подавать ему завтрак.

Под пуховым одеялом рядом с похрапывающим мужем тепло. В комнате холодно как на улице. Но сегодня всё же лучше до его утренних упражнений ускользнуть, хоть немного еще оттянуть неизбежность, чтобы на следующий год опять не рожать. Да и свет в верхней комнате манит.

Весной мужу вместе с лучшими художниками Гильдии Святого Луки выделили отдельные мастерские — чуть подальше от центра, невдалеке от пороховых складов.

Теперь муж каждый день писать картины ходит в мастерские. Они светлые, просторные, с большими окнами. Намного больше этой комнатки, где муж рисовал прежде.

В доме осталась только торговля. Покупатели заходят в конце рабочего дня или после воскресной службы в Новой церкви, рассматривают картины, прицениваются, заказывают, покупают. Торговля здесь. Но рисовать каждое утро муж уходит туда и работает там до заката с перерывом на обед, который приносит ему Бритген или она сама.

Ей теперь куда легче без постоянного присутствия мужа в доме — нет его вечного «подай-принеси». Остаются только сопли и болячки детей, походы на рынок за селедкой и сельдереем и взбивание перин, штопка, стирка, уборка, готовка и всё прочее по мелочи…

Но без мастерской мужа в доме и нестерпимо тяжелее — выветривается аромат красок, исчезают, почти исчезли из дома палитры, кисти. Запах скипидара, которыми она кисти отмывала по вечерам, тоже почти выветрился. Дышать нечем. Казалось бы, без запаха красок и скипидара только лучше, но… Ей совсем нечем дышать.

Часы на Nieuwe Kerk — Новой церкви бьют один раз. Половина седьмого утра. Сейчас октябрь. Двенадцатое.

И она пока не знает, что проснулась сегодня в одной жизни, а заснет, точнее, не сможет заснуть, совсем в другой.

Всё, что случилось в ее долгой двадцативосьмилетней жизни, останется там, за чертой, до полудня этого дня.

Она выйдет в это утро из дома, чтобы той, что она была прежде — почтенной женой уважаемого художника, матерью двоих детей, — не быть уже никогда…

А кем быть, кем стать?

Она дочка трактирной служанки, с детства отмывавшая котлы и стелившая постели на постоялом дворе.

Она внебрачная дочь художника. Гуляки-отца, несколько раз появившегося в ее жизни и — на счастье? на беду? — показавшего ей таинство полета танцующей по холсту кисти и карандаша на бумаге.

Она жена художника. Который точно знает, что место жены на кухне, в детской и в его постели, когда его естество этого требует по утрам.

Она мама дочки и сына.

Она Агата.

И до сегодняшнего дня это была ее жизнь…

И будет ее жизнью еще несколько часов.

Выскользнуть из кровати она выскользнула, но до заветной комнатки наверху с ее волшебным утренним светом добраться не успевает.

Бритген сует ей в руки орущего Йонаса, у которого понос с утра приключился, и он в своем говнице весь перемазаться успел, а холодной водой его не отмыть. Бритте на рынок давно пора, раскупят всё, а муж вечером покупателя на новую картину ждет, важного. Главу Гильдии мясников. Тому если всех положенных почестей не оказать, как следует не угостить, то картину он не купит.

Приходится самой вместо наслаждения утренним светом в старой мастерской с орущим Йонасом на руках печь растапливать, воду греть, вонючую детскую попку подтирать. В точности как на одной из картин ее отца. В детстве ей казалось, что от картины запах детских какашек идет, каждый раз морщилась и нос пальцами зажимала.

С картин отца всегда и свет, и запах идет. Даже не самый приятный, когда у него на картинах люди мочатся, рыгают, а не только благородно покуривают табак. Отца давно нет, а свет и запах остались. Муж злится, когда она отца «не по делу» поминает, даром что муж сам когда-то у него учился.

— И много картин твой отец продал? Кому все эти забулдыги и пропойцы на его картинах нужны! Чернь! Кто такую картину на стену в благородном доме повесит? Рамы дороже изображения.

Да, забулдыги. Пропойцы. Но живые. С запахом и чувством. А не надутые чопорные, при полном параде члены Гильдий на групповых портретах мужа.

Йонас, почуяв рядом материнскую грудь, обеими ручонками к ней тянется, сам из выреза рубахи достает, большой сосок себе в рот сует и за дело принимается. Сосет. Истово так сосет… Молока в груди уже немного, сын уже не младенец. Второй год давно пошел. Но терпеливо сосет. Старается. Пока грудь ни наливается и вынужденно ни отдает настойчивому младенцу желаемое.

Давно пора от груди отлучить. Но как без груди сейчас-то! Так шалью к себе примотала, ребенок сосет, она тем временем печь растапливает, воду ставит, на стол мужу собирает, вчерашние крошки в кормушку щеглу Карлу бросает. Сама теперь детским говнецом воняет, не отмыться. Но Бритта с рынка вернется, мужа проводят, тогда и для себя воды можно вскипятить будет и отмыться.

А пока хлеб, масло, селедку на стол собрать, вчерашнюю похлебку погреть. И под упреки спустившегося вниз мужа, что при такой вони еда в горло не лезет, согретой водой Йонасу осторожно — не обжечь бы! — попу отмыть и всё обкаканное в тазу замочить.

— Что за жена! Мужа как полагается проводить не может! Другие с утра пораньше лишь бы мужа ублажить, а эта селедку на стол, а сама вся в говне!

«Как полагается». Кем полагается? Почему полагается? Кто так положил, что именно она, Агата, обязана мужа ублажить, проводить, все дела в доме переделать, пока он рисовать будет?

Муж не в духе. Не так утро пошло. Отчитывает ее «как полагается». Полагается жену в строгости держать, он и держит.

Боится ли Агата его строгости? Поначалу, когда муж ее из Харлема в Делфт привез, боялась. Теперь и сама не знает.

Шляпу муж надел и новый кафтан — специально шил у лучшего портного Делфта для таких дней, для встреч с заказчиками и покупателями. Хотя зачем ему сегодня кафтан, когда теплый день будет! Она знает, что день будет теплый.

Пока успокоившийся Йонас спит, а дочка Анетта, зажевав похлебку куском рогалика, играет с лучами света и тенью на столе — ее девочка! разве есть что затейливее света и тени! — Агата успевает себе воды согреть, занавеской часть кухни задернуть, перепачканную детским говнецом рубашку и фартук с себя снять… Хорошо еще на шаль не попало! Шаль — единственное, что от матери осталось! Теперь на корточки в большое корыто присесть и, чуть дрожа от холода в летней кухне, себя теплой водой поливать.

Вода медленно стекает по налитым грудям. Высосанная Йонасом грудь меньше второй, нетронутой. Вода стекает по соскам, кажущимся фиолетовыми в этом отраженном от большого подноса на стене свете. Один, натруженный долгим сосанием сына, сморщился до размеров вишни, второй раскрылся как спелая слива и ждет.

Вода причудливыми струйками стекает по ее большому животу — после родов живот не сходит, а если и дальше рожать через год по младенцу, не сойдет уже никогда.

Вода смешивает белесость ее тела и яркие всполохи просочившихся сквозь рубаху и испачкавших живот ярких, почти оранжевых следов детских испражнений.

Вода медленно размывает эти следы, и Агата смотрит, как истончается цвет, растворяется, переходит в бесцветность воды.

И течет долго и красиво вниз к пушистому рыжему паху и дальше по ногам…

— Я уписалась! — кричит из-за занавески Анетта. И цвет исчезает.

Быстро утереться, накинуть на себя чистое и скорее менять мокрые штанишки дочке, которая так увлеклась игрой света и тени, что забыла попроситься на горшок.

— Дедушкину сказку! Мамочка, пожалуйста!

Золотые кудри Анетты, выбившиеся из-под чепчика, причудливо играют на холодном осеннем солнце.

— Расскажи дедушкину сказку про принцессу и колечки! Расскажи-расскажи!

Они с дочкой несут обед мужу. Бритта занята уборкой перед приходом важного гостя, и у Агаты есть повод самой обед отнести, несколько минут в мастерской провести, и может удастся красок понемногу разных прихватить.

Пока детские ножки в тяжелых деревянных башмачках кломпах семенят в два раза быстрее ее широких шагов, а деревянная лошадка на колесиках едет за ними на веревочке, можно и сказку рассказать. Дедушкину. Хотя какой из ее непутевого отца дедушка! Он и отцом-то таким, «как полагается», никогда не был.

Она, Агата, дочка бедной родственницы хозяина корчмы «Три миноги» и постоялого двора в Харлеме.

Мать с детства прислуживала в той корчме, рядом с Харлемской Гильдией, где всегда останавливались художники.

И среди них гуляка и мот Адриан Брауэр.

По пути из Брюсселя в Гаагу или из Амстела в Антверпен, проезжая Харлем, всегда жил в «Трех миногах».

Так она, Агата, и родилась. Дитя невенчанных родителей. Плод греха. И любви.

Когда веселый человек в потертом кафтане с кружевом некогда дорогого воротника заезжал в эту гостиницу, она знала — это отец!

Отец всё больше пил с такими же веселыми гулякам, как и он сам. Пил с беднотой, до которой другие почтенные художники не опускались — столовались в отдельной зале.

Но веселый человек Брауэр пил со всеми — и с богатыми, и с бедными, а не только с кем «полагается». И всех рисовал.

«Писал, — поправлял отец невежд. — Рисуют угольком дети. А художники пишут».

Показывал ей, как картины писать. Как держать кисть, как наносить краску. Движения кисти показывал. Легкие. Вольные. Танцующие. Разрешал ей, малолетке, помогать — где холст загрунтовать, где тон нанести, а где и горшок в углу самой написать. С тех пор Агата только и мечтала — писать! Другие девушки мечтали о женихах, нарядах, сережках и кольцах, а она о холстах и красках.

И пока отец писал, рассказывал ей сказки.

«Жила-была хорошая принцесса другой страны…»

— Жила-была хорошая принцесса другой страны…

Теперь Агата сама в который уж раз начинает пересказывать дедушкину сказку для дочки.

— Которая стала нехорошей королевой для страны нашей!

— Сама же всё знаешь! Зачем рассказывать просишь?

— Рассказывай! Рассказывай! Ну, пожалуйста-препожалуйста, мамочка! Рассказывай! Стала нехорошей королевой для страны нашей!

— Не плохой. И не хорошей. Просто чужой.

В «Три миноги» заезжал отец не часто.

Мог и по году не появляться, и по два. А после мог приехать и несколько месяцев жить. И выстругать ей деревянную лошадку на колесиках, которой теперь ее дочка играет. И рассказать ей три сказки.

Всего лишь три сказки. Целых три сказки.

Первая про волшебный картон, на котором проступают узоры для ковров, и маленького мальчика, который хотел получить сказочный картон с волшебными узорами. Мальчиком из той сказки был он сам, маленький Адриан, в детстве в родном фламандском городке Ауденарде мечтавший рисовать такие же картоны для ковров, как его отец, значит, ее дед.

Брауэр, мазок за мазком оставляя на холсте пьянчужку, заснувшего прямо за столом в «Трех миногах», рассказывал дочке про волшебный картон. И ей, Агате, казалось, что это не маленький отец, а она сама живет в большом зажиточном доме, а не в этом старом трактире. Живет. Помогает отцу рисовать узоры для ковров. И вместе с другими мальчиками учится живописи.

Почему, почему же она мальчиком не родилась?

Почему девочкам «не полагается» рисовать?

Кто так «положил»?

Вторая сказка была про душу картин.

— Почему ты рисуешь некрасивое? — спрашивала Агата отца, пока тот с натуры набрасывал пьянчужку с незавязанным гульфиком, заснувшего за нечистым трактирным столом.

— У каждой картины есть душа, — отвечал отец.

Серьезно отвечал, как равной.

— Душа картины сама говорит тебе, как ее писать. Услышишь, что она тебе скажет, и на холсте проступит жизнь. Прослушаешь, холст так и останется тряпкой, сколько бы дорогой охры и киновари ты на него не извел. И сколько бы денег толстосумы из Гильдий тебе за него не отвалили.

Муж теперь рисует толстосумов из Гильдий. Не пишет — рисует. Дорогие сюртуки, ботфорты, шляпы. Холсты с портретами, нарисованными мужем, с нею не разговаривают. Но поди только мужу об этом скажи!

— Только твой пьяница-отец таких же подзаборных, как он сам, раз за разом выписывал. Ему бы и дальше, как в юности, портреты королей и вельмож писать! Так нет же! Всю чернь и рвань ему нужно было собрать! Вот и пришлось его долги выкупать ученикам.

Муж у отца учиться начинал, с ним в «Трех миногах» квартировал, тогда ее, девочкой, и заметил. Отец рано умер, доучивался муж у других. И те научили, как делать картины, за которые платят. Которые не зазорно повесить на стены в богатом доме.

Сказку про душу картин отец Брауэр своему ученику, ее будущему мужу, или не рассказал, или тот ее просто забыл.

А третья сказка — про хорошую принцессу чужой страны, которая стала нехорошей королевой для страны их.

Детские ножки дочки в старых кломпах, пяточка уже нависает над задником, семенят с ней рядом. Пора новые башмаки в зиму покупать. Даст бог, муж продаст сегодня картину Гильдии мясников, а может, и заказ на парадный портрет получит, тогда и дрова, и ботиночки дочке, все в зиму купят.

— Жила-была хорошая принцесса, но не самая хорошая королева. И звали ту принцессу-королеву Изабелла Клара Евгения.

Начинает Агата.

— И твой дедушка, художник Адриан Брауэр, написал ее портрет.

— С тремя волшебными кольцами на руках! — подхватывает дочка. — С тремя волшебными буквами внутри каждого кольца. ICE — Изабелла Клара Евгения.

Однажды отец приехал в «Три миноги» со скарбом, переезжая из Амстела в Антверпен. Тогда и оставил у матери наброски портрета какой-то благородной женщины. Сказал, что сам портрет давно написал и отдал вельможной заказчице. Много воды с тех пор утекло. Теперь он писал в других тонах, в другом свете, весело и правдиво, будто всё на его картинах двигалось и жило как в базарный день в их харчевне. А на портрете вельможной заказчицы та сидела, не шевелясь.

Женщина, ни молодая, ни старая. В почти монашеском одеянии — ни цветных тканей, ни украшений. Только на руке дорогое кольцо. С тремя камнями — желтым, красным и синим.

Тогда отец и рассказал, что женщина эта — Изабелла Клара Евгения.

— Испанка? — удивилась маленькая Агата. — Ты же сам говорил, что испанцы нам враги. Что хотят нас свободы лишить.

— Люди разные. Изабелла Клара была хорошей принцессой другой, далекой южной страны. Не ее вина, что для нашей страны ей пришлось стать плохой королевой, потому что ее Испания не дает нашим Нидерландам быть свободными. А чужая принцесса вышла замуж за нашего принца и здесь жила. И ничего плохого нам не сделала. Хотя ее все не любили просто за то, что она чужая.

Давно, в юности, в Брюсселе отца взяли под стражу.

— Мы фламандцы! Нам испанское правление — нож по горлу. Лучше свободными умирать, чем под Габсбургами жить.

Отец участвовал в восстании. Его должны были посадить в тюрьму. Или того хуже.

Спас его какой-то Рубенс.

— Большой художник. Но с властью знает как дружить!

Отец ни осуждает, ни оправдывает этого Рубенса. Просто рассказывает. Как Рубенс вызволил отца из тюрьмы. Как отвел к хорошей принцессе и плохой королеве. Ее портрет писать.

— Ты ее так же написал?

Маленькая Агата кивает на набросок пьянчужки с развязавшимся гульфиком.

— Ее я «как полагается» написал.

— А как же душа картины? — не понимает Агата. — Что сказала душа?

— Душа не сказала ничего.

Отец от карандашного наброска переходит к краскам и вытирает кисть прямо о свои штаны.

— Иногда нужно просто писать. Просто писать. Чтобы выжить. И жить.

Написанный Брауэром свой парадный портрет хорошая принцесса и плохая королева отправила в подарок в ту самую страну Испанию, своему племяннику, очень плохому королю Филиппу. Портрет отца спас, его не посадили в тюрьму, а щедро заплатили. А еще…

— Волшебное кольцо на ее руке было одно. Но складывалось из трех. Королева кольцо на три части разделила. И сказала, что когда кольца встретятся, то наступит счастье.

— И одно кольцо дедушке отдала! — На этом месте дочка каждый раз захлебывается от восторга.

— Дедушке отдала. Он оставил кольцо своей дочке — мне.

Кольцо, сколько Агата отца помнила, всегда было у отца на мизинце. Потом отец снял его и оставил Агате, но мать отобрала и вместе с наброском портрета той королевы в сундук спрятала. Когда мать умерла, сундук забрал толстый трактирщик, у которого Агата росла в приживалках. Но когда она уезжала замуж в Делфт, трактирщик отдал ей сундук ее матери, в котором оказались и тот отцовский набросок, и кольцо.

Синий камень играет в осеннем свете на ее крепкой, натруженной руке. Отцу оно было впору только на мизинец, ей — на средний палец. Анетте, когда дочка просит примерить, кольцо и на большой пальчик еще велико.

— А ты его потом мне отдашь? — скачет вокруг нее дочка.

— Отдам. Когда вырастешь! — обещает Агата. — Пока у тебя дедушкина лошадка есть.

Дочка катит на веревочке деревянную лошадку на колесиках, которую когда-то давно в «Трех миногах» в Харлеме для Агаты выстругал отец.

— Заговорились мы с твоими сказками, идем скорее. Час до полудня! Твой папа сердится будет, что обед еще не принесли. Здравствуйте, господин Мауриц! Добрый день, господин Ван Хофф! Поздоровайся, Анетта!

Девочка смотрит, насупившись.

— Анетта, поздоровайся с господином Председателем Гильдии и господином Хранителем военных складов, — подталкивает дочку Агата. И чтобы сгладить неловкость от того, что девочка художника Ван Хогволса ведет себя «как не положено», сама задает вопрос: — Из Новых мастерских идете?

— Да, — недовольно отвечает Глава Гильдии Мауриц.

— Сами еще не переехали? — из приличия интересуется Агата.

— Намерен проследить, как устроятся художники, чтобы членам Гильдии лучшие места достались. Сам последним въеду!

Торопится уйти, даже не попрощавшись.

— Дела!

— Злой господин. — Дочка задирает головку вверх, смотрит, будет ли мама ее ругать, что она вела себя не «как положено».

— Почему злой? — пожимает плечами Агата. — Он важный. Большой человек. Председатель. А Главу Гильдии Святого Луки злить нельзя!

— Почему злить нельзя?

— От Главы Гильдии заказы на картины зависят. Даст папочке твоему писать следующий групповой портрет Гильдии ткачей или мясников, и в доме у нас тепло будет, и еды вдоволь.

— И даже мед?

— И даже мед. А не даст — и поди, сам найди заказы!

Муж не любит искать заказы сам. А уж писать без заказчика тем более не станет.

Последний раз Агата видела отца, когда ей было двенадцать лет. С ним тогда приехали в Харлем несколько молодых художников, его учеников. Один из них смотрел на Агату долго и внимательно.

Потом отец умер. Мать тоже умерла. Агата жила при трактире и постоялом дворе — убирала харчевню, мыла посуду, топила камины, стелила постояльцам постели, порой обнаруживая себя на мягкой перине трактирщика, выбраться из которой на свой жесткий сундук на стылом чердаке не было сил. Пока однажды снова не появился тот ученик художника.

Ханс Ван Хогволс. Большой волк.

Сказал, что теперь он уже сам художник в Делфте, его приняли в Гильдию Святого Луки. И что он хочет на ней жениться. Трактирщик ответил, что дело решенное — о таком можно только мечтать! Всё равно никто ее, незаконнорожденную, здесь, в Харлеме, в жены не возьмет. И что в Делфт ей самая дорога.

Любит она мужа?

Не любит?

Или не знает.

Ей казалось, она должна полюбить человека, обязательно похожего на ее отца. Живого. Вечно делающего все не «как положено».

Попадались же всё больше похожие на толстого трактирщика, который грел ее холодными ночами, когда умерла мать, а она одна на жестком сундуке в холодной каморке не могла ни заснуть, ни согреться. Трактирщик гулким басом звал ее, требовал воды или пива принести и притягивал к себе под толстый бок.

Делал ли трактирщик с ней «что не положено», не делал, понять она не могла. Уставшая за день от тяжелой работы, замерзшая, наревевшаяся, почуяв тепло, засыпала с края широкой кровати, на которой, как водится, полусидя возлегал трактирщик.

Другая прислужница, косоглазая Остин, по утрам недобро смотрела на Агату, хотя из-за косоглазия той никогда нельзя было понять, кому на этот раз назначена злость в ее взгляде.

Остин ее обзывала шлюхой. А услышав, что Агату сватает художник из Делфта, не преминула сообщить тому, что сватает он поблядушку, проводившую ночи в трактирщиковой постели.

Муж ничего у нее не спросил.

Спросил бы, она бы и замуж не вышла — врать не умела. «Вся в отца!» — говорил про это трактирщик.

Когда муж лег с ней в первый раз, увидев кровь на простыне, обрадовался:

— Как чуял, что наговаривает косоглазая на тебя!

Сама Агата ничего не поняла. Значит, ничего «не положенного» трактирщик с ней не делал?

Но и не поняла, почему в койке толстого трактирщика, у которого изо рта так воняло рыбой, ей было теплее и слаще, чем теперь в постели мужа.

Почему, прежде чем уснуть в кровати трактирщика, она чувствовала, как становится жарко внизу живота, а здесь, на супружеском ложе, ничего подобного.

Но больше, чем жара внизу живота, хотела снова почувствовать другой жар. Который заполняет все существо в момент рисования. Но кто же кроме пьющего отца-гуляки даст краски и кисти в руки женщине? Муж не дает.

Так она, Агата, оказалась в Делфте. Стала «большой волчицей» — госпожой Ван Хогволс. Родила детей. И теперь идет с дочкой на другую сторону реки, к Новым мастерским, что невдалеке от армейских пороховых складов.

— Папочка! Видишь! Видишь! Папочка идет!

На подступах к мастерским дочка вырывает ручонку из ее руки и бежит за Хансом, новый кафтан которого и со спины невозможно не узнать!

— Папочка! Папочка!

Дочка вприпрыжку догоняет отца. Но муж на голос дочери отчего-то не оборачивается. Напротив, будто прибавляет шаг.

Девочка добегает до идущего впереди них мужчины и… смущенная возвращается.

— Это не папочка. Это другой господин.

Похоже, лучший портной Делфта выполнил заказ не в единственном экземпляре.

В мастерской как в стране чудес.

Волшебный запах красок и скипидара.

Натянутые на рамы холсты.

Палитры.

Наброски. Эскизы. Этюды.

И свет!

Из больших высоких окон в любое время дня такой удивительный тонкий, распадающийся на всю палитру оттенков свет. Как точно Гильдия выбрала место для Новых мастерских!

Пока Агата, поставив плошки с обедом для мужа, думает, как бы ей тайком отсыпать себе немного красок — дома почти все закончились, дочка пальчиком пробует на отцовской палитре разные цвета.

— Пора домой, Анетта, пока ты вся в красках не измазалась, — поругивает их с дочкой муж, отламывая ломоть еще теплого хлеба, который утром испекла Бритта. — Агата! Где ты там застряла?

— Иду, иду! — Пряча в карман юбки немного киновари, она спешит отойти от стола с красками.

— О! Да здесь лучшая натурщица из всех возможных!

Один из художников, чья мастерская здесь же рядом, шел мимо и теперь заглядывает в дверь.

— Я вас знаю. Вы нашего щегла Карла писали. Привязанного на жердочке, — прежде отца отвечает Анетта. — Только он привязанный сидеть не любит.

— Карла? Значит, мы с ним почти тезки. Он Карл, я — Карел, — смеется сосед.

— Поздоровайся с господином Фабрициусом, — снова не доволен поведением дочки муж.

— Здравствуйте, господин! — вежливо склоняет головку девочка.

— Так почему же мой тезка-щегол у вас в доме живет, если на привязи не любит сидеть? — спрашивает Анетту Фабрициус. — Отпустила бы ты его на волю!

— У него крыло было сломано. Сам упал или плохие люди сломали, не знаем. Только он далеко летать не может. Поэтому в доме и живет.

Сосед по мастерской просит девочку застыть в луче света, вынырнувшего из высокого окна.

— Не двигайся! Вот так! Умница! Ханс! Дай мне твою дочку написать!

Агата смотрит на мужа. Будет ругаться, что нечего девочке в мастерских делать.

Но нет. Муж даже горд, что дочку его коллеги по Гильдии писать хотят.

— Пусть сидит! Дочка Эгберта тоже здесь сегодня.

Муж кивает на другого соседа по мастерской, Ван дер Пула, чья дочка, примерно ровесница Анетты, играет с котенком в другой зале. И поворачивается к Агате:

— Приведу ее домой сам. Сегодня здесь ненадолго. Покупатель домой придет уже к четырем пополудни.

Муж согласился.

— Посидишь спокойно, Анетта?

— А мне краски дадут?

Дочку, как и ее саму в детстве, больше всего интересуют краски.

Муж рисунки девочек баловством считает.

— Незачем тебе краски.

— Дал бы ей немного, пусть пробует. Разве жалко? — вступается за дочку Агата, вспомнив, как отец учил ее видеть свет — откуда идет, как ложится, как с тенью мириться не хочет.

Но муж не отец.

— Баловство одно и перевод краски! Подрастет Йонас, учить его буду, после подмастерьем возьму, там и до члена Гильдии, бог даст, дорастет. А на девку переводить краски! Баловство одно! Тихо сиди, не ерзай!

— Посидишь?

Девочка тяжело вздыхает, но всё же быстро-быстро кивает. Конечно, она посидит! Даже если и не дадут краски! Конечно, она посидит! Как можно не посидеть в таком волшебном мире, где все рисуют и где живое переходит на холст и от этого не перестает быть живым.

— Давай жакетик и капор снимем. — Агата помогает дочери.

В мастерских, спасибо Гильдии, дров не жалеют, с октября уже камины протапливают.

— Сиди тогда смирно, чтобы господин Фабрициус тебя писать мог.

Счастье в глазенках девочки. На всё согласна. И тихо сидеть, и жакетик снять.

— Только, — тихо добавляет мать ей на ушко, — если пи́сать захочешь, шевелиться не бойся. Встань и беги папе скажи. Всё лучше, чем нарисуют, как ты описалась. Поняла?

Убирает капор и жакетик в сторону. Целует вкусно пахнущую головку дочери, зачем-то добавляет.

— Не скучай!

Хотя знает, ее дочка в мастерских скучать не будет. И выходит.

Часы на Новой церкви долгим гулом отбивают четверть. Три четверти часа до полудня. Домой скорее вернуться, разделать свиной окорок, который Бритта принесла с рынка — ради важного покупателя муж на свиной окорок расщедрился.

Путь до дома недолгий. Без коротеньких детских ножек Агата пройдет его в два раза быстрее. Но так ли нужно быстрее?

Или лучше пойти «долгой» дорогой вдоль реки Схи?

Посмотреть, как такое разное осеннее солнце в траве играет.

Ей же удалось отсыпать в мешочек немного охры из красок мужа. И немного кармина со стола Фабрициуса стащила прямо в карман. А дорогой ультрамарин с прошлого раза у нее припрятан. Она еще успеет поставить в печь окорок, покормить Йонаса и подняться в опустевшую комнатку в мансарде. Успеет сохранить этот свет. Только теперь еще немного на него наглядится.

— Агата!

Знакомый голос вырывает ее из волшебного забытья. И захлестывает какой-то спокойной радостью.

Агата поворачивается.

Йоханес. Сын хозяина здешней гостиницы. Моложе ее на целых пять лет. Учился у ее мужа, когда она только приехала в Делфт. И вроде было это недавно. А не виделись с ним давно.

— Йон! Какой ты стал… взрослый.

Скрыть бы теперь улыбку. Увидит еще кто. Не пристало быть такой довольной, что встретила бывшего подмастерья мужа.

— Ханс говорил, ты женился.

Он нехотя кивает.

Йоханес!

На нее тогда не смотрел. Прятал глаза. Краснел при ее появлении так, что смущение алым цветом проступало не только на щеках и шее, но и на голове между прядками светлых волос!

Мальчик ей нравился. Но совсем ребенок. Шестнадцать лет. Едва начал свое шестилетнее ученичество, перед тем как поступать в Гильдию Святого Луки. Всё амуров каких-то рисовал смешных, да и только. Заходя в мастерскую, чтобы принести что-то нужное мужу, Агата каждый раз говорила мальчику, что не нужны ему чужие амуры.

— Йон! Пиши изнутри. Не то, что до тебя рисовали! Свое пиши.

— Вы позировать мне будете? — только и бормотал Йоханес.

Муж смотрел так недовольно, что она быстро выскакивала из мастерской, напоследок сделав глубокий вдох аромата чего-то запретного, но манящего. Пьянящего аромата красок. И чувств.

Муж смотрел. Она сбегала по лестнице вниз. Ребенок сильно ворочался в животе.

Прошел еще год. Юноша Йоханес, чуть не заикаясь, сказал, что любит ее и будет любить всегда. Что скоро сам станет художником и женится на ней.

Грешно представила юношу в своей постели вместо мужа.

У нее уже был ребенок, годовалая Анетта, и она была беременна вторым.

Почти уперевшись в юношу своим большим животом, губами коснулась его губ. Обветренных, дрожащих, сладких. И целовала долго-долго. Так долго, что стало жарко. Внизу живота всё пылало и сочилось. А ребенок внутри так резко толкнулся ногой, что это почувствовала не только она, но и Йон. Ребенок совершил полный оборот внутри ее и резко опустился вниз. Словно протестуя против участи остаться такой же безотцовщиной, какой росла она сама.

Отстранилась.

Рожала два дня.

Первая дочка за полдня родилась — утром за живот схватилась, к ужину с прижатой к груди Анеттой стол накрывала. Теперь два дня истовых мук. К исходу второго дня родила мальчика. Уже мертвого.

Наказал ли ее господь или всё случайность? Мертворожденные дети бывают во многих семьях. Но, увидев Йона после тех родов, не поздоровалась. Слишком всё связалось в голове.

Вскоре муж сказал, что теперь у него на одного ученика меньше. Йон сначала ушел в мастерскую к Карелу, тому самому господину Фабрициусу, который теперь пишет ее дочку, а после и вовсе уехал в Антверпен к Халсу.

Еще через два года как-то за ужином Ханс рассказал, что его бывший ученик окончил обучение, вернулся в Делфт, в дом своего отца, владельца гостиницы, был принят в Гильдию святого Луки. А еще женился. Тоже на дочке хозяев гостиницы.

Деньги к деньгам.

Гостиницы к гостиницам.

Краски к краскам.

Но пока стоит здесь с юношей, кармин грязным пятном расплывается в кармане ее юбки.

— Йоханес!

Повзрослел. Возмужал. Пушок над губой превратился в положенные каждому уважающему себя художнику усы.

Не удержалась, провела по усам и подбородку рукой. Хорошо они оба ракитой укрыты от другого берега реки Схи, а на этом берегу никого не видно. Не то что в городе — сразу увидят и что скажут! Верх неприличия, чужой жене трогать чужого мужа руками!

Йоханес!

Совсем другой. И совсем такой же. Такой же, с каким опьяняюще целовалась за день до родов мертвого мальчика.

Стоят. Не знают, что сказать. Но и не могут в разные стороны уйти.

— В мастерские идешь?

— Да. Поступил в Гильдию. Свободным художником. Место в мастерских дали. Рядом с Фабрициусом и де Хохом. Должен быть уже там, да вот…

Разводит руками. Тоже не может двинуться с места, как и она.

Стоят.

Солнце светит прямо в глаза. Ветер с реки Схи насквозь продувает.

Стоят. Пошевелиться не могут.

Йоханес берет ее руку. Ждет напряженно, не отдернет ли?

Не отдергивает.

Стоят. Смотрят. Друг на друга. И ничего не говорят.

Смотрят.

Он — на ее выбившиеся из-под чепца кудри, золотые, почти медные на фоне этого аквамаринового неба. На едва заметный, подсвеченный солнцем пушок на шее. На линию, в плавном изгибе которой шея переходит в покатое плечо. И ниже, чуть ниже, туда, где за вырезом повседневной рубахи две налитые, будто выспевшие к последним теплым дням груди.

Она — на и незнакомое, и такое родное лицо уже совсем не мальчика, еще не совсем мужчины. На тонкий, как на старых портретах благородных мужей, нос. На почти бесцветные в этом отблеске брови. На тонкие усы. На обветренные, цвета спрятанной в карман юбки карминовой краски губы.

Ей бы домой спешить, краску из кармана в чистую плошку пересыпать, иначе, выдавая ее проступок, краска растает в кармане, окрасив и юбку, и ее бедра.

Домой бы спешить, она ведь так хотела успеть до прихода мужа хоть несколько минут провести в мастерской в мансарде.

Спешить бы, но ни попрощаться, ни уйти не может.

— Бывает развод…

Йоханес подносит ее руку к своему лицу, чуть касается ладони обветренными на остром осеннем ветру губами, проводит ее раскрытой ладонью по своей щеке.

— Мать жены Мария Тинс развод получила, четыре года назад. Всё возможно…

— Йон!

Волна острого желания захлестывает и накрывает с головой.

Губы тянутся к губам.

Можно?

Нельзя?

Тот первый поцелуй ей стоил сына. Или всё случайность? Не поцелуй виной.

Можно?

Нельзя?..

И арбузная сладость долгого-долгого, бесконечно долгого поцелуя.

Время остановилось. Есть только губы к губам, язык к языку и мир вокруг, рассыпавшийся на бесконечное множество частиц и оставивший целыми только их двоих. Или не оставивший.

Надолго? Навсегда?

Пока часы на Nieuwe Kerk — Новой церкви не начинают бить половину часа.

И нет сил оторваться друг от друга…

Прижаться… и вместе взлететь…

…взлететь под неслыханный доселе грохот от ударной волны…

Не отпуская друг друга упасть на землю.

И увидеть, что небо стало багровым.

И черным.

И серым.

Огонь полыхает везде.

И взрыв за взрывом продолжается за рекой Схи, там, где Новые мастерские.

Там, откуда Агата только что пришла.

И где оставила дочку.

Последние зимние и первые весенние месяцы Савва почти безвылазно проводит в темном полуподвале с Маруськой, теткой Валькой и Дорой Абрамовной.

Маруська дешево покупает на толкучке старый пиджак, штаны и пальто и сама, руками перелицовывает всё купленное так, что выглядит одежда вполне прилично — не стыдно с «другими деньгами» за золотом и ценностями Савву отправлять. Но первый свой выход Савва совершает не за золотом, а за швейной машинкой, посчитав в уме, что золото и ценности будут лежать и обесцениваться, а на машинке Маруська начнет шить и зарабатывать. Минус приобретения — при любом побеге тяжелую машинку с собой не забрать, плюс — деньги, потраченные на нее, не расходы, а вложения.

Маруська визжит от счастья, и три дня — ночи у нее рабочие — перелицовывает еще платья для себя и для тетки Вальки, учтя все замечания Саввы о дешевом виде и вульгарности предыдущих моделей. И намеревается дальше шить на заказ.

Что удивляет Савву, так это его нынешняя жизнь. Точнее, его внутренняя реакция на всё происходящее. Еще точнее, полное отсутствие внутренней реакции и какой бы то ни было рефлексии.

Он, Савва, для которого прежде любое, самое незначительное событие становилось предметом для углубленного анализа, со- и противопоставления вариантов, философских размышлений о правильности и неправильности тех или иных решений, принимаемых даже не им самим — он сам решения практически не принимал, а тех, с кем его жизнь была неразрывно связана и от кого зависела, от дяди Дмитрия Дмитриевича и княгини Софьи Георгиевны до отрекшегося от престола императора Николая, лидеров новых политических партий, вооруженных сил и местных правителей, теперь он совершенно не рефлексирует на темы всего с ним происходящего. От работы на воров и фальшивомонетчиков до приюта у проституток и ночевок валетом на одной оттоманке с девицей, которая под утро возвращается с промысла, пропахнув другими мужчинами.

— Ты, Благородь, не принюхивайси! — засыпая, бормочет Маруська.

В одно утро, когда Валька еще спит, Дора Абрамовна ушла на базар, а Маруська моет пол, подоткнув повыше, чтобы не замочить, юбку и тем самым почти полностью открывает ноги, Савва, смущаясь, задает вопрос, не тревожит ли девушку морально-этический аспект ее работы?

Формулировку Маруська не понимает, но суть улавливает.

— Думашь, мне самой энто ндравится? Не ндравится! Но куды ж податься? Валька к Никанору пристроила, и на том спасибочки.

— Не «думашь», а «думаешь», не «ндравится», а «нравится», не «куды ж», а «куда же», не «спасибочки», а «спасибо», — машинально поправляет Савва.

Маруська зыркает, хмыкает, но не комментирует. Нарочито повторяет:

— Податься некуда же!

Савва уже знает, что их сутенер Никанор то девиц на набережной на точку выставляет, то напрямую на промысел отвозит, как на малину к Лёньке Серому привозил.

— Никанор, тот с понятиями. Не обидит. Валька так сказала. Чуток деньги прикоплю и в завязку.

— Но как… Как ты решилась…

С трудом подбирая слова и перебирая в памяти все известные ему из литературы, от Сонечки Мармеладовой и Катюши Масловой до Катьки из новой поэмы Блока «Двенадцать», примеры девушек, которых нужда выгнала на панель, Савва пытается наименее болезненно сформулировать вопрос.

Но Маруська его перебивает:

— Как в бляди подалася? Так в селе голод голодом, тоска тоской. Работа без продыху. Пашешь-пашешь, а после приходят то красные, то белые, то зеленые, то хрен их поймешь каковские, и всё, что наработал, отымают. Тогда к Вальке в город и подалась, и в семействе одним ртом меньше. Батька с мамкой-то не железные всех подымать. Туточки хучь нихто из амбара твое наработанное не скрадет.

— Но всё, что ты заработаешь таким… э… таким непростым трудом, тоже украсть могут.

— Могут. Но здеся ховать легше, легчее… Тьфу ты, как там надобно?

Ничуть не смущаясь деликатной темы, оттирая грязные полы, Маруська излагает Савве все свои аргументы. Что в господа нашего она, конечно же, верует, но «не прелюбодействуй» — это же не про то.

— В заповеди — не греши, когда мужу дана. У меня мужа нет, я и не грешу. А тело мойное, так сама себе хозяйка. Дора Абрамовна блюдеть, чтоб мы не заразные были.

— Не боишься… не боишься… за…

— Что обрюхатят меня? Боюсь. Но Дора Абрамовна, дай бог ей крепкого здоровьица… Ее дохтур знал, куда чего засунуть, чтоб не понесть, и ее обучил. Тьфу-тьфу-тьфу, — крестится и три раза плюет через левое плечо, — помогаить!

— А что… что замуж не возьмут… — всё еще хочет разобраться в мотивировке девушки Савва.

— Почто не возьмуть? — Маруська, отжимая сильными руками тряпку, дует на упавшую на глаза прядь. — Порченная я, чо ль!

— Э-э-э… как бы сказать… потеря девственности… — мычит Савва.

— У нас на селе коли девка не пробована до свадьбы, так значится, не сдалася никому, так повелось!

Савва удивляется. В книгах он другое читал.

— Без кровяки в первую ночь берут, была бы баба справна. Я не справна, чо ль?

Еще раз дует на выбившуюся прядь волос, расстилает отжатую тряпку у порога, ноги с улицы входя вытирать, и вытирает мокрые ладошки о юбку.

— Обратно в село не пойду. Пусто там. Мужиков не осталось. Замуж не за кого, делать нечего. Тоска одна!

С морально-этическими проблемами разобрались и больше к этому не возвращались.

Осталась другая проблема, которую Савва с Марусей не обсуждает, но как решить самостоятельно, не знает: утренняя эрекция. Просыпаясь на одной оттоманке валетом с вернувшейся с ночной работы девушкой, он боится, что Маруся в самый неподходящий момент повернется и лицом уткнется в его эрегированный половой орган, и что тогда?

Вступить с девушкой в половую связь теперь, когда никакой Лёнька Серый за него денег не платит, а напротив, Савва живет «на ее харчах» и стесняет ее, Вальку и Дору Абрамовну в их каморке, представляется ему невозможным. Научный эксперимент, призванный проверить влияние конкретной женской особи на его, Саввы, ощущения в финале полового акта, отложен на неопределенное время.

А пока Савва делает какие-то мелкие — бумаги больше нет — наброски карандашом и помогает Доре Абрамовне, составляя из имеющихся в запасах и в продаже в соседней аптеке скудных препаратов более нужные лечебные сочетания. Справочники по химии, фармакологии и медицине, перенесенные из бывшего кабинета доктора Бронштейна, ему в этом помогают.

Никто, кроме Саввы, разобраться в них не способен, а юноша полистает толстенные тома, полистает, что-то себе под нос побубнит, на полях обломанным карандашом длинные формулы напишет, скажет Доре Абрамовне, что достать, что купить, и нужное лекарство готово. Всё не даром ест свой хлеб. Хотя хлеб им чаще всего достается черствый, булочник Артемий на углу вчерашний продает втрое дешевле, а «деньга, она счет любит», так Маруська говорит. Впрочем, вспомнив последние исследования о полезном для здоровья питании, о вреде свежего пшеничного хлеба и пользе хлеба темного и сухого, Савва удивляется, что и в этом его жизнь всё в лучшую сторону решила за него — лишний вес потихоньку начинает уходить, толстые щеки меняются на чуть впалые и день ото дня из подернутого патиной зеркала на него смотрит всё более привлекательный молодой человек, всё меньше напоминающий толстощекого и упитанного недоросля.

Так и живут.

Тетка Валька ходит на промысел, заработанное тратит на самогонку и пьет.

Маруська ходит на промысел, заработанное тратит на ткани и шьет.

Дора Абрамовна следит за здоровьем Вальки, Маруськи и их товарок, подпольно лекарит, оказывая услуги тем, кому доктор с дипломом не по карману.

Савва смешивает для Доры Абрамовны лекарства. В солидном, хоть и потертом костюме, как самый респектабельный из них, ходит в скупку переводить обесценивающиеся деньги в золото и ценности.

И что дальше? Этим вопросом он всё чаще задается — дальше что?

Честный фраер Лёнька Серый, при облаве велевший Савве: «тикать», потому как ему «художник на свободе нужон», так и не появляется. Появись он, даже если бы забыл про Савву, то все равно тут же послал бы гонца к Никанору «за кралями». Но ни гонца, ни Лёньки. То ли фарт закончился и из тюрьмы выбраться не удалось, то ли за лучшей жизнью в другие места честный фраер подался. В любом случае, ни вестей, ни денег от него нет.

Иногда хочется всё бросить и податься в имение, но встающий перед глазами пьяный Николай Константиниди, расстреливающий одетого в Саввино пальто Амория и вцепившегося в его руку Антипку, останавливает. Савва — мужчина. Не должен он так жизнями Анны и девочек рисковать. И потом они, поди, давно уехали. Княгиня Софья Георгиевна уже должна была для них оказию в Европу отыскать.

Остается с новой жизнью разбираться самому.

С весны, только ветер с моря становится не столь пронизывающим и в городе появляются первые чинно прогуливающиеся пары, Савва, до смерти боясь встретить Константиниди, всё же выходит на набережную: «писать патреты». Вернее, не сам выходит, а его Маруська выталкивает. Краски, кисти, карандаши, бумагу на отложенные за шитье на заказ деньги ему покупает и фактически за руку на набережную выводит.

— Туточки и стой! Пока за тобой не приду. Мое место рядом.

Поправляет ему купленный на толкучке берет — Савва, вспомнив по рисункам и фотографиям, что все художники в Париже в беретах, сказал ей, что без берета никак нельзя — и звонким голосом затягивает:

— Патреты! Патреты! Лучшее фотокарточки. Двести рублей за толечки лицо, триста по пояс!

И толкает Савву в бок.

— Дальше сам кричи.

Кричать Савва не умеет. Стоит перед чистым листом, с ноги на ногу переминается.

Маруся время от времени подходит со своего пятачка, где с товарками стоит, когда ее сутенер по адресам не гоняет. Смотрит на его пустой лист. Вздыхает:

— Так дело не пойдеть! Товар лицом показывать надобно!

Решительно садится на принесенную из полуподвала табуретку.

— Меня пиши!

Савва не понимает.

— Чо лыбышся? Патрет рисуй! С меня! Людя увидят, что похоже малюешь, себе патреты захочут. С чистым листом много не наторгуешь!

И строго добавляет:

— Толечки без солнц с губами! Похоже малюй! Как на фотокарточке. Даром, чо ль, я с точки ушла, сколько фраеров мимо ходют и всё не наши! Ну, ты давай, еще поправь меня, что не «ходют», а «ходят»! Сама грамотная. Пошти.

Савве ничего не остается, как взять карандаш и начать «малевать похоже, как на фотокарточке», старательно отгоняя от себя мысли об усталости классического реализма и преимуществе уже даже не столько импрессионизма, сколько авангарда с его широчайшим спектром возможности для выражения нынешнего, стремительно меняющегося времени.

Рисует, задумавшись. Мысли про свое: кубизм, символизм, плато гиперинфляции — что дальше? Но — Маруська права — всё чаще рядом с ними останавливаются люди, задают вопросы, спрашивают цены, записываются в очередь на портреты. И только один прохожий в сером котелке и с тростью с осуждением смотрит на унылый реализм «патретов с набережной».

Через три четверти часа Маруська возвращается на свою точку, оставшись на холсте художника в виде весьма реалистичного наброска, а дело у Саввы дальше идет без нее.

К концу дня он приходит к двум взаимоисключающим выводам. Первый: что заработанного за день достаточно, чтобы не считать себя больше нахлебником у приютивших его проституток и постепенно скопить достаточно средств на отъезд. Останется только решить, куда ехать. Второй: что всё это правдоподобное рисование у него поперек горла стоит. Долго писания таких «патретов» он не выдержит, у Маруськи промысел и то честнее.

На набережной Савва рисует несколько раз в неделю. Понедельник-вторник — не ходовые дни, со среды начинается оживление. Успел вычислить, когда у офицеров жалованье, часто просят небольшой портрет для письма домой написать. С вечера пятницы и в субботу состоятельные люди выгуливают своих мадамок, кто жен, кто не жен, без разницы, портреты заказывают. В воскресенье днем семейные прогулки — жены, дети, гувернантки. Детей рисовать намучаешься. На месте не сидят, сплошной вихрь. Он такой вихрь в два счета своим способом бы изобразил, но клиент денег не заплатит, и Маруська будет ругаться, что не как на фотокарточке!

— Под клиентом не об себе думать надобно, а об том, кто платит, все для егойного ублажения! — выдает очередную философскую сентенцию Маруська.

И Савва снова удивляется природному уму девицы — три класса церковно-приходской школы, а любым предприятием лучше любого управляющего руководить сможет, только поставь.

Рисует, отдает портрет — глаза б его не видели, — ставит подпись SavIn, получает деньги, рисует следующий. Процесс производства отлажен. Как и у девиц «на точке» — клиент подошел, поговорили, клиент с одной из девушек на извозчике отъехал, через полчаса или больше девушка пешком вернулась и снова на точку встала. Или клиент отошел несолоно хлебавши, по цене не сошлись.

— Пизда не нанятая всем за так давать! — говорит в таких случаях Валентина.

Рисует Савва одно, думает о другом, краем глаза поглядывает на третье. Всё чаще бросает взгляд в Маруськину сторону. Хотя какая она на точке Маруська — самая что ни на есть пошлая Мэри. Наряды свои перешила, не так вульгарно стало, но яркая помада, натертые свеклой для румянца щеки, причесон, ни следа от настоящей живой Маруськи, которую он теперь днем в перерывах шитья учит по программе гимназии и которая схватывает всё на лету.

Смотрит Савва и каждый раз хочет, чтобы клиент ушел «несолоно хлебавши». Почему хочет, и сам не знает. Чувства свои, как водится, придает анализу — ревность ли это? Но ревность бывает при любви, любовь подразумевает воплощение идеала, а какой из Маруськи идеал? Тощая — кожа да кости, вместо грудей, как сама называет, «пупырки», пальцы загрубели от крестьянской работы и теперь еще исколоты иголками. Вкуса никакого, речь чудовищна, образования — всё те же три класса церковно-приходской и то, чему теперь ее учит он.

Не может он, Савва, в такое чудное создание быть влюблен, значит, и ревновать не может. Но почему-то неприятно саднит каждый раз, когда она с новым клиентом уезжает. Научный ум Саввы найти объяснения этому факту не может.

Силится, но не может. А если у задачи нет решения, вывод один — условия сформулировано некорректно и где-то в этом условии закралась ошибка.

Бегут.

Забыв про дыхание, которое сбилось в первую же секунду.

Забыв про выбившиеся из-под чепца волосы, задранный подол юбки, оголивший ее голени, забыв про все приличия, Агата следом за Йоханесом бежит через мост. Навстречу взрывам.

— Опасно! — кричит Йон. — Я один лучше!

— Там Анетта!

Она оставила дочку!

Она оставила дочку там, где теперь пожар и развалины.

Она сама оставила дочку!

— Могут быть еще взрывы!

— Там Анетта!

Про мужа не сразу вспоминает, что муж тоже там. И другие художники. И дочка Ван дер Пула.

Анетта! Там Анетта!

Не может поцелуй с Йонасом второй раз стоить ей ребенка!

Господи! Прости и помилуй меня, грешную! Накажи меня за помыслы мои греховные! Накажи меня, не дочку! Господи!

Бегут.

Чем ближе к месту, откуда она четверть часа назад ушла, тем жарче. И страшнее. Огонь полыхает!

Заслонив всё небо, полыхает огонь. Если бы она не была так напугана, она бы заметила небо цвета охры, и черные всполохи, и оранжево-серые языки пламени.

Но она бежит. Молится на бегу и бежит. И ничего не видит. Или ей только кажется, что не видит?

— Господи, меня накажи! Меня! Не дочь!

Люди бегут со всех сторон: из-за реки, из города. На мосту уже толчея, не пробиться.

— Где пожар? Что горит?

— Склады?

— Пороховые склады горят?

— На складах взрыв. Горит всё вокруг!

— Помилуй господи! Там же люди!

Камни и балки летят во все стороны, успевай уворачиваться.

Чем ближе к мастерским, тем страшнее. И опаснее. И жарче.

— Нельзя дальше.

Йон с силой дергает ее за руку. Только что помогал бежать, не отпуская ее руку, тянул за собой. Теперь остановился, не пускает дальше.

— Дальше нельзя! Дальше склады! Могут быть еще взрывы.

— Анетта там!

С силой вырывает руку. И бежит дальше. По дыханию сзади понимает, что Йон бежит за ней.

Сердце вырывается, через горло вот-вот выскочит. От горящих вокруг развалин всё жарче. Сбрасывает кофту. Кломпы сбросила еще на мосту — без них быстрее бежать. Босиком, в одной рубахе с выпрыгивающими от бега наружу грудями бежит.

Если ей так жарко, то как там ее девочка?! Как ее девочка в том пекле?!

Господи, помилуй и прости!

Никогда! Ты слышишь, Господи! Никогда больше и не подумаю!

Помилуй, Господи! Только помилуй и сохрани мою девочку!

— Девочку не видели? Девочку. Рыжую, маленькую. Пять лет. В красной кофточке?

У кого спрашивает, сама не знает. Выползающие из-под развалин едва живые люди оглушены, не видят, не слышат. Им помощь нужна. Им помогут. Со стороны деревень уже потянулись повозки. Крестьяне бросили работу и спешат к месту взрыва.

Несчастным помогут. И она сама им поможет. Только после того, как найдет свою девочку.

Уставившись неизвестно куда совершенно пустым взглядом, навстречу идет человек. С рукой, висящей на куске кожи выше локтя. Он отдельно, рука отдельно. И только кусок кровавой опаленной кожи их еще держит вместе.

Из-под завалов выползают люди, больше похожие на призраков. Пробитые головы. Сумасшедшие, невидящие глаза. Обгорелые лица.

— Эгберт!!!

Агата кричит пронзительно.

Ван дер Пул, тот самый, чья мастерская в соседней зале и чья дочка Марта заигралась с кошкой, когда Агата менее получаса назад уходила отсюда.

— Эгберт! Где Анетта?! Анетта! Моя дочка где?! Ее Фабрициус писал. Где она?! Где Фабрициус?

Про мужа забывает спросить. Ханс оставался в своей мастерской, дальше от Анетты, чем Фабрициус. Сейчас важнее найти Фабрициуса. Потом Ханса.

— Эгберт!

— Не слышит! — кричит догнавший ее Йон. — Контузия. При взрывах бывает! Не слышит. Самим надо искать.

Теперь уже Эгберт ухватил ее за подол юбки и не пускает. Одними губами шепчет имя своей дочери:

— Марта…

Встать он не может, нога — сплошная кровавая рана, кость торчит наружу.

— Да, Эгберт, да. — Йонас вырывает подол ее юбки из рук Ван дер Пула. — Пусти! И Марту, твою Марту, будем искать.

Ноги у нее уже сбиты в кровь. В порезах от осколков камней и балок. В ожогах от горящих углей, по которым приходится бежать.

— Левее! Давай левее! Мастерские там. Были!.. — кричит Йон.

И они бегут в огненно-кровавое месиво, оставшееся на месте лучших Новых мастерских лучших художников Гильдии Святого Луки.

— Анетта! Доченька!!! Анетта!!!

Кричит истошно, в надежде, что девочку кто-то укрыл, спрятал и она услышит мать.

— Разбирать завалы надо!

Йон из-под обломков вытаскивает котенка, с которым играла Марта. Дочка Эгберта. Мертвого котенка.

— Разбирать завалы надо! Под завалами могут быть живые! Крестьян с телегами звать.

Йон бежит и останавливает первую приехавшую со стороны деревни телегу. Поворачивает ее к завалу.

Испугавшаяся огня и падающих обломков лошадь пятится назад, не хочет идти. Крестьянин хлещет лошадь кнутом, та только встает на дыбы.

Йон отбирает у мужика поводья и с неведомо откуда взявшейся силой тянет лошадь к завалу.

— Веревки нужны. Самые толстые. И лошади еще. Балку оттащить.

Йон командует крестьянскими мужиками и прибежавшими на помощь горожанами.

— Балки. Растаскивать балки.

Ее девочка под балками?!

— Анетта! Нетта! Ана! Ана!

В этом огненном аду Агата обежала уже вокруг бывших мастерских.

Люди выползают из-под обломков.

Люди лежат под ними.

Люди зовут на помощь. Или и звать уже не могут.

Руки, ноги, головы. Целые. Оторванные. Разбитые. Раздробленные. Опаленные.

Она поможет им. Поможет. Только дочку найдет и поможет.

— Ана!!!

Йоханес с крестьянскими мужиками связали в единую цепь уже несколько телег и оттаскивают первую из рухнувших балок.

Агата кидается туда.

— Назад!

Йон кричит ей, отгоняет от завала.

Другая балка накренилась и вот-вот рухнет.

Босыми обожженными и сбитыми в кровь ногами Агата карабкается по завалу, руками разгребая осколки и камни.

Господи Всемогущий! Прости все вольные и невольные прегрешения. Прости рабу твою Агату! Господи!

Крестьяне и горожане рядом с ней уже разбирают завалы.

— Раз-два! Взяли! Еще раз! Взяли!

Оттаскивают еще одну балку. Рядом рушится кровля, едва успевают отскочить в сторону. Осколки царапают ей щеку.

— В сторону! В сторону. Еще кусок рухнет!

Отбегают назад. А ей надо вперед. В кучу, под завал, где может еще дышать ее девочка!

— Можно! Подходим! Разбираем, — командует Йон.

Она руками разгребает камни. Ноготь сорвала. Боль острая. В сердце боль хуже.

— Тихо! Кто-то есть!

— Шевелится!

Из-под завала рука. Испачканная той же охрой, какую она сегодня исподтишка стащила со стола Фабрициуса. И которая давно смешалась с людской кровью на ее юбке.

— Карел!

Не отвечает.

— Карел!

Это Фабрициус!

— Стой! Стой. Камень рухнет!

— Йон! Это Фабрициус!

Как только ей удается перекричать весь этот грохот и стоящий над пожарищем вой и крики!

Йон снова оттаскивает ее в сторону. Огромный камень падает в том самом месте, где она только что стояла.

— Разбираем. Вместе. Осторожнее. Достаем. Достаем!

— Карел! Анетта где?! Карел?!

Не слышит! Шок. Или контузия.

— Жив?! Карел? Где Анетта?!

Трясет за руку Фабрициуса, рисовавшего ее девочку.

— Дышит. Но без сознания.

— Анетта где???

— Переносим! Осторожно! В больницу везти надо!

Йоханес замирает над своим учителем.

— Надо в больницу быстрее. Но все лошади заняты! Балки и большие камни растаскивать скорее надо. В больницу потом.

— В сторону. Дальше! Дальше! Так! Так.

— Анетта где? Карел?!

Падает на колени посреди всего этого хаоса и пожара!

Господи! Помилуй и прости! Спаси мою невинную девочку. И никогда больше! Никогда! Не помыслю о чужом муже! Прости меня, Господи! Не наказывай так.

— Ребенок! Под завалом ребенок…

Вскакивает с колен.

— Жива?! Жива?!! Скорее, скорее… Анетта! Девочка!

Раздробленная в кровавое месиво детская ножка, не узнать.

— Камень! Большой камень на раз-два!

Йон и крестьяне переваливают в сторону большой камень. И становится видно раздавленное детское тельце, почти полностью засыпанное пеплом и золой.

— Ааааааа! Анетта!!! Аааа!

Руками разгребает золу и мелкие камни. Головка пробита, кровь течет. В копоти и пепле цвет волос не узнать. Всё кровавое. И черное.

Ручонка торчит. В которой зажата деревянная лошадка на колесиках. Которую когда-то давно в трактире в Харлеме ей выстругал отец. И которую сегодня по дороге в мастерские дочка то катила на веревочке, то в своей ручке несла.

— Анетта!!!

Йон прижимает пальцами детскую шейку, пытаясь прощупать биение.

— Нет. Не бьется пульс.

За что, Господь Всемогущий! Девочка моя! За что?!

Йон, разгребая вместе с ней золу и камни, переворачивает девочку на спину и…

Марта.

Мертвая девочка — Марта.

Дочка Эгберта ван дер Пула.

Игравшая в мастерской отца с кошечкой. Которая тоже мертва, обуглившаяся лапка торчит рядом.

И крик вырывается из горла Агаты. На всё грохочущее пространство.

Крик. Ужаса. И облегчения.

Это не Анетта!

Это мертвая девочка. Которая половину часа назад была жива.

А ее девочка может быть где-то там, под завалами. Еще глубже, чем Марта.

Где-то там, где и муж.

Один час ПОСЛЕ…

Большие балки в стороны растащили.

Йоханес с мужиками и горожанами переносит живых на одну из телег. Фабрициус не шевелится. Испачканная в охре рука свисает с телеги. Эгберт ван дер Пул на той же телеге, машет головой, хочет что-то спросить. Но как ему о смерти дочери сказать!

Повозка полна раненых, но живых.

Еще одна повозка полна. И еще… И еще…

Йон дает первому рыжему вознице отмашку:

— В больницу Святого Георгия везите. И возвращайтесь скорее! Бог даст, еще живых раскопаем. Еще две повозки следуют за мной, с другой стороны мастерских раненых забирать.

Йон с повозками пробирается на другую сторону. Но ее девочка была с этой стороны мастерских. Здесь нашли Фабрициуса, который ее рисовал.

И Агата продолжает разбирать завалы здесь.

На подъезжающие новые телеги сносят бездыханные тела. Или что от тех тел осталось.

Прибежавшие из города жены, вмиг ставшие вдовами, воют. Едкая гарь ест глаза.

Сил растаскивать камни больше нет.

Руки разбиты. Подаренное отцом кольцо хорошей принцессы — плохой королевы врезалось в палец.

Всё меньше неразобранные груды.

Всё больше мертвых под ними. И всё страшнее, всё безнадежнее каждый новый камень сдвигать.

Всё безнадежнее и страшнее…

— Мамочка! Мама!

Голос ангела с небес?

Или…

Медленно-медленно, боясь спугнуть, очень медленно Агата поворачивается.

Йоханес несет на руках Анетту.

Грязную. Перепуганную. Живую.

— Девочка! Девочка моя!!!

Цела! Ручки, ножки на месте!

Господи Всесильный и Всемогущий! Господи, спасибо тебе! Господи!

Выхватывает дочку из рук Йоханеса.

— Где болит?! Скажи, где болит?! Нигде не болит?

Анетта качает головой, огненная рыжина волос дочки присыпана пеплом, как у всех вокруг.

— Мамочка, ты будешь меня ругать? Дедушкину лошадку другой девочке дала поиграть. Пока меня рисовали. Не знаю, где лошадка и где девочка. Будешь ругать?

— Доченька-а-а моя! Какая лошадка! Бог с ней, с лошадкой. Моя доченька! Доченька!

Лошадку, зажатую в ручке мертвой Марты, вместе с девочкой уже отнесли на другую телегу. Где трупы. Она видела, как несли. И не было ни сил, ни желания детскую ручонку разжать.

Целует грязные щечки. Анетта обхватила ее ручонками, едва не душит. Но ничего слаще такого удушья нет.

— Еще ругать будешь, я опять описалась, — шепчет ее девочка на ухо.

— И что такого, что описалась! Подумаешь, беда какая, описалась! С кем не бывает!

— Ты сказала, у папы проситься, чтобы позор не случился. Я сказала господину Карелу, что сейчас приду, пошла к папочке на горшок проситься. А папочки в его мастерской не было. Ни папочки, ни горшка. Пришлось бежать в кустики.

Девочка моя любимая! В кустики! Конечно, в кустики! Какое счастье, что в кустики!

— Штанишки снять не успела, как всё бабахнуло. Страшно так. И я описалась.

Девочка моя!!!

Поворачивается к Йону. Который счастлив, кажется, не меньше ее.

— Ты где ее нашел?

— В ракитнике. На той стороне мастерских. Сидела, забившись в кусты. Ее не задело, только осколками и ветками чуть поцарапало. Ударная волна, на счастье, в другую сторону пошла.

И она, Агата, прилюдно, не стыдясь никого, обнимает Йоханеса, который вернул ей дочку. Живую. Обнимает чужого мужа. И плачет. И смеется. И благодарит Бога. И обещает исполнить всё, что обещала, когда молила вернуть ей дочь живой. Всё.

Теперь мужа искать надо. Одной ей с двумя детьми без кормильца не прожить. Теперь надо мужа искать. Но сил нет. Закончились силы. Изрезанные, обожженные ноги и разбитые в кровь руки болят. Девочка перепугана, мокрая и усталая.

— Отнесу дочку домой. И вернусь, — говорит она Йоханесу.

Он смотрит, чуть улыбаясь. Устало и счастливо.

— Вернусь. Мужа искать.

Два часа ПОСЛЕ…

Несет дочку на руках.

Усталость мгновенно навалилась, и Агата, еле-еле переступая босыми ногами — где теперь те башмаки искать! — медленно идет. Дочка говорит, что она сама идти может, но ее башмаки тоже где-то потерялись. Отпускать дочку с рук не хочется. Сама донесет дочку.

Путь до дома занимает раза в три времени больше, чем утром, когда они весело, под дедушкины сказки несли мужу обед в мастерские.

Часы на Nieuwe Kerk бьют два часа пополудни. Неужели совсем другая жизнь была всего два с половиной часа назад?

— Госпожа Агата! Госпожа Агата!

Уже на другой стороне реки, почти у самого дома их догоняет повозка с тем рыжим возницей-крестьянином, который Фабрициуса и Ван дер Пула в больницу отвозил.

— Господин Йоханес сказал, к вам везти!

На всю улицу кричит возница, еще не доехав до них с дочкой. Похоже, от грохота и шума сегодня все оглохли.

— Господин Йоханес сказал, везти в больницу Святого Георгия. Но я только вернулся оттуда. Мест нет. Раненые люди на полу. На полу лежат! И тогда господин Йоханес сказал везти до вас. Сказал, муж ваш.

На этих словах возницы повозка подъезжает к ним совсем близко. И Агата видит на пропитанной кровью соломе то, что еще недавно было человеком.

С перебитой рукой. По счастью, левой. С огромной раной на ноге — мясо вывернулось наружу, осколки торчат. С обожжённым лицом и опаленными волосами. Без признаков жизни.

— Боюсь! Кто это?! Боюсь!

Дочка вжалась в нее, прячет голову на материнской груди.

Агата, перекинув дочку на одну руку, другую тянет к шее лежащего в повозке — жив ли?

— Дышал он… Дышит. — Возница часто кивает.

Она смотрит на обожженное лицо. На оставшийся целым правый рукав нового кафтана, который муж сегодня надел первый раз.

Смотрит на рукав кафтана. Поворачивается и машет в сторону дома.

— Заносите.

В Питер собирались в авральном порядке. Едва дождались Димку-Джоя, как уже пора ехать на вокзал.

Димка смотрит каким-то странным взглядом и присвистывает:

— Ну ты, мать, даешь! Сказать кому, что девушку из-под носа увела собственная мать — не поверят.

Женя, вопреки ожиданию, на столь двусмысленную фразу не обижается. Легко парирует:

— Теперь поверят во всё. Многовариантность современной морали допускает и девушку, отбитую матерью у собственного сына. Но это, скорее, для Альмадовара. У нас всё скромнее. Даля поможет мне с девочками и с галерей в Питере. Лике уезжать пора, у нее контракт под угрозой.

— А Лика в Питере? — еще раз присвистывает Джой. — Сама Ахвелиди твою галерею оформляет!

Из этой речи Даля ничего не понимает, зато всё понимает Женя.

— Не язви. Веди себя прилично!

— Куда уж еще приличнее, если девушек из-под носа уводят…

И хорошо, что мы уезжаем, выдыхает Даля. Не то взгляд у Джоя слишком внимательный становится. И чувственность нарастает. Женя эти взгляды сына заметит и пошлет ее подальше, а ей Женино тепло сейчас нужнее, чем пылкий взгляд какого-то, пусть даже очень нормального, парня.

И почему она не родилась у Жени! Родилась бы не у своей мамы, а у Жени. Была бы этому Джою и двум смешным девчонкам сестрой. А кто был бы ее папа?

Ей пока и в голову не пришло задуматься, кто же их папа? Присутствия его как-то не обнаруживается.

А если замуж за Джоя выйти, тогда Женя будет свекровью, почти матерью? Хотя, для того чтобы замуж выйти, надо с имеющимся мужем развестись. Для этого нужно имеющегося мужа увидеть. А это выше ее сил. Пока.

Обманул. Унизил. Унизил самим обманом. Если ширма была нужна, скажи он всё честно, быть может, она и сама согласилась бы побыть ширмой. А может, и не согласилась бы. Но это было бы ее решение, а не его обман. Ходили же слухи, а она отмахивалась — мало ли что про звезд говорят и пишут.

Нет, видеть его сил нет. Пусть штамп остается в паспорте. Пока. Потом как-нибудь разведется. Если от мужниных соглядатаев еще что-то не прилетит.

В Питере галерея другая — уютная, почти домашняя, готовящаяся к выставке авторских кукол.

Лика, яркая отдельной, южной красотой, в которой всё через край: и пышность волос, и пышность бюста, устанавливает очередную работу на предназначенное ей место и спрашивает Женю:

— Посмотри! Ничего тебе не напоминает?

Искоса поглядываю на работу, на которую Лика указывает Жене. Кукла потешная. «Путешествие с любимым» Ирины Яблочкиной. Тетенька в старом виртюгале — прямоугольном кринолине. Такая женщина-кентавр, только приросла не к телу лошади, а к основанию комода. Виртюгаль открывается, а за парадностью бального платья тетушки скрыт мирно и сладко спящий внутри ее мужичок. Возлюбленный, типа.

— Так и Олень всегда со мной. Погрузила его в себя и ношу, и вожу. Только достать изнутри не могу. Он там сладко спит, — говорит Лика. — И таскать тяжело, и бросить не могу — должна знать, что он там, внутри меня. Что он в любую минуту может проснуться, а я тут как тут.

— Мы всю жизнь мечтаем, что вот-вот встретим свою половинку — и всё, и будет нам счастье… — отвечает подруге Женя. — И только к старости понимаем, что человек изначально одинок — один он приходит в этот мир, один из него уходит. А все, кого встречаем на этом пути, лишь попутчики…

— Женщина, не кокетничайте! — парирует Лика. — До старости тебе как до Луны. И сама с детства в своего Никиту была влюблена. Сколько лет ты никого видеть не хотела? Двенадцать?

— Да, но… Только недавно поняла, что Никита был нужен мне на расстоянии. Мучиться недостижимостью. Когда разделяют трагедии и океаны. Выжили бы мы теперь вместе рядом — не знаю. В юности не выжили. На первой же серьезной проверке и сломались, и разбежались.

Кто такой Никита, которого столько лет любила или любит Женя, и почему следов его присутствия не было видно в доме, Дале непонятно. Как непонятно и кто такой «олень», которого носит в себе яркая Лика. Как непонятно и многое в разговоре двух взрослых женщин. Но отчего-то слушает как завороженная, боится спугнуть, чтобы не заметили, что она в том же зале, не замкнулись и не перешли на дела галереи.

— Но ты стала мудрее, — сдувает незаметную пыль со следующей куклы Лика.

— Никто не становится мудрее. Притворяться учатся, не больше.

— Ты стала! — настаивает Лика.

Она совсем другая чем Женя, в ней всё через край.

— Самое страшное — испытание стабильностью. Бойтесь получить желаемое.

Женя машинально отбирает из рук Ани фломастер, которым та уже приготовилась разрисовать небольшой постамент для куклы с виртюгалем и мужичком внутри. «Как у Жени получается и десять дел одновременно делать, и девочек из поля зрения не выпускать, дабы чего не натворили, и серьезные разговоры вести? Я так не умею. И почему-то в Жене меня это совершенно не раздражает, как бесит в маме. Напротив, завораживает. Так бы сидела и смотрела часами. И слушала».

— Реализованные желания могут оказаться их сплошной противоположностью. Когда просишь Вселенную, точнее формулируй желания, ведь они могут и сбыться…

Странное утверждение. Хотя… Замуж за принца хотела? Хотела! Получила? Получила! И какой итог? То-то! Выходит, Женя права. Своих желаний нужно бояться — вдруг сбудутся, и что тогда?

И Лика, похоже, с Женей согласна. Только опять всё твердит про какого-то оленя, зоопарком они, кроме галерей, занимаются, что ли?

— Вот-вот, я просила Оленя, и, казалось бы, получила Оленя. Почти получила. Вон он, почти готовый. Хочешь — бери. А я не знаю, хочу ли. Осталось приложить чуточку, чуточку, одну миллионную тех усилий, что прежде тратила, чтобы только услышать его, и, кажется, можно забирать мужика с потрохами. А я словно в ступоре.

— Испугалась? — спрашивает Женя.

Лика пожимает плечами, но плечи так и застывают, а Лика чуть кивает.

— Я ж готова была всё, что есть в жизни — кроме Сашки и Пашки, разумеется, — отдать за Оленя! Но мне никто не сказал, что на месте того человека, в которого я так нечеловечески влюбилась, останется одна оболочка. А суть куда-то испарится.

Так, олень, оказывается, не зверь, а человек, в которого «нечеловечески» влюблена яркая Лика.

— Мечтала найти мужика сильнее себя. И ярче, харизматичнее Оленя, казалось, быть невозможно. А сейчас не всегда понимаю, это кто: Олень или Тимка… Или Кимка?..

Даля непроизвольно машет головой — слишком много новых имен. Запуталась, кто есть кто и кто кому кто. К тому же они еще и рифмуются. Сашка — Пашка, Тимка — Кимка. Даже Маня с Аней и те рифмуются.

— Видишь, мечта не мечтой оказалась, а ее противоположностью. Вот и я думаю: останься Никита жив, вернись ко мне, вдруг мы теперь не знали бы, куда глаза девать, вдруг всё стало бы хуже, чем тогда, когда мы развелись?

Из слов Жени Даля понимает, что Никита, которого она столько лет любит, жив не остался. То есть умер. Или погиб, как ее папа. И еще Даля осторожно примеряет эту странную мысль про сбывшиеся желания на свое главное — чтобы папа был жив. Чтобы не уехал тогда в эту чертову Югославию, на эту чужую, никому не нужную войну. Чтобы вернулся. И тогда всё было бы по-другому!

И что получается, если бы папа вернулся, по-другому бы ничего не было? Потому что не в желаниях суть? Быть такого не может!

— Самые страстные мечтания — несбывшиеся, — продолжает Женя, теперь, напротив, вкладывая фломастер в руку Мани, подкладывая ей под попу толстые альбомы о коллекционных куклах, чтобы маленькая Маня дотянулась до большого стола и рисовала на бумаге, а не на стенах. — Они не превратились в свою противоположность. Не поблекли.

То есть ее мечта о другом детстве и другой жизни с папой, она такая сильная потому, что невозможная? А была бы возможной, то и сильной бы не была?

— Смотри… — К кому обращается Женя: к Лике или к Дале, почувствовав, что та примеряет каждое ее слово на себя? — Двенадцать лет запрещала себе мечтать о бывшем муже, но мечтала, и тем самым оправдывая, что реальных мужчин вокруг не вижу. А дальше — я его получаю и снова теряю, уже навсегда, чтобы эту несбыточную мечту не потерять.

— Думаешь, Олень был нужен мне только как совершенно неземной, недоступный?

Лика явно тоже примеряет каждое слово Жени на себя. И на своего Оленя, кем бы он ни был.

— Король-солнце? А без короля и солнце уже не то? — продолжает Лика. — И я сама всегда в одной роли? Что для Кимки, царство ему небесное, что для Тимки, что для Оленя?

— Похоже. — Женя продолжает анализ Ликиной личной жизни. — Ким для тебя недоступным был, хоть и рос в твоем дворе, но намного старше — небожитель! И потом, когда ты его студенткой стала, а он препод, в которого все девчонки на курсе были влюблены. К тому же художник! А когда замуж за него вышла, он доступен стал, аура исчезла.

То есть не только Женин муж умер или погиб, но и блистательная Лика говорит «царствие небесное» про своего мужа Кима?

— А недоступен для тебя на тот момент оказался Тим — женат. И не реши тогда Тимка развестись и жениться на тебе, может, так всю жизнь его и любила бы. Но он женился и стал так же неинтересен, как Ким. И ты в Москву сбежала.

Похоже, богатая личная жизнь у этой Лики!

— И в Москве нашла уж совершенно космически недоступного — солнце из солнц, олигарха из олигархов. Кто ж знал, что солнце так быстро погасят…

— Неправда, — впервые за время разговора возмущается Лика, продолжая крепить таблички с подписями под экспонатами.

Похоже, многозадачность здесь выдают при входе. Может, попробовать не сидеть, развесив уши, а что-то делать одновременно?

— Неправда. Ты сейчас меня расчетливой стервой выставить хочешь, типа третьей жены Оленя, Ирки, которая его бросила, пока он в тюрьме был.

Ага, Ликин «король-солнце» или «король-олень» еще и в тюрьме посидел!

— Расчетливой — да! Только расчет твой не материальный, а душевный. Стервой — нет… Хотя, отчасти. Ты подсознательно ищешь того, кто твоей внутренней стерве не даст вырваться и пожрать всё вокруг. Ищешь укротителя своих порывов, которые пожирают не только тебя, но и всё вокруг. Но, на свою беду, сама всех своих укротителей и укрощаешь. Или очаровываешь…

— Жень, ну неправда! — Лика даже оторвалась от своих табличек с описанием работ и замерла посреди выставочного зала. — Ты ж Оленя насколько дольше моего знаешь. Такой он сейчас, как был?! Такой?! Разве такие у него глаза были? А реакции? А драйв? Где всё это?

— А ты бы хотела, чтобы у пилота, которого пересадили с истребителя на кукурузник, все тот же огонь в глазах пылал? Отправь тебя сейчас вместо твоих дубайских замков доску передовиков в сельском Доме культуры рисовать — будут у тебя глаза гореть? А я Лёшку не на вершине узнала, гораздо раньше.

Ага, «Олень», стало быть, Лёшка…

Аня тем временем рисовать устала и тянет Далю за руку гулять, а той хочется дослушать странный разговор двух взрослых женщин. Мамины разговоры с подругами слушать никогда не хотелось, у той вечно всё про работу, а здесь…

— Оттого все его взлеты мимо моего сознания прошли, — продолжает Женя. — Я же в нем всегда мальчишку видела, с которым нас в третьем классе рассадили по разным партам, а он в четвертом упрямо пересел обратно ко мне. Оленев и Лёшка, который списывать мне алгебру давал, для меня один человек. И для меня, что вместо него сочинение написать, что из тюрьмы вызволить, тоже едино. А ты влюбилась, потому что увидела яркого, слепяще яркого, недоступного мужика.

— Ты всё же меня расчетливой выставляешь? — взвивается Лика. Зыркает в сторону Дали — та ей явно мешает, придется идти с Маней и Аней гулять.

Даля тихо говорит Ане, чтобы искала свою курточку, Мане, чтобы дорисовывала и собиралась. Женя, выудив Анину курточку из кучи привезенных из Москвы и не разобранных вещей, не отвечает подруге, а свою линию гнет:

— Ореол сверхбогатого и сверхвлиятельного мужчины не менее возбуждающ, чем он сам. Деньги, власть, возможность делать дело — вещи безумно сексуальные.

— Но не сами же по себе! — Лика, как настоящая южанка, будто из итальянского кино, входит в раж и руками говорит не меньше, чем словами: — Тот же Волчара богат не меньше…

«Так… У них кроме “оленя” еще и “волчара”. Просто зоопарк какой-то», — думает Даля, помогая Мане застегнуть ботиночки.

— …упал не так низко, как Олень, влияние осталось! Денег спрятать успел больше Оленя! И что — даром мне не нужен. Ну ни разу ничего внутри не дрогнуло! Пока дом ему и кабинет с комнатой отдыха делала, можно было декорации опробовать. Но ничего, даже ничего не колыхнулось.

— У тебя был объект — Олень.

— Но с Оленем за пять лет так ничего и не сложилось. Может, он до сих пор тебя любит?

Ага. Яркая Лика любит Оленя. Олень, точнее, Лёшка-Олень любит Женю. Женя любит Никиту, которого больше нет. Интересная жизнь у них! А Даля всегда думала, что после тридцати жизни нет. Жене с Ликой уже под сорок или все сорок пять, раз плакат про ягодку в комнате был, а какие страсти!

— Для Лёшки я — как для меня Никита — образ недостижимости. Только Олень с его мозгами это давно понял и навсегда меня в этом образе оставил.

Лика явно никак не может успокоиться, что Женя ее расчетливой назвала.

— Ты же понимаешь, что я не за деньгами гналась и не за статусом. И даже не за сексом…

— Не сложилось? — сквозь улыбку то ли спрашивает, то ли утверждает Женя.

Вау! В этом возрасте тоже есть секс, изумляется Даля! В любом возрасте, оказывается, есть секс. В ее только нет.

— Сложилось, но… Но бывало и лучше. Не в том дело…

— Может, именно в том, что «бывало и лучше»?

— Но с тем, с кем бывало и лучше, теперь по нулям. Тимка даже в Москву переехал, чтобы ближе быть, но ничего! Или я старше стала, и надо смириться, что такой чувственной любви, как в девятнадцать лет, уже не будет…

«…чувственной любви, как в девятнадцать». Знала бы Лика про ее чувственную любовь в ее девятнадцать, тяжело вздыхает Даля и помогает засунуть ножку в кроссовку теперь уже Ане!

— К Оленю тянуло, как к магниту железную стружку. Прилипала в мгновение. Нечто необъяснимое. Без него меня как отключали от розетки и дальше жить было нечем. Сама становилась пустой. А стоило в его розетку включиться, заряд шарашил такой мощности, что все мои предохранители вылетали к чертям собачьим, и всё внутри перегорало.

— У нас такой в детстве телевизор был — «Горизонт», — вспоминает Женя. — Цветной. Родители этим очень гордились, а что-то в нем коротило, и за вечер коробка предохранителей уходила. Пока отец мастера не нашел и тот всё поправил.

— Кто бы мне нашел такого мастера! Рядом с Оленем два взаимоисключающих процесса происходят одновременно — вся доверху заполняюсь энергией, я все свои лучшие проекты на этой энергии сделала, и тут же всё внутри сгорает. В полсекунды. Мастера не было, предохранитель заменить не успевали. Не раз, не два. Выгорела дотла. Агрегат восстановлению не подлежит. Магия Оленя действовать перестала, а где новый источник — неизвестно.

На этих словах Лики Ане удается-таки засунуть ножку в кроссовку, и девочки готовы идти на улицу, а Даля попутно задается вопросом, а ее источник энергии где? Не принц же?

И если следовать логике Жени, она сама себе такое желание с таким Принцем притянула, чтобы дальше страдать, как после папиной смерти страдает. Счастливой жить не научилась, и сама себя в этот треш с таким мужем втянула?

Но выйти на улицу не получается.

Из Москвы звонит Ирочка, которой, в свою очередь, позвонили приезжавшие на освидетельствование покойника менты. Женька им тогда денег сунула, прилично сунула, чтоб «отзвонились», она так и сказала: «отзвонились», и сообщили результаты вскрытия. И чтобы провели экспертизу воды из бутылки — подсыпал ли туда чего мой черный человек.

— У ценителя Вулфа гипогликемическая кома случилась, сахар с двадцати до трех упал. Вода здесь ни при чем. Вода в бутылке вполне обычная, без отклонений от нормы, — договорив по телефону, докладывает Женя. И добавляет: — Почудилось тебе, девочка-судьба…

Шесть недель ПОСЛЕ

Восемь часов утра

Селёдку посоленную лучше не брать. Соль дома еще есть. Взять свежую и засолить самим, выйдет дешевле.

Без Бритген, которой они теперь не могут платить, лишние дела ей самой некстати, но что поделать, если денег нет. Никаких денег нет. Придется, уложив детей вечером и накормив мужа, солить селедку самой. Как придется самой ощипывать и потрошить рождественского гуся, если каким-то чудом они смогут позволить себе его купить. До Рождества еще больше месяца. До пятого декабря, которого ждут все дети, всего две недели. Анетта ждет. И малому Йону рассказывает, что придет Синтеркласс с Черным Питом. И хорошим детям будет шоколадное печенье — kerstkransjes, а непослушным детям розги.

Откуда возьмется шоколадное печенье, если взяться ему неоткуда? Надежда только на чудо. Если она, Агата, за эти две недели успеет это чудо подготовить.

— Как поживаете, госпожа Агата? Как здоровье господина Ван Хогсволса? — Мария Тинс, владелица постоялого двора на соседней улице, останавливает ее на рынке.

— Спасибо, уже лучше, — кланяется соседке Агата. — Раны почти зажили. Ожог слишком медленно сходит. Мажем мазями, которые дал лекарь из больницы Святого Георгия. Боли у Ханса стали меньше. Но лекарь говорит, следы на лице теперь останутся навсегда.

— Бедный, бедный господин Ханс! — сетует соседка. — Но всё же вы счастливица, что муж жив.

Странно слышать такое от Марии Тинс, которая четыре года назад — невиданное дело — получила развод.

Хорошо получить развод! Если есть, на что жить самой.

Хорошо, когда есть, на что жить.

— Госпожа Фабрициус, — продолжает соседка, — после того как Карел, упокой господь его душу, скончался от ран, вынуждена уехать к отцу с матерью, чтобы как-то с детьми прокормиться.

Хотела бы она сейчас взять и уехать к отцу с матерью. Если бы ее мать была жива. И если бы жив был отец. И если бы они могли принять ее с детьми.

Но отец, которого она и видела-то раз в год, умер, когда ей едва исполнилось двенадцать. И мать через год за несколько дней сгорела от лихорадки. И с тех пор она одна. Хоть и замужем.

Вдове Фабрициуса легче. Она может, выдержав положенный траур, еще раз выйти замуж. И жить на средства мужа. А она, Агата, не может. Она замужем… За мужем. За… Хотя кто из них теперь за кем…

— Да, вы правы, госпожа Тинс. Нам очень повезло. Ханс жив. Хоть и не может теперь ходить.

Повезло ли ей, что жив муж? Или теперь одной с двумя детьми было бы легче, чем с беспомощным мужиком в доме, которого ей одной ни поднять, ни на горшок пересадить, ни подмыть. Еле-еле с его надобностями приспособились. Подставляет ему детский горшок, а по большой надобности подсовывает под спину неглубокую плошку и молится, чтобы он своим весом свое говно по той плошке не развез — в таком холоде его потом не отмыть.

Кланяется соседке:

— Спасибо за поленья! Они нам очень помогли. — Подбирает свою полупустую корзину. Собирается уходить. Оборачивается. — И передайте нашу бесконечную благодарность вашему зятю! Что помог найти нашу девочку в том аду.

Мать жены Йоханеса кивает.

— Всё передам. Он с того дня сам не свой.

— Все мы «не свои».

Пока обходила с утра деревни к северу от города, намерзлась. Опять не нашла. Ничего и никого. Дров так и нет.

Картина, которую муж в тот день намеревался продать Председателю Гильдии мясников и на вырученные деньги купить на зиму дрова, сгорела во время взрыва в мастерских. Как и другие его почти законченные картины. В старой мастерской, в мансарде дома, осталось лишь несколько набросков.

Добрые люди, Мария Тинс и другие, принесли из своих запасов поленьев, кто сколько смог. Этого хватает лишь растопить печь приготовить еду и немного раз в неделю прогреть старую кухню, чтобы выкупать детей. Но для наступающих декабрьских морозов этого недостаточно.

И что делать, как им всем пережить зиму, если не случится чудо, на которое теперь все ее надежды, она и не знает. Разве что кольцо отца с синим камнем и буквами ICE на его внутренней стороне продать. Но продать кольцо отца рука не поднимается. Вросло кольцо в натруженную руку, не снимается.

— Я учила Йонаса делать пис-пис! — с гордостью сообщает Анетта, встречая ее на пороге. — У него получилось!

Щегол Карл кричит, скачет по жердочке. Крошек для него сегодня нет. Чем птицу кормить?

Служанки тоже нет. И когда ей самой нужно уйти из дома, маленького Йонаса и больного мужа приходится оставлять на дочку. Анетта сама мала еще. Но делать нечего. Агате нужно и на рынок ходить, и в Гильдию Святого Луки по делам мужа наведываться, и по другим Гильдиям заказы искать.

— Всё получилось! Ты слышишь, мама! У нас всё получилось. — Анетта дергает ее за рукав.

— Да. Да. У вас получилось! Как же ты его учила?

— Сняла его штаны, подставила горшок и сказала: «Пис-пис»! Сначала он не понял, горшок отобрать хотел. Но я ему показала, что в горшок надо пис-пис. И он пописал! Штаны его теперь стирать не надо, — с гордостью докладывает девочка, показывая на корыто с грязным бельем, которое матери ночью впотьмах придется стирать в холодной воде.

Сколько оно в таком холоде будет сохнуть, одному богу известно. Может, завтра, когда ей придется растопить камин в большой комнате, потратив на это все оставшиеся поленья, и выстиранные вещи высохнут быстрее. Но до завтра еще нужно всё выстирать. Иначе нечем будет перестилать постель больного, и у Йона чистых штанишек не останется.

А как стирать, если от холода не гнутся пальцы. И осталось всего несколько свечей, которым не под силу осветить даже небольшую мастерскую в мансарде. Спать хочется так, что нет сил. Нет сил как хочется спать.

Но спать сегодня ей не придется. Только бы хватило свечей. Только бы не плакали во сне дети и больной не кричал от боли. Селедку придется оставить до завтра. В таком холоде с ней ничего не сделается.

Только бы руки не коченели. Только бы… Только бы… Только…

Щегол голодный кричит. Не успокоится. Крошек для него нет. Кормить нечем. Щегол кричит.

Агата подходит к жердочке. Долго возится с цепочкой, в темноте не видно. Чертыхается. Почти отрывает кольцо. Берет щегла и несет к двери. Раскрывает дверь и выбрасывает на улицу птицу. И захлопывает дверь.

Крыло его уже зажило, летать может. Так он хоть в чужое окно залетит, там его накормят. И согреют. В этом доме он от голода подохнет. И от холода.

Только бы руки не мерзли.

Только бы успеть.

Полдень

— Семь гульденов — хорошая цена, госпожа Агата. Ваш муж должен это понимать.

— Конечно, Господин Секретарь. Он всё понимает. Но кожевники славятся своей щедростью. Мне приходится просить вас, о чем сам муж не попросил бы. Просить прибавить еще немного… понимая положение раненого во время взрыва художника.

Секретарь Гильдии кожевников смотрит на пейзаж Делфта в осеннем свете.

В большой комнате натоплено. Последние оставшиеся соседские поленья пошли в огонь. Агата придвинула стол и кресло ближе к камину. Чтобы покупатель не понял, как выстужена остальная часть дома. Чтобы решил, что у них всё в порядке. Всё в порядке у них. И большой художник, почтенный член Гильдии Святого Луки господин Ван Хогсволс просто снисходит до главного кожевника, продавая ему свою картину. Просто снисходит.

— Это не то, о чем мы с господином Хансом договаривались.

— Не то, Господин Секретарь. Та картина погибла во время взрыва в октябре. Как и большая часть картин мужа. Теперь ему приходится писать, невзирая на боль.

— Почему господин Ханс сам не хочет со мной говорить?

Важный кожевник недоволен. Торги приходится вести с женщиной, где это видано!

— Он не может ходить… Ноги не слушаются.

— Могу и я к нему зайти.

Агата быстро-быстро машет головой.

— Не надо, Господин Секретарь! Пугать людей муж не хочет. Издали посмотреть можете, я дверь открою, а вблизи не надо…

Подходит к двери, ведущей в другую комнату, где на встроенной в стену кровати — bedsteden — лежит больной. Приоткрывает дверь.

Важный кожевник смотрит недоверчиво. Пугать людей не хочет, а такое важное дело, как торг за картину, женщине отдать хочет? Подходит к приоткрытой двери, заглядывает и отпрядывает от испуга — увидел мумию в постели.

— У Ханса сильный ожог лица. Ни бровей, ни волос не осталось.

Агата запинается и быстро-быстро прикрывает дверь. Только бы больной в другой комнате ничего не услышал. Только бы не услышал! Только бы не подал голос!

— Корки и струпья по всему лицу. Лекарь прописал мази. Без мазей боль нестерпимая.

Важный кожевник молчит.

— Муж не хочет, чтобы почтенные господа его видели в корках и мази…

Кожевник по-прежнему молчит.

— …пока лицо не заживет.

— Чудо, что при таком ожоге он может писать! — удивляется главный кожевник.

— Чудо! — Агата согласно склоняет голову. — Истинное чудо.

Важный кожевник подходит поближе к свету. И к картине.

— Если вы еще немного за картину прибавите, это будет мужу надежной подмогой.

Важный кожевник разглядывает картину. Поворачивает картину к свету то одним, то другим краем.

— И следующие его картины будут всё лучше, Господин Секретарь Гильдии.

Гость откладывает картину в сторону. Возьмет — не возьмет?

— Господину Хансу нужно взрыв писать.

Господи! Всемогущий! Неужто передумал покупать? Даже жарко стало. После стольких дней холода бросило в жар.

— Нужно, Господин Секретарь! Вы совершенно правы! Нужно!

Только бы убедить.

— Муж намерен писать!

— Что господин Ханс по поводу взрыва думает?

Важному кожевнику хочется о важном поговорить. Но с напугавшей его мумией говорить не получится. Приходится говорить с женщиной, что ему не по статусу.

— Происки врага, я так думаю! — Кожевник решительно рубит воздух рукой. — Испанцы пороховые склады подорвали, ясное дело! Как ваш муж считает?

— Уверена, Господин Секретарь Гильдии, муж с вами согласен. Немного поправится после ранений и обязательно вам это подтвердит.

— Хотя я тут слышал и другие разговоры… Про нечестную конкуренцию в Гильдии Святого Луки, — продолжает кожевник.

— Нечестную конкуренцию? — вторит ему Агата.

— Мол, слишком много художников в нашем Делфте развелось. Слишком много предложений. Цены на картины стали падать…

— Цены на картины? — не сразу понимает Агата. И охает. Дошло. — Вы думаете, такое мог сделать кто-то из своих?

— Не думаю! — Кожевник качает головой. — Гильдия Святого Луки — почтенная Гильдия! Наговаривать на ее председателя господина Маурица и на ее членов — страшный грех! Просто что слышал, то и передаю. Хотелось бы мнение господина Ханса узнать.

— Уверена, к следующему разу ему будет немного лучше, и он сможет сам говорить с вами.

Кротко кланяется. Только бы вытерпеть. Только бы удержаться в этой приторной игре в покорную, ничего не понимающую жену. Только бы вытерпеть. Только бы деньги получить. Кажется, главный кожевенник лезет за кошельком. Не спугнуть бы! Не спугнуть…

— Нужно писать взрыв. Как Ван дер Пул пишет! Так и передайте!

Рука кожевника зависла над кошельком. Передумал? Решил, что взрывы на картинах Эгберта более ходовой товар, чем пейзаж Делфта до взрыва Ван Хогволса?

— Царствие небесное рабе божьей Марте.

Агата крестится.

Важный кожевник, переложив кошель из правой руки в левую, крестится вслед за ней.

— Такое горе у Ван дер Пулов. Горе такое!

— Бесконечное горе, Господин Секретарь. — Она вторит, продолжая креститься и не спуская глаз с руки важного кожевника, с зажатым в ней кошельком. — Передам мужу. Непременно передам, что вы советуете взрыв писать.

— Ходовой товар. Понимать нужно. Теперь все хотят картину взрыва.

Задубленные за долгие годы работы с кожей руки главного кожевника развязывают тесемки на кошеле.

— Все!

— Кроме тех, кто там был, — бормочет Агата.

— Что вы сказали?

— Говорю, что вы правы. Все хотят взрыв!

Пальцы зачерпнули из кошелька несколько монет. Сколько? Сколько?

— Говорите, этот пейзаж оставался в домашней мастерской в наброске.

— Истинная правда, Господин Секретарь.

Что же он медлит? Что никак не достанет монеты? Не верит? Сомневается?

— Хансу оставалось его только дописать.

— Как же он может писать в своем нынешнем состоянии?! Не ходячий. С ожогом лица?

Рука в кошельке застыла. Никак не вытащит монеты на стол.

— Он сильный человек, Господин Секретарь!

Только бы не передумал! Господи, помоги! Только бы не передумал! Только бы заплатил. Заплатил за этот пейзаж берега реки Схи с прозрачным осенним солнцем в желтой листве ракитника. Только бы заплатил. Хоть сколько-нибудь. Хоть сколько…

— Сильный человек. И хороший художник.

Не сводит глаз с руки в кошельке.

— Вы, с вашим безупречным вкусом, Господин Секретарь, знаете, что Ханс хороший художник.

Не подмажешь, не продашь! Так и муж говорил. Она никогда прежде не продавала. Как это тяжко, оказывается, облизывать покупателей. Как противно.

Рука достает из кошелька монеты. По одной выкладывает на стол рядом с пейзажем.

Одна. Две. Три монеты…

— Мама! Мама!

Анетта кричит из-за двери! Только не это! Только не сейчас.

Четыре… Пять…

Только не про больного. Только бы она ничего не крикнула про больного! Только не про него!

Шесть… Семь…

— Мама! Он описался!

Рука важного кожевника замирает.

Господи! Дай ей замолчать! Дай теперь немедленно девочке замолчать! Не выдать, что художник, чью работу сейчас так дорого продают, мочится под себя…

— Мама! Йонас описался. Не получилось у него проситься пис-пис.

Фух!

— Анетта, сними с брата штаны. Я скоро приду.

Восемь…

— Простите, Господин Секретарь, прислуга к мяснику за отбивными к ужину ушла, за детьми некому присмотреть.

«За отбивными»! «Прислуга ушла к мяснику»! Когда они последний раз ели мясо? До взрыва. Конечно, еще до взрыва…

Девять…

— С детьми столько забот, — кивает важный кожевник. И достает из кошелька еще одну монету.

Десять…

— Но это последний раз, когда я беру у вас работу. И только потому, что договаривались с Хансом до… До взрыва договаривались.

Десять гульденов!!!

Десять!!!

Ей не придется продавать кольцо отца!

Они смогут купить дрова на зиму!

И рождественского гуся!

И краски! Главное, она сможет купить краски! И кисти. Не то, что старые, почти без щетины, что остались в мастерской в мансарде. Сможет купить хорошие кисти. И холсты. И смогут выжить. И жить. Жаль только выпустила щегла Карла!

— Мы готовы и дальше покупать работы господина Ван Хогволса. Но… Только через Гильдию Святого Луки.

— Я бы хотела купить кисти, охру и киноварь.

Хозяин лавки художественных принадлежностей смотрит недовольно, намеренно закрывая перед ней дверь.

— Только для членов Гильдии!

«Только через Гильдию!». «Только для членов Гильдии!» Всё только через нее. Чёрт бы эту Гильдию, прости господи, побрал!

— Я супруга господина Ван Хогволса, члена Гильдии…

Хозяин Агату впускает. Но добрее не становится. Не женское это дело — кисти и краски выбирать.

— Муж не ходит после… после взрыва. Меня послал. — Приходится оправдываться, будто застали ее за чем-то неприличным. Женщина в художественной лавке! — Мужу краски нужны…

— Киноварь дороже.

— Да, я знаю. Еще и лазурь, пожалуйста.

— Неплохо запомнили всё, что нужно! — то ли улыбается, то ли ухмыляется хозяин. — В список мужа даже не заглядываете.

Краснеет, как малолетка, случайно увидевшая в «Трех миногах» людскую случку.

— Строг муж. Наизусть заучила.

Хозяин заворачивает кисти и краски. Но ей отдать не торопится.

— Кто же тот взрыв устроить мог? Не могло рвануть просто так, — то ли спрашивает, то ли проверяет ее продавец. — Муж что говорит?

Агата пожимает плечами. Второй раз за день такой разговор.

— В городе говорят, это испанцы наши пороховые склады взорвали.

Хозяин лавки художественных товаров, как кожевник, придерживается той же версии.

— Но сами они взорвать не могли. Помогать им должен был кто-то! Кто-то из своих им должен был помогать.

Агата пожимает плечами, забирает пакет из рук хозяина лавки.

— Не будет ли господин столь любезен подсказать, где теперь, когда Новых мастерских нет, можно господина Председателя Гильдии Святого Луки застать?

Два часа после полудня

В voorhuis — прихожей дома Председателя Гильдии Святого Луки господина Маурица сумрачно.

Всё лучшее на себя пришлось надеть. Но как руки спрятать? У благородной жены художника не может быть таких рук. С мозолями от каталки для белья. С ожогами от недогоревших дров, которые она так старалась потратить поменьше, что руками из огня доставала. С порезами от рыбьих жабр. И со следами краски.

Руки лучше накидкой прикрыть. Картины расставить на деревянном подиуме — zoldertje — и пока Глава Гильдии не вошел, а потом руки спрятать. Спрятать руки, как раз согреются в тепле, дрова купить еще не успела, некогда было.

Спрятать руки. И молчать. Ничего не говорить. Чтобы хуже не вышло.

— Откуда они взялись?

Председатель Мауриц, Глава Гильдии Святого Луки, придирчиво вглядывается в расставленные картины.

Детский портрет. Анетта стоит в проеме двери и смотрит вверх, в небо.

Пейзаж. Берег реки Схи. Еще до взрыва.

Еще портрет. Анетта в полутемной комнате качает кроватку Йона, а свет из окна идет в другую от детей сторону.

— Кх…

Агата прочищает горло, будто не может выговорить.

— Кх… Муж… Господин Ван Хогсволс эскизы делал еще до… еще до взры… до октября…

Горло пересохло.

— Теперь закончил только…

— Все работы погибли в мастерских.

Взгляд Председателя в ее сторону недобрый. Хочет ее во лжи уличить? Хорошо, она так выбрала свет, встала против окна, что лица ее почти не видно.

— Эти оставались в домашней мастерской.

Облизывает сухие обветренные губы с треснувшей и засохшей корочкой в углу рта.

— Ханс… Господин Ван Хогсволс просит дозволения Гильдии писать и продавать картины. Как прежде.

— Член Гильдии, который не может ходить?

— Но писать может. Мастерскую мы теперь оборудовали в нижнем этаже… Чтобы его только с кровати в кресло пересаживать…

Глава Гильдии не торопится отвечать. Разглядывает портрет Агаты. И так повернет, и этак…

— Питер, из Гильдии возчиков, обещает приделать к креслу колеса…

Молчит Мауриц. Агата уже и не знает, что сказать.

— Чтобы Ханса легче было возить… Свет ловить. И прочее.

Глава Гильдии вместе с картиной отходит к окну. Ей, волей-неволей нужно вслед за ним повернуть свое лицо к свету.

Но не поворачивается. Так стоит.

— Стиль у Ханса стал какой-то другой. Никогда прежде такого контраста теней со светом не было.

Глава Гильдии Мауриц то ли рассуждает вслух, то ли укоряет…

— Глаза его теперь видят иначе. После ожога.

— Залечили ожог?

— Лечим. С божьей помощью. Якоб, лекарь из больницы Святого Георгия приходит. Мази носит и капли. Недели не было, чтобы не зашел.

— Помогают? Мази?

— Лицо в корках. Голос почти не узнать — гортань обожжена.

— И как же он пишет?

— Пишет… Как ему не писать…

Глава Гильдии отходит от окна. Кладет портрет Анетты на стол. Зол? Недоволен тем, что раненый Ван Хогволс продолжает писать?

— С членами Правления Гильдии вечером придем к вам домой. В пять часов пополудни. С Хансом говорить, — выносит вердикт Председатель Мауриц.

Ждет, пока она собирает и перевязывает бечевкой картины. Не помогает. Ведет провожать.

В дверях уже окликает. Агата поворачивается, яркий луч солнца падает прямо в глаза. Щурится. И пока щурится, Глава Гильдии вглядывается в ее лицо. Пристально вглядывается. Будто хочет что-то понять.

— После разговора с вашем мужем Гильдия примет решение. Мое почтение, госпожа Ван Хогволс.

Захлопывает за ней дверь.

Наспех завязанная бечевка развязывается, и картины падают в жидкий декабрьский снег.

«После разговора с вашим мужем…»

«…Гильдия примет решение…»

«…После разговора с вашим мужем…»

«В пять часов пополудни…»

«Гильдия примет решение…»

И до пяти часов нужно всё успеть. Придумать все. И всех уговорить…

Четыре часа пополудни

Якоб, лекарь из лечебницы Св. Георгия, ходит из стороны в сторону по zijkamer — боковой комнате первого этажа. Выходит в прихожую. Открывает дверь, выглядывает за порог. Агата злится, что лекарь выпускает тепло — дом так прогреться не успеет. Заходит обратно. Снова ходит из угла в угол.

— А если узнают?

— Узнают — моя вина. — Агата сама перетаскивает мольберт ближе к окну. — Анетта! Неси оставшиеся краски из мансарды. Только не рассыпь, бога ради!

Оборачивается к Якобу.

— Питер из Гильдии возчиков колеса принесет, к креслу приделает. Подвинем кресло к холсту. И готово. Вы только лечите. Лечите, и всё! Вам ли всю правду знать!

— Но господь видит, что знаю я.

Якоб в сомнениях — остаться? Или уйти? Или всё же остаться?

— Господь видит. Что бессильным мира сего нужно помогать. И помогает.

Агата поднимает на мечущегося лекаря глаза.

— Вашими руками помогает господь.

Смотрит, не отводя взгляд.

— И кто сказал, что вам придется грешить? Говорите святую правду. Что нога одна онемела навсегда, другую лечите. Что гортань от пожара повреждена, и прежний голос исчез. Что лечите ожог. Долго лечите. И лечить еще долго. Разве лечить грех?

Якоб стучит костяшками пальцев по столу. Пусть стучит. Лишь бы не ушел. Лишь бы сказал членам Гильдии всё, что нужно.

И лишь бы из горла ничего лишнего не вылетело.

Лишь бы из обожженного горла калеки не вылетело ничего…

Однообразная странная жизнь.

День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем.

Ни книг, ни картин, ни музыки, ни бабочек, кроме уже собранных в альбомах — в горы поехать не на чем. Чужая жизнь. Или своя? Другой теперь не будет, если власть не переменится. А если переменится, какая будет?

В политике Савва не силен, но догадывается, что ничего хорошего не будет. Экономика разрушена, сельского хозяйства нет — послушать, что Маруська про их село рассказывает, сколько чего производили до войны, сколько до переворота и сколько теперь, становится понятно, откуда такая нехватка продуктов. К тому же Крым вынужден кормить не только местных жителей, которые всегда составляли его население в холодное время года, не только приезжавших прежде лишь на лето дачников и владельцев имений с семействами, но и большое количество военных, постепенно выдавливаемых с других территорий России на полуостров.

Хорошо Маруське! Она экономическими категориями мыслить не приучена, совокупляется за деньги с далеко не самыми приятными мужчинами, копит на свое «ателье», которое произносит через букву «е», и жизнью вполне довольна — никаких страданий Сонечки Мармеладовой. Или жизнь вообще не похожа ни на литературу, ни на искусство, ни на науку, а жизнь, она сама по себе?

В один из бесполезных дней, когда мелкий дождик разгоняет с набережной редких прохожих и заказчиков на «патреты» не наблюдается, Савва, задумавшись о своем, начинает просто рисовать.

Штрих. Штрих. Три штриха. Мазок кисти. Еще мазок. И капли дождя, записавшиеся к нему в подмастерья, попадая на краску и стекая, дополняют картину этого пасмурного дня. Освобожденный от портретного реализма Савва не вглядывается в то, что проступает на подмокающей бумаге, просто рисует. Рисует. Рисует…

…пока ни замечает господина в сером котелке и с тростью, который обычно во время своих ежевечерних прогулок по набережной всегда поглядывает на его «патреты» с плохо скрываемым осуждением.

Теперь этот господин подходит к нему почти вплотную и смотрит. Долго смотрит. Не отводя глаз. За движением Саввиной кисти. За тем, что проступает на бумаге. За тем, как слившиеся в одну сплошную плоскость серые небо и море почти неразличимы в серости дня и в серости жизни.

— Что же вы, молодой человек, всех дурачите? — строго вопрошает он необычно высоким для такой внешности тоном.

— Дурачу? — не понимает Савва. При любых разговорах с прохожими у него одна мысль — не шпионы ли Константиниди его разыскали? Не сдадут ли его Николаю или его подручным?

— Карикатуры на реализм каждый вечер как презренный маляр малюете! А на самом деле, оказывается, у вас и свой почерк, и свой стиль имеются. И никакой вы не маляр, батенька! Не маляр!

Довольно подкручивает тоненькие усики прохожий и представляется.

— Сперанский Владимир Никандрович. В прошлой жизни проректор Академии художеств. Профессор искусствоведения.

Подкех-кехивает.

— Кх, ваши, с позволения сказать, портреты для меня как пощечина искусству. А теперь, когда вижу, что вы способны на другое, так пощечина вдвойне! Зовут как? Учились где?

Савва качает головой.

— Нигде не учился. Гимназию в Петрограде успел окончить до переворота, после третий год в Крыму.

— Вам не на набережной дешевые портретики малевать! Вам ехать учиться надо! В Париж ехать, коль в Петрограде теперь не пойми что! В Париж вам надо, юноша… Так зовут вас как?

— Зовут? — переспрашивает Савва.

— Зовут-зовут! Как вас величают? — настойчиво уточняет Сперанский.

И Савва понимает, что пришла пора из тех имен, которые записаны у него на бумажке, выбрать одно. И оно не может быть настоящим — кто знает, в каких кругах профессор искусствоведения вращается, вдруг там и Константиниди отирается.

— Зовут? — лишний раз переспрашивает Савва. Протягивает ответно руку. И решается: — Большая честь — знакомство с вами, Владимир Никандрович. А я…

Встречи и разговоры о живописи со Сперанским становятся отдушиной, позволяющей жить в душности здешней жизни. Душности жаркого в раскаленном городе лета. Душности однообразности и унылости существования.

В конце лета заболевает Валька. Не может с постели встать. Дора Абрамовна пугается, что тиф. Но после осмотра Маруськиной тетки отходит от постели успокоенная и расстроенная одновременно.

— Не тиф. Кашель с кровью.

— Туберкулез, — не спрашивает, а констатирует факт Савва.

Дора Абрамовна кивает.

Менее заразный, чем тиф, но не менее опасный. И заразиться от носителя туберкулезной палочки вполне реально.

Дора Абрамовна заводит для Вальки отдельную посуду и белье, но жизнь в крохотном темном и влажном полуподвале успешному лечению такой болезни не способствует. Чехов, даром что сам был доктор, а умер от чахотки, так это еще и было в довоенное время, а теперь…

Осень наступает стремительно. Без бабьего лета. С острым колючим ветром, который сильнее обычного пронизывает стоящих «на точке» девиц и больную Вальку.

Валька кашляет всё чаще. Долгие приступы кашля с кровью, лихорадка, которая почти не проходит. Стала бледная, никакой свёкле на щеках эту бледность не скрыть, мужчины всё реже на такую зарятся. Нужны лекарства, которые Савве из имеющихся средств по учебнику не собрать. Нужны настоящие лекарства. Дорогие. На дорогие лекарства нужны деньги. Много денег. А бесшабашная пьющая Валька из своих заработанных не отложила ничего.

Маруська, проклиная тетку на чем свет стоит, достает из тайника под рассохшейся доской в полу «николашку» — золотой царский червонец и отправляет Савву в костюме к скупщику менять обратно на деньги. Савва понимает, что всё бесполезно, бессмысленная трата денег, Валентину на этой стадии туберкулеза уже не спасти. Хочет объяснить напрасность усилий Маруське, но, начав было объяснять логику течения туберкулезного процесса в организме, замолкает. Маруська тайком утирает рукавом слезы. Валька ей тетка, родной человек.

Скупщик, у которого они с Анной один из бриллиантов из колье графини меняли, за ценные вещи денег много берет, а в обратную сторону, когда ценности на деньги, мало отдает. Целого «николашки» на лекарства для Вальки не хватит.

Умирает рябая Валька мучительно.

Лицо осунулось. Такие лица — скулы, обтянутые серой кожей — Савва видел только на репродукциях «Притчи о слепых» Старшего Брейгеля. Губы обметаны сыпью — малярийная лихорадка то ли одновременно с чахоткой, то ли как одно из следствий. И кровь, всё время кровь на застиранных тряпках, которые Дора Абрамовна нарвала вместо платков.

По утрам Валька просыпается на пропитанной кровью подушке. И клянет себя. Клянет весь свет. Саму жизнь, которая привела ее к такому финалу, клянет.

— Кабы не война, не подалась бы ни в какой город, в продажные девки не пошла бы и племянницу свою родную Марью в не божье дело не вовлекла! В селе бы осталась, коз растила, козочек смерть как люблю… — бормочет Валька, не вдумываясь в странность словосочетания «смерть как люблю» на пороге смерти. —  Всё за грехи мои тепереча! Всё за грехи!

Уходящая «на промысел» Маруська кричит на тетку, чтоб не смела она такого говорить! Кричит и плачет, и снова кричит, вытирая потекший от слез свекольный румянец.

Валька умирает, хрипя и захлебываясь кровью. И Савва, оглушенный впервые случающейся на его глазах человеческой смертью — не расстрелом, который он видел из окна камеры, а именно смертью, — никак не может сам факт перехода из бытия в небытие принять.

Прошлой весной вдвоем с Анной они вытаскивали из большого дома, грузили на телегу и сбрасывали со скалы над обрывом тяжелое тело пытавшегося изнасиловать Анну матроса. Но тому Антипка в горло вцепился, и Анна еще выстрелила, матрос успел умереть до того, как Савва сбежал вниз, и тогда на его долю досталась только тяжесть трупа. Здесь же само неизбежное медленное, но неуклонное движение к смерти и миг перехода от жизни к ее отсутствию вызывает в нем одновременно ужас и мучительный интерес.

Хоронят Вальку тихо. Они втроем, да еще две подельницы, которых Савва не знает. Видел рядом с Маруськой и Валькой на их пятачке. Маруська намеревалась везти хоронить Вальку на сельский погост в селе Верхнем, но Дора Абрамовна отговорила. Убедила, что негоже близким видеть то, что осталось от Вальки, пусть запомнят ее живой.

Пока в их полуподвале лежит труп, женщины его обмывают, обряжают, вместе с Саввой кладут в самый дешевый гроб, какой смогли купить, он снова и снова вспоминает тяжелое тело матроса. Глаза Анны и то, как они вдвоем едва смогли загрузить труп на телегу, и после сталкивали со скалы… И понимает, что скучает по Анне, по девочкам, по имению, по книгам, по Антипке, который единожды спас его, не умеющего плавать. Вытащил из моря, а второй раз за него своей жизнью поплатился. И теперь он, Савва, жив, а Антипка нет. Странное чувство стыда накрывает Савву. Что он сам прятался с Лёнькой Серым в подвале, а волк за него был убит.

Слезы текут по лицу, будто спустя столько месяцев его догнало осознание собственной, едва не случившейся смерти и конечности жизни. И того, что жизнь для чего-то ему оставлена. Не для того же, чтоб «патреты» на набережной малевать.

И Маруське жизнь для чего-то дана и сохранена. Могла бы теперь вместо Вальки в гробу лежать. Вместе на продуваемом перекрестке день и ночь стояли, и чахотка могла и у ней случиться.

Но они живы. И относительно здоровы. А для чего?

В один из осенних вечеров, когда Савва заканчивает очередную «как на фотокарточке» мазню, мимо на извозчике проезжает знакомая женщина с кавалером из военных. Черные волосы, брошь в виде сердца. Смотрит на него, не отрывая глаз.

Уже скрываются за углом, когда Савва вспоминает, где ее видел.

Изольда. Одна из трех продажных женщин, с которыми он совокуплялся в воровской малине у Лёньки Серого.

От Маруськи он слышал, что Изольда, по жизни Зинка, не из «ихних». Вместе со всеми не работает. Сама по себе.

— И как только уживается? Ни товарок подсобить, ну… эта… подруг, то есть, помочь, в плохие дни подменить. Ни Доры Абрамовны нашей — как подхватить заразу не боится! Нас не жалует. Всё больше военных обслуживает.

День спустя туман застилает всю набережную. Маруську и оставшихся ее товарок забирают с перекрестка, Изольда-Зинка снова подъезжает на извозчике, останавливается, выходит.

— Так ты художник! — смотрит томным пошлым взглядом, как актерки в синематографе. — Портрет мой напишешь?

Садится на табуретку для клиентов.

Савва вытирает кисти, достает чистый лист бумаги, начинает набросок карандашом. Маруська быстро научила его прятать «свои хотелки себе в задницу».

— Глазюки побольше, грудя побольше, талью поменьше. Штоб клиенту ндравилось! Нравилось!

«Хотелки» давно в заднице. Савва вырисовывает сочные терпкие губы. Никакого солнца Маруськиных губ! Только «штоб клиенту ндравилось».

— А ты затейливый, Художник!

Обычный набор приемов шлюх, Маруська их перед тусклым зеркалом в полуподвале репетирует. Но у тощенькой живой Маруськи из этих реплик выходит реприза в стиле комедии дель арте. Изольда и на севастопольской набережной как на сцене Художественного театра — с пафосом и надрывом.

— Что больше меня не звал? Не понравилась?

Вопрос таким тоном, что ответ «не понравилась» невозможен.

— Средств не имею, — бормочет Савва, и ведь не врет. — Тот раз Лёнька… Серый расплачивался… Не знаю даже, где он теперь.

— Закрыли Серого, — уверенно заявляет Изольда.

Маруська упоминала, что Зинка, обслуживающая военных и привластных, от них много чего знает.

— Надолго закрыли. Но было бы желание.

Смотрит прямо в глаза.

— Но делу помочь можно.

Приближается к его лицу. Запах духов, не таких дешевых, как были у Вальки. Маруська духами не брызгается. Запах женского тела. В штанах напряжение сразу, хуже, чем по утрам, когда, открывая глаза, он видит босые ступни спящей с ним валетом Маруськи. Изольда переводит взгляд с его глаз на вздувшиеся штаны.

— Портретом и заплатишь, Художник!

Берет за руку. Не спрашивает — командует:

— Поехали.

С одной стороны, уехать с набережной невозможно — Маруська вернется, волноваться будет, да и не заработал он сегодня еще ничего, кроме Изольды-Зинки никого не нарисовал. С другой стороны, как не ехать, если в штанах вулкан, готовый начать извержение в любую минуту? И если сформулированную еще прошлой осенью гипотезу о влиянии или не влиянии конкретной женской особи на испытываемые им во время совокупления чувства он до сих пор экспериментальным путем не подтвердил.

Складывает краски, кисти. Никого из Маруськиных товарок на пяточке нет, некому передать, что он скоро вернется. Хорошо бы обернуться побыстрее.

В спустившимся на город густом тумане идет за Изольдой к извозчику.

— Куда едем?

— Куда надо, туда и едем. Туда, где тебе надобно быть.

Не в каморку какую везет, в «нумера» рядом со штабом армии. Хоть бы только Константиниди по таким «нумерам» не ходил!

Откуда у Изольды столько денег?! За «нумера» обычно клиенты платят, это он знает. Самой за номер платить, себе дороже выйдет, это он тоже знает. Еще и вино в номере.

Изольда наливает вино, бокал ему протягивает. Вина Савва не пьет. Голова после него работает гораздо медленнее, а он не любит, когда не работает голова.

— Пей до дна! — настаивает Изольда, и он качает головой как телок.

— До дна! — Она подталкивает бокал к его рту. — Так-то! Жди! Переоденусь.

И скрывается в ванной комнате.

Савва выплевывет вино в горшок с большим фикусом, подвигает горшок, открывает дверь на балкон — проветрить голову.

Вид с балкона отменный. Променад под окном — экипажи, военные, гуляющие с дамами, просто военные чином пониже, на всех дам не хватает. Военные в форме на одно лицо, всё ему кажется, он их где-то видел, но эти абстрактные военные не Константиниди, и на том спасибо.

Номер с ванной комнатой еще дороже. Откуда у Изольды такие деньги? И почему она тратит деньги на него?

Почему тратит на него — портрет столько не стоит?

Почему дорогой номер сняла, он не офицер, не военный, не чин из командования, которых она обслуживает?

Почему поит вином, еще и настаивает?

Почему всё так странно, что аж желание в штанах пропадать начинает и голова кружится. Так никакого эксперимента не получится, а без эксперимента зачем она ему нужна? А зачем он ей?

Дальше всё происходит одновременно.

Вышедшая из ванной Изольда наливает еще бокал и внимательно следит, чтобы он выпил.

Туман в голове. Вино, которое невольно приходится глотнуть, начинает действовать — второй бокал в горшок с фикусом выплюнуть не удается.

Распахивающаяся дверь номера — на пороге тот прапорщик бульдожьего вида, который привез его на расстрел в Балаклаву, привел к Константиниди, а после их с Серым из камеры вывел, на ворованную повозку Макара посадил и денег от Лёньки ждал, но не дождался — Макара Лёнька Серый пришил, а бульдожьего вида прапорщик без всего остался.

С пистолетом в руке и с такими же бульдожьего вида вояками он врывается в номер.

Убьет!

Или арестует и к Константиниди отвезет. И тот убьет. Но пострадает не только он, но и Анна. Николай не поверит, что столько месяцев она не знает, что Савва жив, что не помогает ему.

И Маруська пострадает. Все же знают, что Художник с набережной в каморке Маруськи живет. Пострадает ни в чем не повинная Маруська. И Дора Абрамовна.

Или «Бульдог» не потащит его к Константиниди?

Убьет! Сейчас убьет.

Туман в голове. За окном туман.

Изольда уже накинула на плечи шаль и глядит злорадно. «Бульдог» хвалит ее:

— На этот раз всё как надо! Не то, что в прошлый!

— Так сам знаешь, в каком положении в тот раз была, и в положении от кого знаешь…

«Бульдог» понимающе кивает.

— …сам знаешь, чьего сына вынашивала, вот промашка на той малине и вышла, — томно возражает Изольда-Зинка, и Савва отчего-то догадывается, что «в положении» — это беременность. То-то прошлой осенью живот ее округлым показался. А «в положении от кого» — значит, что родила Изольда от Константиниди, которому и «Бульдог» служит, иначе что это он бы так понимающе кивал.

Не портрет ей был нужен! Шпионит она!

И даже не на «Бульдога» — вместе они шпионят на того, кто повыше. Продажной любовью занимается для прикрытия, а на деле шпионит.

И облаву на малину Лёньки Серого не Маруська, а она, Зинка-Изольда, навела!

А вчера, проезжая мимо, его узнала, «Бульдогу» доложила, а тот хозяину своему, вот и устроили на него засаду. А он, как идиот, с напряжением в штанах совладать не смог, попался.

Туман за окном. Туман в голове. Не от вина туман. Подсыпала Изольда в вино, как говорит Маруська, «не пойми что». Не выплюнул бы первый бокал в горшок с фикусом, пока она в ванную ходила, уже валялся бы замертво.

Вояки по команде «Бульдога» его с разных сторон окружают. Это конец.

Конец.

А он так и не понял, для чего жизнь давала ему отсрочку? Зачем даны были ему эти месяцы в малине и в полуподвале? Чтобы он понял что?

Пятится задом. В голове плывет всё.

Пятится.

Сколько шагов до конца осталось?

Пятится.

Изольда-Зинка смотрит трезво и зло. «Бульдог» разъярен. Не убивает, видно, лишь потому что Константиниди хочет убить его сам.

Бежать некуда. Сзади только балкон, в сторону которого он пятится. Но номер на высоком четвертом этаже, и ни дерева под балконом. И вниз не прыгнуть — разобьешься…

Некуда бежать…

Это конец.

Бежать некуда.

— Почудилось тебе, девочка-судьба! — подводит итог Женя, рассказав, что у вчерашнего почитателя Вулфа в московской галерее гипогликемическая кома случилась, а не таинственный Черный человек воду в бутылке отравил.

И хорошо, что почудилось!

Просто нервы у нее были на пределе. Да, встретился один и тот же человек в автобусе и в галерее. Да, не самой привлекательной наружности. Но каких только совпадений в жизни не бывает. Случайность. Всё случайность, а она уже и в бега подалась…

Даля с девочками выходит на улицу.

И… будто проваливается в другое измерение. И в другое время. И в другую жизнь. Будто уже когда-то, в другой реальности, жила здесь, на Васильевском.

Или где-то эту жизнь видела? Или про нее читала?!

Нет, не помнит, чтобы читала. Но словно генетической памятью знает — она здесь жила. Ходила по этим линиям, дышала этим воздухом, видела этих чаек в небе. Иначе как может быть, что она первый раз здесь, на растиражированном тысячами туристических справочников клочке земли между Невой и Малой Невкой, и ей здесь так хорошо! Будто земля, и вода, и небо возвращают всё, что было кем-то когда-то послано в это небо.

Кем?

Девочка со скрипочкой стоит на Кадетской, подняв голову, смотрит, как чайки дерутся в небе.

В Румянцевском сквере на скамейке целуются двое, освещенные солнцем в отсветах свежей листвы. Пространство раскаляется вокруг них, закручивается в воронку, затягивает, засасывает, завлекает в истовый водоворот любви.

На бульваре возле закрытой в рабочие дни, но не закрытой совсем: «Богослужения только по воскресеньям, вход со двора» — лютеранской церкви Святой Екатерины тоже двое. Седой, уже пожилой, мужчина и женщина, крашеные волосы которой делают ее моложе спутника, но явно не столь уж отставшая в возрасте от своего любимого.

Держатся за руки. И в этом касании рук двух бесприютных — кто в таком возрасте будет держаться за руки в сквере, если им есть куда пойти! — двух неприкаянных, двух ни на что не решившихся, пригвожденных к своей отчаянно несчастливой, но давно сложившейся и привычной жизни людей такая страсть, что даже поцелуям тех двух юных любовников в Румянцевском сквере не снилась.

В той жизни ее зовут как-то иначе. Кто она там?

Екатерина? Мария? София? Анна?

Это она идет с двумя девочками, ею рожденными дочками. Идет за сухим молоком для своих девочек, и морщится при каждом шаге — новые панталоны отчаянно трут кожу, но что поделать, если всё тонкое белье осталось в прошлой жизни, а иного белья теперь не купить.

Идет, уже не подметая тротуары подолом юбки — прислуги больше нет, а стирать испачканные юбки самой, расходуя на чуть теплую воду весь неприкосновенный запас дров, накладно. Да и юбки стали короче.

Какой это год? Век какой?

Идет. В давно не новых, но еще не совсем сбитых ботинках. Без шляпки. Помнит, мать ей внушала, что революция не повод выходить из дома без шляпки. Но что поделать, если шляпки теперь нет. Сколотые шпильками волосы грозят рассыпаться, порушив единственно возможную в таком случае прическу — большой пучок на затылке. Что поделать, если ничего иного с немытыми много дней волосами сделать нельзя.

Идет. С немытой головой. Без шляпки. В старых ботинках.

Идет. И чувствует, как счастье всеми потоками вливается в нее.

Кто она?

Что это…

Когда…

Откуда…

Откуда это не понятно чье ощущение, в которое она, Даля, так внезапно вошла здесь, на Васильевском острове в начале двадцать первого века?

Это вливающееся, заполняющее, затопившее ее ощущение счастья, которое никак не вяжется ни с рухнувшей семейной жизнью, ни с забракованной курсовой, грозящей отчислением, ни с ее бесприютностью, ни с пугающим Черным человеком?

Откуда этот невероятный свет ранней листвы, и тепла, и золота в небе? Чьими глазами она видит его?

Кто она? Почему она здесь? И почему ей здесь так невозможно хорошо?

Что-то выбивает Далю из иного измерения. Словно мощный скачок напряжения выбивает пробки.

И нет никакого прошлого, никаких людей, которых она только что видела, и никаких ощущений, которые чувствовала. Только странные люди, странно смотрят на нее. И вслух ее обсуждают:

— Она?

— Не, не она…

— Не она точно! Он сейчас не в Питере.

— А если без него?

— В медовый-то месяц? Ты б от него в медовый месяц уехала?

— Ни в жисть!

— Тогда не она. И дети откуда?

Она или не она?

Неужто и в Питере московскую «желтую» прессу читают, а Даля еще думала, что Питер интеллигентный город.

Отводит нагулявшихся девочек обратно в галерею. Аню уже явно клонит в сон. Маня еще держится, снова и снова требует стишок про маленьких феечек, которые сидели на скамеечке, читать, Даля уже со счета сбилась, сколько раз за прогулку его прочитала.

Женя просит сходить на соседний Василеостровский рынок, купить девочкам что-нибудь на ужин. Идти в кафе некогда, нужно быстро доделать экспозицию к открытию. А во всей галерее ничего съедобного, что можно было бы дать девочкам, не находится — Лика худеет, ест что-то весьма невразумительное типа рукколы и брокколи, которые Аня с Маней есть не будут, а заканчивающие ремонт под присмотром Лики строители-белорусы на крохотной кухоньке крупными кусками режут жирную колбасу и заваривают «Доширак» — девочки это бы с удовольствием ели, но им такое вредно. Приходится идти на рынок.

Но не успевает она перейти Большой проспект, как снова раздается:

— Слуш, ты это или не ты?

Одна из тех девиц, что часом ранее за ее спиной обсуждала она это или не она, тычет пальцем в первую полосу «желтой» газетёнки.

Даля поворачивается, ожидая увидеть очередное свадебное фото. Но нет. На снимке она сама в ее нынешнем, вполне сереньком виде, в котором не узнать роскошную невесту с парадных свадебных портретов.

На крупном снимке она, вполне сейчас узнаваемая. Такая же растрепанная, в той же самой кофте. Перепуганная. С Маней на руках.

«Молодая жена Игоря Свиридова скрывает внебрачную дочь».

Вчера в московской галерее кто-то из фотографов, снимавших экспозицию перед открытием выставки, щелкнул и ее в тот момент, когда ценитель Вулфа рухнул замертво, а она, испугавшись, что девочка выпьет из бутылки воду, которой мог отравиться упавший, схватила Маню на руки.

Аж щеки от негодования пылают.

Да как они могут!

Жесть!

Ее распрекрасный принц теперь решит, что это не он, а она во всем виновата. И от вины своей сбежала.

Всё наизнанку… Он обманул, он предал, в грязи извалял. А виновата будет она?

Кипя от возмущения, не замечает, что зеленый свет на Большом проспекте давно сменился на красный, и она идет прямо под машину…

…или ее кто-то сзади толкает под машину…

…или, напротив, из-под колес ее выхватывает…

…а тот, кто хотел толкнуть, по инерции сам летит под колеса…

Визг… Крик… Скрип тормозов… Удары…

Даля падает на асфальт — хорошо она в брюках, не то весь бок свезла бы. А так только штаны порвала, синяк во все бедро набила, ладони содрала, да ссадина на коленке кровит…

Кажется, ничего больше.

Почему же крику вокруг столько?

Все вопят.

Девица, спрашивавшая, она это или не она, протягивает Дале руку, помогает подняться.

— Если б не Чука, ты б вместо свадебного путешествия на кладбище отправилась, как тот бедолага…

Чука, она так понимает, еще одна из фан-клуба так называемого мужа, которая ее из-под колес выхватила… Хоть какая-то от так называемого мужа польза.

Или Чука, напротив, ее под колеса толкнула? Она явно ощутила, как на проезжую часть ее подтолкнули, когда для пешеходов зажегся уже красный свет.

Или толкнул кто-то другой, а Чука дернула ее назад и толкавший сам вылетел на проезжую часть? И теперь, распластавшись, лежит на земле. А машина, под которую она летела, а попал выскочивший из-за ее спины человек, врезалась в билборд с рекламой нового фильма так называемого мужа.

Это распластавшегося девица назвала бедолагой. Теперь наклонилась над ним, проверяет пульс, головой качает — нет пульса, три цифры на мобильном набирает.

Неужели и этого — насмерть?

Сколько смертей за последние два дня — скрюченная старушка в троллейбусе, посетитель в Женькиной галерее, и теперь еще этот, распластанный.

И что получается — ее, Далю, кто-то под колеса толкнуть хотел, Чука в сторону ее выдернула, и тот сам по инерции на проезжую часть вылетел?

Или не так?

Ничего не понимает. Уже и пострадавшего увезли — сказали, еще не умер, но состояние критическое. Половину рынка обошла, всё, что Женька просила купить, купила, а всё визг тормозов в ушах. И крик несчастного, что вылетел под машину.

Фантасмагория, начавшаяся два дня назад в Москве, продолжается и в Петербурге?

Голова снова начинает пухнуть от жутких догадок. Но она еще не знает, что самое жуткое подтверждение догадок ждет ее в подворотне у черного хода в Женькину питерскую галерею — парадный вход ровно в последний момент доделывают белорусские рабочие, ступеньки только выложили, ходить по свежеуложенной плитке нельзя.

Черный человек…

Черный человек у черного хода…

Черный человек.

Тот самый.

Что и в Москве…

Позавчера в троллейбусе.

И вчера в московской галерее.

А сегодня возле питерской… Еще не открытой.

Таких совпадений уже не бывает…

Выследил…

Это он хотел толкнуть ее под колеса машины, а поклонница мужа ее выхватила? Толкнуть под колеса — и всё. И никаких проблем. И заголовки в завтрашней «желтой прессе»: «Молодая жена известного актера бросилась под машину, узнав, что тайна рождения ее внебрачного ребенка раскрыта».

Неужели и правда совпадений не бывает и этот черный человек выслеживает ее, Далю?

Черный стоит у черного хода в галерею, зайти внутрь не пробует. Стоит. А Даля не знает, как проскользнуть мимо него.

Пятится из подворотни обратно на улицу. Береженого бог бережет. Лучше обойти и постучать с парадного входа. Веса в ней немного, перед свадьбой совсем похудела, плитку не испортит.

Обходит. Стучит…

Но внутри галереи вой дрели сливается с жужжанием шуруповерта и стуком молотка. Ее стук в дверь никто не слышит.

Стучит, судорожно оглядываясь на подворотню. Кажется, поджидавший ее Черный не заметил, как она успела выскользнуть обратно на улицу. Только бы он не додумался выйти, чтобы ждать ее у парадного крыльца.

Стучит. Не открывают. А стучать или кричать громче опасно — вдруг Черный услышит. И мобильного телефона, чтобы Жене позвонить, у Дали нет с позавчерашнего вечера, когда, испугавшись хантинга Джоя, мобильный в унитаз в «Китайском летчике» выбросила. Новый купить не успела, и покупать не на что, денег нет, билет до Питера ей купила Женя.

За билет деньги Даля потом вернет, а на новый мобильный просить постеснялась. Зря… Стеснительность сейчас может стоить жизни.

Стучит…

Скорее бы открыли! Хоть бы девочки ее стук услышали и маму привели.

Стучит, судорожно оглядываясь в сторону подворотни, из которой может показаться Черный.

И в это мгновение, пока смотрит на подворотню, чувствует сзади удар по голове. И падает.

Пять часов пополудни

— Беда! Большая беда, Ханс!

Члены Правления Гильдии Св. Луки в натопленной binnenhaard — большой зале с камином. Их трое. Глава Гильдии Мауриц, Ван дер Пул и Ван Влит. Еще один член Гильдии, сказали, скоро подойдет.

Якоб из лечебницы Святого Георгия уже сказал и про ожог гортани, и про изменивший голос больного. И про отказавшие ноги. И про корки на лице, которые, бог даст, со временем сойдут, но прежним лицо господина Ван Хогволса не будет уже никогда.

Сказал — и за порог. Сослался, что в лечебнице еще много больных.

Члены Правления Гильдии лекаря слушали молча. Вопросов не задавали. Почти. Теперь смотрят на то, что осталось от их собрата, недавно еще рисовавшего в мастерских рядом с ними. Обсуждают, как поменялся его стиль.

— Свет иначе писать стал, совсем иначе, Ханс.

Корнелиус Ван Влит разглядывает детский портрет — Анетта качает Йона в кроватке, а свет из окна идет совсем в другую от детей сторону.

— Совсем иначе стал писать свет…

— Хвех? Хахох хвех… — Калека в кресле на деревянных колесиках, которые только четверть часа назад приделал Питер из Гильдии возчиков, будто удивляется. Корки на лице не дают говорить.

— Муж говорит, что после ожога видит многое совсем иначе, — выступает из-за его плеча Агата. — Свет оттого и другой.

— И линии другие, Ханс.

Ван Влит оборачивается к Председателю Маурицу, так ли тот думает.

— Совсем другие линии…

— Как ты с таким ожогом и с такими руками вообще писать можешь?

— Е хоху хихать…

Агата громко кашляет.

— Руки у мужа еще болят. Но правая рука не сильно повреждена…

Эгберт Ван дер Пул смотрит в угол, мимо кресла на колесах, отодвинутого от камина. На то, что осталось от его коллеги, заставить себя смотреть не может.

— Не повезло тебе, что ты вышел тогда. И Карел за тобой.

— Ха-арл? — из обожженной глотки хрипами вырывается подобие слова.

— Конечно, Карел. Господин Фабрициус, — Агата подхватывает, не давая следующему хрипу вырваться наружу. — Умер наутро от ран. Я тебе говорила. Господин Ван дер Пул говорит, что Карел вышел из мастерской вслед за тобой.

— Вас там и накрыло. А над нами балки сложились, нас из-под балок достали. Если бы только Марта моя за котенком не побежала…

Эгберт сглатывает ком в горле, отходит к столу, наливает из кувшина воды.

— Аахта…

— Марта. Конечно, Марта. Дочка господина Эгберта. С нашей Анеттой в мастерской оставалась. Анетта выбежала еще до взрыва и побежала в другую сторону, за кусты, а Марта внутри оставалась… Я тебе говорила.

— Жене моей совсем плохо.

Эгберт большими глотками пьет воду, проливая изо рта на сюртук.

— Девочки младшие плачут…

— Эгберт хочет ехать в Роттердам, — поясняет Ван Влит.

— Там ничего не будет напоминать. Взрывы допишу, заказано уже, и поедем, — подтверждает Ван дер Пул. — Тебе тоже взрывы надо писать, Ханс. Легче станет!

Ван дер Пул поворачивается к человеку в кресле на колесах. Но переводит взгляд на Агату.

— Ххрых? — доносится из кресла.

— Взрыв. Господин Ван дер Пул пишет взрывы. И тебе советует.

— Легче становится. Когда пишу, дышать становится легче. Словно из себя весь ужас выпускаю.

— Много заказов.

Глава Гильдии Мауриц хмуро разглядывает все в зале — набросок на мольберте, камин, пустую жердочку щегла с чуть покачивающейся от движения воздуха цепью, человека в кресле под пустой жердочкой.

Про заказы Глава Гильдии не вмешаться не может:

— Заказов на картины взрыва много. Это то, чем теперь печально известен Делфт. Все теперь хотят купить! От художников, выживших во взрыве, за две цены. Писать некому.

Другие члены Правления Гильдии на калеку в кресле предпочитают не смотреть, отводят взгляды. Но Глава Гильдии, прищурившись, разглядывает и руки, и укутанные теплым платком ноги, и ставшее одной сплошной коркой лицо.

— Господин Председатель Мауриц говорит, тебе нужно взрывы писать.

Агата кладет руку на плечо калеке.

— От художников, которые во взрыве выжили, двойная цена, господин Председатель Мауриц говорит.

— Е моху.

Что он говорит, господи? Что говорит? Сейчас Гильдия оставит их без заказов!

— Не может… Вспоминать случившееся не может, — быстро «переводит» Агата. — Мужу трудно вспоминать…

Надавливает на плечо калеки, которое не видно гостям.

— Е моху…

На ее счастье, одновременно и стук в дверь с улицы, и треск в камине, и на ковер вылетает уголек, застилая дымом комнату.

Агата, отпустив плечо калеки, кидается к лопатке и совку, уголек убрать, и кричит специально вызванной на сегодня Бригитте, чтобы та открыла дверь.

Служанка заводит в комнату еще одного мужчину. Тот молча кланяется.

— Плохо, что не может, — резюмирует Глава Гильдии Мауриц.

Сердце сжимается. Неужто ничего не получится?..

Неужто не получат они подтверждение от Гильдии, а вместе с ним и заказы? Неужели, опять холод и пустой живот, и Йона только грудью кормить, чтобы хоть немного еды оставить Анетте, а самой уж как-нибудь?

— Мужу трудно вспоминать, — продолжает Агата. Упорно. Хода назад у нее нет.

Ей, женщине, жене, не пристало быть там, где серьезные художники разговаривают. И только роль толмача, переводчика мужьих хрипов оставляет за ней место в этой зале.

— Трудно вспоминать. Но он уже начал делать наброски… Желаете посмотреть?

— Вспоминать трудно, — отзывается от порога только что вошедший гость.

Агата вздрагивает. Этот голос она не слышала с того самого дня. Замирает, не в силах ком в горле проглотить.

— Травмы у Ханса ужасные…

Неужто и он скажет, что манера письма мужа изменилась так, что «Ван Хогволса» не узнать? Неужели еще что-то худшее скажет?

— Ужасные травмы…

Продолжает вошедший, стоя около портрета Анетты, и поворачивая его к камину и лампе. Из окна в конце ноября в пять вечера пополудни света почти нет, Агата поэтому и поставила портрет ближе к окну, а не к камину, чтоб не разглядели. Но этот член Гильдии подносит картину к свету и вглядывается в детали.

— Когда я нашел Ханса под завалом далеко от мастерских, только по сюртуку его и узнал…

Ком в горле застрял намертво — ни туда ни сюда. Других членов Гильдии она почти что перебивала, а здесь… Рта не может открыть.

— Если б не сюртук…

Говорящий поднимает глаза на нее. Молчит. Смотрит. И все молчат. И она молчит. И смотрит. Не отводя глаз.

— Если б не сюртук. Не признал бы, если бы не сюртук. Такие травмы ужасные, — продолжает начатую фразу четвертый член Правления Гильдии. — Но Ханса они не сломили. Напротив. Дали новое ощущение света. И открыли нового Ван Хогволса, какого мы еще не знали.

— Хан Хохв…

Агата сжимает плечо хрипящего калеки так, что сейчас сломает.

— «Новый Ван Хогволс» хочет поблагодарить… — Агате с трудом удается сглотнуть ком в горле. — …Поблагодарить вас, господин Йоханес.

— От имени Гильдии Святого Луки мы должны поддержать Ханса. Чем можем. Вы согласны, господин Ван дер Пул?

Йоханес обращается к Эгберту, тот кивает. Обращается к Ван Влиту, и тот не возражает. И наконец к Председателю Маурицу.

Глава Гильдии обводит взглядом всю залу. Подходит к креслу с колесиками. Кладет руку на правое плечо калеке — левое снова сжимает рука Агаты.

— Не думаю, что Гильдия…

В эту минуту в комнату вбегает Анетта, вырвавшаяся из-под опеки Бригитты.

— Мама! Мамочка! Йон сделал шаг! Сам сделал!

Смущается. Замирает. Обводит взглядом солидных господ.

— Доченька, поздоровайся. Поздоровайся с господином Маурицем.

Агата протягивает девочке руку и подводит ближе к креслу, с одной стороны которого стоит она сама, с другой — Глава Гильдии.

— Помнишь, мы встретили господина Главу Гильдии в день взрыва? Когда шли в мастерские, а он с Хранителем складов шел…

— Не думаю, что Гильдия… может отказать в помощи своему собрату! — перебивает ее Мауриц. — Гильдия готова поддержать Ван Хогволса. В любом его состоянии.

И Агате кажется, что он сжимает правое плечо калеки так же крепко, как она сжимает левое.

Кажется, получилось!

Десять часов вечера

Все заснули. Детей уложила. Мольберт и краски обратно в мансарду перенесла. Успеть бы сделать всё, что должна успеть. Глаза слипаются. Уснуть и встать с рассветом, утренний свет ловить? Но светает в конце ноября так поздно, что весь дом пробуждается затемно. Придется теперь сидеть при свечах.

Ветер сегодня нещадный, так и стучит в мансардное окно. То ли дождь за окном, то ли снег, с таким ветром и в такой темноте не разобрать. Ветвей деревьев рядом с окном нет, а в окно что-то так и бьется. Только она зажгла свечи, как стук усилился.

Не выдерживает. Подходит к окну. Огонь свечи отражается в стекле. Кроме своего лица ничего не видно. Приложив ладони к стеклу, вглядывается в темноту. Что-то в окно бьется. Что может биться в окно мансарды?

Страшно.

ОН с того света за грехи ее страшные спрашивать пришел?

Бьется в окно. Бьется.

Отвернулась. Отошла к столу с красками. Нужно работать. Но не получается. С этим стуком и этим ужасом, забившимся внутрь, ничего делать не сможет.

Она должна это страшное окно открыть. В лицо своему страху посмотреть должна.

В детстве, когда страшно было на двор по малой нужде бежать, отец научил перекрикиваться с ним: «Ты беги и кричи, я отвечать буду». Так и кричала отцу и выдыхала, когда слышала его чуть пьяный голос в ответ. И после, когда отца в трактире не было, всё равно мысленно с ним перекрикивалась, и казалось, что отец ей отвечает, и сразу переставало быть страшно.

Агата выдирает мох, которым обкладывают окна на зиму — утром по новой все щели придется затыкать, чтобы холодный ветер мансарду не студил. Негнущимися пальцами вытаскивает мох из щелей. Надавив на замерзшую задвижку, сдвигает ее с места, открывает окно.

Ворвавшийся ветер гасит свечи, разносит по полу бумаги с набросками, устраивая из них вперемешку со снегом чехарду.

Что-то черное мечется в этом вихре. Дух, не нашедший упокоения, пришел к ней и мечется в старой мастерской?

Господи, помоги! Помоги, Господи!

Прегрешения невольные прости!

Окно закрыть! Закрыть скорее окно, чтобы не было этого вихря. Оледеневшие пальцы не слушаются, рассохшаяся рама никак не хочет закрываться.

Закрыла. Вихрь утих. Но темное что-то мечется по комнате.

Свечу зажечь. Скорее зажечь свечу. Но за лучиной нужно идти к печи вниз.

Темный комок мечется по комнате. Бьется в зеркало, которое она вчера принесла снизу. Как этот комок разглядеть…

Утихает. Черный ком подлетает ближе…

Господи, прости! Прости меня, Господи!

Садится на плечо. И странная боль в плече…

Из-за разрыва в тучах выходит луна и освещает подоконник и часть мансарды.

Медленно, очень медленно поворачивает голову — что там… кто?

— Чив-чив…

Щегол.

Щегол! Карл!

Их щегол. Анеттина птичка!

Выжил. Сам в голодные дни прокормился. И вернулся в дом.

— Птичка! Милая моя птичка! Живой!

Щегол!

Не злой дух. Не кара небесная! Просто щегол.

Теперь отнести щегла вниз на его место, там у печи свечу лучиной зажечь и вернуться наверх.

Вниз идет в полной темноте. С щеглом на плече.

В большой зале, где несколькими часами ранее заседали члены Правления Гильдии и в которой с октября стоит спущенная с верхнего этажа кровать больного, так же темно. Нужно до печи дойти, задвижку приоткрыть и лучину зажечь.

Но…

Хрипы. С кровати слышатся хрипы. Не такие, как обычно. Страшнее. Сдавленнее. Будто-то кто-то передавливает калеке и без того поврежденное горло.

И шепот. Зловещий шепот. Не разобрать чей:

— Ничего не скажешь!.. Ничего и никогда!..

И мельтешение, заметное даже во тьме.

— Что там?! — кричит она.

Щегол слетает с плеча. И стрелой в сторону кровати.

Сдавленный крик:

— А-эй!

Щегол клюет кого-то. Этот кто-то во тьме хватается за лицо. Хрипы становятся тише. Больной на кровати заходится кашлем.

— Что там?! Что?!

Движение рук, отгоняющих щегла. Тень отскакивает от кровати, мечется в темноте и исчезает в проеме двери. Входная дверь, раскрывшись, впускает полосу лунного света. Но кроме высокой фигуры в длинной накидке и высокой шляпе ничего не разглядеть.

Дверь с громким стуком захлопывается.

Убежал.

Агата кидается вслед, распахивает дверь. Но только новый порыв ветра с мокрым снегом в лицо, и темный силуэт в конце улицы. Не догнать.

Возвращается в залу. Разбуженная Бригитта уже зажгла свечу.

Хрипы и кашель с кровати чуть тише.

Кто это был? Зачем кому-то понадобилось душить калеку?

Отобрать заказ? Заставить замолчать? Зачем? Скрыть нечто постыдное, но что скрыть?

Или и вправду — неупокоенный дух? Она не верит в эти рассказы. Но что, если так?

Полночь

Четверть часа спустя с зажженной свечой возвращается в мансарду. Входную дверь закрыли на большой засов — вдвоем с Бригиттой еле его подняли, чтобы в паз дверного косяка опустить. Больного отпоили отваром, который лекарь Якоб прописал. Бритта вернулась в свою кровать в детской комнате.

Теперь свечи в мансарде зажечь и продолжить.

Но снова что-то бьется в окно.

Страх божий! Не верь после этого в неупокоившихся духов!

И это уже не щегол Карл. Тот в зале внизу. Спит на своей жердочке. Вылететь снова он не мог, дверь закрыта. Прежде чем после побега черного гостя они закрыли входную дверь, Бритта зажгла свечу, а Агата сама проверила, что недавний вынужденный беглец на своем месте. Налила ему в одну плошку воды и насыпала зернышек в другую.

Так кто это, если не щегол? Другой птицы, способной стучаться в окно высокой мансарды, у них нет.

Страшно.

Что это?

Что это? Или кто?

Кто-то бросает камешки в окно. Темный силуэт внизу…

Черный гость вернулся?! Чтобы задушить не только калеку, но и ее…

Свечу, чтобы не погасла, Агата выносит на лестницу и закрывает дверь. Чтобы после, закрыв окно, можно было вернуть в мансарду свечу горящей, а не дрожащими пальцами в темноте пытаться ее разжечь.

И снова всё то же — оставшийся между ставнями мох, разбухшая от дождей оконная рама, и ветер со снегом в лицо.

Кто-то черный внизу машет руками. Что хочет? Куда от него бежать?

Закрыть окно. Задуть свечу. И тихо сидеть. Сидеть тихо. И молиться, а утром сразу в церковь бежать.

Машет черный человек.

Агата пробует закрыть окно. Рама разбухла, не закрывается.

Что делать? Делать что?

Дерева, растущего под окном, нет. Но чуть в стороне два вяза с большими ветвями, забраться в окно по ним высокому мужчине под силу.

Черный гость лезет на дерево. Еще чуть, и будет здесь! Зачем она открыла окно? Закрыть! Скорее закрыть!

Сильнее рвануть раму и закрыть… Закрыть…

Еще раз на себя! Сильнее. Сорвала ноготь в кровь. Еще раз.

Черный гость уже на уровне мансарды. Тянется с ветки к окну.

Скорее! Еще раз! Со всей силы.

Получилось! Окно закрылось…

И за окном появляется тень.

Черный гость уже здесь. Сейчас разобьет окно, а в таком вое ветра соседи от звона бьющегося стекла не проснутся.

И некуда бежать. Она должна остаться здесь. Это ее кара.

Это кара её. Этажом ниже спят дети. Она должна теперь не пустить черного гостя вниз.

Страшно как, господи! Страшно как!

И сердце стучит едва ли не сильнее, чем в день взрыва, когда они с Йоханесом бежали с другого берега реки Схи к мастерским.

С Йоханесом…

Ей показалось? Или нет?

Черное лицо в четко прочерченном проеме окна.

Луну снова закрыли тучи. Свет ее совсем слаб.

И уже не отскакивает от пугающего окна, а тянется к нему.

Прикладывает ладони к стеклу.

И…

Час после полуночи

И… смотрит прямо в глаза Йоханесу.

— На что ты надеялась? Что стиль Ханса можно перепутать с другим? Случайно. В неярком свете?

Как объяснить бывшему ученику мужа на что она надеялась… Ни на что. Но если не получится объяснить Йону, не получится объяснить никому.

Окно снова открыто и общими усилиями закрыто. Йоханес запрыгнул в комнату и хочет ее обнять.

И она хочет, чтобы Йоханес ее обнял. Чтобы не было этого страха. Этого дикого, мучительного страха, поселившегося после взрыва в ней. Хочет, чтобы страха в ней не было. Чтобы не было на ней греха.

— Нельзя…

Господу в тот страшный день обещала, если дочку вернет ей, Йоханеса больше не касаться! Чужого мужа не желать! Обещала. Но жар внизу живота как унять…

— Нельзя! Нам с тобой нельзя.

Он молчит.

— И не нужно…

Он молчит. Смотрит чуть в сторону. Туда, где на стене ее тень на снова проступившей полоске от лунного света. Поворачивается к ней.

— Ты сына Йоном назвала…

— Назвала. И что теперь?

— Думала обо мне.

Думала.

Думала. Много раз. Видела во сне, просыпаясь в поту от приснившегося. Грех видеть такие сны. Замужней женщине грех видеть сны, в которых она с чужим мужем.

— Нельзя нам, Йон! Нельзя! Дочкой поклялась, когда ее под завалами искали.

— Поклялась в чем?

— К тебе не прикоснусь… Если господь вернет мне девочку живой.

Цвет ее волос в лунном свет и отблесках свечи — медный. И тусклость уставших глаз растворяется в этом свете. Или это в его взгляде растворяется ее тусклость. Меняется на огонь…

Молчат.

Рядом стоят, но друг друга им не коснуться.

Взглядами касаются.

Молчат.

Пока он не отводит взгляд.

— Как ты могла подумать, что я не узнаю, что это работы не Ханса?

Как могла подумать? Никак. Не думала. Старалась не думать.

— Выжить было надо…

Облизывает пересохшие губы.

— Без кормильца… Двое детей. Жить на что…

Теперь и он облизывает губы.

— Кто это, если не Ханс?

— Спросить, кто писал картины, не хочешь?

— Кто картины писал, я и сам понял. Внизу кто?

Делфт. 12 октября 1654 года

Один час ПОСЛЕ

— Заносите, — командует Агата.

Израненного мужа с трудом снимают с повозки и заносят в дом. Муж не крупный, но почти бездыханного мужчину не дотащишь.

Крестьянин-возница под руки, она за одну ногу, Бритта за другую, перепуганная Анетта под ногами путается, проснувшийся Йон из дома орет.

Мужнин новый сюртук, точнее, то, что от него осталось, с раздробленной левой руки стащили, как бы теперь освободить правую.

Чтобы вызволить ногу с торчащей наружу костью, Агата где рвет, где большим кухонным ножом режет штанины. И разорвав их пополам, понимает…

…что это не муж.

Про обрезанную крайнюю плоть она узнала еще в детстве, в «Трех миногах».

Напившиеся фламандского пива турецкие купцы справляли нужду за домом. Стручок между ног у них был как голый.

Ни у кого больше голых стручков Агата не видела. У толстого трактирщика, когда тот снимал штаны, забираясь в кровать, стручок напоминал ужа, спрятавшегося в норке. И выбиравшегося из той норы при виде ее голых ляжек. Пьяные разгульники, забравшиеся на продажных девок в углах трактира, трясли своими ужами в норках и ничего с теми девками сделать не могли.

И у мужа до поры до времени его уж в норке сидел.

У того, что лежит на кровати, стручок голый.

Это не муж.

Где ее муж, Агата не знает.

Но знает, что без мужа им не выжить.

Она не лучшая партия. Толстый трактирщик всегда ей о том говорил, когда пытался на нее взобраться. Без роду-племени, прижитая трактирной служанкой от гуляки-художника, вдова с двумя детьми, с пропавшим без вести, а не достойно умершим, отпетым и похороненным мужем. Без денег, без достойного родства на нового мужа рассчитывать ей не приходится.

Здесь, в Нидерландах, всё еще строже, чем во Фландрии, откуда забрал ее муж.

Здесь, сватаясь, родню до седьмого колена спрашивают.

Что она скажет? Что прижита во грехе? И навлечет позор не только на себя, но и на Анетту с Йоном? Тогда и дочке никогда хорошего мужа не найти, и сыну в ученики к хорошему художнику не поступить.

И где ее муж законный? Не умер, не жив. И она не жена, не почтенная вдова. Кто же она тогда?

Замуж ей больше не выйти.

И она решает. Решает всё и сразу. В одно мгновение. Этот обожженный пусть лежит в ее доме. Пусть все думают, как думают. Что с места взрыва ей привезли найденного под завалами мужа. Почти без лица. Без голоса. Проверить нельзя.

С виду вроде муж. В сюртук мужа почему-то одет. Все знают, что муж в тот день в новом сюртуке от лучшего портного был. Сомнений, Ханс это или не Ханс, ни у кого сейчас нет. И возникнуть не должно.

Кто этот человек? Сколько раз спрашивала. Не отвечает. Только хрипит. Дико хрипит.

Муж перед взрывом кому-то сюртук отдал? Новый сюртук? Кому? И зачем?

Или кто-то такой же, как у мужа, сюртук себе заказал? Для чего? Чтобы за мужа сойти? Шпион? Говорят же соседи, что испанские шпионы могли пороховые склады подорвать. Испанский шпион заказал такой же, как у мужа, сюртук, чтобы через мастерские на склады проникнуть?

В сгущающейся темноте наступает на обгоревшую деревянную лошадку, которую Эгберт достал из ручонки мертвой Марты и отдал Анетте. Поднимает с пола, откладывает в сторону.

Кто этот человек, Агата не знает.

Где ее муж, Агата не знает.

Но наверняка знает одно — выжить с детьми они смогут, только если «художник Ван Хогволс» будет, как прежде, продавать картины.

И знает, что должна сделать так, чтобы в доме художника Ван Хогволса эти картины не переводились. И хорошо продавались.

Сама того не желая, Агата решается на подлог.

Пусть все думают, что калека в доме — ее муж. Она пока будет настоящего мужа искать.

День за днем Агата ходит в лечебницу Святого Георгия. Смотрит на каждого раненого — не ее ли? Находит знакомых. Карел Фабрициус, чья мастерская была рядом с мужниной, умирает на ее руках, так и не сказав, что случилось с Хансом.

В первые дни в суете и панике никому не кажется странным, что почтенная жена художника, у которой в страшном взрыве выжила дочь и нашелся живым, хоть и сильно обожженным муж, тенью бродит по лечебнице. Но она бродит. Помогает, чем может, пока Бритта за оплаченное мужем заранее недельное жалованье еще работает в их доме. Через неделю прислуге станет нечем платить, и тогда в лечебнице ей столько времени не пробыть.

Разглядывает трупы. Ходит на отпевания, вглядываясь в лица в гробах — не перепутали ли чужого покойника с мужем, не ее ли Ханс это?

Платит работникам, чтобы пускали смотреть безродных мертвяков. Еле ворочает тяжелых мужиков, служивых при складах. Мужа среди них нет.

День за днем ходит на разбор завалов — не найдут ли мужа труп.

Крестьяне и горожане, работающие на разборе завалов, не понимают, зачем это ей, но она ходит. Говорит, что ищет вещи мужа. Даже находит несколько рам и полуобгоревших кистей — ими первые картины и придется писать.

Доходит до Гааги — два часа пешим ходом, платить возчику нечем, но доходит. В Гаагу увозили тех, кому в лечебнице Святого Георгия уже места не хватило.

Но и в Гааге мужа не находит. Нет его там. Только еще два часа пути обратно в Делфт под моросящим осенним дождем и ветром.

Разборы завалов заканчивают к ноябрю.

Мужа нет.

В ноябре неделя за неделей обходит ближние деревни на север от города. Говорили, что раненых разбирали и крестьяне по своим домам. Видит гниющие конечности, покрытые струпьями лица, вывернутые наружу грудные клетки — все ужасы и всю боль, какую только можно увидеть. Но мужа своего не видит.

Ханса нигде нет.

Но каждую ночь теперь ей кажется, что вот-вот раздастся стук в дверь, и он войдет. Живой и невредимый. И спросит, на кого она его подменила? И для чего?

Не он сам, так дух его неупокоенный явится…

Два часа после полуночи

— Ханс мог попасть в самый центр взрыва. Ван дер Пул говорит, что он перед взрывом в сторону складов пошел.

Йоханес слушал ее, не перебивая. И только когда она закончила, начал говорить:

— Что это меняет? Только объясняет, почему ты его не нашла. И никто не нашел.

Агата поднимает глаза, силясь понять, что Йоханес хочет сказать.

— Если Ханс был ближе всех остальных к складам, взрыв мог разорвать его на такие мелкие части, что и обрывков кафтана не найти.

Агата кивает — поняла. Но это не значит, что неупокоенный дух мужа не будет стучаться в окно и не будет являться ей по ночам.

— Но кто там внизу? — спрашивает Йон.

— Не знаю. — Пожимает плечами. — Он не говорит. Совсем ничего не говорит. Ни кто он, ни откуда у него такой же, как у мужа, сюртук. Ни почему его не ищет никто.

Агата уже ходила к портному, тот тоже ничего не говорит. «Сшил для господина Ван Хогволса», — и всё. Но почему-то Агата не хочет верить портному.

Кусает губу. В тусклом свете наступает на деревянную лошадку, которую Анетта днем принесла в мастерскую, когда сама туда рисовать приходила. Поднимает лошадку, откладывает в сторону.

Смотрит на Йоханеса.

Что станет делать теперь тот, кто знает ее самую страшную тайну?

Что станет делать член Правления Гильдии Св. Луки?

Поступится своим словом художника?

Или теперь, когда знает правду, возьмет свое слово обратно? Чтобы сохранить честное имя? Чтобы ее неприглядная тайна, когда выплывет наружу, не запятнала его самого?

Йоханес молчит.

Агата снова берет лошадку, вертит обгоревшие колесики.

И вдруг…

Как же она могла забыть!

— Вспомнила что-то?

— Мы с Анеттой в тот день в мастерские шли, обед Хансу несли, она приняла какого-то мужчину за отца. Перепутала. Тот был точно в таком же сюртуке.

— Как он выглядел, этот мужчина?

— Я не видела. Дочка вперед него забежала, увидела, что не отец, смутилась — и назад.

— Думаешь, может, Анетта сможет его описать?

— Она нарисовать может. Если успела запомнить, то сделать набросок сможет. Моя девочка!

Бежать некуда. Балкон на четвертом этаже, не спрыгнешь. В голове туман. За окном туман, будто Лушкино молоко по всему городу разлили…

Некуда бежать…

На балкон выскочил, дверь захлопнул, но «Бульдогу» открыть ее труда не составит.

Это конец.

Но откуда-то совсем рядом звонкий Маруськин голос!

— Тикай!

Это всё ему кажется… Откуда Маруське здесь взяться… Да еще и на высоте четвертого этажа.

Туман… Но…

Маруськин крик всё громче.

— Тикай, дурень! Скорше тикай!

Маруська — живая, настоящая, — на балконе соседнего дома, тянет к нему руку. Расстояние между балконами приличное, сорваться с четвертого этажа проще, чем перепрыгнуть.

— Сигай! Сюды сигай! — кричит Маруська.

— Не «сюды», а «сюда», не «скорше», а «скорее», — машинально поправляет ошибки ее речи Савва, пытаясь забраться на высокие перила.

— Токи заумства твого теперяче не хватало! — огрызается Маруська, и сама тут же исправляется: — Не «теперяче», а «теперь», усекла!

«Бульдог» со сварой такой же бульдожьего вида вояк врываются на балкон, силясь ухватить Савву за полу куртки. Маруська тянет руку с другого балкона.

— Сигай!!!

И он, забравшись на перила балкона, покачнувшись, еще чуть — и упадет вниз, с силой — откуда только взялась — отбивает руку одного из «бульдогов», пытавшегося схватить его за рукав, покачивается, чтобы удержать равновесие, набрав воздуха и закрыв глаза, прыгает вперед…

…и повисает на перилах балкона соседнего дома. Маруська тянет его вверх. «Бульдоги» с другого балкона тянут руки к нему, стараясь ухватить за куртку.

— Стреляйте! По ногам, по рукам стреляйте! — кричит старший «Бульдог».

Савва висит «на одном честном слове», слабые руки заумного мальчика, не знавшего ни физического труда, ни спортивных занятий, вот-вот разожмутся и он рухнет вниз.

Маруська тянет его вверх.

— Тянися давай! Сам тянися! Сам тянись!

Для чего-то же вторая жизнь ему была дана и снова поставлена на край пропасти.

Значит ли это, что в новой, отпущенной ему жизни, он так и не понял чего-то главного? Поэтому он теперь второй раз на волоске от смерти. Или уже в третий раз. Если не поймет — умрет.

— Тянись, бугай толстый! — ревет Маруська.

Никакой он не бугай, осунулся и похудел, ничего от пухлого подростка, два с половиной года назад приехавшего в Крым, не осталось.

— Сам тянись!

Выстрелы. «Бульдоги» стреляют в Маруську. Девушка едва успевает пригнуться, но рук его не отпускает. Пуля попадает ей в кисть правой руки. Маруська кричит, но Саввину руку держит.

Злость в нем. Дикая злость!

На Константиниди. И на его «Бульдога», стреляющего в невиновную Маруську. Тогда Савва Анну и девочек подставил, теперь Маруську до тюрьмы доведет. Если его сейчас заметут, то и Маруське не выбраться. За помощь ему, сподвижнику красных и фальшивомонетчику, и ее точно расстреляют.

Откуда только силы берутся! Савва резко подтягивается, перекидывает одну ногу через перила, переваливается, спешит убрать вторую ногу, пуля успевает задеть ее по касательной — он ранен! Но он успел! Он на балконе другого дома. Вместе с Маруськой.

— Откуда ты здесь?

— Тебя, идиёта, спасать приперлась! Увидала, как Зинка тебя на экипаже увозит. Она на экипажах и по отелям только тех водит-возит, кого властям сдает! И тебя, дурака, повезла. А я энтот дом знаю, работала тута. И черный ход знаю, и балкон с обчего коридора, вот и прибегла.

Оба живы. Оба ранены. Нужно как-то с этого балкона исчезнуть. «Бульдоги» уже бегут вниз по лестнице гостиницы и будут ждать их внизу у подъезда соседнего дома.

— Бежим в разные стороны, так нас сложнее ловить!

Откуда в нем эта точность реакций просыпается? Сам удивлен.

— Ты в полуподвал, только не напрямую. Путай следы. Пусть Дора Абрамовна вытащит пулю и даст тебе лекарств и бинтов с собой.

Маруська смотрит изумленно, никогда таким решительным Савву не видела. Он и сам себя таким никогда не видел. Подсыпанное снотворное, или что ему там Изабелла-Зинка подсыпала, производит обратный эффект и, напротив, вызывает концентрацию всех умственных и физических возможностей? Зря тогда он первый бокал в горшок с фикусом выплюнул.

— Всё, что мы наменяли, в мешок! Какие деньги остались — туда же. Пустые бланки документов, ручку с пером и чернила в склянку с пробкой налей, чтоб писать было чем.

— А швейная машинка? — У Маруськи неожиданно жалобно дрожат губы.

— Новую тебе куплю! Не реви! Встречаемся возле порта. Только оденься поспокойнее. В смысле, без воланов и рюшечек.

— А сам куда?

Кровь с правой руки капает, подбородок все еще дрожит, теперь еще и рюшечками не к месту Маруську обидел. Савва достает из кармана платок, перетягивает рану, чтобы кровью дорогу не метила.

— К Сперанскому сам. Тот на корабль устроить обещал. Возле порта, как стемнеет!

Спускаются черным ходом, который Маруська знает, выходят на соседнюю улицу. «Бульдогов» вроде бы нет, те караулят их около главного входа.

Разбегаются в разные стороны.

До дома Сперанского недалеко. Адрес известен. Профессор искусствознания много раз настоятельно его в гости приглашал. Был бы он только дома!

Профессор дома. Открывает дверь. В халате. Вальяжен. Удивлен. Явно ждал кого-то другого. Савве рад.

Выслушивает внимательно. Савва рассказывает не всё. Про Константиниди умалчивает. В рассказе остается только «Бульдог», которого обманул Лёнька Серый, а Савва ни при чем, но попался, и живым из такой западни не вырваться. «Бульдог» облавы организует. Севастополь город не маленький, но всех армейских на ноги поставит, найдет. Художника, рисовавшего на набережной, каждый в лицо знает.

— Уезжать вам нужно, мальчик мой! Давно говорю вам — уезжать! В Париж! В Берлин! Учиться! Живописи и не только! В Сорбонну поступить! В Гейдельберг! С вашим умом и вашим талантом преступление в этом городе портреты на набережной малевать! Уладим! Всё уладим. Есть у меня связи в администрации порта.

Сперанский звонить выходит в коридор, снимает трубку телефона, просит барышню соединить с нужным номером.

Савва, взмокший от прыжков, стресса, быстрого бега и подсыпанного ему в вино вещества, наливает из графина стакан воды, залпом выпивает. Еще стакан. И еще.

— Отправить надобно… Сегодня же. — Из коридора слышно, как в телефонную трубку говорит Сперанский. — С запиской от меня. Не по телефону — всюду уши, всюду! Крайне признателен! Крайне. За мной, сами знаете… В любое время… С превеликим удовольствием! Сами знаете!

Возвращается в комнату, садится к столу, пишет записку.

— Без имен. Всё без имен! Должны понимать — если что, я вас не знаю, а мою записку вы, юноша, у кого-то украли. В порту Капитонова найдете, он на корабль устроит.

Савва кивает, как китайский болванчик, привезенный некогда покойным мужем графини, отцом Анны, из восточного похода и стоявший в их доме в Петрограде, на каминной полке.

Кивает, садится на диван, берет из рук Сперанского записку, несколько раз складывает, когда Сперанский выходит из комнаты, ищет, куда бы спрятать. Расстегивает штаны. Нет, кальсоны не лучшее место, выпадет при беге. Скидывает ботинок, прячет под стельку, так надежнее. Нужно обратно ботинок надеть на ногу, но руки не слушаются, ноги не слушаются, и в голове всё плывет. Подсыпанное в вино «не пойми что» действует так, что всё плывет перед глазами. Опускается на диван как есть, с расстегнутыми штанами и не зашнурованным ботинком, едва ногу в него засунуть успел. И то ли спит, то ли зависает между сном и явью.

Вернувшийся в комнату Сперанский видит его, полураздетого, на диване. Приближается.

— Мой голубок!

Тянется губами.

— Ко мне другой прилететь должен, но подождет. Всё подождет.

«Сперанский нетрадиционной ориентации, — доходит до Саввы в этом странном зависании в тумане между небом и землей. — И он думает, что я тоже».

Мысли скачут с одного на другое. Записка в ботинке. Ботинок не зашнурован, при побеге можно упасть. При каком побеге, он же вроде бы в безопасном месте, у профессора искусствоведения. Но в мозгу крутится одна мысль — при побеге можно упасть.

Сперанский нетрадиционной ориентации. А он, Савва, традиционной. Он, конечно, не пробовал. Но и желания не имел.

К горлу подкатывает тошнота — от вина ли, от подсыпанного «не пойми чего», от Сперанского. Тошнота подкатывает к горлу, и нет сил ее удержать.

— Мать твою! — визгливо орет Сперанский, отскакивая от дивана, но рвота успевает запачкать его шелковый халат и домашние туфли. Савву вырвало прямо на потянувшегося к нему профессора, который теперь пулей несется в ванную. А Савва, едва поднявшись, наливает еще воды и пьет, и пьет, и пьет.

Стук в дверь. Тишина.

Сдал его профессор? Не на пристань звонил, а в жандармерию? За ним пришли.

С трудом наклонившись и еще раз вывернув содержимое желудка наружу, Савва как во сне завязывает шнурок — спутанное сознание так и держится за мысль, что при побеге можно упасть.

— Владимир Никандрович! Привел! — кричат из-за двери.

Стук в дверь становится все настойчивее. И не закрытая Саввой на защелку дверь сама открывается.

— Свеженького, — выпаливает с порога вошедший и замирает.

И Савва замирает.

На пороге Никанор, сутенер Маруськи и некогда покойной Вальки, который, как понимает Савва, не только продажной любовью женщин в открытую торгует, но и тайком любителям иных утех юных мальчиков поставляет.

На пороге сутенер Никанор и… Игнат.

Хрупкий, тоненький, с веснушчатым носом Игнат. Которого Савва в селе Верхнем учил работать «на механизме». И который Маруське родной младший брат.

Как, в какой момент в голове мгновенно все проясняется. Савва, с неведомо откуда взявшейся силой, распахивает дверь ванной, где Владимир Никандрович застирывает шелковый халат от следов его рвоты, быстро заталкивает туда опешившего Никанора, вырвав руку Игната из его руки. Захлопывает в ванную дверь, закрывает ее на защелку и выдергивает телефонный провод, на всякий случай прихватив оторванную трубку с собой, чтобы профессор в порт перезвонить не смог.

— Бегом!

— Почему бегом? — не понимает узнавший его Игнат.

— После! Всё после расскажу. Бегом.

И уже захлопнув дверь в квартиру профессора, на бегу, перескакивая через три ступеньки в их едином полете по лестнице вниз, подозрительно спрашивает Игната:

— И часто ты здесь бываешь?!

— Таки в первый раз. До гостей позвали! Подхарчиться обещались! — не отстает от него Игнат. — А чо?

— После! Все после! Бегом!

С Маруськой они встречаются на закате в кустах желтеющего и алеющего багряника недалеко от входа в порт.

Гордая Маруська только открывает рот и начинает хвастаться:

— Машинку швейну таки продала! Соседка Ираида, сволочь, на бедствии нажиться желала, не на ту напала, заплатила сполна, а я ж ищо деникинки сменять…

Но, заметив брата, присвистывает.

— Ты туточки откель? Ты жеть на завод, Валька говорила, подался.

— А ты на фабрику! — огрызается подросток.

При тонком намеке Саввы, из какой недвусмысленной ситуации ее кровный родственник был фактически украден, Маруська отвешивает брату звонкую оплеуху.

— Идиёт! Головой думать хто будеть! Грила ж, от Никанора за версту держаться!

— Чья бы корова мычала… — снова огрызается парнишка. Но после того, как Маруська на ухо ему объясняет, для каких таких харчей сутенер Никанор привел его в профессорскую квартиру, замолкает — пареньку такое и в голову не приходило!

Пока брат с сестрой разбираются и пока окончательно не стемнело, Савва, достав из принесенного Маруськой мешка ручку с пером, склянку с чернилами и пустые бланки фальшивых удостоверений, пристраивается на большой камень писать.

— Подложить бы что, бумагу еще какую. На неровном камне не напишешь.

Маруська оглядывается, победно вскидывает бровь, дует на снова упавшую на глаза прядь и… Достает из-за пазухи все его рисунки. Всю пачку. С тем самым, с ее палящими губами-солнцем, сверху.

— Женой моей будешь! Марианной, так загадочнее.

Как ни в чем не бывало говорит Савва, выписывая почерком местного писаря удостоверения на имя Иннокентия Саввина, жены его Марианны Саввиной и ее малолетнего брата Игната.

И, не обращая внимания на гримасы Маруськи, добавляет:

— Профессор за одного вроде как просил. Троих, да еще не родных, вместо одного точно не пустят! А мужчину с женой и малолетним родственником — вполне.

Дописывает удостоверения, помахав ими в воздухе, чтобы не смазать чернила, ставит принесенную Маруськой поддельную печать и достает из ботинка записку профессора Сперанского.

— Если через две четверти часа не вернусь, спасайтесь как можете! — И идет в сторону порта.

— Пиши, пропало! — присвистывает Игнат, за что получает от новоявленной Марианны по затылку.

В доме тепло. Во всем доме, а не только в одной натопленной последними соседскими поленьями комнате, чтобы членов правления Гильдии рядом с камином принять.

В доме тепло. Йонас с голой попой ползает по полу в большой комнате. Анетта в легкой кофтёнке, а не в теплом тулупчике, как все минувшие недели, вертится рядом на кухне, вся в предвкушении таинства. Ведь сегодня пятое декабря!

Она поставила к камину свои башмаки-кломпы с запиской, чтобы Черный Пит — Zwarte Piet забрал список подарков, который она составляла с октября, а вместо списка положил в башмаки конфеты и прянички-пеперноты, дабы скрасить ожидание Рождества. Ведь все же знают, что именно в этот день, пятого декабря, главный рождественский волшебник Святой Николас — Sinterklaas и его помощник Черный Пит приплывают в город на лодке по реке Схи.

— Мамочка, а он какой, Синтерклаас? Я же его никогда не видела! А ты видела?

— Видела-видела, — отмахивается Агата. Но сегодня от возбужденной дочери так просто не отвязаться. Приходится пересказывать то, что в детстве слышала от толстого трактирщика, если тот, конечно, к этому времени был еще не пьян.

— И какой он? — не унимается Анетта.

— Сто раз уже рассказывала, — притворно строго бурчит Агата. Но продолжает, благо с покупателями картин Ван Хогсволса всё хорошо, и она рассчитывает до Рождества продать еще несколько картин, так что подарки из списка дочки купить сможет. — Синтерклаасс бледен лицом, худ. Он курит трубку, носит длинный плащ. Прежде он был знатным трубочистом.

— Поэтому и может зайти в запертый дом?! — будто заново открывает для себя разгадку странного появления подарков Анетта. — Он забирается к нам через трубу!

— Через трубу забирается не он сам, а его слуга… — Агата привычно подает свою реплику в диалоге, который у них с дочкой за последние дни случается уже далеко не первый раз.

— Черный Пит! — радостно подхватывает Анетта, будто бы только что разгадав секрет его черноты. — Он черный, потому что забирается в дома к хорошим детям по печным трубам!

Анетта полна решимости не спать всю ночь, ждать, когда же Черный Пит придет!

— Это я раньше была маленькая и, не дождавшись Черного Пита, засыпала. Сегодня точно не засну! И ты, Йонас, не спи! Дождемся и попросим! Черный Пит всё может.

— Что же ты, Анетта, просить хочешь? — не слишком весело хмыкает Бригитта.

У служанки на сегодня много работы — больной опять намочил постель и перину, надо всё стирать, а перину долго около огня сушить. Перина будет сохнуть, источая тяжкий запах нагретых гусиных пуха и перьев и так до конца и не отстиранных нечистот больного — сколько ни стирай, нечистоты уже въелись в перину, и Бригитта все чаще жалуется, что запах не выветривается из большой комнаты, куда сверху снесли кровать больного.

И Агате кажется, что удушливый запах въедается в стены. И преследует ее везде. В выстуженной комнате, какой она простояла все недели до прихода членов Правления Гильдии, стойкий дух нечистот был не так заметен, словно замерзал вместе с ними. А стоило натопить чуть жарче, чтобы дети не мерзли, как в тепле не только они сами согреваются и оживают, но и запах словно оттаивает, въедается в ноздри и режет глаза.

Но дочка неприятного запаха не замечает. Девочка полна решимости получить желаемое от волшебника, который в этот день приходит ко всем хорошим детям.

— Мамочка, а я хорошая? — то и дело переспрашивает Анетта.

— Конечно, хорошая, Анхен! Только отстань! Если и дальше будешь вертеться под ногами у Бритты, она ошпарит тебя кипятком из котла для стирки и не будет никакого Рождества!

— Будет! Будет! — истово вопит дочка. — Мне очень надо!

— Ты и в прошлом году говорила, что тебе надо, — дразнит девочку Бригитта.

— Неет! — искренне негодует Анетта. — В прошлом не помню! В прошлом я еще маленькая была, ничего не понимала! Ерунду какую-то просила. А теперь мне очень надо!

Что же такое там накарябала в своей записке только что выучившая буквы дочка, хмурится Агата. Покупать-то подарки в этот раз придется самой. В прошлом декабре на ней был только рождественский стол и убранство дома, подарки детям муж покупал. А теперь где тот муж — где угодно может быть, только не в постели возле камина, и купить подарки по списку придется ей самой.

— Так ты клочок сена для Америго около своих кломпов положи, — смеется трущая провонявшую перину Бригитта. — Для коня Синтерклааса. Чтобы он второй раз точно дорогу в наш дом нашел!

— Мамочка! А где сена взять?! — вопит Анетта так, хоть уши зажимай, да руки грязные. — Много сена мне очень нужно!

— Отстань, Анетта! Лучше пойди в большую комнату за Йонасом посмотри! Опять о каминную решетку обожжется. Знаешь же, отец за ним приглядеть не может!

— Мамочка! Мне теперь не до Йонаса! Мне сено нужно! Что как Америго и в этот раз Синтерклааса в наш дом не довезет?!

Приходится обещать дочке до вечера принести в дом клочок сена — пойдет за заказанным в Лавке художников холстом и на базарной площади сена прихватит.

— Так что же ты такое у Синтерклааса попросила, что так стараешься? — Бригитта вытирает распухшие от горячей воды и неравной битвы с мокрой периной руки. — Что же там в твоей записке?

— Секрет! — почти кричит Анетта. — Разве не знаешь, что говорить такое нельзя, не то Синтерклаас обидится и не исполнит!

Надо будет до выхода из дома в ее записку заглянуть, может, по пути купить заказанное дочкой. А то деньги, они такие — только картину продашь, и они есть, а долги оплатил, самое нужное купил, дай бог, чтобы на самый черный — как Черный Пит — день отложить успел, и их снова нет.

Но заглянуть в записку перед выходом из дома Агата не успевает. У нее снова столько дел — то холсты в лавке забрать, то с мясником за рождественского гуся сторговаться, то в Гильдии печников картины Ван Хогволса нахваливать, только бы купили. А после, забежав в дом с мороза, осторожно пробраться в мастерскую под крышей и быстро-быстро писать, пока свет не ушел и пока в доме тихо. И записаться-зарисоваться так, что опомниться, только когда налитая своей округлостью луна не начнет бесстыдно заглядывать в окна и путать все карты со светом в той картине. И опять схватиться за кисть, чтобы этот не замеченный ею прежде наглый свет луны уловить.

Спускается, когда в камине последние угольки догорают — отчего смрад возле кровати больного не столь ощутим. Угольки подмигивают, извиваются, как она сама извивалась бы на супружеском ложе, будь ее муж в силе. Будь у нее муж. Груди налитые просят, чтобы их тронули. И между ног всё тоже просит. А по ночам такое снится — на исповеди не рассказать!

В отблеске одного из последних угольков замечает в дочкиных кломпах записку. Забирает и сует в карман, чтобы после при свете прочитать, здесь всё равно дочкины каракули не разглядеть. И замечает задремавшую в высоком кресле около камина дочку — намеревалась-таки Черного Пита дождаться и заснула. Надо бы ее наверх отнести, раздеть и в кроватку уложить, но стоит тронуть, как может проснуться и снова Черного Пита, старательно раскрывая глаза, ждать. Уж лучше пусть в этом кресле спит, пока Агата конфеты и пеперноты принесет и в башмаки детям положит…

Агата уходит на кухню, где на самой верхней полке в большом тазу для варенья сладости для детей припрятаны. Стараясь не греметь табуретками, башмаками и тазами, придвигает тяжелую дубовую скамейку ближе к стенке с полками, скидывает свои кломпы, в одних чулках становится на скамью и тянется к медному тазу. Нащупывает мешочек со сладостями, осторожно достает угощения, и…

…Не успевает еще с табуретки на пол спуститься, как на весь дом раздается восторженный вопль дочки:

— Черный Пит!!!

Рука дрожит. Ноги подкашиваются. Равновесие теряется. Агата качается из стороны в сторону, пытаясь свободной рукой хоть за что-то ухватиться, хватается за другую полку на стенке, скамейка не выдерживает ее шатания, начинает крениться и падает, полка не выдерживает и срывается со стенки, дубовая скамья и дубовая полка с грохотом падают на пол, сорвавшиеся с полки медные и чугунные сковороды и кастрюли с оглушающим звоном и грохотом падают следом и скачут по полу, и в разгар всей этой какофонии на всю эту кучу сверху падает, будто зависшая в воздухе и старательно отставляющая руку в сторону — дабы испеченные прошлой ночью пеперноты не разломались — Агата!

Перевернутая скамья врезается в один бок, большая дубовая бочка для засолки селедки — в другой. Синяки завтра будут — только цвет всей палитрой составляй!

Но раздумывать о цвете завтрашних синяков теперь некогда. С трудом поднявшись и в темноте натыкаясь и наступая на разбросанную по полу утварь, без башмаков, по холодному полу Агата бежит на крик дочери:

— Черный Пит!

Ворвавшись в комнату вместе с разбуженной и сбежавшей со второго этажа Бригиттой, Агата видит то ли напуганную, то ли безмерно счастливую дочку, вскочившую на кресло, в котором спала.

— Черный Пит! Мамочка! Я его видела! Он был здесь!

Анетта от восторга захлебывается.

— Мамочка! Он был здесь!

Дочка спрыгивает с кресла, в темноте нащупывает свои башмачки, с вечера поставленные возле камина.

— Записки нет!

Анетта кричит еще громче, если такое только возможно. Теперь и Йонас проснулся и перепуганный ночным переполохом орет на втором этаже, и больной в своей кровати заворочался, захрипел, закашлялся.

— Записки нет! Черный Пит забрал мою записку с желаниями!

— Забрал и забрал! Анетта, успокойся! Ты же сама хотела, чтобы забрал!

Хорошо хоть Агата успела забрать и сунуть в карман записку до того, как проснулась разбуженная своим страшным или радостным сном дочка.

— Мамочка! Он был здесь! Я его видела, — задыхается от восторга Анетта. — Только пришел почему-то не ко мне, а к папоч… к больному. Я слышала, как они с Черным Питом разговаривали.

Больной хрипит.

Агата хочет подхватить дочку на руки, но та вырывается.

— Ты мне не веришь? Карл подтвердит! — Она кивает в сторону встрепенувшегося на своей жердочке щегла.

Но щегол безмолвствует.

— Это он от испуга молчит. Успокоится и расскажет, правда же, Карл? Расскажешь, что Черный Пит говорил, раз — кивает на больного — сказать не может.

Поток слов от возбуждения не заканчивается:

— А сладости? Черный Пит же должен оставить нам сладости!

Но сладости в башмаки Агата положить так и не успела. Сладости в холщовом мешочке так и зажаты в ее руке. Все это время, пока она падала наперегонки с тазами и кастрюлями, бежала на крик дочки, подхватывала ее на руки, пыталась не выпустить, когда Анетте не терпелось посмотреть, оставил ли ей Черный Пит угощение в клопсах — всё это время она крепко сжимала в руке мешочек со сладостями. Но выпускать дочку нельзя, прежде чем угощения из холщового мешочка будут уже в башмаках.

— Нет-нет-нет! — крепче прижимает к себе дочку Агата. И ставит ее обратно на кресло. — Босыми ногами по полу нельзя!

— Но, мамочка! — Анетта сучит ножками по материнскому боку и по холщовому мешочку.

— Нет! И еще раз нет! Стой здесь!

Выиграть бы чуть времени — сладости в башмаки незаметно положить.

— Стой и жди! Сейчас Бригитта принесет свечку, я твои башмаки на полу найду, ты обуешься и тогда посмотришь.

— Ты же ничего не понимаешь, мамочка! Мне же надо!

— Жди!

На ощупь, пока снова спустившаяся со второго этажа, уже с Йонасом на руках, Бригитта зажигает свечку, Агата судорожно развязывает как нарочно запутавшийся узелок на холщовом мешочке — кто же его так затянул, господи! Кому же это надо! Свет от свечи вот-вот озарит комнату…

Со всей силы Агата рвет узел, затянувшая мешок бечевка рвется, пряники и сладости разлетаются во все стороны. И что теперь сказать дочке?

Свеча разгорается.

— Мамочка! Уже светло! — спускает ножки с кресла дочка. — Давай мои башмаки скорее.

Башмаки валяются около кресла. А сладости по всему полу разбросаны. Сладости и пряники. Разломавшиеся от ее падения и барабанной дроби дочкиных ножек пеперноты, которые она так аккуратно и с такой любовью пекла вчера целую ночь вместо прорисовки заднего плана на картине для Гильдии возчиков.

— Какой переворот ты здесь устроила! Погром настоящий! Смотри, разломанные пеперноты по всему полу! — напускает притворную строгость Агата, чтобы хоть как-то выкрутиться.

И замечает между рассыпавшихся конфет и пряников отчетливый след сапога. Не детского сапога. С вечера его здесь не было.

Удар по голове сзади, откуда не ждала. Вглядывалась в подворотню, из которой мог появиться Черный, а ударили со спины.

Падает. Не видит, кто бьет, только чувствует еще несколько ударов — по бокам и по голове.

И голоса. Женские:

— Так те! Сука! Так! Стерва…

— Вставь ей! Вставь, чтоб неповадно было!

— Блять! Линяем!

И тишина.

Только голова гудит и перед глазами темно.

Доооолгая тишина. Или ей только кажется, что долгая? Время растворилось.

Кто-то склоняется над ней, переворачивает на спину.

Кто-то черный? Или это черно у нее в глазах? Тот, кто распугал ее мучительниц. Или, наоборот, кто наслал их на нее.

Тот Черный человек, которого она так судорожно испугалась и от которого пыталась скрыться, чтобы зайти в галерею с другого входа?

Спас ее? Или подставил под удар.

Этот кто-то подхватывает ее и куда-то несет…

Куда?

Шаг.

Еще шаг.

Еще несколько шагов.

До машины? Чтобы похитить?

Всё же так называемый муж нанял кого-то? Неужели она до такой степени в нем ошиблась?! Ладно, для секса ему не нужна, но чтобы голову проломить и таким жутким образом похищать?

Опускает. Похоже, не в машину — в машину надо еще запихнуть, а сейчас просто опускают.

Чуть приоткрывает глаза. Видит дверь черного хода, и чья-то рука в черном звонит в эту дверь. И исчезает.

Шаги становятся тише. Почти не слышны.

Закрывает глаза.

— Гляски откой!

— Откивай газьки!

Маня и Аня дергают ее за руки и за уши. Значит, она жива. И лежит не на пороге черного хода, где ее положили. На диване. И все собрались вокруг — Женя, Аня с Маней и даже доселе лишь раз почти брезгливо взглянувшая на нее Лика — что такой королеве такая серая мышка, как Даля? Точно, мышка… под креслом королевы…

Pussy cat, pussy cat, where have you been?

I’ve been to London to look at the queen…

Женя занимается с девочками ранним развитием. Эти две крохи постоянно требуют, чтоб им читали книжки, сами показывают буквы и слоги и лопочут стишки и на русском, и на английском. Пока ехали в поезде, они раз по двадцать каждая заставляли Далю читать книжку английских детских стишков в оригинале и в переводе Маршака. Так в голове и осталось это a little mouse under her chair. И она как та мышка. А Лика почти английская королева. Что ей мышка? Что ей Даля?

— Жива?

Женя склоняется над ней.

Кажется…

— Кто тебя так?

— Черный…

— Что черный?

— Кто черный? — переспрашивают Женя и Лика.

И даже девочки начинают щебетать, каждая по-своему смешно коверкая слова: «Чёлный! Чёний!»

А что ответить? Что убийцу, или не убийцу, но всё равно жуткого Черного человека на хвосте в Питер привела? Зачем пригревшей ее Жене такое счастье в виде свалившейся на ее голову странной девицы и ее преследователей! У нее же девочки.

Рассказать, что за ней охотятся, так и всей Жениной доброты не хватит. И куда ей тогда идти? У нее же даже нет денег на билет до Москвы.

Промолчать? А если из-за нее пострадают девочки? Или Женя? Или даже Лика?

Значит, сказать…

Едва выговаривая звуки — губы перестали шевелиться и звуки не складываются в слова, — говорит. Рассказывает про одного и того же Черного человека, которого видела на остановке позавчера, в московской галерее вчера. Испугалась, причастен ли он к смерти случайного посетителя, не подсыпал ли чего в воду, которую тот выпил?

— У того посетителя гипогликемическая кома случилась, мы уже знаем результаты вскрытия, твой Черный ни при чем, — отвечает Женя.

— Всё равно странно — один и тот же тип, если Даля от страха не перепутала, позавчера и вчера в Москве в твоей галерее, сегодня в Питере и снова у твоей галереи, — пожимает плечами королева-Лика. — Питер с Москвой — города не маленькие для таких совпадений.

Она права. Для простых совпадений многовато получается. И это Даля же еще не рассказала о мужчине, попавшем сейчас под колеса машины, вместо которого чуть под эти колеса не попала она сама, не подхвати ее некая Чука. А неизвестного мужчину никто не подхватил. Напротив, толкнув в спину Далю, толкнули и его, и он под машину вылетел. И теперь мертв. Наверное. «Скорую» она не дождалась, но и без того было ясно, что после такого хруста костей выжить невозможно.

— Неужели опять всё начинается, Жень?! — восклицает Лика. — Сколько можно! И года без страшилок не проходит…

— Да ладно! Почти четыре спокойно протянули. Последний раз меня так пугали на сносях, а Марусе четыре года уже исполнилось. То есть Ане и Мане уже исполнилось четыре, — поправляет сама себя Женя.

— Кто пугал? — спрашивает Даля.

— В том и дело, что она… — кивок красивой Ликиной головы в сторону Жени, — …каждый раз понятия не имеет, кто ее пугает. Потом выясняется, что выслеживали не ее, но убить много раз могли именно ее. То из-за жемчужины, то из-за чужого ребенка.

— Не из-за жемчужины, а из-за внушительного счета, который филиппинская диктаторша оставила прежнему хозяину моей квартиры[11].

Это Женя так непонятно объясняет или Даля после удара плохо соображает?

Лика вполне соображает, кивает, и в роскошной медной рыжине ее волос играют лучи неяркого света, пробивающиеся сквозь стекла витрины.

— Если бы ты нишу с тайником во время ремонта не нашла, я бы и не знала, за что меня преследуют, — продолжает Женя.

— И сколько раз могла погибнуть из-за этих сокровищ. И ты, и Димочка.

Даля не сразу соображает, что «Димочка» — это тот самый Джой, что привел меня к этим людям всего лишь ранним утром вчера.

— А в другой раз Жанна меня перепутала. Думала, от ее мужа ребенка вынашиваю, и всё делала, чтобы я не родила[12].

— Крыша у этой Жанны поехала, — уточняет Лика, снова принимаясь как-то по-особенному выставлять освещение на уже расставленных в нужном порядке кукол. — Мужа своего, актёра Ларионова, любым способом удержать хотела. Сама забеременеть не смогла и боялась, что мужу кто-то родит и мужа уведет.

Даля вспоминает, что на свадьбе ее так называемый муж представил ей коллегу, известного актёра Андрея Ларионова и его жену.

— Меня знакомили с женой Ларионова Ланой, — говорит Даля. Или ей только кажется, что говорит.

— Правильно, с нашей Леной!

Значит, она всё же вслух говорит, раз Женя отвечает. Но почему «Леной», если она говорит «Ланой». Или ей только кажется, что говорит — в голове всё окончательно путается.

Лика с Женей еще судачат по поводу на редкость удачно сложившейся, но совершенно непонятной Дале семейной жизни Ларионовых.

— Видишь, а ты была уверена, что Ларионов никогда с Жанной не разведется, что эта мегера его из своих объятий не выпустит. Развелся, и еще как!

— Вижу, что у всех всё сбывается, кроме меня!

Это королева-Лика говорит? Неужели у нее, такой роскошной, может что-то не сбываться?

Дальше они спорят, гадают, кто преследует Женю на этот раз.

Даля не выдерживает.

— Это не вас… то есть не тебя… Это меня преследуют. Наверное.

— Есть за что? — колет острым взглядом Лика.

— Кто? — почти по-матерински отбивает остроту Ликиных глаз своим взглядом Женя.

Кто? Этот Черный?

Даля бормочет в ответ про личные неприятности, «ничего криминального», просто личное. Просто личное?

Эх, не умеет она грудью встречать неприятности. Может, объем груди не подходящий? Нужен Ликин третий номер.

Убегать из Питера приходится столь же поспешно, как и из Москвы. Женя решительно всё берет в свои руки.

— Не нравится мне твой Черный человек, ох как не нравится!

Дале и самой не нравится, но делать что?

— Оленя подключим! — выносит вердикт Женя, и Даля видит, как Лика мечет на нее огненный взгляд — испепелит. И по этому взгляду понимает, что речь о том самом Олене, которого Лика готова носить в себе, как кукла с этой выставки прячет в себе своего мужичка. Но не похоже, что тот Олень готов.

— Хоть и не олигарх он больше, но служба безопасности какая-никакая осталась. Пусть помогает.

Наконец, в гудящей голове складывая всё сказанное, Даля догадывается, что Олень, он же Лёшка, он же бывший олигарх. В которого влюблена Лика. Но, похоже, сам Олень в Лику не влюблен, что зря, Лика — огонь! Но возможное обращение к Оленю по поводу Дали явно вызывает у нее ревность. Любую особь женского пола она воспринимает в качестве потенциальной соперницы. Тогда почему только женского? Воспринимала бы соперниками всё человечество. Теперь, как Женька говорит, вариативность. Приревнуешь к бабе, а уведет… Плавали, знаем…

В Москве, разгрузив багаж, который в поездках с двумя маленькими девочками в разы больше, чем сами девочки, Даля говорит, что ей нужно доехать до дома. До дома мужа. От падений и избиений одежда на ней вся грязная. Нужно какие-то сменные вещи взять. И за билет Жене деньги вернуть. А чтобы вернуть, нужно в квартире мужа забрать хотя бы собственную кредитку с капнувшими на нее деньгами за сданную бабушкину квартиру.

Муж, типа муж, сейчас где? Должен быть на спектакле, у него сегодня «Гамлет», закончит не раньше одиннадцати вечера — Даля успеет.

Отвезти ее вызывается Джой.

— Всё легче, чем этих девиц, — кивает на сестренок, — ужином кормить!

Отвезти на том небольшом мотике, что стоит в прихожей — синяки от ударов об это чудо техники уже украсили Далины бедра.

— Ехать куда?

Даля представляет фото в завтрашней газете с подписью: «Молодая жена Свиридова в отсутствие мужа привозит домой любовника».

— Сама доеду.

Но Джой неумолим:

— Не бросай несчастного на растерзание обязательного чтения сказок на ночь!

Едут. На «байке» легко. Чуть прохладный ветер в лицо, голова немного кружится, то ли от крутых поворотов Джоя, то ли от сегодняшних ударов.

Просит высадить за пару кварталов от дома, чтобы не засекли папарацци. Лучше бы она этого не делала.

До дома мужа дойти не удается. Путь преграждают девицы в легких платьицах, грубых куртках и тяжелых не по сезону мартинсах — странно, что в это время они здесь, должны дежурить около театра, где у так называемого мужа спектакль. Или решили заранее удобные места на подходах к дому занять и ловить его здесь?

По их виду трудно было предположить, что они мечтают взять автограф у жены кумира. Скорее, мечтают совсем о другом. Шарахнуть жену кумира по голове. Как ее уже шарахнули в Питере. Что этим малолеткам надо?

— Снова здарова! Наблядовала и сбежать хотела…

— Передали, что в Питер, мандавошка, с детьми приезжала…

— Будешь знать, сука, как нашего Игорька на себе женить! С таким-то, сука, приданым!

«Игорька? Нашего Игорька?»

Фанатки мужа после вчерашнего фото на первой полосе «желтой» газеты, где Даля с Маней на руках, решили за кумира отомстить?

— В морду, блять ее, в морду! — Голоса уже и справа, и за спиной. С характерным «т» вместо «д» в матерщине, прямо как накануне в Питере. Фирменный стиль у фанаток мужа такой, что ли?

Ох! Любому Черному человеку теперь обрадовалась бы, но таких уж совпадений точно не бывает.

— Въеби! Еще въеби, чтоб не очухалась!

— В Питере легко отделалась! Теперь кранты!

Перекрывшие путь отступления фанатки у нее за спиной подстегивают тех, кто сейчас перед ней.

В Питере отделалась, потому что Черный человек оказался не злом, а благом? Не убить хотел, а от разъяренных фанаток спас?

Теперь, увы, Черного не видно. Некуда бежать. И спасти некому.

Невольно закрывает лицо руками и зажмуривается, от страха приседает почти на тротуар.

Сейчас тяжелые черные мартинсы впечатаются ей в голову, до сих пор гудящую еще от питерского удара.

Сейчас ударят!

Шарахнут по голове, как вчера.

Сейчас…

Первый еще не удар, скорее, толчок, обрушивается на левое плечо. Следом еще несколько разминочных тычков — то ли на ноги ее поставить хотят, чтобы бить было удобнее, то ли заставить поднять голову и опустить руки, чтобы бить в лицо, как намереваются.

— Не убьем, так фотографию попортим, бля!

— Шоб на фотках рядом с ним не красовалась.

Малолетки — хотя почему малолетки, несколько девиц явно старше ее, — обступают кругом.

Даля вся сжимается и ждет вслед за тычками сильных ударов. Глаза зажмурены — ничего не видит. Но в шорохах вокруг что-то неуловимо меняется.

Не открывая глаз, слышит странный звук — как свист стремительно рассекающей воздух плети. Не понимает, что происходит, но приоткрыть глаза и посмотреть боится. Только слышит, как эти свистящие звуки нарастают.

И тут же крик — как вчера в Питере:

— Блять! Линяем!

И топот мартинсов.

Кто-то разгоняет напавших на нее фанаток. И те, чего-то или кого-то испугавшись, убегают от подступов к дому мужа.

Даля потихоньку разжимает веки.

Кто спас ее на этот раз? Снова Черный?

От плотного зажмуривания несколько первых секунд глаза отказываются различать предметы, но голос она успевает узнать прежде, чем кого-то разглядеть.

— Арата приемчикам научил! А Арату дед учил — кодекс самурая!

Джой!

— Какой Арата? Ах да, не из Стругацких?

— Познакомлю! — уверенно обещает Джой. —  Не следил я за тобой, не думай. Решил, что ты чемодан или сумку соберешь, надо будет донести-довезти, не самой же тебе тащить, — трогательно оправдывается Джой. — Зря с тобой сразу не поехал… Сейчас позвоню знакомому капитану милиции.

— У тебя и капитаны милиции знакомые имеются?

— Еще до появления девочек у нас херь была почище твоей! Квартиры обчищали! Машины взрывались! Парня, одетого в мою куртку, убили! Капитану Дубову, тогда еще лейтенанту, уголовные дела одно за другим открывать приходилось. Потом Олень вмешался и всё разрешилось. Дубову внеочередное присвоили, так что он нам еще и должен. Ща его зарядим, пусть проверит, что это за гопницы на тебя набросились.

— Не надо Дубова. Сама знаю, что за гопницы.

Уже отряхнув насыпавшуюся на Далину голову грязь с мартинсов, Джой помогает ей подняться.

— Пшли, вещи возьмешь… С родителями живешь?

— С мужем…

Бамс!

Джой, не заметив свесившуюся балку на разгружающейся машине, которая привезла стройматериалы к соседнему дому, ударяется о нее головой.

— Глаза твои где? — касается его головы Даля. Страшного ничего, но шишка будет. — Нужно холодное приложить, сейчас лед из холодильника достанем, приложим.

Вид у него ошалелый.

— Не думал, что могу быть замужем? И правильно не думал. Я и не замужем. Хотя замужем.

По ошарашенному виду Джоя Даля делает вывод, что отечественное кино и сериалы он не смотрит и, по счастью, «желтую» прессу не читает. Свою сестренку у Дали на руках на первой полосе вчерашнего номера «желтой» газетёнки не видел и подпись — чья она жена — не прочел…

— От мужа убегаешь?

— От себя.

— С тобой побежать?

И, видя испуг в ее глазах, добавляет:

— Вещи какие-то у ЖЖ, ну, у мамы то есть, можно взять. В Ликиных вещах недостача по объему ощущаться будет, — то ли указывает на Далину немощность, то ли комплимент делает Джой. — А с ЖЖ вы примерно одной комплекции. Не думай ничего.

Она и не думает — после двух ударов по голове это проблематично. Но, даже не думая, догадывается, что лучше отсюда уйти как можно скорее, забыв всё, зачем приходила.

Одежда, бог с ней, Женя, может, на первое время поделится. А деньги? Не будет же она у Жени на шее сидеть.

Деньги! Деньги…

Холодно.

Когда во дворце стало так холодно зимой? Раньше было тепло. В любое время года. Летом — прохладно. Зимой — тепло. Бегала босиком по каменным полам, чтобы не стучать деревяшками туфелек под чужими фижмами, и не мерзла. А теперь большим одеялом, которым трех таких, как она, можно укрыть, укуталась так, что только нос снаружи, и холодно!

Ноги как лед. Руки и того холоднее.

Еще и пот. Липкий пот, в котором она просыпается какую уже неделю. Хворь какая-то уже давно лихорадит, то кишки наружу рвет, то в холодном поту просыпаться заставляет.

Но хворь обычно неделя-другая — и проходит. Или сводит в могилу. А она застряла — ни туда, ни сюда. Не помирает она, но и не здоровеет. Зависла между небом и землей. Хотя кто знает, есть ли ей путь на небо? Грешна ли? Или свята?

И так прожила куда больше, чем собиралась.

Когда только привезли ее к Герцогине, к роскошному великолепному двору Филиппа IV, слышала про прежнего главного королевского карлика Франсиско Лекано, что умер тот двадцати двух лет от роду, прожив «немало для таких, как он». Приняла как должное. «Такие, как она» долго не живут. Собралась жить до своих двадцати двух. И всё успеть.

Успела. А жизнь оказалась куда длиннее. Уже почти в два раза дольше живет. Но умирать не хочет.

Стара она уже?

Наверное, стара. Сорок лет ей, наверное.

Рождения своего она не знает, но ее обожаемая Герцогиня, когда привезли ее ко двору, говорила, что ей десять лет. Плюс прожитые во дворце тридцать. Сорок и набирается.

Королева-Регентша и того старше, но о королевском возрасте кто вслух поминает! Марианна, она только днем вся в черном и так истово молится, хоть святых выноси, а ночи с фаворитами проводит, даром, что ей уже сорок два.

Что осталось на месте той хрупкой девочки-принцессы, которую без малого тридцать лет назад привезли ко двору и передали на руки Герцогине, дабы готовить к браку с ее дядей, королем Филиппом IV! Куда делись доброта и искренность угловатого подростка? Откуда у той девочки взялись эта жесткость, и ледяной королевский тон, и неприятие другого мнения, кроме собственного?

А ее доброта куда делась? Ее собственная доброта? Ее — Первой Дамы. Ее — Карлицы. Ее — Лоры.

Марианна в свои лета по-прежнему стройна. А ее саму последнее время разносить стало. Живот появился. И даже груди. На тридцать лет позже, чем она жаждала. Но толстеть она стала только к старости. А новые карлицы, привезенные в подарок королю новому, малахольному сыну Марианны — Карлу, с юности толсты. Эухении еще и пятнадцати нет, а живот уже висит, и живот толще, чем у нее в сорок. И ноги, и груди — все толще. Сама видела, когда новых карликов, прежде чем допустить ко двору, осматривала. В рот заглядывала. В уши. Груди мяла. Ее саму когда-то, бог миловал, так никто не мял. Она в их возрасте под фижмами дворцовую науку изучала. Эти, новые, под фижмы не пролезут. Другого рода-племени. Но грудями бог не обделил. И зимой таким, поди, не холодно.

А ей холодно. Холодно ей.

Нужно встать, выбраться из-под одеяла. Идти, не ждут дела. Бог даст, пройдет и затяжная хворь, и с делами королевскими всё наладится — и не такое переживали за тридцать лет при дворе-то.

Но холодно как!

— Скорее! Вставайте скорее!

Перепуганная прислужница поднимает ее.

— Герцогиня опять в правое крыло дворца в чем есть побежала. «К утреннему пробуждению короля!» Герцог ее остановить не может!

Куда там Герцогу!

Всех камеристок Герцогиня как фигурки на доске разметала. И только она, «ее мартышка», теперь может догнать Герцогиню. Должна догнать. Чтобы никто из противостоящего ей окружения нового короля не успел увидеть Герцогиню в таком виде и не перенес ее нынешнее состояние на нее саму, Первую Даму. И на Королеву-Регентшу, которую сторонники Бастарда — Хуана Карлоса — так настойчиво хотят этого регентства лишить.

Их Страшная Тайна должна остаться только их Страшной Тайной. Ничьей больше.

Скорее, скорее по длинным переходам и коридорам Эскориала, сбросив свои обычные тяжелые туфли на очень высокой подошве — мешают и стучат. Почти задыхаясь — попробуй при терзающей ее хвори Герцогиню догнать и удержать — дабы не ворвалась в королевские покои.

В животе боль резкая, слишком быстро бежит она. Но нужно еще быстрее. Не то тайные приверженцы Бастарда всё ему на пользу обернут. Донесут Хуану Карлосу и кортесам, что за Королевой-Регентшей нынче стоит сплошное безумие! Дать сопернику такой козырь, как ее обожаемая Герцогиня в ее нынешнем виде в покоях короля, совершенно невозможно!

Опочивальня и приемные покойного Филиппа IV, где приближенные придворные прежде каждое утро на ритуальное пробуждение выстраивались, достались королю новому, четырнадцатилетнему Карлу, которому по возрасту регентша уже не положена. Что сводный брат Бастард ему постоянно внушает. По возрасту, но не по его состоянию. Какой из Карла король! Ему бы только в бирюльки играть.

Скорее бы догнать Герцогиню! Догнать бы скорее!

Уже и коридоры заканчиваются! Впереди только королевские приемные покои, где она сама когда-то день, ночь, а потом еще день сидела под диваном и ножки затекли так, что пришлось расцарапать их в кровь, чтобы они двигаться начали. И где после дружить начала с самым младшим из младших секретарей мальчиком Фернандо. Как в воду глядела!

В этих покоях давно уже не Фернандо, она своих людей в приемной юного короля поставила. Казалось бы, что ей волноваться — свои люди везде, король не от мира сего, ничего не поймет. Но Бастард не дремлет. Подкупает. Запугивает. Доносчиков и шпионов подсылает.

Скорее бы догнать!

Успевает на бегу, схватившись за бок, распахнуть двери. И увидеть, как Герцогиня — простоволосая, в исподнем — уже в первом из приемных покоев, самом ближнем к королевским, рвется в королевскую опочивальню, а Герцог хватает ее за полу ночной рубашки.

— Его Величество только что вышел. Только-только. Чувствуете, аромат его пудры еще в воздухе!

Безродному юноше Пабло, поставленному Карлицей младшим секретарем к новому мальчику-королю Карлу, удается Герцогиню на самом пороге задержать. Не пустить дальше.

Будет толк из юноши! Не зря поставила. Предан. Знает, что старая Герцогиня ей дорога. Не допустит, чтобы с ней приключился большой конфуз. Бог даст, всё обойдется конфузом мелким.

— Его Величество сегодня был в настроении! — Простоволосая Герцогиня встала в парадную стойку, в какой столько лет стояла при короле. — Всем улыбался. Делал комплименты. Второй Первый министр насмешил его! Слышите, Король до сих пор смеется…

— Его Величество Филипп IV умер больше десяти лет назад, — обреченно бормочет на ухо Герцогине Герцог. — У нас другой король. Его королевское величество Карл Второй.

— Надо же такое сказать! Не зря я боялась, что безумие твоей тётки перейдет на тебя. Упаси бог, Главный Церемониймейстер тебя здесь услышит! Или Второй Первый. Подвалы Инквизиции не лучшее место для тебя!

— Король Филипп умер. — Карлица, тяжело дыша после такого бега, берет под руку ее некогда обожаемую Герцогиню, пытаясь направить ее к выходу. — У нас другой король. Карл. И вдовствующая Королева-Регентша Марианна.

— Что ты выдумываешь! — Герцогиня выдергивает руку, упрямо разворачиваясь к главному приемному покою. — Господь милостив! Его Высочество инфант Бальтазар Карлос наследует трон! И женится на дочери моей августейшей подруги Марианне Австрийской. Его Величество с радостью благословил этот союз.

Уже с двух сторон, взяв за две руки, Карлица и Герцог разворачивают Герцогиню. Мальчик-секретарь распахивает перед ними двери в большой холл, дабы ничего не мешало вывести неподатливую даму обратно в ее покои.

— Тише-тише… Бога ради, тише… — Герцог не знает, как супругу унять.

После третьей анфилады, когда до своих покоев остается всего несколько поворотов, старая женщина, вырываясь из рук своего супруга и Карлицы, кидается рассказывать о «хорошем настроении Его Величества» всем и каждому, кто только попадается им навстречу, но бог милостив, сегодня здесь снуют только слуги.

— Его Высочество принц Бальтазар сегодня на выездке был особенно прекрасен! Как держится на лошади! Какая стать! Скоро пошлют за невестой в Вену, за дочерью моей августейшей подруги! И будет свадьба!

Сознание Герцогини вернулось в старое время. И там застряло. Герцог и Карлица, унаследовавшая от своей патронессы положение Первой Дамы, силятся при дворе это скрывать.

Формально Первая Дама всё еще Герцогиня. Как стала ею с момента королевской свадьбы пятнадцатилетней Марианны с королем Филиппом IV, так все тридцать лет и числится. Но все ее обязанности и всю власть «ее мартышке» давно пришлось забрать в свои руки.

Странности у Герцогини стали проявляться много лет назад. В ранние годы Карлица не знала, что бывает иначе. Списывала все на тяжелый характер своей обожаемой Герцогини. Величие ей глаза застит. Ничего вокруг не видит. Даже когда молчит, своим высокомерием в землю по пояс вгоняет.

Двор все странности списывал на виртуозное умение Герцогини плести интриги. Ссорить. Мирить. Сводить. Разводить. Создавать и рушить коалиции. Хитросплетать заговоры. И быть всегда и для всех выше любых объяснений. А тогда и странности не странности, а часть интриг.

Герцог — в молодости высокий, статный и не лишенный привлекательности мужчина, особенно на фоне Габсбургов с их баклажанными лицами и тяжелыми, выдвинутыми вперед челюстями — и теперь в старости смотрится достойно.

Подкрученные усы. Роскошный плащ. И седина под его дорогой шляпой с чуть старомодными, но все же диковинными павлиньими перьями смотрится чистым серебром.

Герцогиня стала похожа на мешок с лошадиным дерьмом в конце базарного дня на дальнем рынке. На месте некогда надменной красавицы в какой-то не отмеченный в календаре день возникла беззубая старуха с жесткими черными и седыми волосками на подбородке и над верхней губой, и седина ее походит на подернутую снегом грязь или пепел.

Но Герцог, как и много лет назад, трясется над ней и пылинки с нее сдувает.

— Carino, carino! Душенька! Душенька!

— Я когда младшего Герцога родила, мой муж упал в обморок.

Герцогиню с большим трудом доводят до личных герцогских покоев и, выдохнув, закрывают за собою дверь.

Отвернувшись в сторону от старой дамы, Карлица крестится и вполголоса обсуждает случившееся с Герцогом:

— Никто, хвала господу, в королевских покоях кроме Пабло ее не видел!

Но от Герцогини не укрыться.

— Что вы там шепчетесь?! Ты без меня не говори! Ты при мне говори! Чтобы все слышали! А то наговорите на меня такого, как только язык поворачивается обо мне такое говорить…

Камеристка уже несет капли и притирки, да только они Герцогине давно не помогают — menos que a un muerto — мертвому припарка! Сейчас опять начнется про «ту сволочь, что на меня такое наговорила! Век этой сволочи в подвалах Святой Инквизиции гнить».

В детстве Карлица верила, что «какая-то сволочь» что-то страшное наговорила на ее обожаемую Герцогиню. И даже испытывала злорадство, когда слышала, что кого-то из «сволочей», недругов Герцогини, отправили в те самые подвалы.

Рыдала в ее детстве Герцогиня и от несправедливых обид Герцога. И она, мартышка, страшно его боялась, считая чудовищем, способным обидеть жену. Пока однажды, к собственному ужасу, не поняла — ее обожаемую Герцогиню никто не обижал. Кроме собственного разума.

Поняла, когда все гадости, которые всю жизнь Герцогиня твердила про мужа, про камеристок, про каких-то сволочей, та вдруг стала твердить, указывая старым веером прямо на нее, Карлицу. Путая то ли с мужем, то ли с несуществующей дочерью. Или сыном.

— Без меня не говори! Всё при мне! Чтобы я знала, что ты врешь! Про мать такое сказать! Я хотела бы, чтобы слушал отец!

Кто отец? Кто мать? Кто младший герцог?

— Говорить только при Герцоге требую, чтобы он сам услышал! А то он думает — ты золотце! А вот оно как! Такое сказать!

Только что Герцог был во всех грехах смертных виноват, как все перевернулось, и уже Герцогиня слово в слово выдает те же самые обвинения против нее — «своей мартышки». В какой-то миг супруг и Карлица в сознании Герцогини поменялись местами.

— Бог, он всё видит! Он тебя покарает. Только при мне говори с ним! Это же надо до такого додуматься! Мать до такого довести.

В первый раз, когда она все поняла, Карлице стало страшно. Бездна безумия стояла перед ней седая, ревущая, насылающая проклятия. После таких слов Герцогини Карлица от обиды и несправедливости плакала с сухими глазами. Слез не было, но спазмы душили, и всё ее тщедушное тельце сотрясалось от рыданий.

Обида на несправедливые укоры Герцогини. Обида на весь белый свет, в котором существует безумие. Обида на господа, который допустил, чтобы это случилось именно с ее обожаемой Герцогиней. С Первой Дамой. С той, которая подарила ей эту жизнь при дворе. Жизнь, за которую Карлица держалась зубами.

Молоденькие камеристки выдерживали приступы безумия своей хозяйки безропотно. И отстраненно. Они не помнили ее другой. Родились на свет уже после того, как пик величия Герцогини был пройден. Старуха и старуха, даром что безумная. Жизнь при герцогах сытная, во дворце удобно, Герцог и деньгами не обидит, на приданое собрать можно — чего же жаловаться на какое-то там безумие хозяйки, можно и потерпеть.

Но у Карлицы принимать всё спокойно и бесчувственно не получается.

Ее обожаемая Герцогиня, Первая Дама двора, всегда умевшая этот двор подчинить своим желаниям, стала безумной. Как та Безумная Хуана, историю которой Карлица в детстве слышала, забравшись под диван в спальне юной инфанты Марии Терезии.

Мария Терезия давно уже жена французского короля Людовика XIV. Своего двоюродного брата. Ее отец, бывший король Филипп IV и мать ее мужа Анна Австрийская, — родные брат и сестра. Как сестра им и покойная мать нынешней Королевы-Регентши старшая Мария Анна. Но прародительница у них всех была общая — та самая Хуана Безумная, которая никак не могла предать тело мужа земле и то и дело выкапывала гроб из могилы, дабы посмотреть на любимого.

Безумие своей обожаемой Герцогини Карлица принять не может. Но быстро понимает, что спорить с Герцогиней бесполезно. Бесполезно доказывать, что король теперь уже не Филипп, которого та помнит, что Марианна давно не девочка, не невеста инфанта Балтасара Карлоса, а Королева-Регентша и при дворе она теперь главная. Спорить — только огонь безумия Герцогини раздувать. Лучше соглашаться. И незаметно переводить разговор в другое, безопасное русло. Как сегодня.

— И как же появился на свет младший герцог? — спрашивает Карлица, дабы увести разговор в сторону с опасной темы.

Небылицу эту про странное якобы рождение «младшего Герцога» она слышала несчетное число раз. Спутанное сознание Герцогини цепляется за какую-то, запутавшуюся в ее сознании, историю и на ней зависает. Едва закончив рассказ на эту тему, Герцогиня немедленно начинает его снова и снова. Будто впервые. И истово обижается, если кто-то пытается ей сказать, что только что всё это уже слышал.

— Что вы придумываете? Это же надо такое придумать! И стыда так врать у вас нет! Никогда этого не рассказывала прежде. Всё в себе хранила! Никогда!

И через минуту-другую опять:

— Младший Герцог из меня просто вывалился. Во время большого стояния в честь годовщины вступления Его Величества на престол. Его Величество только вышел в зал, как шлёп! Младший Герцог выпал из меня и запутался в юбках…

Никакой «младший Герцог» из Герцогини на пол во время «великого стояния» не вываливался. Нет у герцогской четы наследников. Бог не дал. Может, поэтому и привязалась Герцогиня к «своей мартышке», вечному ребенку, дышащему ей в пупок, и держала ее при себе. Или последнее время уже «ее мартышка» держала старую герцогскую чету при себе. И подкупала, пугала, карала, утаивала, лишь бы страшная тайна ее некогда обожаемой Герцогини не стала достоянием всего двора.

Иной день в голове Герцогини что-то поворачивалось, становилось на место, и она, шествуя под руку с Герцогом по анфиладам дворца, растерянно оборачивалась по сторонам, не узнавая лиц новых и не находя многих из тех, кто был вокруг нее все эти годы.

— Где все?

В эти минуты она напоминала треску, выброшенную на берег и судорожно глотающую ртом воздух, пока Герцог не поднесет ей нюхательные соли.

— Где Второй Первый? Где Вечно Второй? Где Тощий? Где Толстый?

Хлопала Герцогиня пустыми веками — ресницы давно исчезли.

— Как «умер»? Когда?

Глаза как тарелки.

— Голова ничего не соображает… Где все? Никого не узнаю…

При виде этих больших рыбьих глаз растерянной Герцогини Карлице кажется, что пусть уж она пребывает в своем счастливом неведении и уверяет их, что Его Величество Филипп только что вышел. Главное, чтобы этого не слышали те, кому этого слышать не нужно. Всё остальное она, Карлица, сделает сама. На то она и Первая Дама двора. Она, Карлица — Первая Дама королевского двора!

Сейчас оденется — за Герцогиней бежала, едва накинув шелковый халат, оденется и пойдет к королеве Марианне. Дела не ждут.

Сбрасывает на пол халат — из одного персидского халата придворная швея сделала целых два для нее. Смотрит на себя вниз. Ничего нового.

Живот торчит. Ножки, как были тонкие как палки, так и остались. Груди появились. Подаренное королевой кольцо на цепочке между ними болтается. Колечко с красным камнем, которое когда-то сам король Филипп носил — подарок его тетки Изабеллы Клары Евгении, ее вензель ICE на внутренней стороне выгравирован. Теперь кольцо всегда с ней. Только с любого пальца спадает, велико. Так и носит его Карлица на цепочке между грудей.

Слишком поздно появились груди. Ни разу в детстве и юности Карлица не смотрела на себя в зеркало без одежды — сгорела бы со стыда. Не то что эти, нынешние. Глазом эта толстая Эухения не повела, пока Первая Карлица ее щупала.

В детстве груди других карлиц на их портретах придворного живописца Диего, сеньора Веласкеса, вызывали у нее интерес больше, чем всё остальное. Груди у них были, и Карлица ждала, что и у нее будут. Все говорили, вот придут крови, и груди вырастут.

Но крови пришли. У всех прислужниц, у которых крови пришли в один год с ней, груди как тесто в огромном чане дворовой кухни на Пасху — сначала почти на дне, а после, глядишь, и шапка высотой в два чана.

Все заказывали у придворного корсетного мастера все новые и новые изделия с всё более и более округлыми формами. И только ей новые корсеты были не нужны. Груди подались было в рост в первый год кровей, доползли с размера вишни до размера сливы и замерли. Всё!

Так и оставались сливами, до тех пор, пока на старости лет Карлица ни растолстела. И груди стали грушами. Висят как две груши. Только кому они теперь нужны.

Замуж «свою мартышку» Герцогиня выдавать не спешила.

— Зачем тебе замуж? Тебе не рожать! Куда таким, как ты, рожать-то! Покувыркаться с таким же, как ты, захочется — кувыркайся. Но замуж зачем? Перед алтарем таким, как ты, стоять — бога смешить!

Карлица запомнила — таким, как она, замуж не надо! Детей ей не рожать. Кувыркаться можно. Попробовала однажды в юности с королевским карликом. Не понравилось. Больно, и всё.

И что это другие вокруг постельных дел так маются? Как сухой палкой тебе внутрь тычут. Может, у нормальных всё по-другому? Королева Марианна долго от супружеского долга с Королем уворачивалась, только, чтобы наследника родить, а все остальное ни-ни, а после с фаворитами во вкус вошла. Такая томная просыпается по утрам. Вся жаркая. Вся сладкая. Не подумаешь, что ей сухой палкой внутрь тыкали.

Дело не в карлике, с которым она в первый раз попробовала, после чего расхотела навсегда. Не только с карликами так. Был еще раз. После немилости Королевы, вошедшей во вкус власти и разозлившейся на изменившего ей фаворита Рикардо, которого сама Карлица в королевскую постель подложила и фаворитом Регентши сделала.

Идеально интригу выстроила. Знатный ёбарь ночи с Марианной проводит, она, Карлица, утром у разомлевшей Регентши нужные бумаги подписывает и нужные решения ей в голову вбивает. Всё идеально было выстроено. Если бы мужики думали головой, а не…

Занесло того фаворита в заоблачные выси, и всё ему было мало. Переёб всех дворовых девок и дам света во всех углах Эскориала. Карлица концы в воду прятать едва успевала. Один раз не успела, делами Кортесов и самой Королевы занималась, чтобы не отстранили Регентшу от власти раньше времени.

И как назло, всё сразу — и Голландская война с Францией, даром что у Королевы там все свои, двоюродные. И восстание в Мессине. И возмущенные Кортесы. И с Португалией что-то делать нужно — то ли воевать, то ли мириться? А тут еще и этот новоявленный жеребец! Корпел себе в Приемном Покое, там и сгнил бы в пыли и бумажной волоките, но Карлица его на свет божий вытащила, в постель Королевы подложила, а он свой хер унять не смог!

Донесли Марианне, что дело с любовником нечисто, и сорокалетняя Королева своего Рикардо с собственной молодой фрейлиной застукала.

Единственный раз она Марианну в таком раже видела.

Как Королева кричала! Как истерила. Покои фрейлины разнесла, ту в монастырь выслала. И фаворита то в монастырь отправить хотела, то еще изощреннее наказание найти.

— На первой попавшейся женю! По гроб жизни одну жену ебать будешь!

«Первой попавшейся» оказалась она, не вовремя подвернувшаяся Карлица, явившаяся со срочным донесением о восстании в Мессине. На Карлице Королева своего фаворита в тот же день женила!

Так и стояли они под венцом под прожигающим королевским взором. Оскорбленное достоинство Королевы жаждало мести. И местью этой она насладилась сполна — всю церемонию венчания простояла, не сводя взгляда с пары новобрачных, в которой невеста жениху едва по пояс.

Семейная жизнь на том венчании и закончилась. Карлица поспешила обратно в покои Королевы-Регентши — противостояние с «Бастардом» Хуаном Карлосом, норовившим лишить Марианну регентства, кроме Карлицы уладить было некому. Да и не Карлицу Королева наказывала, а этого неблагодарного выродка. Выставила неверного любовника пред всем миром жалкой пешкой. Унизила неверного ёбаря, женив на Карлице. Неповадно будет юных фрейлин ебать! А Карлица ей нужна, к Карлице она привыкла. Сначала за спиной Герцогини, а после и сама по себе в роли Первой Дамы Карлица была ей важнее Первого Министра. Пусть и дальше ее от Бастарда защищает.

Семейная жизнь закончилась, не начавшись. Провинившегося Рикардо в поместье под Мадридом отправили. И всё бы обошлось, если бы этот глупец не решил себе статус фаворита вернуть. Не посоветовавшись с Карлицей, пробрался в королевские покои. И застал там другого.

Королева к своим сорока годам слаба на передок стала. Но молодцам вдвое младше ее после увиденной картины — ее фаворит на молоденькой фрейлине, — больше не доверяла. Карлица не могла этого упустить. На свято место, которое пусто не бывает, немедленно подложила фаворита нового, постарше, Фернандо Валенсуэла — того самого мальчика-секретаря из Приемного Покоя бывшего Короля Филиппа, с которым много лет назад так предусмотрительно дружить стала.

Идиот Рикардо, не посоветовавшись с ней, ворвался в королевскую спальню и был вышвырнут оттуда самим Фернандо и новыми стражниками, которых предусмотрительная Карлица расставила по местам.

Королеву охранять поставила, а о себе забыла. Не думала, что разъяренный как зверь ее «законный муж» ворвется уже в ее спальню. И начнет ее как мешок с навозом из стороны в сторону кидать, станет платье на ней рвать и своим хуем во все дырки тыкать.

Разжалованный королевский фаворит бил и пинал Карлицу, пока не ворвались стражники, отправленные ей на помощь Фернандо, сообразившим, что разъяренный Рикардо опасен не только для Королевы.

Назначенного ей мужа в дальнем монастыре закрыли. Синяки еще много недель сходили, а боль в заду и в промежности так и не прошла. Такого большого хуя она никогда не видела, и не приведи господь когда еще увидеть.

— Ничего там такого уж огромного! У тебя глаза на уровне их гульфиков, вот и кажется, — махнула рукой на ее жалобы Королева. — А на деле всё там весьма средне. Хотя для твоей дырочки любой огурец как кабачок.

Может, и не большой по обычным меркам елдык у бывшего фаворита, но все ее дырки порвал в кровь.

Не задалось у Карлицы с любовной жизнью ни с «таким, как она», ни с другим, но вывод нужный она сделала — выбирать внимательнее нужно, кого в королевскую постель подкладываешь. И у ёбаря-жеребца мозги должны быть, чтобы всё плохо не закончилось.

У Фернандо Валенсуэлы мозги на месте. Разве что внезапное величие разум застит. Мало ему быть королевским фаворитом. Хочет должность Великого Инквизитора, как позапрошлый фаворит Нитгард. Даром что она, Карлица, все время твердит бывшему мальчику-секретарю, что тот первый фаворит Марианны, дорвавшийся до должности Инквизитора, плохо кончил! Ее не слушал, дал Бастарду себя обыграть. И был изгнан со двора. Посольство в Риме — не королевская спальня.

Но бывший мальчик-секретарь, ныне фаворит, то слушает, то не слушает. А угроза потери власти висит над ними всеми. И снова всё тот же некогда обыгранный ее Герцогиней Бастард любыми возможными способами прибрать власть к своим рукам хочет.

Оделась. Рубаха. Детские штанишки. И фижмы. Сверху платье с накидкой. Черное.

Траур после смерти супруга Королева так и не сняла. Блядовать по ночам блядует, но внешне вся в глубоком трауре, вся в черном. И весь двор погрузился в этот непроходящий траур. Где раньше величие короны, блистательность Его Величества, охоты, походы, романы — ныне запустение, экзорцизм и странности мальчика-короля.

Наследника, ради которого и затевался брак Короля с родной племянницей, бог послал через долгих двенадцать лет после смерти наследника предыдущего, сына Филиппа от первого брака Бальтазара Карлоса.

Марианну привезли ко двору совсем девочкой. Дожидались кровей, и после первого их прихода сыграли свадьбу.

Только через два года семнадцатилетней Марианне удалось родить. Но девочку. Дети в том браке рождались редко, муж старше жены был на тридцать лет, что не могло не сказаться.

Через четыре года еще одна девочка родилась, но сразу же и умерла. Король принялся истово стараться в опочивальне. Из последних сил. Только бы в молодую жену кончить. Только бы зачать в ней сына.

Еще через год молитвы Короля и Королевы, молитвы всего двора, всей страны были услышаны. Наследника Фелипе Просперо боготворил весь двор. Фелипе — в честь отца короля, Просперо — в честь процветания рода. И казалось, господь снова возлюбил род Габсбургов, и с этим мальчиком и род, и страна, и вся империя вернут то величие, которое так стремительно стало тускнеть со старением Короля. Тем более Королева еще через три года снова понесла. И все вокруг — и королевские астрологи, и королевские акушеры — обещали рождение мальчика.

И он родился. На тринадцатом — чертова дюжина — году брака родителей. Через пять дней после смерти брата, законного наследника.

Фелипе Просперо четырех лет от роду умер в одночасье. Утром еще играл, вечером желал матери доброй ночи с тем же ангельским видом, что придворный художник Диего, сеньор Веласкес, запечатлел на портрете, висящем теперь в королевской опочивальне. А ночью задрожал от лихорадки, забился в конвульсиях. Венценосных родителей не успели даже разбудить.

Добежав до спальни наследника, глубоко беременная Королева застала уже остывающий трупик своих надежд. И будто помешалась. На все пять дней, пока корона была без наследника, впала в забытье. То ли молилась, то ли кликушествовала, то ли была не в себе.

Герцогиня тогда привела и священников, и знахарей, даже экзорциста из-под Кордобы вызвала. Тот, мрачный и вонючий, посмотрев на мечущуюся на королевском ложе Марианну, произнес:

— Impotente, бессилен.

И добавил:

— En busca del anhelo se encuentra el astio. — Поиск желаемого приносит отвращение.

Пять дней все молились. Молились истово. До голодных обмороков. До помутнения в глазах. До самоистязания. С плетями, которыми беременная Королева себя и всех приближенных хлестала.

— Господи, сними проклятие с нашего рода! Господи, Всемогущий, спаси и помилуй! Грехи мои тяжкие искупить дозволь! Прости меня, Господи, что согласилась на этот брак. Прости за кровосмешение! Прости, Господи, рабу твою Марию Анну! Прости, Господи! ПростиГосподи… ПростиГосподиПростиГосподипрости…

В молитвах звала себя именем матери, словно с того света призывая к себе ее силу.

Пять дней как одно непрекращающееся завывание.

Сына! Пошли, Господи, нашему Королю и Королеве сына! Наследника! Пошли нам, Господи, наследника. Наследникапошли… ГосподипошлиГосподипошлиГосподипошлиНаследника…..

Послал.

Родился мальчик.

Родился уродцем.

С большими навыкате глазами. С вытянутой вперед челюстью. С непропорционально большим языком, который во рту не помещался, отчего рот полностью не закрывался.

Красота, бог с ней! Короли не обязаны быть красавцами. Большая, огромная голова на не по годам рослом, но тощем теле никого бы не пугала. Но годы шли, и стало понятно, что единственный наследник серьезно болен. И обижен умом.

Золотуха, лихорадки, бесконечные поносы, когда все кружевные простыни в опочивальне наследника говном засраны. Припадки, когда ребенок начинает биться в падучей и пена у него идет изо рта. Пугливые придворные теперь не к Королевскому балдахину на лишние полшага приблизиться стремятся, как было при короле Филиппе, а, осеняя себя крестным знамением, спешат вон из комнаты срущегося во сне наследника, уже в свои три года ставшего королем.

Сколь не ограждают молодого короля от чужих глаз и нежелательных влияний, продажные охранники не переводятся. Бастард Хуан Карлос в покои сводного брата лазейки находит. И всеми способами внушает Карлу, что тому уже четырнадцать, что он совершеннолетний и должен править сам.

Карл сидит посреди своих игрушек как слон в посудной лавке, как como un oso entre polluelos — медведь среди цыплят. Вместо ума и красоты господь ему ростом отдал — здоровый обалдуй до сих пор играет в бирюльки. Власть, непонятная штука власть, о которой говорит старший брат, кажется такой же желанной, как любая новая игрушка.

— Править буду! — заявляет Карл за обедом.

Суп течет из не закрывающегося рта, придворный с салфеткой с королевским гербом Габсбургов утирать не успевает.

Рта закрыть не может, а туда же — править! И придворные правого крыла, с давних пор стоящие за Бастардом, туда же.

— Регентство завершено! Законный король должен править сам!

Еле уговорили Карла. Еле-еле нашли другую игрушку — принесли с кухни кролика, который отвлек его величество от желания править. Но придворных левого крыла и Кортесы не так легко другой игрушкой отвлечь.

Бастард не дремлет. Все эти годы с момента нового брака отца не дремал. И силы его оппозиции выросли многократно. Первый раз показал свою силу с первым фаворитом Марианны Нигардом. Сверг Великого Инквизитора, Королеву до смерти напугал.

Но тогда ее обожаемая Герцогиня была еще в своем уме. Доверяла своей Карлице. Она всё и разрешила. Кортесам было напомнено, что регентство Марианны — воля Короля Филиппа IV, а королевский фаворит Нигард был вовремя отдан на заклание и отправлен с глаз долой.

Бастард не успокаивался. Ждал своего часа. Совершеннолетия Карла и окончания срока регентства Марианны.

И дождался. Запудрил и без того не большие мозги нового короля. Да так, что тот с текущим изо рта супом править собрался. Ходить только года три как начал — до этого все на руках наследника носили, а туда же — править!

— Еще брата в премьер-министры хочу!

Герцогиня к тому времени уже не при делах была. Карлица сама все с Кортесами решила.

По слабости здоровья Карла вернули обратно в детскую к его игрушкам. Регентство Королевы-Матери еще на два года продлили — дух перевести и понять, как быть дальше. И даже отослали Бастарда посланником в ту самую Мессину, восстание в которой так дорого стоило самой Карлице.

Но она-то знает, что не спит Бастард в своей Мессине. Что Кортесы давно не на стороне Королевы-Регентши. Что чернь всё больше бунтует. А теперь еще и этот бывший мальчик-секретарь Валенсуэла. Мало ему, безродному, пожалованного поместья и титула маркиза Вильясерра. В своих ночных песнях напел Королеве, что хочет быть первым министром, и Марианна, на свою голову, его назначила.

Вот уж не ясно, что лучше с фаворитами — чтобы фрейлин молоденьких ебли или чтобы должности из королевы выбивали. Одни от них неприятности. То ли дело фаворитки покойного короля. Все дуры, но место свое знали. Даже когда самые знатные дамы удостаивались чести королевской постели, ни одна не позволила себе и толику той наглости, что нынешние фавориты Марианны. Так ее некогда обожаемая Герцогиня говорила. И недвусмысленно на подобные почести в ее собственный адрес намекала.

Но у мужиков мозгов нет. Всё в одном месте. В хуе. И в тщеславии.

И всё опять сначала.

В приемной Королевы-Регентши пусто.

Теперь уже она, Карлица, как некогда Главный Церемониймейстер, никого лишнего на шаг к Королеве не подпускает. Довольно тех, кого подпустила. Лежал бы себе в королевской постели бывший мальчик-секретарь и не злил бы Кортесы. Так нет, титул Великого Инквизитора ему подавайте!

И что?

Снова настроил Кортесы против Королевы.

Новый мальчик-секретарь протягивает документы. Чьим фаворитом он когда-нибудь будет? Кто, как некогда она, сообразит, что с ним сейчас нужно дружить. И никого ли нет теперь под диваном, где прежде подслушивала она?

Не удержалась, приподняла полу — пусто. Нет теперь таких умных.

Но вид у мальчика-секретаря испуганный.

— Что там?

— Из Кортесов. С гонцом… «Манифест грандов».

Открывает пакет.

«…Прекратить регентство…

…власть королю Карлу II…

…отставка дона Валенсуэлы, маркиза Вильясерра, с поста премьер-министра…

…взятие дона Валенсуэлы, маркиза Вильясерра, под стражу…»

Уже достаточно, чтобы буквы поплыли перед глазами. Но еще и самое страшное требование:

«…призвать Дона Хуана Австрийского в Мадрид…»

Подчинил себе Бастард Кортесы. В то время как королева настроила Кортесы против себя. И поди теперь ей объясни, что не бесы, а она сама и ее фаворит настроили грандов против себя.

В королевской опочивальне темно. Но всё, что находится в опочивальне, Карлица знает, до последней трещинки на портрете любимой тетки покойного короля. На котором Изабелла Клара Евгения с тремя кольцами, различающимися только цветом камня.

Марианна портрет со стены не сняла, но от колец избавилась. Кольцо с желтым камнем лет десять назад первому посланнику русского царя Петру Потёмкину отдала — тогда весь двор шептался, неужто она и с ним! При его-то окладистой бороде и непривычном, длинном до пола кафтане как с ним полюбовностями заниматься? Кольцо с красным камнем Марианна отдала Карлице после того, как от поспешного венчания той с Рикардо остыла. Извинилась, что-ли.

В опочивальне темно и тоже холодно. Как Королева не мерзнет! Испортивший всю внутреннюю политику фаворит так греет? И как теперь объяснить Регентше, что ее любовника надо сдать, как некогда ее обожаемая Герцогиня заставила Королеву сдать Нитгарда.

Герцогиня заставила. Заставит ли теперь она?

Неужели Карлица еще раз ошиблась с фаворитом для Королевы? Неужели так сильно ошиблась?

— Недобрые новости, Ваше Величество…

Семенит на своих высоченных деревянных колодках по мраморному полу королевской опочивальни. Каждый шаг грохотом — бух-бух.

— Что ты так колотишь! По голове себе постучала бы!

Ее Величество не в духе. И как теперь про Манифест Грандов докладывать?

— Босиком на цыпочках к своей королеве входить должна, а не на этих ходулях. — Валенсуэла туда же.

Вальяжный. В постели. И как ей теперь пункты про его отставку зачитывать?

Читает. Как может читает вслух присланный манифест, не поднимая глаза на Фернандо. Главное, чтобы Королева услышала… Главное, чтобы поняла, что только в отставке фаворита спасение.

— Как десять лет назад с Нитг… с Великим Инквизитором… Если Ваше Величество изволит принять решение быстро, то и отсылать со двора не понадобится. На параграфах про взятие под стражу и возвращение ко двору Бастарда сторгуемся.

— Да кто ты такая, чтобы меня с поста первого министра изгонять? Поганая карлица!

Фернандо Валенсуэла исходит злобой.

Она потерпит. И не такое терпела. Хоть и считала этого своим другом, сподвижником, ей всем обязанным. Но благодарности от таких, как Валенсуэла, ждать не приходится. Благодарности ни от кого не приходится ждать. Нет в этом мире благодарности. И почему сегодня так болит в боку?

Но теперь не фаворит неблагодарный и не ее бок главное, хоть и болит бок нещадно. Теперь Королева! Теперь важно, чтобы она тот случай с Нитгардом вспомнила и поступила точно так же.

Теперь Королеве самой бы удержаться и выжить. Не может же она этого не понимать. Удержаться и выжить. Самой.

Это хорошо, что Марианна молчит, Валенсуэле не отвечает. Хорошо, что не отвечает. Думает. Решает. Правильное решение принимает. Не зря же она, Карлица, Марианну Кортесами и Бастардом стращает. И Франция с севера. И Португалия с запада — везде враги!

Королева-Регентша всё решит правильно. Не может не решить.

— Говорила же, изгонять бесов нужно было в прошлом месяце! — произносит Королева, поднимаясь с кровати. — Нет же, ты, дура коротконогая, меня отговорила! В прошлом месяце изгонять бесов надо было.

Это всё, что произносит Королева.

Ни про отставку любовника.

Ни про ультиматум Грандов.

Ни про потерю собственной власти.

— Экзорцист в том месяце зван был. Где он?

— В моих покоях, carino, душа моя, дожидается.

Валенсуэла доволен.

— Посылай за ним! И пусть поторопится. И прикажите готовить Карла к ритуалу. Бесов изгонять надо!

Не может такого быть!

Не может быть, чтобы родившаяся при одном королевском дворе и проведшая три десятка лет при дворе другом Марианна настолько в политическом смысле ослепла! Как правящая Королева может настолько не чувствовать, что власть утекает из ее рук?!

— Ваше Величество… — начинает Карлица.

Трудно, невозможно как. Бок болит, не отпускает, и низ живота теперь тянет. Но говорить надо. Нельзя покидать поле боя до того, как на него ворвутся мародеры.

Она должна говорить. Должна убедить Королеву пожертвовать любовником ради сохранения себя и власти. Должна переиграть фаворита и убедить Королеву, как некогда это сделала ее некогда обожаемая Герцогиня.

— Ваше Величество должны понимать, что требование о прекращении регентского правления и передачи власти вашему венценосному сыну означает только одно — усиление партии Хуана Хосе и угрозу не только должности маркиза Вильясерра…

Более чем вежливый кивок в сторону бывшего друга детства, хотя внутри такая злость на Фернандо, что прибила бы на этом самом месте!

— …но и угрозу вашей королевской власти! Больше того, угрозу самому вашему пребыванию при дворе. Бастард все годы одного хочет — удалить вас от двора.

— За свою жалкую шкурку боишься! — недобрым хохотом разражается бывший друг детства. — Что твоему тощему заду и длинному носу, который ты суешь во все королевские дела, в Эскориале места не останется. Бойся-бойся! Сам тебя выгоню со двора. Чтобы Ее Величеству мозги всякой дурью не пудрила.

Разговоры с королевским фаворитом стали совсем бессмысленны. Наглотался власти. Утонул в ней. Не слышит. Не чует опасности.

Встает с постели голый. Совсем голый. Подходит ближе. Уже ставшая дрябловатой кожа не самого молодого любовника — когда они познакомились, он был уже младшим писарем, значит, намного старше ее — на руках и ногах побалтывается.

Еще ближе.

Опять ее проклятие — хуй на уровне глаз.

— Пошла вон!

Командует бывший мальчик-писарь.

Она поверить не может, что давний друг, которого она сама, она и только она, сделала сначала королевским секретарем, а потом и до королевского любовника возвысила, бывший друг гонит сейчас ее из ее же жизни.

— Вон пошла, убогая карлица!

Стоит и не может понять, что ей делать. Должна же Марианна ее защитить. Не может не защитить!

— Вон! — орет Валенсуэла.

И Карлица, медленно поворачиваясь к двери, слышит столь желанный голос Королевы:

— Нет уж, постой!

Королева подала голос!

Королева остановила зарвавшегося любовника!

Королева сейчас остановит эту вакханалию.

Королева защитит от такой вопиющей несправедливости ту, которая всю жизнь защищает ее.

— Постой!

Королева встает с кровати. Подходит ближе. Ближе. Берет ее за подбородок, задирая голову Карлицы так, что шея вот-вот переломится.

— Из тебя самой бесов изгонять надобно!

Что?!

Марианна не может сказать ей такое!

— Сегодня же изгонять из тебя бесов!

Что это? Королева не может сказать такое ей! Ей, столько лет оберегавшей свою Королеву от всех напастей!

— Из тебя! И из безумной Герцогини твоей! Ворвалась утром в опочивальню короля, мужа моего покойного искала. Уверяла, что только что вышел.

Герцогиня утром врывалась в королевскую спальню?! Герцогиня врывалась? Карлица вовремя добежать всё же не успела? Секретари ей не доложили. Новый, ею же поставленный в приемном покое секретарь Пабло ей не предан? Не смог удержать Герцогиню? Или удерживать не захотел? Марианна видела ее некогда обожаемую Герцогиню и решила, что в ту вселились бесы. И перекинулись на нее, на Первую Карлицу…

Живот снова сводит так, что она сгибается в три погибели.

— Ваше Величество…

— Молчи, бесноватая!

Снова бывший друг, королевский любовник подает голос.

— Эка ее при одном упоминании про экзорцизм корёжит!

Звонок в колокольчик. Стражники на пороге.

— Взять ее!

— Не сметь! — срывается на визг Карлица. — Не сметь!

Стражники растерянно смотрят на Королеву, не зная, чей приказ им выполнять — Первой Дамы или королевского фаворита.

Кивок Королевы, и…

Стражники, которых она привела и каждого лично проверяла, окружают ее со всех сторон.

Почему же так сводит живот?..

Полдень

— Вы только подумайте, шлюссельцаль сегодня уже шестьсот! Вчера еще был пятьсот сорок, а сегодня шесть сотен, нолик в нолик. Не знаешь, на что их растреклятую марку умножать!

Норовящий подсесть за столик к любому из соотечественников писатель Сатин[13] привычно на чем свет стоит поносит и нынешнюю инфляцию, и всё, что только можно поносить.

— Мыслимое ли дело! Ввели коэффициент и притворяются, что всё чинно и благопристойно, что валюта у них существует! А что этой фиговой валюте и в уборной не место, они признавать не желают! Марка, мать ее! Какая же она к едреней фене марка, если все цены умножать надо, вчера на пятьсот сорок, сегодня на шесть сотен, а завтра на тыщу! Это тебе не золотой червонец, эх!

Для «Романишес кафе» писатель Сатин — почти предмет интерьера. Когда ни зайдешь в это заведение на звенящей трамваями Августа-Виктория-плац, натужно пытающееся сохранить остатки былой роскоши, ворчащего русского писателя обязательно встретишь.

Ему давно уже нечем платить за желудевый кофе и капустные сигары, которые как имитацию прошлой жизни подают здесь, но в долг — это тебе не московские и ялтинские трактиры — не отпускают.

Некогда представительная, а теперь сморщившаяся как кожура от долежавшего до марта новогоднего мандарина, фигурка неизвестно что написавшего писателя Сатина словно вмонтирована в это кафе.

Обедающих писатель Сатин интересует меньше всего. Навязчивый предмет интерьера, и только. Но сам ворчащий писатель углядел, как несколькими минутами ранее в кафе зашла пара — коротко, по нынешней моде стриженная, но с затейливой длинной челкой молодая дама с мундштуком в правой руке, на которой странный след то ли от ножа, то ли от пули, и творческого вида молодой человек с неоформившейся бородой, в пальто поверх растянутого свитера. Мода это у них такая теперь пошла, небритыми ходить? Возле гардероба, пока служитель принимал их не сочетающуюся одежду — элегантное, хоть из недорогого сукна, но ладно скроенное и сшитое пальто женщины и заношенное, явно с чужого плеча пальто юноши, они продолжали начатый еще на улице спор.

— Если откажется? Скажет, не его полета дело? — сомневается молодой человек. — Для встречи с инвестором всегда нужно иметь запасной вариант, а лучше два.

— Не его полета?! — взвивается коротко стриженная дама. — На модной одежде можно зарабатывать муль… миллионы. Первые вложения бы только найти!

Проходят к столику у окна, где обедает завсегдатай здешнего кафе, мужчина средних лет со взглядом отлученного от привычной охоты и посаженного в собачью будку волка. Этот взгляд и выдает в обедающем одного из сотен тысяч русских эмигрантов, к началу этого, тысяча девятьсот двадцать второго года, наводнивших Берлин.

Здороваются. Человек со взглядом отлученного от охоты волка приглашает их присесть, представляясь.

— Парамонов. Не далее как нынче утром в газете «Руль» прочитал, что русских писателей в Берлине теперь более восьмисот! — говорит он, обращаясь к этой странной молодой паре.

— Кто же их здесь читает? — искренне изумляется молодая дама с мундштуком.

— То-то и оно! Восемь! Сотен! Писателей! Три ежедневных русских газеты, пять еженедельных, семнадцать русских издательств. Читателей только нет! В Петербурге и в Москве все эти писатели писали. А теперь, извольте видеть! — разводит руками Парамонов. — Сидят по кафе и на чем свет клянут жизнь и большевиков, и Берлин, и всё и вся. Кроме самих себя.

Спутник коротко стриженной молодой особы готов поддержать разговор:

— Да уж. Горький на Курфюрстендамме. Ремизов в Кирхштрассе. В Шенеберге Алексей Толстой…

— …Андрей Белый на Виктория-Луизенплац. Всё чаще захаживает на танцульки, — подхватывает дама.

— В голове не укладывается, — себе под нос бормочет спутник коротко стриженной дамы.

Он очень молод и очевидно тоже голоден. По виду не поймешь — то ли художник, которых ныне в Берлине не меньше, чем писателей, то ли не от мира сего. Спутница его снисходительно хмыкает, сдувая упавшую на глаза прядь волос.

— У нас в пансионе Крампе ежедневно в шесть утра из окна шестого этажа высовывается лысая голова этого вашего Белого, и один и тот же крик на всю площадь: «Существую я или не существую?!»

Их старший собеседник машет рукой.

— В Берлине на каждого платежеспособного русского читателя по пять писателей. У прочих читателей денег и на порцию сосисок нет. Для кого все?! Существую или не существую?

Существую или не существую? Вопрос, на который ни у кого из выбравшихся из раздрызганной революцией и Гражданской войной России и добравшихся до этого неуютного, но приютившего их города ответа нет.

«Существуют или не существуют все?» — думает Парамонов.

Существует или не существует эта молодая дама с непослушной прядью волос, сидящая напротив? Ее небритый спутник?..

Существует ли этот надоедливый писатель Сатин? Пошатывающийся — и когда успел днем так набраться, и, главное, на какие шиши?

Существует или не существует он, Гавриил Парамонов? Недавний мильонщик, внук выкупившего себя из крепостничества еще до «воли» Никодима Парамонова, отправившего сыновей в обучение, сын Парамонова Елистрата, дослужившегося до управляющего на Сытинских мануфактурах, открывшего свое дело и давшего сыну возможность учиться дальше и дело продолжить.

К концу семнадцатого года, когда всё случившееся в Петрограде еще казалось недоразумением, его, Гавриила Парамонова, состояние исчислялось двадцатью двумя миллионами. Рудники в Александровск-Грушевском, элеваторы на Дону и на Кубани, мануфактуры в Москве, магазины, пароходы, баржи! Семейное дело. От которого не осталось ничего. Немцы отказались даже вернуть деньги, перечисленные в начале семнадцатого за новое, так и не поставленное оборудование для его рудника.

Немцы аккуратисты. Со временем они его деньги вернули бы, как теперь возвращают военные репарации. Ллойд Джордж недавно заявил, что немцы выплатят репарацию до последнего пфеннига, вот немцы и платят. Самим жрать нечего, но платят. И ему бы выплатили, если бы и здесь, в Германии, переворота не случилось. Но после здешней революции его поставщики разорились и как в воду канули. Суд его иск к рассмотрению не принял. Алес!

Какая разница, от чьей революции собственное дело терять, от разухабистой, опьяненной вседозволенностью и кровью русской или от их аккуратненькой и правильно-размеренной немецкой. Хрен редьки не слаще.

Было и у него по молодости помутнение, в революционизмах поучаствовал. За что и поплатился. Отец от суда его откупил, в долги влез. Вскоре амнистия в честь трехсотлетия дома Романовых подоспела, а там и он, Гавриил Парамонов, остепенился. Революционную муть из головы выбросил и отцовским делом занялся. Да так, что на миллионные прибыли его вывел.

Чем заняться ему теперь?

Чем заняться мужику, привыкшему всю жизнь делать дело? Свое дело. Большое дело, нужное и себе, и семье, и земле своей. Рудники его в Александровск-Грушевском сколько шахтерских семей кормили. Он, Парамонов, для детей шахтеров в горняцком поселении на Артеме школу выстроил, лазарет и столовую для рабочих. И кассу взаимопомощи организовал. И в московских мануфактурах лазареты и дома для рабочих построил. Не только в свой карман Парамоновы богатели, земле российской от них польза была.

Чем заняться, всё потеряв?

Чем заняться в этом холодном, неуютном Берлине, если любое здешнее занятие, после его прежних дел, кажется пустым и мелким до тошноты?

Что эта коротко стриженная дамочка с непослушной длинной прядью челки теперь предлагает? Модный дом Paramonoff Savvinoff. Пошив на заказ, проще говоря. После его-то масштабов! Откуда этим молодым знать, что в прошлой жизни он миллионами ворочал?

Но средств для начала нового большого дела нет, а мелкими делами душа прежнего мильонщика жить не желает. Задыхается душа…

Как жить, когда задыхается душа?

Как жить, если не знаешь, существуешь или не существуешь?

Как жить, когда более всего сам себе напоминаешь разогнавшийся паровоз, который пьяный машинист заставил остановиться на полном ходу, и весь пар, предназначенный для движения, кажется, вот-вот разорвет его металлическую суть?

На полном ходу остановиться невозможно. Нельзя. Родитель его до глубокой старости, до последнего дня своим делом управлял. А ему, пятидесятилетнему мужику, который только-только вошел в свою лучшую для любого большого дела пору, пришлось замереть на выдохе. И не знать, когда разрешат вдохнуть.

Что его собеседники о каком-то модном доме твердят? Чтоб Гавриил Парамонов в модистки подался?!

— Так понимаю, что идея модного дома вас не очень интересует, — без обиняков говорит небритый молодой человек.

Стриженная спутница зыркает глазами и дергает его за рукав, призывая немедленно заткнуться и миллионщика не злить, но бледный осунувшийся юноша продолжает:

— Но развитие автомобильной отрасли должно показаться вам более перспективным.

Парамонов поднимает глаза от тарелки с так называемым «рагу», впервые за всю встречу с некоторым интересом смотрит на собеседников.

— Развитие экономики, как в гражданских, так и особенно в военных сферах, неизбежно приведет к взрывному росту автомобильного промышленного производства. Через несколько лет автомобили перестанут быть показателями роскошной жизни, а станут насущной потребностью среднего класса, у которого не будет своих автомехаников и собственных знаний по ремонту и обслуживанию автотранспорта.

Выражение лица Парамонова меняется с абсолютного безразличия и скуки на явную заинтересованность.

— Средним компаниям так же невыгодно будет содержать в постоянном штате сотрудников, обслуживающих авто. Гораздо выгоднее для них станет оплата разового или постоянного обслуживания на специализированных автомобильных станциях.

Небритый юноша машинально берет с тарелки кусок хлеба и проглатывает его почти не разжевывая. Стриженная дама снова дергает его за рукав, но юноша, не замечая ее знаков, продолжает:

— А узкие улицы старых городов не смогут вместить весь объем новых автомобилей, что потребует создания большого числа гаражей, сдающих свои площади в почасовом режиме.

Парамонов жестом руки подзывает официанта, просит подать обед для его гостей. Раскуривая трубку, удивленно произносит, кивая в сторону стриженной дамы с мундштуком.

— А Марианна Семеновна, договариваясь о встрече, говорила, что вы художник.

— Можно и так сказать. В Париже зарабатывал на жизнь рисованием.

— Мы в Берлине недавно, — поясняет Марианна. — До этого то в Ницце, то в Париже.

— Откуда вдруг такое экономическое видение?

— В юности много и несистемно читал, — отвечает заинтересовавший его молодой человек, и Парамонов едва сдерживает улыбку. Несмотря на старательно отращиваемую бороду, сложно поверить, что юность у его собеседника уже миновала.

Юноша кладёт на колени салфетку и с воодушевлением принимается за принесенную официантом порцию рагу, за которое здесь выдают несколько мороженых картошек с кусочком требухи, именуемой бараниной. Вслед за ним и стриженная дама откладывает в сторону свой мундштук и, не в силах больше изображать из себя сытую, довольную жизнью потенциальную компаньонку для русского мильонщика, придвигает свою тарелку к себе.

«Потенциальные компаньоны голодают! — понимает Парамонов. — Пустые карманы. Кроме идей — ничего. Неоткуда русским богатеям в нынешнем Берлине взяться».

— Зовут вас как, юноша? — не теряет интерес Парамонов.

— Э-э-э… Иннокентий. Иннокентий Саввин.

— Брат? — кивает на стриженную даму, назначившую ему встречу под именем Саввиной Марианны.

— Муж, — отвечает дама. — Но брат мой, Игнат, в автомобилях еще круче смыслит. В гараже на Жандаммерплатц работает. Что починить в механизмах, это сразу к нему.

— Меня вчера на нахтлокаль зазвали. Не хаживали? — без приглашения подсевший за их столик пошатывающийся от голода писатель Сатин все же пытается завести разговор. — Не хаживали? И не надо! Черт этих немцев дери! У них и разврат какой-то аккуратненький, правильный развратик. Благочинность одна, а не разврат!

Супруги Саввины после этих слов Сатина переглядываются. Оно и понятно, — решает Парамонов, юны, недавно женаты, всё благочинно, пришли ему модный дом предлагать, а тут на тебе, речи про «развратик».

Сатин в пылу рассказа так же без приглашения берет с тарелки хлеб и жадно ест. Сыплются крошки, и Сатин, подставив ладонь, ловит крошки и отправляет их в рот.

— В «Прагер Диле», кафе, знаете, где Эренбург вечно что-то строчит, подходит ко мне господинчик такой. Весь немецкий, бесформенный. Намекает: «Wollen sie?! Ist nicht teuer!»[14] Потом везет куда-то через весь город на метро, на автобусе, мимо Бранденбургских ворот, мимо нашего зверинца.

Под «зверинцем» писатель Сатин, как и все в эмигрантской среде, подразумевает расположившийся за Бранденбургскими воротами, возле зоопарка район Zoo, где селятся русские.

— Везет, везет. Думал, в бордель везет, а господинчик приводит в чинный семейный дом. Видели бы! На стенках фотографии дедушкиной свадьбы и внучкиных крестин — вот те и бордель!

Муж и жена Саввины снова неловко переглядываются. Сатин не обращает внимания на конфуз собеседников Парамонова и продолжает:

— Потом две пампушки появляются, по мордам видать, дочки господинчика. Их карточки крестильные, поди, в рамочках и висят. «Деньги муттер отдать пожалуйте!» Патефон завели. Отовсюду дует, фройляйны ёжатся, но раздеваются. И муттер их тут же сидит, деньги считает да на дороговизну жалуется. Вот тебе и весь разврат!

Хлеб, что был на тарелочке, писатель Сатин уже проглотил и теперь, будто бы незаметно, стреляет глазами по прочим тарелкам. Не обнаружив ничего, что так же машинально можно было бы съесть, подводит под своим рассказом черту:

— Эх, где ты, матушка Рассея! Ни жить без тебя, ни в загул пуститься!

Парамонов и его собеседники разговор поддерживать не желают. Писатель, бросив последний жадный взгляд на недоеденное бывшим мильонщиком пирожное из мороженой картошки, встает. Нахлобучив шапку, идет к выходу. Но не доходит. Поворачивается. Возвращается к парамоновскому столику, хочет показать Гавриилу Елистратовичу что-то, зажатое в ладони, но не успевает. Зашатавшись сильнее, он как подкошенный падает.

— Wasser![15]

— Дайте ему воды!

— Пьяный!

— Лучше кофе. Настоящего!

— Oder was zum essen, vielleicht brot![16]

— Er ist gar nicht betrunken! Vor hunger ohnmachtig geworden![17]

— Что же вы не поможете своему знакомому?!

— Сочли за приятеля, — поморщившись, говорит собеседникам Парамонов. И снова поморщившись, заказывает для бедняги, которого уже подняли и усадили снова за их столик, порцию рагу.

Пришедший в себя Сатин жадно ест, хлебом выбирая подливку, которой теперь старательно маскируют отсутствие вкуса подаваемых на приличном мейсенском фарфоре блюд.

Писатель ест. Молодые супруги Саввины неловко молчат. Парамонов отворачивается, чтобы не видеть этот этюд человеческой натуры, которая побеждает и гордость, и воспитание, и приличия.

Поднимается, чтобы уйти, забыв про заинтересовавший его было разговор о гаражах, но облагодетельствованный писатель, не успев долизать хлебом подливку, снова хватает его за рукав:

— Есть у меня сокровище! Никто здесь цены ему не знает и знать не может! Из драгоценностей вдовствующей императрицы.

Раскрывает зажатую ладонь, на которой лежит старинное кольцо с крупным прозрачным камнем.

— Если б не бедственное положение жены и дочери, ни за что не продал бы! Но… За бесценок в Ялте уже при последних красных было куплено.

— У кого куплено? — неожиданно резко задает вопрос небритый юноша Иннокентий. Не спрашивая разрешения, берет с ладони Сатина кольцо, подносит ближе к глазам и еще более настойчиво повторяет вопрос: — Куплено у кого?

— Императрица Мария Фёдоровна подарила княгине Истоминой Софье Георгиевне.

Но Иннокентий, не желая вдаваться в историю кольца, настойчиво требует у Сатина ответа:

— Так куплено у кого, когда и где?

Даже Марианна смотрит на мужа с некоторым изумлением, видно, что такая резкость юноше не присуща.

— За полмешка картошки и башмаки для девочек там же в Крыму, у дочери Истоминой Анны Львовны куплено. Не деникинские же бумажки и не красные червонцы через все границы было везти!

Жадно оглядевший свою старательно вылизанную тарелку писатель жалко подытоживает:

— За пансион платить нечем. — Сатин цепляется за лацкан пиджака Парамонова. — Возьми, Елистратыч, тебе-то что! Ты ж мильонщик. Сам слышал в России, что Парамонов — мильонщик. Возьми!

Нет, он не может тратить деньги на безделушки, даже императорские. Ему нужно теперь все свои ничтожные по старым меркам, но кажущиеся этим оборванцам немереными средства собрать, чтобы в новое дело вложить.

— Она жива? — вдруг не к месту спрашивает юноша Иннокентий.

— Кто? — не понимает Сатин.

— Дочка Истоминой, у которой кольцо куплено?

— Анна Львовна? В начале двадцать первого, когда покупал, была жива.

— В начале двадцать первого она была в Крыму? Уже при Советах? А дочки?

— И девочки с ней, вероятно. Имеете честь быть знакомыми? Ботинки она для дочек искала. А дальше — кто знает. Чистки в Крыму шли… Возьми, Елистратыч! — почти рыдает писатель Сатин.

— Милюкову предложи! — заметив в дверях кафе фигуру бывшего председателя партии кадетов, переадресует навязчивого собеседника Парамонов. — «Новое слово» пишет, что Милюков специально прилетел из Америки. В Америке с деньгами всегда лучше, чем везде.

Писатель Сатин и супруги Саввины оборачиваются к входной двери. И видят, как вместе с Милюковым заходят Иосиф Гессен и Владимир Дмитриевич Набоков.

— Персонажи из его прошлой жизни! — бормочет Парамонов. — Не одну тысячу потратил в старой жизни на их кадетские нужды!

Милюков и Набоков Парамонову кланяются, очевидно просчитывая, остались ли у бывшего мильонщика хотя бы тысячи, стоит ли на вечернюю лекцию звать, или денег у него нет, и одного кивка будет довольно.

— У Павла Николаевича сегодня доклад, — задержавшись около их столика, говорит Парамонову Набоков. И отчего-то особенно внимательно смотрит на его молодого собеседника Саввина. —  Мы с вами где-то встречались?

Художник с супругой бывшему кадетскому лидеру вежливо кивают, не более — молоды слишком, чтобы знать бывших кумиров.

— Не припоминаем! — отвечает за мужа Марианна и снова дует на непослушную прядь волос, упавшую на глаза. — Саввина Марианна, владелица Модного дома Саввиной. Муж мой Иннокентий, художник. Будем рады вечером доклад посетить.

— В Филармонии. «Америка и восстановление России». Приходите! — продолжает все же внимательно смотреть на художника Набоков. — И вы, Гавриил Елистратович, приходите! Бранбургерштрассе, двадцать два.

Все еще пошатывающегося писателя Сатина никто не приглашает, но тот уже сам нетвердым шагом направляется к «штаммтишь» — зарезервированному столику, к которому метрдотель провожает кадетов.

Все происходящее далее небритому художнику Саввину кажется невзаправдашним, как в синема. В фильме́ «Доктор Калигари», на которую активная Марианна его водила.

Сатин делает большие глаза, отчаянно машет рукой, в которой зажато старинное кольцо якобы вдовствующей императрицы — купите!

Кадетские лидеры чуть менее выразительно качают головами — нет, нет и нет!

Простых отказов пошатывающийся писатель не понимает. Гессен не выдерживает и тоже машет руками в сторону выхода, прогоняя писателя — здесь важное дело кадетского применения намечается, а вы, батенька, со своими безделицами!

Сатин не отстает. Всё тычет и тычет старинным кольцом с прозрачным желтым камнем в лица почтенных кадетов.

Владимир Дмитриевич Набоков, чье материальное положение пошатнулось не так безвозвратно, как у прочих эмигрантов, не выдерживает, лезет в карман за бумажником.

— Легче, голубчик, купить! Иначе не отстанете!

От звуков набоковского голоса Саввин вздрагивает — словно в немой фильме прорезался звук.

Владимир Дмитриевич, решительно отмахнувшись от Сатинских просьб «прибавить на растущий шлюссельцаль», протягивает бедняге несколько купюр, почти брезгливо принимает из дрожащих писательских рук кольцо, не глядя, кладет его во внутренний карман пиджака.

— Моей Елене Ивановне, может, и понравится! — говорит Набоков и продолжает разговор с Гессеном.

Не успевает Иннокентий вернуться к разговору с Парамоновым и продолжить свой рассказ о возможностях, скрытых в создании новых гаражей, как раздается грохот.

Писатель Сатин, получивший от Набокова деньги за кольцо и собравшийся было заказать себе что-то съестное, останавливается около барной стойки. И снова падает навзничь. Но в отличие от первого раза не шевелится.

— Das ist nicht der hunger[18], — бормочет подоспевший метрдотель, пытаясь нащупать пульс на руке упавшего.

Пульс не прощупывается. Писатель на глазах синеет.

— Der ist hin[19], — констатирует метрдотель и перепуганно добавляет: — Das sieht nach vergiftung aus[20].

— Если это яд, то в чем он был? И зачем такого никчемного человека убивать? — то ли пристает к мужу с вопросами, то ли вслух рассуждает Марианна, когда уже, выйдя из кафе, они идут по направлению к своему дешевому пансиону.

— Он мог по ошибке чужой яд принять, — отвечает молодой мужчина, представившийся Парамонову Иннокентием. — Убить хотели не его.

— Тогда кого?

— Версий может быть три, — как всегда рационально рассуждает муж. — Первая и наиболее правдоподобная — политические конкуренты хотят устранить Милюкова, подсыпали яд в еду, а Сатин, как и у нас за столом, с чужой тарелки что-то съел. Вторая — убить хотели Парамонова. Здесь и дела по наследству могут присутствовать, и другие коммерческие интересы. Сатин и с его тарелки без спросу ел. Пойдем по Момзенштрассе, будет быстрее, ветер промозглый.

— А третья? Третья версия? — не дает уйти от темы юная супруга, следуя за мужем в сторону улицы Момзен.

— Третья — убить хотели меня. След еще из Севастополя может тянуться.

— Думаешь, Константиниди или его «бульдоги» и здесь тебя настигли?

Не отвечая на вопрос, молодой мужчина говорит:

— На доклад стоит сходить. Парамонов прийти туда все же может.

— Что ему там делать, он на Милюкова вашего как от говна на палоч… как от изжоги скривился.

— Вовремя поправилась, — хмыкает муж. — Кстати, ты сегодня вполне прилично по-русски говорила. Почти как по-французски и по-английски.

— Так кто ж знал, что на своем языке переучиться труднее, чем заново выучить новые. Но сомневаюсь, что Парамонов в филармонию придет. Тебя еще что-то туда тянет?

— Возможно, Володя Набоков вместе с отцом там будет. Должен ему рассказать, что Поликсену я всё же поймал! Недалеко от твоего села Верхнего в зарослях кирказона нашел! Хоть и показать не смогу — всю коллекцию в твоем полуподвале на Большой Морской вынужденно оставил.

— Скажи спасибо, что рисунки твои тогда забрала!

Полдень

— Это лекарь, ваше величество! Лекарь! Он будет вас лечить! Всех будет лечить! Лекарь!

Долговязого мальчика-короля Карла, сидящего на полу среди своих игрушек, уговаривает единственная нянька, которую он слушает.

— Лекарь! Полечит, и будет лучше! — добавляет Королева, указывая на некогда Толстого Кардинала и других, одетых в такие же одежды, священников.

От Толстого Кардинала осталось одно название. Кардиналом он остается, но свое влияние давно растерял. А с ним растерял и вес. Весь усох.

Зовут в королевские покои его теперь в редких случаях.

У Королевы свой духовник, много ниже Толстого Кардинала по церковному чину, но как духовник Королевы вес обрел более значительный. А Толстый Кардинал умело перестроился. Да, он больше не решает важные государственные дела, но стоило духовнику Королевы в первый раз произнести слово «экзорцизм», как у Толстого Кардинала и нужные люди нашлись, и сам он к процедуре изгнания дьявола оказался совершенно готов.

Карлица не раз наблюдала, как кардинал и его люди, облаченные в белые стихари и пурпурные епитрахили, отчитывают над головой несчастного ребенка-короля молитвы, больше похожие на колдовские заклинания, и тем самым доводят Карла до всё новых и новых припадков.

— Душегубец окаянный! Искуситель! Еретик! Безумец! Заклинаю, именем Господа нашего! Изыди из повелителя нашего Карла, Богом помазанного! Скройся в пучинах морей!

Королева всегда при этом присутствует, получая неизъяснимое болезненное удовольствие. Входит в раж, раскачивается, истово молясь и осеняя себя крестным знамением, а порой и подставляя и свою спину под плети, чтобы «изгнать дьявола уже наверняка».

Карлице все прежние разы приходилось ей подыгрывать. На экзорцисах Карлица всегда присутствовала — такую степень приближенности упустить невозможно! Но стояла в стороне отстраненно, беззвучно открывая рот в такт причитаниям, завываниям и молитвам, думая о другом, более важном — как Тощего Барона на свою сторону перетянуть, пообещав сыну должность и чин, как новой горничной Королевы подбросить что-то из украшений фаворита, и самого фаворита на нее навести — зарвалась девка, не по чину взлетела, не доносит, помимо нее к Марианне просителей водит, убирать ее со двора пора…

— Исчезни в бесплодных деревьях! Изыди в пустыни, где нет ни одной христианской души, куда ни один человек не может вступить! И там да уничтожит тебя огонь небесный!

…На ее место свою горничную Маргариту поставить, она проверенная, мимо нее мышь не проскочит…

— Изыди, змий проклятый, ступай, спеши и, оставляя это Божие создание, не делай ему вреда, ни ему, ни кому другому. Провались в преисподнюю! И оставайся там до дня Страшного суда!

И так в своих мыслях Карлица всегда стояла до конца действа, почти не обращая внимания на все эти плети. И стоны! И катания по полу — благо с ее росточком скрючиться и подыгрывать Королеве было куда проще, чем высокому и крупному фавориту. А Королева не успокаивалась, пока мальчик-король в длинной белой рубахе, скрючившись, не падал на пол в конвульсиях и пока изо рта ребенка не начинала идти пена…

Только тогда бравый церковный отряд борцов с нечистью с гордостью докладывал Королеве, что дьявол изгнан. Вот же он, дьявол, выходит пеной изо рта мальчика-короля!

Дело сделано! Дьявол изгнан! Все расходятся по своим делам. До следующего раза.

И кто знал, что следующий раз затронет ее саму.

Теперь ее, Карлицу, прилюдно раздевают догола, только кольцо с красным камнем на цепочке между грудей болтается, одевают в серое рубище, которое ей чудовищно велико. И приводят ее Герцогиню. И тоже в рубище одевают. При всех. Догола раздевают — и в рубище.

Герцога не подпускают. Там в толпе старый Герцог бормочет:

— Carino, carino, душа моя, душа моя!

Слезы текут по сморщенным щекам некогда первого красавца королевства.

Герцогиня не дает себя раздевать. Веером лупит церковных служек, царапается.

— Немедленно доложить Его Величеству Филиппу…

Сподвижники некогда Толстого Кардинала бесчувственны. На лицах не отражается ничего.

— Король Филипп умер.

— Всех сдать Инквизиции! Такое сказать, что Король умер! Когда он мог умереть, если он только вышел из комнаты?! Он принял из моих рук платок. Видите, у меня нет платка…

Герцогиня царапает всех в кровь, пока ее одевают в рубище.

— Бесноватая!

Королева от Герцогини, своей некогда Первой Дамы, сделавшей Марианну королевой, уже отреклась.

— Сама бесноватая и тебя бесноватостью заразила! Яблоко от яблони… De tal palo, tal astilla. Отцы и сыновья… Матери и дочери тоже.

Смотрит Карлице в глаза. Не ее это взгляд, не доброй Королевы Марианны. Словно в нее саму бес вселился.

— Душенька… Она ничего плохого никому не сделала! — плачет старый Герцог. — Не сделает! Мы уедем. В Португалию уедем. Никогда про нас больше не услышите! Слово гранда…

Не слышит старого Герцога никто.

В белое рубище одели мальчика-короля, Герцогиню и ее саму, Карлицу.

Мальчику-королю не впервой. Герцогиня давно остатки разума потеряла. И скрыть это, как они с Герцогом ни старались, не удалось. Но она, Первая Дама королевства, она, столько лет держащая в своих руках весь двор, она в этот круг попала?

За что? Как?

Лишь за то, что королеву Марианну от грозящей ей напасти защитить хотела. Что свою, некогда обожаемую Герцогиню в дальний монастырь не упрятала, Святой Инквизиции сама не сдала? И почему яблоко от яблони?

Все происходит будто не с ней. Будто в страшном сне. Только пронизывающая, сгибающая боль внизу живота не дает наблюдать за чудовищным обрядом, как прежде, со стороны.

— Бесы пополам корежат!

Некогда Толстый Кардинал машет кадилом.

— Бесы! Дьявольское отродье понимает, что изгонять будут! Притворством мается, что нет его в теле жертвы. Демон жаждет быть в теле человека, а не в аду, и прячется, присутствия не выдает! Но на чистую воду выведет его дух божий!

— Начинайте! — командует Королева. И, закатив глаза, принимается сама качаться из стороны в сторону.

— Изыди, злой дух, полный безбожия и беззакония!

Факелы.

Прямо в лицо. Дым ест глаза. И горло першит от копоти. Кашель душит.

Толстый Кардинал, входящий в раж, яростно кричит, что и в ней укрылись демоны, и теперь те демоны от очищающего огня закашлялись.

Факелы…

Почему не замечала их, когда в стороне стояла и о Кортесах и шпионах в стане Бастарда думала. Что Бастард главный враг, думала. Что, приди он, ей не поздоровится.

Он еще не пришел, а ей нездоровится хуже, чем при враге злейшем.

— Изыди, сын тьмы и вечного подземного огня; изыди, хищный волк, полный невежества! Изыди, исчадие лжи, изгнанник из среды ангелов!

Мальчик-король молчит. Сгорбившись, завороженно смотрит на факелы, и на епитрахили, и на мать — ему не привыкать. Какой раз изгоняют дьявола из помазанника божьего.

Герцогиня истово проклинает всех вокруг:

— Пошли вон, нехристи! Его Величеству Королю Филиппу доложу! Живого места от вас не останется!

— Изыди, изгнанник рая, недостойный милости божией! Изыди, змея, супостат хитрости и бунта! Изыди, чёрный демон!

Пурпурные епитрахили окружают ее со всех сторон. Кропят святой водой. Обмахивают кадилами.

Запах такой едкий, совсем не благостный фимиам. В горле першит. Надышалась этой гарью, резь в животе острая. Такая острая, никогда в жизни так больно не было.

— Изыди дух ереси, исчадие ада, приговорённый к вечному огню! Изыди, негодное животное, худшее из всех существующих!

Острая боль снова ломает ее пополам. Скрючившись, Карлица цепляется за пол, не зная, за что бы еще уцепиться. Во все прошлые экзорцизмы с Карлом такого не было. Мальчик-король обычно долго отрешенно взирал, как снуют вокруг него прислужники некогда Толстого Кардинала, и только на втором или третьем часу, загнанный ими и матерью в истовый ритм, в конвульсиях падал на пол.

Она сама упала, едва начали.

Неужто и вправду безумие Герцогини заразно? И в нее бесы вселились? И теперь ломают ее пополам, разрывают тело изнутри?

Мальчик-король смотрит удивленно. Герцогиня, вскидывает бровь и тычет костлявым пальцем в Карлицу:

— Встань немедленно, Лора! Немедленно встань!

За столько лет Герцогиня впервые вдруг назвала ее не «своей мартышкой», а Лорой. Она и сама уже забыла свое имя. Все мартышка или Карлица. Забыла, что она — Лора.

— Позор какой! В опочивальне Его Величества Короля нашего Филиппа на полу валяться! И представить не могла, что дочь родная так опозорит!

Герцогиня не корчится, не падает. Но безумие в ее сознание намертво проросло. Пускает всё глубже корни. Уже она, Карлица, вдруг ей дочь.

Неужто безумие заразно? Но почему тогда не заразился Герцог? Стоит в стороне, только причитает и плачет, а она, Карлица, от дикой боли корчится на полу перед всеми.

— За что мне такое наказание? За какие грехи получила опозорившую меня дочь!

Герцогиня подобна столбу. Несгибаема. Сколь над ней не кружат церковные служки в епитрахилях, стоит колом. Но договорилась до того, что Карлица ей дочь. Бедный Герцог…

— Бедный Герцог! — вдруг вторит ее мыслям Королева. — Такой позор, и на старости лет в ее безумии выплыл. Карлицу дочерью прилюдно признала.

Взгляд Королевы прожигает насквозь. На безумную Герцогиню и на нее, Карлицу. Взгляд как нож. Смотрит как режет.

— Сама призналась в грехе своем страшном.

— Что ты говоришь, любовь моя?! — Даже фаворит Валенсуэла не понимает.

— Карлица ее дочь!

— Изыди, вор и хищник, полный сладострастия и стяжания!

От слов королевы Лору еще раз скрючивает пополам. И корежит по полу. От боли она почти не понимает, что говорит Королева.

Кто дочь?

Чья дочь?

Она, Карлица, дочь некогда обожаемой ею Герцогини?!

— Тайну эту только моя мать знала. И мне открыла. Пока Герцог на втором году брака в морском походе был, жена его уродицу принесла. По одному виду которой было ясно, что не от Герцога. Говорили, что карлик моего покойного мужа был к Герцогине вхож.

Она дочь Герцогини? De tal palo, tal astilla — яблоко от яблони… Герцогиня ее мать? Мать, которой ей всегда не хватало…

— Франсиско.

Герцогиня, не задумываясь, поправляет Королеву.

— Имя того карлика — Франсиско.

— Изыди, грязный обольститель и пьяница! Изыди, корень всех зол и преступлений…

— Думала, дочь выросла, а не бесово отродье. Дура ненормальная! За что я получила?! Только Герцогу не говори! Наговоришь всякой нечисти! Герцогу не говори! Это какими же нужно быть сволочами, чтобы обо мне такое сказать!

Вот и «сволочи» из ее детских воспоминаний вернулись. «Эти сволочи» обычно заканчивали свои жизни в подвалах святой инквизиции. Заслуженно, как она, Карлица, тогда считала. За клевету и наговоры на честных людей. А теперь в разряд тех «сволочей» попала и она сама.

Непонятно, какая боль сильнее, та, что разрывает изнутри, или та, что острым ножом королевских слов ее сознание режет.

Лора корчится от боли. И кричит.

Весь подол уже мокрый — неужели она прилюдно обмочилась? Она, которая могла терпеть днями и ночами, подслушивая под чужими диванами? Она обмочилась прилюдно? В присутствии короля и Королевы-Регентши.

Недоросль-король с интересом разглядывает, как она корчится, у него так мало развлечений, а здесь такое зрелище!

— Изыди, изверг рода человеческого! Изыди, злой насмешник, полный лживости и возмущения! Изыди, враг правды и жизни! Источник несчастий и раздоров, изыди!

— Покойная моя мама, императрица Мария Анна, грех подруги укрыла. Уродицу спрятала в одном из монастырей на севере Австрии.

Монастырь. На севере. Холодная серая жизнь. Снег под босой ногой.

Герцогиня, ее мать, сама отдала ее в ту холодную жизнь. В ту жизнь, где плётками по спине. И резь в животе от голода.

Только новая боль, теперь терзающая ее тело, теперь в тысячи раз больнее.

Неужто и вправду, в ней бесы? Толкаются в животе. Разрывают тело изнутри.

— Так бы она и провела в монастыре свой век, только у герцогской четы дальше всё мёртвые дети рождались. Младший Герцог прямо во время королевского приема на пол вывалился. Ударился головой. И богу душу отдал.

Значит, был он, Младший Герцог. Значит, не всё бред в безумии Герцогини. Младший Герцог всё же был.

— Больше детей им бог не давал. Моя добрая мама предложила подруге дочь из монастыря забрать. Мол, она, императрица Мария Анна, мужу подруги в подарок карлицу отправит.

Мужу неверной ему Герцогини. В подарок. Как сундук. Или кольцо. Как это кольцо с красным камнем, которое на цепочке на ее шее болтается.

Карлица уже вся мокрая. И пол под ней мокрый. По залу разливается зловоние.

— Дьявол чадит!

Чадит ли дьявол или она прилюдно срется и, суча от боли ногами, пачкается в своем говне, не разобрать.

— Изыди, злой дух, приговорённый к вечному мучению! Изыди, бешеная собака, подлая змея, дьявольская ящерица! Изыди, ядовитый скорпион, дракон, полный злых козней!

Пурпурное кольцо вокруг нее сжимается. Всё ближе и ближе. Она не видит уже ни света, ни тьмы. Ни земли, ни неба. Всё смешалось. И плети священников во всю гуляют по ее рукам, ногам и животу, резь внутри которого еще страшнее ударов плетью.

— Ааааааааа! Господи боже мой! Мамочка! Мама!!! Мамочка!!!

Кричит и сама не узнает своего голоса.

— Аааааааа!

— Изыди, лакей сатаны, привратник ада! Изыди, козёл, страж свиней и вшей.

— Осеняйте ее святой плетью! — командует Королева. — Осеняйте!

Серое рубище уже всё в крови, выступившей на спине и на руках после ударов плетьми. От текущей по ногам крови. Одного цвета с красным камнем кольца, на цепочке болтающегося из стороны в сторону во время ее судорог.

И изнутри всю ее распирает. Весь ее маленький таз сейчас пополам треснет, разорвется. Распирает изнутри адовой болью.

Неужто и вправду так страшно бес из нее выходит?! Неужели и вправду дьявол в ней жил?!

— Изыди, заражённое страшилище, чёрная ворона, рогатая гадина!

— АААААААААААААААА!

Из ее окровавленного подола на пол падает что-то кроваво-грязное. Привязанное к ней длинной нитью.

— Изыди, лжец коварный, поганый, зачумлённый! Изыди!

Нечто кроваво-грязное на полу корчится. И… издает крик.

Бившие ее сегодня около мужниного дома девицы кричали про питерских.

У подъезда дежурят фанатки. Получается, и вчера в Питере ее выследили фанатки мужа? То есть не мужа, а популярного актера Игоря Свиридова. Увидели фото в газете, узнали и напали? В Питере большой фан-клуб. А московские сегодня продолжили.

Фанатки — страшная сила. Энергетика у них — убить может. Перед свадьбой она уже столкнулась с этим, но тогда только в электронном виде — на форумах его поклонниц.

Что там творилось! Зашла почитать и обомлела: «Жить не буду! Дышать не буду! Есть не буду! Пить не буду! Спать не буду, пока эту суку, околдовавшую моего Игорька — нашего Свирида! — со света не сживу».

«Сука, околдовавшая» — это она, Даля.

Это ее со свету сжить хотят. С форумов его поклонниц такой поток ненависти на нее направлен, что ее реально корежит, сбивает с ног и волочет по грязи.

Могла бы и не читать — никто не заставляет заходить на эти пытающие сайты. Но не читать отчего-то не может… Не могла. С обреченностью шагающей на бойню коровы в невероятных количествах проглатывала весь этот поток любви к будущему мужу и поток ненависти к той, которая осмелилась занять место рядом с ним — то есть к себе самой.

Тогда ей казалось, что столь демонически действующий на поклонниц будущий муж всей степени своего демонизма не осознает и весь этот мусор не читает — ему бы свои реплики к завтрашней съемке выучить, не до бреда поклонниц.

Обнаружив новую запись в дневнике очередной фанатки, Даля изумлялась.

«Я помню все твои ласки!»

А муж ее знать не знает!

«Я чувствую тепло твоих губ на своей груди! Я помню вересковый запах твоих волос!»

Волосы его пахнут шампунем и кондиционером, а в той линии, которой он пользуется, вереска и близко нет!

«Я знаю, что я, и только я твоя половинка!!!»

«На твоем голубом гобеленовом диване я познала все наслаждение мира!»

Игорь терпеть не может гобелены. Как-то на свидание в музей пригласил и там на предмет гобеленов высказался, что такие в детстве у его бабушки в деревне над кроватью висели. И диванов таких у него ни дома, ни в гримерке в театре, ни на студии нет, разве что реквизит где-то, и то вряд ли…

«Клятвенно клянусь (про понятие тавтологии фанатки не слышали), что не успокоюсь, пока не разведу тебя с этой стервой, пока не изведу ее с лица земли!»

Когда уж совсем невмоготу становилось, по телефону читала best of the best школьной подруге, которая теперь училась в Америке, но должна была прилететь на свадьбу и стать свидетельницей.

— Это она про меня! Это она меня извести собирается!!!

— Кто она? — интересовалась подруга.

— Их много, намекающих на особые отношения. Но самая активная эта… как ее… а-а, Крошечка-Хаврошечка.

— Херь какая! Такой ник придумать! — хохотала подруга. — Не Хаврошечка, а бабища под сто килограммов скорее…

— Но эта Хаврошечка в своем дневнике подробно описывает, как она Игоря любит и как с ним сексом занимается! — ужасалась Даля, краем глаза поглядывая на одну из бесконечных изобилующих восклицательными знаками записей и стыдливо отводя глаза. Щеки горели.

— И как? На реальное поведение Игоря в… ну, когда вы с ним этим занимаетесь, похоже? — пыталась конкретизировать подруга.

Приходилось стыдливо отмалчиваться и переводить разговор на другую тему. Сказать своей многоопытной подруге, что до свадьбы они с будущим мужем не занимались сексом, не могла. Подруга бы просто ее замуж не пустила. Заперла бы их с женихом где-нибудь и не выпускала, пока бы они не убедились, что и с этим все oк. И была бы права. Но тогда ей такая деликатность будущего мужа казалось нормальной.

Подруга на ее молчание внимания не обращала, наверное, думала, что Даля тщательно сравнивает секс с мужем описанный и реальный.

— Выдумала все твоя Крошечка, — раз за разом выносила свой вердикт подруга. — Выдумала, а ты на ее дешевые уловки ведешься. А это просто предсвадебный мандраж. Ты мечтала о прекрасном принце! Это я всегда соглашаюсь на трубочистов, а тебе принца подавай! Так получи! Только в придачу к принцу и полный набор обожаний и проклятий. Тебя никто не заставляет эти помои на свою голову выливать. Так нет же, ты просто садомазо не там, где нужно, практикуешь! Колись, возбуждает, что фанатки так страстно твоего распрекрасного Игорька любят, а принадлежит он тебе.

Подруга хохотала и со вкусом принималась зачитывать самые скабрезные и самые слащавые разлюли-малиновые фрагменты из «Живых Журналов» фанаток, которые успевала открыть и на своем компе.

— Фак ю! Ты послушай! Старперша какая-то! Никто адекватный теперь так не выражается, тем более в нете! Тетка явно за сорок. Дрочит на карточки твоего принца, а желаемое выдает за действительное.

Подругу всё это веселило.

Но веселого в этом мало. Если бы только хейт в Сети, но всё, что творится вокруг нее третий день, весельем уже не назовешь.

Сами ли фанатки охоту на жену кумира устроили или всё же застуканный женой кумир эту охоту возглавил?

Черного человека около Жениного дома на этот раз не видно.

Заходит. Девочки виснут на ногах, требуют с ними играть. Женя, Лика и Джой в большой комнате. Лица серьезные. Смотрят на нее как на привидение. Дима явно уже всё рассказал.

— Оленя всё же придется привлекать, — говорит Женя, подходит и гладит Далю по голове как маленькую Маню или Аню.

И Даля начинает плакать! Рыдать!

Три дня держалась, а тут начинает рыдать в голос. Джой хочет подойти утешить, но маленькая хрупкая Женька ее обняла, объяла, вместила в себя, как Лика Оленя хочет вместить, спрятала внутри, закрыла от страшного мира и приговаривает:

— Всё-всё-всё! Всё будет хорошо! Всё уже хорошо. Одну мы тебя никуда больше не отпустим. Сейчас Оленю позвоним. Его безопасники всё проверят. Всё-всё-всё…

И среди рыданий Даля начинает верить, что страшное уже позади.

Олень говорит, что появится ближе к вечеру, но сейчас пришлет нужного человека.

«Нужному человеку» приходится рассказывать всё с самого начала — Женька подталкивает, ему можно — от побега из квартиры мужа до избиения около подъезда его дома, всё же опустив подробности, с кем именно застала суженого в постели. «Нужный человек» на этом моменте хмыкает — неужто и это знает?!

Открытие выставки назначено на пять часов вечера. Суета, как водится перед любым открытием, все заняты одновременно всем.

Для присмотра за девочками вызвана няня, поэтому Даля теперь просто бродит по экспозиции, разглядывая картины, которые уже видела до отъезда в Питер, но готова рассматривать их снова и снова.

Картон Веласкеса — наброски «Менин» с Филиппом IV, Марианной и карлицей. Фламандцы и малые голландцы — Брауэр, Ван дер Пул, Ван Влит. И совершенно невероятный Ван Хогволс, никогда не думала, что в работах Хогволса столько энергии, столько глубоко скрытой страсти. Волшебный «Портрет жены художника», в котором всем известный Хогволс не считывается, но отчего-то считывается совсем другая рука, другой великий стиль проступает в этом свете, падающем на выбившиеся из-под чепца пряди рыжеволосой женщины…

Даля вся там, в дали веков, где художник, поймав свет от свечи, выписывает прядку волос позирующей ему женщины, которую он, очевидно, страстно любит и желает, но вынужден держать свою страсть внутри. Разве что выплеснуть на картину.

Даля вся там. Но боковым зрением все же замечает… И резко обернувшись, видит, как Черный человек, смешавшийся с посетителями, которые уже входят в галерею, быстро двигается к выходу. С маленькой Аней на руках.

Скорее! Скорее… Добежать до входа, путаясь в заходящих в галерею посетителях, выбежать на улицу и… не увидеть никого.

Никого нет. Нет никого!!!

Черный похитил девочку. И успел скрыться.

«Нужный человек» не успел разобраться. Черный похитил Аню. Из-за нее, Дали, похитили маленькую девочку.

Вбегает обратно в галерею. С перекошенным от ужаса лицом, по которому понятно — что-то произошло. Что-то страшное произошло.

— Что? — отрывается от очень важных гостей Женя.

Джой уже спешит из другого конца галереи. Даже королева-Лика и та уже рядом, хватает за руку готовую упасть Далю.

— Аня… Черный… Черный человек похитил Аню…

Женя удивительно собранна в такой момент. Ни истерик, ни криков. Четко по делу, кому что делать — Джою звонить знакомому капитану Дубову, подключать милицию, «Нужному человеку» вызывать своих «бойцов», помощнице Ирочке смотреть записи с камер на входе, выяснить, в какую сторону ушел или на чем уехал Черный, Лике и еще нескольким знакомым гостям объезжать все близлежащие переулки, вдруг далеко уйти не успели, няне увести Маню наверх, отвлечь и сказать, что Аня скоро вернется, Дале…

Дале Женя ничего не говорит. Но и не упрекает. Гладит по голове, как маленькую, хотя могла бы наорать. И была бы права! Всё из-за нее!

И делать что? Что делать?

Если это ее, Дали, муж, то звонить мужу. А если похищение ребенка фанатки без его участия организовали, то в любом случае звонить мужу — пусть на своих поклонниц подействует, пусть скажет, что всё розыгрыш, погорелый театр, и Даля ему не жена, пусть вернут девочку! Пусть девочку вернут.

Но как позвонить, когда все одновременно говорят по телефонам, а свой утонул в туалете «Китайского летчика»? Разве что городской, на столе у Ирочки в служебной зоне.

Только бы номер мужа вспомнить! Только бы вспомнить… Кто же теперь помнит телефонные номера наизусть! Никто! Номер мужа она так и не выучила. Из всех номеров в мире она знает только Бусин, но по нему больше никто не ответит, и мамин… Знает только номер телефона матери, у которой должен быть записан номер зятя.

Впервые за столько времени нажимает кнопки, набирая номер, который мама заставила ее зазубрить в раннем детстве, когда почти ни у кого мобильных телефонов еще не было, а у мамы с ее работой уже был. Как тогда называли, «прямой», без префикса. Теперь без префикса не наберешь. Какой же у нее оператор? Придется по очереди пробовать всех возможных.

На третьей попытке, еще не успев ничего сказать, слышит мамин голос:

— Даля! Даля! Девочка! Это ты!

И начинает плакать… Почему мамин голос так на нее действует, не маленькая же!

Так называемый муж — он оказывается в этот момент рядом с мамой, приехал к ней советоваться, где Далю искать — божится, что никого следить за ней не посылал. И что, конечно же, немедленно поедет разбираться с фанатками, а с Далей они потом поговорят, они обязательно потом поговорят, и она поймет его, она обязательно поймет его, она же умница…

Джой под диктовку приехавшего знакомого капитана Дубова пишет заявление о пропаже ребенка, глазами ищет Женю, чтобы она, как мать, поставила подпись.

Капитан Дубов уже дал распоряжение оперативникам опрашивать посетителей.

Ирочка уже нашла фрагмент записи с видеокамер, где Черный выводит Аню из галереи и они уходят налево, пока не пропадают из кадра, и Дубов звонит коллегам с просьбой срочно «пробить камеры» по ходу движения похитителя.

И только Даля не знает, что делать. Что делать ей, виноватой во всей этой страшной суете?

Судорожными глотками выпив полстакана воды, отставляет стакан и идет к выходу. Мимо Брауэра. Мимо Ван дер Пула, мимо Ван Хогволса, который еще недавно казался ей совсем другим… Мимо картин из коллекции Оленева, которые еще несколько минут назад казались ей невероятными сокровищами и которые теперь, ей кажется, не стоят ничего по сравнению с жизнью и безопасностью маленькой девочки.

Выходит на улицу. Не глядя на проезжую часть, между сигналящими ей машинами, переходит на бульвар и не знает, куда идти дальше — налево? Направо? Стоять на месте и ждать? Чего? Делает несколько шагов вправо и…

…и видит Черного человека, который стоит здесь, на бульваре, держит Аню за ручку и кормит вместе с ней голубей.

Стоит!

Не бежит с похищенным ребенком, а стоит!

Как забрать девочку, чтобы он не навредил Ане?!

Как забрать?

Бежать обратно в галерею за помощью? А вдруг Черный с девочкой за это время исчезнут?

Попробовать забрать девочку самой — а если не получится и она только навредит?

Делать что?

Даля делает шаг навстречу — только бы не спугнуть. Еще шаг. Еще…

Аня не плачет. Не боится, как два дня назад, когда плакала и называла этого Черного «стлашным дядей». Увидела ее и машет ручкой, зовет к ним.

— Дая! Дая! Иди гуль комить!

Еще шаг.

Черный поднимает голову, смотрит на нее в упор.

— Отпустите. Отпустите девочку… Пожалуйста… Вам же я нужна…

— Зачэм ты? — удивляется Черный.

Аня весело щебечет, догоняя гулю.

— Зачэм ты?

Повторяет свой вопрос Черный. Или это не вопрос, а отчаяние?

— Зачэм все, если она хочет к маме?

Аня смеется и тянет Черного за руку, догоняя голубей. Не пострадает ли девочка, если Даля сейчас попробует ее выхватить и унести? Не навредит ли ей Черный? Пытаться девочку забрать или ждать?

— Вот еще гулечка! — показывает на голубку, вышагивающую недалеко от ее ног, Даля. И зовет: — Иди ко мне, Аня! Вместе гулю кормить будем.

— Гуль-гуль! — смешно лопочет «л» Аня, одна ручонка которой все еще в руке Черного, а другая протягивает кусок батона Дале.

— На, тозе коми!

Даля тянется к батону в детской ручке. Еще чуть! Еще чуть-чуть! Еще чуть, и она сможет подхватить девочку и хоть как-то закрыть ее от Черного, только бы он не слишком крепко ее держал.

Аня делает еще шажок навстречу Дале. Черный следом делает свои полшага.

Как Аню у него забрать?

Даля дотягивается до батона в Аниной руке и идет на хитрость.

— Отломи сама мне кусочек.

Аня вытаскивает вторую ручку из руки Черного, тянется к батону и…

…Даля подхватывает ее на руки и делает несколько шагов в сторону от Черного…

— Пойдем скорее, воон тех гулей тоже нужно покормить!

…и видит перебегающую проезжую часть Женю, следом за которой бежит Димка. Конечно, просматривающая видео с камер наблюдения Ирочка могла заметить их и сказать Жене.

Следом за Женей и Димой бегут и уже выхвативший табельный пистолет капитан Дубов, и оперативники, и уже приехавшие по вызову «нужного человека» «бойцы».

Что сейчас начнется? Черного должны задержать? А если у него тоже оружие и он, заметив пистолет в руках милицейского капитана, начнет стрелять?!

Даля поворачивается к Черному спиной. И вместо того, чтобы бежать, быстро опускается на колени, на случай, если капитан Дубов начнет стрелять, чтобы девочка не оказалась на линии огня.

Женя первой из всех добегает до Черного и…

…вместо того, чтобы расцарапать ему лицо, вдруг подходит и… обнимает его.

— Знаю… Поняла, кто вы. Поняла…

— Хотэл увэзти — не смог.

Так они и стоят — маленькая Женя и огромный страшный бородатый Черный.

— Нэ надо, жэнщина. Нэ плачь. Болше нэ приду.

Женя жестом останавливает капитана Дубова с его табельным оружием и бойцов, которых успел подтянуть «нужный человек», собой закрывает Черного.

— Группа захвата сейчас приедет.

Черный кивает.

— Вам лучше уйти.

Страшный человек поворачивается.

— Сейчас лучше уйти. Но…

Черный останавливается.

— …приходите потом.

Черный явно не верит тому, что слышит.

— …приходите потом…

Женя забирает Аню из рук поднявшейся с колен Дали.

— …и вместе решим, дальше как. Как нам всем жить дальше.

И, сглотнув ком в горле, добавляет:

— Аня знает, что родилась в моем сердечке, да, девочка!

Аня касается ладошками Жениной груди, где должно быть сердце.

— И знает, что где-то есть еще сердечко…

— …Седечко, котоое Аню тозе любит!

Смешно лопочет Аня. И, прижавшись к маме, добавляет:

— Не стлашный дядя! Мамочка, дядя не стлашный!

— Это хороший дядя. Он просто долго не знал, что Аня есть. А теперь знает!

Несколько минут спустя, когда все возвращаются в галерею и пафосное открытие, к удивлению многих, все же начинается, Джой рассказывает Дале то, что сама она уже почти поняла.

Несколько лет назад Женя родила Маню. В тот же день в клинике незамужняя девушка с Кавказа родила девочку. Родила и сбежала, оставив ребенка в клинике. Женя девочку забрала, оформила вместе с Маней как близняшек. Поэтому они такие близняшки — одна светленькая, другая темненькая. Но скрывать Женя ничего не стала. С самого детства говорила дочкам, что одна родилась у мамы из животика и из сердечка, а другая только из сердечка. Просто пришла принцесса и подарила Аню маме, и так они нашли друг друга.

«Черный человек», очевидно, родственник девочки, может, отец ребенка или брат биологической матери, который столько лет спустя про роды узнал и брошенного ребенка нашел. И все это время следил он не за Далей, а за Женей с девочками — что на остановке около галереи, когда скрюченная старушка умерла, что здесь в подворотне, что около питерской галереи, когда не бил, а спасал Далю от напавших на нее фанаток мужа. Около дома мужа Черного не было, потому что одна Даля без Жени и Ани его не интересовала, но там, к счастью, ее спас Джой.

Джой зовет Далю к компу в служебной зоне галереи, показывает твит со ссылкой на криминальные новости — «За нападение на жену известного актера Свиридова задержаны фанатки артиста во главе с некой Крошечкой-Хаврошечкой». Так называемый муж успел поднять свои связи в милиции, а Джой всё же отправил капитану Дубову видео, которое чудом успел снять на телефон, пока бежал ее спасать.

С этим тоже разобрались. Останется только с самим так называемым мужем разобраться, но это после. Всё после…

Олень появляется ближе к вечеру.

— Прости, Савелька, пока разрешение на взлет дали, пока долетели!

— Мамина девичья фамилия Савельева, вот он ее со школы Савелькой и называет, — тихо поясняет Джой. — Он на открытие не собирался, специально вылетел, когда мама ему позвонила, помочь попросила.

Прозвище, образованное от его фамилии, Оленеву подходит. Потертый жизнью, но все еще величественный олень! Дима сказал, что еще недавно тот был олигархом, потом что-то случилось, олигархом быть перестал, но и того, что в его бизнес-империи осталось, на много жизней вперед хватит, есть где развернуться.

Олень кому-то указания дает, с кем-то разговаривает, что-то проверить и сразу сообщить требует. И одновременно прислушивается к Дале, которая рассказывает Мане и Ане про картины.

— Жил был художник, который любил свет. И свет тоже его очень любил. И давал свет написать себя на картинах только ему. И звали этого художника…

Слово за слово. Еще слово за слово.

И Далина только что возникшая теория, что в этих работах Ван Хогволса чувствуется другая рука, превращается в сказку. Про Волшебный Свет и Волшебный Мазок другого Художника, который вдруг ложится поверх мазка не Ван Хогволса, а кого-то даже ей, с ее искусствоведческим образованием, неведомого.

Хотела бы она знать наверняка, почему эта картина так не похожа на все, что писал обычный голландский ремесленник от живописи Ван Хогволс? И почему так похоже на другой мазок и другой свет другого художника?

А если это… даже страшно вслух произнести!

Хотя почему бы и нет. Все они в 1654 году, указанном на картине, в нидерландском Делфте жили. И кто знает, что у них там происходило! Кто кому помогал, кто в кого был влюблен и кто за кого писал картины, подписывая их не своим именем?

Слово за слово…

— А ты разбираешься!

Голос Оленева, прислушивавшегося к ее небольшой экскурсии для девочек, возвращает Далю из ее сказки в реальность.

— Искусствовед?

— Непризнанный. Три дня назад курсовую по раннему Вулфу зарубили.

— С этого места подробнее, — требует Оленев. И даже берет Маню на руки. Аня тут же тянет свои ручки к Дале — и ее немедленно на руки нужно взять.

Даля рассказывает свою сумасшедшую теорию, что рисунки с подписью SavVa — это ранние работы Вулфа, написанные им в России еще до его эмиграции, поэтому и найденные здесь, хоть и без надежного провенанса.

— До эмиграции ему лет шестнадцать было? — вскидывает одну бровь Оленев.

— Его биография покрыта тайной. Никаких точных сведений ни в одном из источников. По разным данным, на момент эмиграции ему было от шестнадцати до восемнадцати.

— И уже такие работы?

— Гениальность возраста не спрашивает.

— Логично, — соглашается бывший олигарх.

И будто между делом добавляет:

— Коллекцию мне соберешь?

— Я?!

— Гениальность возраста не спрашивает, — парирует Оленев.

И, набрав побольше воздуха в легкие, со всей наглостью, на которую только способна, исключительно от испуга, Даля выпаливает:

— Соберу!

Восемь часов вечера

Через несколько часов в Берлинской филармонии на Бранбургерштрассе, 22, супруги Саввины второй раз за день встречают Парамонова.

— Не думал, что доклад кадетов может вас интересовать! — удивляется тот. — Молодая дама с интересами в модном бизнеса и муж-художник с явными экономическими способностями, и что же вас сюда привело?

— Есть дела, — односложно отвечает Марианна.

— Понятно, русских тянет к русским, какими бы они ни были, — Парамонов выносит вердикт, далекий от истины.

Краснолицый обрюзгший экс-министр иностранных дел Милюков в этот мартовский вечер собрал полный зал.

— Музыка в разоренной Германии собрать полного филармонического зала не может, — жалуется Парамонов Саввиным, в лицах которых особой заинтересованности происходящим не наблюдается. Жена откровенно скучает, а муж усиленно вертит головой по сторонам, будто высматривает кого-то.

— А бывший русский министр, разругавшийся не только с врагами, но и с ближайшими сподвижниками, — нате, пожалуйста! Тыщи полторы зевак набежало поглядеть, станут ли Милюков с Набоковым друг другу морды бить.

Не стали.

Набоков, напротив, более чем примирительно представляет вчерашнего союзника.

— Милюков и сегодня один из виднейших и авторитетнейших русских политических деятелей! — говорит Владимир Дмитриевич и присаживается в первый ряд президиума слушать, что Павел Николаевич скажет об Америке и России.

Часам к десяти вечера, очевидно витающий где-то там, в американских облаках, Милюков первую часть доклад заканчивает. Объявляют перерыв.

Парамонов поднимается с кресла, приглашает молодых супругов в буфет выпить сельтерской. Марианна с готовностью соглашается, ей происходящее успело наскучить, а в буфете можно попробовать еще раз потенциального совладельца идеей модного дома увлечь. Муж ее Иннокентий говорит, что кое-кого ищет и после их догонит.

…А дальше второй раз за день всем троим кажется, что реальность растворяется и они оказываются внутри какой-то пошлой фильмы.

Не успевает выходящая из зала толпа разделиться на две части — большую, пробирающуюся к выходам, и меньшую, устремившуюся прямо на сцену к трибуне, ручкаться с оратором, — как от этой меньшей кучки отделяется чрезвычайно невысокий человек в дурно сидящем на нем пиджаке и визгливо вопит:

— За царскую семью! За Россию!

Человек выхватывает из кармана пистолет и стреляет вслед Милюкову.

Крик его опережает выстрел, и кто-то из окруживших Милюкова почитателей успевает сбить недавнего предводителя с ног. Милюков на полу, сподвижники падают на него, закрывая своими телами.

К стрелявшему бросается вскочивший со своего места в президиуме Набоков. Всегда гордившийся приобретенной в занятиях английским боксом сноровкой, Владимир Дмитриевич легко хватает стрелявшего за руку и валит на пол, стараясь его обезоружить. На помощь спешит Каминка, но, увидав, что Набоков и один легко справился с покушавшимся, поворачивается к сбитому с ног и набившему шишку Милюкову.

— Трагедия грозит перерасти в фарс! — говорит своим молодым спутникам Парамонов и поворачивается, чтобы идти дальше к выходу из зала.

Но в этот момент интрига этого странного дня делает новый виток. И снова оборачивает фарс в трагедию.

На сцену выскакивает еще один человек. Высокий, лысоватый, вполне еще молодой мужчина спешит отбить своего сообщника, задержанного Набоковым.

Не добежав и до середины сцены, где и завязалась эта внешне почти водевильная куча-мала, этот второй трижды стреляет в Набокова. Владимир Дмитриевич странно дергается. И, не успев ничего сказать, валится на бок. На дорогом пиджаке из темной шерсти расплываются три стремительно темнеющих пятна.

Дальнейшее действие почти невозможно разложить на реплики и действия отдельных персонажей.

Паника.

Толпа.

Крик.

Визг.

Сутолока, среди которой на сцену бросаются и не успевший далеко уйти от своего второго ряда кресел Парамонов, и молодой художник Иннокентий Саввин. Парамонов хватает стрелявшего в Набокова долговязого террориста, который теперь отчаянно, без разбору, палит во все стороны, рискуя убить кого-то еще.

Без всякого английского бокса, вспомнив лишь детские кулачные бои со старшим братом да с приказчиковыми сыновьями Остапкой и Кузькой, не потерявшим силу кулаком Парамонов бьет поворачивающегося в его сторону долговязого в висок. Вторым ударом выбивает из его рук пистолет и заламывает одну руку за спину. Другую руку убийце успевает заломить подобравший с пола пистолет Иннокентий Саввин.

И только когда еще несколько человек наседают на долговязого, молодой художник замечает кровь на собственном пиджаке и не понимает, его ли это кровь? Снова ли на него покушались или он просто испачкался, и на нем теперь кровь кого-то из раненых в этой нелепой пальбе?

Молодой художник склоняется над лежащим на сцене Набоковым, пробует пульс на руке и жутким шепотом произносит:

— Убит!

Четверть часа спустя приезжает жандармерия.

До ее приезда бывшие кадеты и те, кто, как Парамонов, окончательно разошелся с ними на путях-дорогах русской революции, по очереди удерживают террористов. Художника Саввина от этой охранной очереди освобождают как раненого. Кровь на пиджаке оказалась его собственной, пуля навылет пробила левую ладонь, но покинуть филармонию не разрешают даже раненому, велят дожидаться очереди на допрос. Разве что позволяют выйти на улицу, дух перевести.

— Парные метки теперь у нас с тобой! Зеркальные, — грустно шутит Марианна, на правой ладони которой странный след то ли от ножа, то ли от пули. И вдруг начинает рыдать и бить мужа в грудь: — Тебя же убить могли! Убить!

Забыв накинуть пальто, в одном пиджаке, с наспех забинтованной носовыми платками, стремительно набухающими кровью, рукой, молодой художник с женой выходят из громоздкого неуютного здания на крыльцо. Прямо на ступеньках закуривают. Без всякого длинного мундштука молодая женщина раскуривает папиросу и, затянувшись, протягивает мужу.

Видят, как к зданию филармонии подруливает таксомотор, навстречу которому устремляются кадетские лидеры Гессен и Каминка. Из дверцы авто выходят красивая женщина и поразительно похожий на Набокова юноша.

— Август Исаакович! Август Исаакович! — Женщина хватает Каминку за рукав. — Что?! Что случилось? Скажите мне, что случилось?!

Каминка неуклюже разводит руками:

— Что же, Елена Ивановна, всё плохо… Всё очень плохо…

— Всё кончено? — то ли вопрошает, то ли самой себе объясняет Набокова.

Каминка молчит. Молчит и Гессен. Покачивающаяся — вот-вот в обморок упадет — женщина дрожит и, подхваченная сыном, впивается в его руку.

— Как же это, Володя?! Как же это?! — сначала тихо, потом всё громче и громче повторяет она. — Добрый вечер, Савелий! — машинально здоровается с сидящим на ступеньках раненым художником и снова поворачивается к сыну: — Володя, ты понимаешь? — И обратно к художнику: — Савва, а ты что-нибудь понимаешь?! Как же так?!

Набоков-младший машинально, как старому знакомому, протягивает художнику руку и ведет мать в здание.

— Вот тебе и крымская поликсена, — бормочет художник.

— Знакомы с Набоковыми? — удивлен Парамонов. Внешний вид нищего художника не вяжется с кругом знакомых весьма состоятельного кадетского лидера.

— Были. В другой жизни, — отвечает художник Иннокентий Саввин, помогает жене подняться со ступенек и вместе с ней следует за странной процессией по длинному коридору мимо большого зала, где всё произошло.

Дверь в зал приоткрыта. Поваленные стулья превращают филармонический зал в подобие лесного бурелома. Посреди этого бурелома в проеме двери сухая фигура Милюкова. Тело застреленного Набокова еще не успели унести.

— Хочу его видеть! — произносит вдова, но ее не пускают. Проводят дальше по коридору в комнату, где уже полно зеленых мундиров полиции. Младший, а теперь уже и единственный, Владимир Набоков просит стул, чтобы усадить на него мать.

Толпящиеся и нелепо суетящиеся соратники-кадеты приносят очень высокий стул. Елена Ивановна опускается на него. Сидит молча, потом начинает плакать. Навзрыд, перемежая рыдания с идущими откуда-то из глубины горла стонами.

Не прикрытая локоном жилка на ее виске слишком заметно, пугающе резко пульсирует. Будто решает, пульсировать дальше или нет. Остановиться. Прекратить. Прекратить разом муку, которую у этой женщины сил нет терпеть.

Сын прижимается щекой к этой жилке, шепчет несколько слов матери на ухо, и снова отходит к одному из соратников отца. А вдова, пристально глядя перед собой, что-то бормочет. Бормотание ее становится все отчетливее, и художник Саввин разбирает обрывки фраз.

«…заступник мой еси и прибежище мое. Бог мой, и уповаю на него…»

Елена Ивановна словно заговаривает свалившуюся на нее отчаянно-непереносимую, непосильную боль.

«…оружием обыдет тя истина Его…»

Бормочет эта немолодая красивая женщина. Бормочет, глядя куда-то вглубь пространства на то, чего нет ни в этой комнате, ни в этом мире. Бормочет и не видит никого вокруг — ни суетящихся недавних соратников ее убитого мужа, ни Гессена, ни собственного сына, ни художника Иннокентия Саввина, которого она отчего-то зовет Савелием и который пытается ей что-то отдать.

— Владимир Дмитриевич нынче днем купил, — запинаясь, бубнит художник. — Для вас… Из кармана выпало… когда… выстрел… на пол выкатилось… для вас… нынче днем…

Слов художника Саввина Елена Ивановна не слышит. И самого Иннокентия не видит. Не видит и дрожащее в его перевязанной носовыми платками руке кольцо с большим прозрачным желтым камнем, несколькими часами ранее купленное только что убитым Набоковым у писателя Сатина, через несколько минут после той сделки упавшего замертво на пороге «Романишес Кафе»

— Не наше… — качает головой Набокова. — Нет-нет! Это не наше… Нам не надо. Не придет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему… Это не наше, не наше… сохранити тя во всех путях твоих…

Художник Саввин протягивает кольцо вернувшемуся к матери Владимиру, но тот столь же решительно отказывается.

— Не наше.

Саввин, не знает, что делать с роковой покупкой Набокова, которую, как знак случившейся смерти, не желают принимать ни вдова, ни сын.

— Уберите, голубчик! — говорит ему Парамонов. — Вы же от всей этой мистики проклятых колец, надеюсь, далеки! Уберите! С глаз долой! После разберетесь.

После… После…

«После чего?» — думает художник. Подходит к Набокову-младшему, кладет тому в карман кольцо с прозрачным желтым камнем. Кольцо, которое так странно вернулось в его жизнь в другой год, в другой стране. Знать бы, после чего?

Художник Иннокентий Саввин берет за руку жену, собираясь уйти. И слышит, как недавний миллионщик Парамонов их останавливает:

— Спешите? Кажется, нам есть что обсудить.

И в ответ на быстрый взгляд коротко стриженной Марианны добавляет:

— Не модный дом. Это, возможно, позже. Когда запустим гаражи и заправки.

Сочельник.

В этот день с раннего утра в доме всегда пахнет по-особенному. Подарками в детстве Агату не баловали, некому было дарить ей подарки, но рождественские угощения в таверне «Три миноги» готовили всегда, и этот запах праздника и счастья остался в ней с тех самых пор. А теперь и детям ее достался.

Перед Рождеством Агата всегда печёт овальный хлеб с изюмом и начинкой — kerststol и шоколадные бублички — kerstkransjes, которые вешает прямо на Иерихонскую розу, которая и не роза вовсе, но всегда зелена, что в снежной пелене зимы глаз радует.

Эти ароматы с раннего утра будят детей. Да только в этом году ароматы праздника смешиваются с тяжким смрадом, идущим от больного — запах будто въедается в стены дома. И не дает насладиться ароматом праздника сполна. Или ей всё только кажется, и запах нечистот, которые они с Бригиттой выносят из-под больного день за днем, чудится только ей? Как запах лжи, в которой она теперь вынуждена жить.

Агата старается — на рождественский обед должен зайти глава Гильдии Святого Луки Мауриц с членами Правления — проведать больного художника. Только Глава может выправить им холсты и краски по специальной цене «для членов Гильдии». Красок и холстов почти не осталось, а деньги от проданных картин «Ван Хогволса» как сквозь пальцы утекают. Трехэтажный дом в холода топить, двух детей и троих взрослых кормить, да за калекой ухаживать — мази, притирки, лекари. Деньги только получишь, и их уже нет.

Агата старается. Накрывает стол и попутно, под доносящиеся с улицы звуки трубящего рога, рассказывает Анетте про духов Водана.

— Накануне Рождества духи под водительством Водана устраивают свою дикую охоту на неправедников, на всех, кто был нечестив в уходящем году.

— Ой, мамочка! Боюсь! Боюсь! — смешно закрывает ладошками личико Анетта. И тут же, раздвигая указательный и средний пальчики, подглядывает. — А что дальше?

Это в прошлое Рождество она еще малышкой была. Про духов Водана ей тогда муж рассказывал, и девочка заливалась слезами в три ручья. А теперь лукавит, точно уже не боится, но хочет пережить всю историю сполна. Муж эту историю больше не расскажет. Приходится Агате и бублички скручивать, и продолжать.

— А чтобы отвести злых духов от дома, что нужно делать?

— Нужно факелы жечь и можжевельником домик наш окур… окру… окуркивать, — смешно путает слова Анетта.

— Окуривать, — поправляет дочку Агата.

— Окукивать, — еще смешнее коверкает слово уже успевший перепачкаться в муке Йонас. Мальчик только учится говорить, лопочет без разбору, подхватывая словечки за сестрой.

— А в рог трубить будем? — забегает вперед дочка. До традиции, отпугивая злых духов, трубить в рождественский рог, Midwin-terhoorn, Агата сегодня еще не дошла, но Анетта с прошлого года всё помнит.

— И до самого Крещения в рог трубить будут?!

— Будут.

— Прямо с сегодняшнего дня?

— С сегодняшнего, — подтверждает Агата.

У них самих на чердаке в каморке старый рог из ольхового дерева мужниного рода хранится. Но сегодня и без их рога шума на улицах хватит, если к тому времени дочка еще не уснет. А если кто еще и в колодец дунуть надумает, так шума будет больше, чем от колокола на Nieuwe Kerk. В прошлые годы под звуки рога Агата сама будто в девочку превращалась, хотелось бежать на улицу, забыв про почтенный статус супруги члена Гильдии, младенцев на руках и молоко, сочащееся из груди. Но теперь не до рога.

— А в «бобового короля» играть будем? — не унимается дочка.

— Ну какой «бобовый король», Анхен! Важные господа придут. Председатель и члены Гильдии. Твоего отц… больного поздравить. Про нужные для писания картин вещи поговорить, без этих вещей у нас ни заказов, ни денег не будет.

— И что? Важным господам разве не весело в «бобового короля» поиграть? — изумляется Анетта. — А ты им предлагала?

И ведь предлагает же!

Стоит только чинно и солидно Главе Гильдии Маурицу вместе с Ван дер Пулом, Йоханесом и еще каким-то господином, который держится чуть в сторонке в тени, зайти в дом, раскланяться с калекой, который вместо поклонов еле водит рукой — спасибо, что водит, иначе как его за пишущего художника выдавать, — и сесть за стол, как выскочившая из кухни девочка с ходу успевает выпалить:

— Мамочка говорит, что важным господам негоже предлагать в бобового короля поиграть, а я ей не верю! Разве вам не весело? — И дергает Йоханеса за полу его сюртука.

Йоханес полон серьезности, но, глядя на оранжевые отсветы пламени в кудрях девочки, не выдерживает, улыбается.

— Анхен! Кто тебе разрешал к гостям выходить?! — негодует Агата, но обычно строгий и серьезный Ван дер Пул ее останавливает. Поднимает Анетту на руки.

— В бобового короля, говоришь?

Девочка кивает, и рыжие вспышки словно разлетаются от ее волос. В глазах потерявшего в осеннем взрыве дочку художника стоят слезы.

— И то правда! Мы совсем забыли, как это весело. Поможешь взрослым вспомнить?

— Какое ребячество! Мы не намерены задерживаться, — возражает Председатель Мауриц. — Каждого в своем доме на рождественский ужин ждут.

Но Ван дер Пул уже садится к столу, сажая маленькую Анетту на тяжелый деревянный стул рядом.

— Подождут. У кого дом полон и все домашние на месте и в добром здравии, могут и подождать тех, кто в этом году лишился близких. Или здоровья.

Главе Гильдии Маурицу возразить нечего. Йоханес садится рядом с Анеттой с другой стороны. А Маурицу и пришедшему с ними господину, которого Агата где-то видела, но не помнит, где именно, остается сесть напротив, против света, так, что лица их почти не видны.

— Королевой сегодня точно ты, юная госпожа, будешь, — обращается к Анетте Ван дер Пул. — А уж мы — твои вельможи.

Девочка радостно смеется, примеряя бумажную корону, которую Агата ночью раскрашивала остатками желтой и золотой краски. Корона великовата, но дочку это не смущает.

— Если я королева, то кто король?

За окном первый раз трубит рог.

— Началось!

— Началось! — радостно восклицает девочка. И добавляет: — Пусть королем больной будет. Ему же грустно. Пусть королем будет!

И все поворачиваются к большому креслу, в которое Агата с Бригиттой днем с трудом пересадили больного, но подвинули его против света ламп и камина, чтобы лицо оставалось чуть в тени.

— А кто придворным шутом будет? — не унимается Анетта. — А кто Черным Питом?

— Черный Пит, я полагаю, настоящий к такой королеве придет! — говорит Йоханес, которому Агата успела рассказать историю с ночным появлением незнакомца, оставившего след большого сапога около камина, но кроме Анетты и Агаты никто не понимает, о каком Черном Пите речь.

— Всем повторять всё, что делают король и королева! — весело командует девочка, забравшись на стул.

От «короля» толку мало, он рукой почти не шевелит, но маленькая королева раз за разом показывает всё более смешные движения, повелевая своим нежданным придворным всё за ней повторять. То ручки почти в узел переплетет, то ножки скрутит.

— Этого только недоставало! — бурчит Глава Гильдии Мауриц, но, подозрительно поглядывая на пришедшего с ними господина, нехотя повторяет движения вместе со всеми.

— А знает ли королева, что в эту святую ночь животные здесь начинают разговаривать по-человечьи? — подыгрывает Анетте Ван дер Пул.

— Еще скажите, что вода становится бургундским! — продолжает бурчать Глава Гильдии. — Зачем дурить головы детям! Детям уже спать положено!

Да, на столе у них не вино из Бургундии, а здешнее делфтское пиво. Из животных в доме только кошка и щегол, да и тот на своей жердочке молчит.

— Тогда я вместо животных разговаривать могу! — захлебываясь от негодования, что ее могут отправить спать, кричит Анетта. — Волчицей могу! Мне по фамилии разрешается[21].

— И королевой больше не будешь? — спрашивает Ван дер Пул.

— Немножко не буду, потом снова буду! Разве нельзя?

— Можно! В такую ночь всё можно. А девочке с волчьей фамилией побыть немного волчицей можно и подавно.

Хогволс — большой волк. Или волчица. Только рыжих волков не бывает. А Анетта огненно-рыжая, как и мать. Темной масти у них только отец. Был.

Девочка довольная, воет волчицей и тут же требует, чтобы за ней, как за королевой, придворные повторяли.

Воет девочка. Воет Ван дер Пул. Тихо, затем всё громче воет Йоханес. Воет ветер в каминной трубе. И звук далекого рога с улицы подвывает всем в такт. Жутковато для праздника. Гость, которого Агата никак не вспомнит, где видела, ёжится.

— Пожалуй, я пойду. Пора… — привстает со своего стула странный гость, но вой Ван дер Пула переходит в окрик:

— Вам, господин бывший Хранитель складов, придется остаться!

Хранитель складов.

Агата видела его в тот самый день, за несколько часов до взрыва, когда по дороге к новым мастерским рассказывала дочке сказку про хорошую принцессу и плохую королеву, ее портрет, написанный отцом Брауэром, и тройное кольцо с желтым, синим и красными камнями, из которого часть — с синим камнем и сейчас на ее руке. Не по чину, но кольцо это даже в самые голодные недели не продала.

Звук рога сливается со стуком тяжелого молотка входной двери.

— Новый гость как раз вовремя! — заверяет собравшихся Ван дер Пул и останавливает Агату, собравшуюся было пойти открывать. — Йоханес нашего гостя впустит.

Йон встает из-за стола, выходит в прихожую, и вскоре возвращается вместе с портным. Тем самым портным, что выполняет их заказы, точнее, выполнял, когда заказы были, теперь Агате не до обновок. Тем самым портным, что пошил последний парадный кафтан, по обрывкам которого мужа и опознали, откопав из-под обломков.

Портной заходит в дом с большим рогом в руке.

— Прощения прошу! С детьми духов гонял, домой занести не успел.

Портной, весь раскрасневшийся от мороза и долгого дудения в этот большой рог, скидывает полушубок.

— Ситекаас! — изумленно лопочет маленький Йон, которому в честь Рождества разрешили побыть вместе со взрослыми.

— Синтерклаас! — подхватывает Анетта, переводя восторженный взгляд с запорошенного снегом полушубка портного на его большой рог и обратно. — Мамочка! К нам пришел Синтерклаас! Он своим рогом всех духов Водана разогнал! Теперь всё хорошо будет! Теперь всё будет хорошо!

— Что за странности? — не понимает Глава Гильдии Мауриц. — Дальше без меня! Мне давно дома быть пора!

— Придется задержаться! — С одной стороны от него становится Ван дер Пул.

— Тем более, что все уже в сборе! — С другой стороны от Маурица встает Йоханес. — Господин портной, мы вас слушаем. Говорите.

— А что говорить! — Портной потирает замерзшие руки, протягивая их поближе к огню.

Агата подает ему кружку горячего пива.

— Всё, что рассказывали нам давеча, теперь при всех повторите! Сколько в точности таких кафтанов, как для Ван Хогволса, вы сшили в октябре?

— Два.

— Один для самого Хогволса, — Йоханес кивает было в сторону калеки, но быстро останавливается и переводит взгляд на портного. — А второй для кого?

— Так вот же, для господина Главы Гильдии художников. — Теперь приходит очередь портного кивать в сторону Маурица. — Господин Глава Гильдии сказал, что они с господами художниками на новоселье в новых мастерских задумали розыгрыш. И что им нужен в точности такой кафтан, какой себе Ван Хогволс заказал.

— Кафтан из такой дорогой ткани с фламандскими кружевами для розыгрыша? — не понимает Агата. Кафтан, за который муж отдал все деньги за парадный портрет Гильдии лесорубов?

— Я и сам, признаться, не поверил — такая дорогая вещь, чтобы только разыграть, — пришмыгивая носом, поддакивает ей портной. — Но уважаемый человек попросил второй такой же кафтан сшить. Лекала у меня были готовы, я и сшил быстрее первого. И в один день отдал — один господину Ван Хогволсу, второй…

— Да! Кому именно вы отдали второй кафтан? — уточняет Ван дер Пул.

— За вторым кафтаном почему-то Хранитель военных складов Ван Хофф пришел. Сказал, что он за заказом Главы Гильдии художников. Что ему по дороге, он занесет в новые мастерские.

— Когда Хранитель складов за сюртуком пришел? — спрашивает так и оставшийся стоять в дверях, чтобы никто из комнаты не вышел, Йоханес.

— В самый день взрыва утром и забрал, — говорит портной.

Поворачивается в другую сторону и видит неприметного гостя, пришедшего вместе с членами Гильдии художников, который теперь суетливо протискивается ближе к выходу из комнаты.

— Так вот же он! Ван Хофф! Он сам же подтвердит.

Странный гость, оказавшийся бывшим Хранителем военных складов, взорвавшихся в тот страшный день, когда она, Агата, чуть не сошла с ума, разыскивая дочку, когда погибли художники и дочка Ван дер Пула, замирает, словно зависает в воздухе — ни туда, ни обратно.

— Что всё это значит? — не понимает Агата.

— А то и значит, что наступает время истины! — сухо и жестко произносит Ван дер Пул.

И где-то за окнами снова раздается вой рога, видно, не только портной с детьми в эту ночь духов Водана вышел отгонять.

— Потеряв в этом страшном взрыве дочку, я не мог найти себе места. Писал картины взрыва — легче не становилось. И понял, что пока не узнаю, кто виновник, кто этот страшный взрыв устроил, не успокоюсь. И душа моей маленькой Марты упокоиться с миром не сможет.

Голос Ван дер Пула дрожит.

— Спасибо, на помощь другие художники пришли. И главное, Йоханес!

— Мы почти во всем разобрались, — подтверждает Йоханес. — Только с кафтаном Ван Хогволса загвоздка была. Получалось, что Ван Хогволс в новом кафтане оказывался в двух разных местах — в новой мастерской, где его видели все и откуда он вышел за мгновение до взрыва, и около складов, где чуть раньше до взрыва его видели служивые.

— Почти все служители военных складов погибли, — подхватывает Ван дер Пул, — но мы нашли в деревне вверх по реке Схи нескольких раненых. Они нам и рассказали, что мужчина в таком кафтане, с фламандским кружевом на воротнике и манжетах, вошел внутрь складов, пробыл там недолго, а после быстрым шагом ушел в сторону мастерских.

— В сюртуке… — бормочет Агата. — Конечно, в сюртуке! Мы с Анеттой несли обед мужу, встретили господина Главу Гильдии и господина Хранителя военных складов, которые шли в город, а следом со спины увидели мужчину в таком сюртуке. Этот человек минутой ранее разговаривал с мужчинами. Анхен перепутала его с отцом, побежала за ним, а потом вернулась сконфуженная, сказала, что это не папочка.

— Не папочка! — подтверждает девочка. — Это был другой господин.

— Вот! Вы же сами говорите, что мы от складов, э-э-э, от мастерских уходили! — хватается за ее фразу Хранитель военных складов Ван Хофф. И всем своим видом взывает к Главе Гильдии с призывом поддержать его. — При чем же здесь мы?

— Да, встретили, когда мы шли в город! — насупленно подтверждает Глава Гильдии Мауриц. — Из чего следует, что мы склады подорвать не могли! И довольно этой вашей вакханалии! Мне пора домой к рождественскому столу.

— Придется задержаться. — Йоханес и не думает отходить от двери, загораживая выход.

— Взорвать не могли! Вам нужно было, чтобы вас в момент взрыва видели в городе. Да и зачем вам было рисковать! — Ван дер Пул зло усмехается. И кивает на калеку. — Не приведи господь еще в таком виде остаться!

— Рисковать не стали, — снова продолжает Йоханес. — Его наняли.

Протягивает лист бумаги с рисунком Анетты, по памяти нарисовавшей «человека в папочкином кафтане».

— И в кафтан «как у Ван Хогволса» его обрядили, чтобы издали его за художника приняли.

И снова кивает. Теперь указывая на калеку.

Калека говорить по-прежнему не может, но хрипит, усиленно что-то хрипит, задыхаясь от ярости и боли, всеми доступными ему движениями указывая в ту сторону, где стоят Глава Гильдии и бывший Хранитель складов.

— Ни при чем я здесь! Склады взорвались! Беда случилась! На войне как на войне. Но к вам, художникам, никоим боком…

Бывший Хранитель начинает вроде бы спокойно, но к концу каждой фразы срывается на фальцет Хранитель складов. Выбирается из-за стола, пытаясь вдоль камина прошмыгнуть к выходу.

— И во взрыве невиновен. Военная коллегия разбирала! Слишком много в одно место пороха и снарядов свезено было, но то не мое решение! Мне за сохранностью следить было велено! Я и следил! — Еще чуть, и истерить начнет. — А кафтаны ваши и кто в них ходит — это я ни сном ни духом.

Калека в своем кресле что-то хрипит. Чуть подвижной рукой на ноги Хранителя складов Ван Хоффа указывает. И Агата обращает внимание на сапоги гостя. Громоздкие такие сапоги, непропорционально большого размера для такого мелкого человека.

Агата отходит к большому дубовому буфету, достает листок, на который след от сапога, оставшийся на полу пятого декабря, перевела. Протягивает Йоханнесу. Тот вопросительно смотрит, но, быстро сообразив, кивает.

— Вас не затруднит, уважаемый, встать правой ногой на этот лист бумаги?

Кладет лист на пол.

— Зачем встать? — не понимает бывший Хранитель складов. — Куда встать? Что вам всем от меня нужно?! Я вас никого не знаю! Называется, Рождество отпраздновать пригласили!

И снова пытается протиснуться к выходу. Но дверь прикрывает собой Йоханес. А сзади бывшего Хранителя складов подпирает вставший ему за спину Ван дер Пул, медленно подталкивая того встать на нужный листок. Правый сапог прилипает к листку, точь-в точь совпав с обрисованным контуром.

— Так это вы забирались в наш дом пятого декабря и угрожали муж… угрожали больному? — изумляется Агата.

— А как же Черный Пит? — всхлипывает Анетта. — Это же Черный Пит приходил! Конфеты и пеперноты принес и список наших с Йоном подарков забрал, чтобы нам подарить! — Девочка почти ревет. — Как же теперь подарки?

— Будут подарки! — быстро гладит девочку по голове Ван дер Пул. — Настоящий Черный Пит до него прийти успел. Лакомства принес и список забрал. А этот… — кивает на начальника складов, — черный, но не Пит, после на нашу голову свалился.

— Не знаю я никакого Пита! И в доме вашем впервые! Мало ли похожих сапог по всему Делфту и в округе.

— Сапог, может, и не мало. Но не повезло вам, господа! Есть еще один свидетель, — уверенно заявляет Йоханес.

— Калека, что ли? — хмыкает Глава Гильдии Мауриц. — Так он какой месяц слова сказать не может, лишь хрипит! Хотя нас уверяют, что картину за картиной пишет, как подорванный. Или у вас рождественское чудо случилось и онемевший заговорил?

— Не калека, — спокойно отвечает Йоханес. — Но сегодня не без рождественского чуда! Анхен! Что там говорят про чудеса в этот вечер?

— Что вода становится вином, а животные начинают говорить, — отвечает девочка.

Глава Гильдии нарочито громко отхлебывает из стакана.

— Как было пиво, так и осталось. Бургундского не случилось.

— Бургундского, быть может, и не случилось, но говорящая живность в наличии, — отвечает Йоханес и протягивает руку к жердочке со щеглом Карлом.

Щегол переходит к нему на руку, берет орешек из его рук, расщелкивает. И в ответ на тихий посвист Йоханеса начинает говорить… голосом бывшего Хранителя складов.

— …исчезнуть после взрыва… уговор был…

Дальше щегол хрипит хрипами калеки, слов не разобрать. И снова переходит на голос бывшего Хранителя складов.

— …не подох… рвануть, и поминай лихом… теперь что…

Снова из тонкого горлышка птицы доносятся хрипы один в один как из обожжённой глотки калеки. И возвращаются к голосу бывшего Хранителя складов.

— …испанцам пересылать… придушить…

Хрипы калеки из горлышка птицы всё страшнее и страшнее. Еще страшнее, будто в последней агонии. Но…

Нежданно тонкий звонкий голосок.

— Черный Пит!

Не слова живой девочки, сидящей теперь рядом с украшенной Иерихонской розой, а ее голосок из горлышка птицы.

— Черный Пит… Мамочка… был здесь…

Так похоже, что сама Анетта в изумлении.

— Умница, Карл! Столько говорить тебя учила, но ты все молчал! А теперь…

— Щегол запомнил всё, что здесь говорили пятого декабря? — удивленно то ли утверждает, то ли спрашивает Агата.

Йоханес кивает.

— Единственное, могу разочаровать вас, — вступает в разговор Ван дер Пул, забирая птицу с рукава Йоханеса себе на рукав, — это не совсем щегол. Скорее, помесь щегла со скворцом. Или с сойкой. Не важно. Главное, что нужные слова запомнил. И теперь повторил.

Ван дер Пул поворачивается к Главе Гильдии и бывшему Хранителю складов.

— И вина ваша доказана.

— Говорил же, все узнают! Говорил, ничего не получится! — вопит бывший Хранитель складов Ван Хофф, хватая за грудки Главу Гильдии Маурица. Но тот отмахивается от него, как от попавшего на одежду скорпиона.

— Ничего не докажете!

Глава Гильдии признаваться не намерен.

— Мало ли чему научили здесь глупую птицу!

Глава Гильдии дергается было по направлению к выходу.

— Не спешите! — Йоханес стоит в проеме двери и не думает двигаться с места. — Караул уже вызван! В руки правосудия вы еще успеете.

— Это все он! Он!

Услышав про караул, бывший Хранитель складов сдает подельника с потрохами.

— Говорил, художников слишком много развелось! Говорил, картины от переизбытка в цене теряют! Если картин меньше будет, они стоить будут дороже и художники лучше заживут, говорил!

— Так вы о художниках заботиться изволили, господин Глава Гильдии? — зло усмехается Ван дер Пул. — О Фабрициусе и других погибших?

— Даром ему сдались художники! — не умолкает бывший Хранитель складов. — Он на рискованных займах разорился! Дом в залоге у него и все имущество. Даже парадные портреты Гильдии в залоге. Спросите у Марии Тинс, она подтвердит!

Йоханес кивает.

— Мать жены подтвердила.

— Тогда он на удочку испанских шпионов и попался. На взрыв согласился.

Бывшего Хранителя складов будто прорвало, не может остановиться.

— Новые мастерские рядом со складами заставил строить, чтобы разом в одном месте всё и взорвать! Сам картины по дешевке скупал! И художников с переездом торопил — чтобы как можно больше картин в одно место свезти. И там разом всё…

Ван Хофф резко машет рукой, показывая, что именно «разом».

— А сам в новые мастерские переселяться не спешил. Всем говорил, что намерен проследить, как устроятся художники, чтобы членам Гильдии лучшие места достались, а сам он последним въедет, когда все будут довольны. И все картины — свои и скупленные, у себя дома держал. Чтобы, когда картин на рынке не останется, свои задорого продавать!

Бывший Хранитель складов хватает со стола стакан с пивом, залпом выпивает, пролившееся в спешке капает на его сюртук.

— И начал продавать! Да тут ваши, — кивает на Ван дер Пула, — картины со взрывом первым сортом пошли. Да ваш, — и сам не поймет, на калеку или на Агату кивать, — «новый Ван Хогволс» нарасхват. Вот вы расклад ему поломали, цену на его старье сбили.

— Гладко стелешь! А сам от процента с проданных картин отказаться и не подумал, — отвечает Глава Гильдии, в ответ закладывая подельника.

— Согласился. Но я же не думал, что такой взрыв случится. Думал, несколько картин пострадают, и только, — ужом извивается толстенький Ван Хофф и снова указывает на Маурица. — Только не сам он всё придумал. Этот про его долги пронюхал.

Бывший Хранитель складов кивает в сторону калеки.

— И кто же он такой?! — невольно восклицает Агата, разглядывая человека, из-под которого она третий месяц выносит нечистоты.

— Предатель он. От испанцев оставшийся. Все шесть лет независимости после ухода габсбургских войск таился, а потом с Главой Гильдии спелся. Узнал, что тот по уши в долгах, и предложил взорвать всё. Да не рассчитал, видно, раз сам в таком виде. — Ван Хофф то на калеку, то на Главу Гильдии кивает. — Что хрипишь? Ты же с ним в сговор вступил! И меня, честного вояку, облапошили!

— А испанцы обрезанные? — будто про себя спрашивает Агата, не успев устыдиться такого вопроса, заданного в приличном обществе.

Но услышавший ее бывший Хранитель складов отвечает:

— Еврей он, прижившийся в Испании. Весь род его из затаившихся. А после конца тридцатилетней войны шпионом здесь остался. Диверсию задумал. И подельника себе выискивал. Да вот нашел.

В наступившей тишине раздается резкий, пугающий хохот Главы Гильдии.

— Голодать теперь будете! — тычет пальцем в сторону Агаты и детей, которых Бригитта никак не может увести из комнаты. — Картины фальшивого Ван Хогволса кто теперь купит — никто!

Агата с ужасом замирает. Что стоит эта вся страшная правда о взрыве по сравнению с еще более страшной правдой, что дальше их с детьми ждет нищета и голод?

— Нет Ван Хогволса — и картин нет! — не унимается разъяренный глава. — И денег нет! И членства в Гильдии нет!

— Так и председательства вашего нет, — спокойно отзывается Йоханес.

— Какой Гильдии нужен такой председатель? — поддерживает его Ван дер Пул. — Место которому в тюрьме. А вдову погибшего художника Ван Хогволса настоящая Гильдия не оставит. Только вам в ней места не будет.

«…вдову художника…»

«…погибшего художника Ван Хогволса…»

Мужа признают погибшим. Значит, новым его картинам взяться будет неоткуда. Значит, даже если Гильдия возьмет сирот Ван Хогволса на содержание, писать и продавать новые картины возможности больше не будет.

Она больше не сможет писать картины.

Она больше не сможет писать…

В ее глазах ужас, который только Йоханес может понять.

Правосудие теперь случится. Но какое ей дело до правосудия, если она больше не сможет писать?

— Но может быть и иной выход, — в полной тишине произносит Йоханес.

Ван дер Пул поднимает голову, не понимая, о чем это он?

— Смерть маленькой девочки страшна — обращается Йоханес к коллеге. — Но страданиями двух невинных детей ее не искупить. Полностью взять семью на содержание Гильдия не сможет. Если станет известно, что Ван Хогволс мертв, его новых картин больше не будет. Его семье не на что будет жить. Детям нечего будет есть. Не на что учиться. Вряд ли это лучшая память о Марте.

Ван дер Пул долго смотрит в пустоту. Потом машет рукой.

— Делай, что должно. Я свою правду до конца узнал. Мне с ней жить.

— Возможна сделка, — произносит Йоханес. — Всё, что стало известно теперь, остается в стенах этой комнаты. Мы молчим. Вы подаете в отставку. И регулярно даете госпоже Агате деньги на содержание калеки. Она не обязана выхаживать шпиона и предателя за свой счет. И вряд ли стоит уточнять, что вы признаете все картины Ван Хогволса — имеющиеся и которые только будут написаны.

Глава Гильдии Мауриц и бывший Хранитель складов Ван Хофф быстро кивают, соглашаются.

— Мамочка, а на каток пойдем? — спрашивает уставшая от скучных разговоров взрослых Анетта. — Всегда же после рождественского ужина ходят на каток! Или ты снова будешь бояться руку сломать?

И Агата протягивает дочке руку:

— Конечно, пойдем.

И поворачивается к Йоханесу и к Ван дер Пулу.

— Сделки быть не может. Предателей не прощают. Память Марты этого не заслуживает.

— Коллекцию мне соберешь?

— Я?

— Гениальность возраста не спрашивает, — парирует Оленев.

И, набрав побольше воздуха в легкие, со всей наглостью, на которую только способна исключительно от испуга, Даля выпаливает:

— Соберу!

Знай она тогда всё, что на ее голову посыплется после, ни за что бы не согласилась. Или всё же согласилась бы?

Это было десять лет назад. А сейчас…

«Ты сдурела?!» «Ты уволена!» «Ваша карьера закончена!» И признанная подделкой коллекция через пять дней будет уничтожена.

Всё.

Конец!

Как в день, когда зарубили курсовую по раннему Вулфу и мужа застала…

С мужем/не мужем разобрались — она переросла старую обиду, формально развелась, но остались друзьями, посмеялись, что скажи он ей всю правду сразу, могли бы долго так протянуть, пока она кого-нибудь не встретила бы.

Но только теперь ясно, что как безнадежно все ни казалось тогда, но обошлось. Выжила. Даже перешла на новый уровень. Встретила Женю, Джоя, Оленева. Получила невероятное для студентки предложение собирать коллекцию.

И потом в интригах окружения Оленя выжила — придворные интриги, они что при дворе каких-нибудь Габсбургов в XVII веке, что в «ближнем круге» нынешних олигархов, что в какой-нибудь бухгалтерии — всё едино.

В интригах ближнего круга Оленева выжила — потому что не пуганная была. Не знала, что выжить там невозможно. Сожрут. И сожрали бы, если бы знала. Но тогда ей море было по колено, все придворные игры мимо. На совещаниях Оленев задавал вопрос — она отвечала. Когда все, набравши в рот воды, в предынфарктном состоянии молчали, силясь угадать, что шеф услышать хочет, силясь угадать, угодить, она отвечала, не понимая, чего бояться. И ловила на себе такие взгляды: «Идиотка!!! Что она говорит владельцу?!!»

Плюс поток пересудов — спит ли она с владельцем или «чья-то дочь»? Так и читалось в каждом изумленном взгляде, в каждом шепотке за спиной, в каждой сплетне — конечно же, она спит с владельцем, которому скоро полтинник стукнет, а ей на тридцать лет меньше, но даже если спит, что она такого с ним в постели делает, чего не делают другие, если он девятнадцатилетней девчонке доверил собирать коллекцию на миллионы и сотни миллионов долларов?!

Из водоворота бесконечных интриг в ближайшем окружении недавнего олигарха выныривала лишь потому, что не знала, что вынырнуть из этого омута невозможно. Но все остальные из ближайшего окружения владельца знали. И всячески на нее доносили.

Как там Оленев сказал сегодня, ее увольняя? «Мне говорили…»?

Говорили. Не переставая. Доносили. Подставляли.

У нее была защитная грамота — коллекция. Любимая игрушка недавнего олигарха. Собранная ею коллекция. Которая теперь признана фальшивкой.

Защиты больше нет.

В своем «ближнем круге» Оленев неожиданно оказался совсем другим. Ничего от харизматичного, простого, совсем своего Оленя, каким он кажется рядом с Женей. И которого могла полюбить роскошная Лика.

Этот харизматичный, быть может, но…

Этот мог орать на совещаниях так, что мало не казалось. Орать, унижая подчиненных.

Хотелось встать и уйти, чтобы только не слышать, не видеть, не присутствовать, не быть причастной.

Но не уходила. Себе объясняла, что у нее коллекция и эта коллекция того стоит. Но…

Несколько лет назад психолог, к которой Даля всё же дошла на консультацию, как-то разложила все по полочкам. И она поняла — Олень как фигура отца. Классического в отечественной традиции — наорет, но и защитит. Оленем замещала рано потерянного отца.

Все эти десять лет Олень старел, сам того не замечая — если предложение собрать коллекцию ей делал весьма современный, хотя и не молодой по ее тогдашним представлениям, сорокапятилетний мужик, то теперь он старел быстрее своего возраста. Внешне оставаясь вполне красавчиком — ни одного седого волоса в роскошной шевелюре. Но…

Но все ее обиды на Оленя не стоят ничего по сравнению с непреложным фактом — коллекцию уничтожат. Ровно через пять дней.

На мировой рынок она ворвалась такой же непуганой девочкой, как и в окружение бывшего олигарха — еще не ясно, в какой банке пауков больше. Не зная художественных коллекционерских, музейных и прочих раскладов, не разбираясь в бесконечных интригах, тем более не уступающих интригам при дворах королей.

Коллекционеры, маклеры, искусствоведы, галеристы — мир искусств и мир интриг, возведенных в степень искусства. Вхождение в мировую элиту баеров оказалось погружением в бассейн с голодными акулами. Которые ее вот-вот сожрут, уже разинули пасть.

Мир, где все улыбаются друг другу с бокалами «Кристалла» в руках и все готовы всех задушить.

Мир большого искусства, больших денег, непомерно большого эго — и совсем юная девушка двадцати с небольшим лет.

Но и там выжила. Заработала имя. Собрала коллекцию. Чтобы потерять все теперь.

На выставке «Из коллекции Алексея Оленева» в Генте, которая должна была спокойно переехать в Лиссабон и открыться в музее Гульбенкяна, представлены найденные Далей ранние работы Вулфа — и те, что странным образом обнаружились в бабушкиной квартире после ее смерти и за попытку атрибуции которых ей зарубили курсовую на третьем курсе, и новые, найденные ею в Европе и приобретенные для коллекции позже.

Какие-то подписаны SavVa, какие-то кириллицей Ан. Волков — таких автографов Вулфа раньше не встречалось, но Даля уверена, что это точно ранние работы из ставшего позже культовым цикла «Театр тающих теней». Будто позже гений повторял сам себя уже на новом уровне, точно цитируя себя раннего.

Препод тогда не понял, что найденное ею оригинал, самоцитатой которого являются великие работы Вулфа, а не «дешевая копия какого-то бумагомарателя». Больше к нему на пары Даля не ходила. Если препод не видит разницу между бумагомарателем и гением в его зародыше, зачем такой препод нужен?

Она странным образом была абсолютно уверена, что это точно работы Вулфа. Найденные на антресолях в квартире бабушки — у кого теперь спросишь, откуда они взялись, может, кто-то из предков купил когда-то за копейки у юного Вулфа еще до его эмиграции, или иначе как-то к ним попали. Еще совсем незрелые. Но живые. С вулфовской энергией. Завораживающая красота. И сила. И мощь проступают с этих листов.

Волна накрывает старый город, старую жизнь, сметая их с лица земли, но на самой верхней точке волны, как в волшебном зерне, зарождается новая жизнь и новый город, поразительно похожий на Петроград.

Волк в прыжке вонзается в горло зверя, только зверь этот отчего-то в матросской тельняшке.

Ветер разметает листья деревьев, листы бумаги, маленьких девочек, и женские руки силятся поймать, уловить, собрать всё разлетающееся воедино. На пальце кольцо с желтым прозрачным камнем.

Матросы, торговки, блатные с фиксами, проступающие из ниоткуда фигуры и линии. Алые губы, превращающиеся в кровавое солнце на закате. Театр теней. Тающих в этой чужой, непонятной для всех жизни. Водоворот русской революции и Гражданской войны, почти иллюстрации к «Двенадцати» Блока.

Даля была абсолютно уверена, просто знала, что это Вулф — и всё! И доказывала. Уже с применением всех накопленных знаний и новейших технологий — анализ почерка, угла наклона, движения кисти при рисунке, с применением только входящих в моду технологий Big Data всех возможностей нейросетей.

Доказала. Мир ахнул. Выставка открылась с большой помпой! Владельцу Оленеву простили страшное прегрешение, что он русский, и буквально воспевали в каждой рецензии, каждом блоге, каждом репортаже, что он своей коллекцией вернул миру шедевры.

Кроме Вулфа ей удалось атрибутировать портрет королевы Изабеллы Клары Евгении работы фламандца Адриана Брауэра.

И даже замахнуться на невероятное! Портрет рыжеволосой женщины, изображенной около мольберта с кистью и палитрой в руке, а на мольберте явно набросок одной из известных картин Ван Хогволса. За эти годы Даля скупила для коллекции всего Ван Хогволса — благо он не Вермеер, ценится не так высоко. Эта работа считалась «Портретом жены художника» — сунул живописец ей кисти в руки — позируй, домохозяйка, не всё же тебе у котлов и горшков стоять. Но…

Даля подняла архивы — по всем документам и описаниям, после взрыва в Делфте в октябре 1654 года сам Ханс Ван Хогволс был сильно покалечен. Нашла документы Гильдии Святого Луки от ноября того же года о выделении пособия члену Гильдии Ван Хогволсу, пострадавшему при взрыве.

Пособия выделяют на содержание калек.

Нарисовать такое калека не мог.

Изучила всего Ван Хогволса и обнаружила очевидное — ровно в том году, после взрыва пороховых складов, стиль художника резко изменился. В нем возникло что-то совсем иное. Бурное, живое, порой низменное и приземленное, как у Брауэра. И всё чаще даже в этом «новом Хогволсе» проглядывала еще одна рука!

Калека такое рисовать не мог. А женщина с рыжими волосами, его жена, могла. А женщину с рыжими волосами, с кистью и палитрой мог так нарисовать только… Страшно было даже выговорить кто… Еще до всех его великих атрибутированных работ…

Полтора месяца сидения в делфтском, генстком, амстердамском архивах — и Даля нашла документы — жена Ван Хогволса Агата была незаконнорожденной дочерью Брауэра.

Всё сошлось. У нее всё сошлось.

А теперь всё рухнет.

Через пять дней рухнет всё.

Главный эксперт Фабио Жардин заявил, что не верит никому. Разве что сами гении поднимутся из могил и подтвердят подлинность своих работ.

Ей остается только поднять из могил гениев.

За пять дней.

Из ее окровавленного подола на пол падает что-то кроваво-грязное. Привязанное к ней длинной нитью.

— Изыди, лжец коварный, поганый, зачумлённый! Изыди!

Нечто кроваво-грязное на полу корчится. И… издает крик.

— Мальчик, — спокойно говорит недоросль-король, стоящий к ней ближе всех внутри пурпурного круга.

— Мальчик! Видите, пиписька стручком.

За плотно закрытыми дверями королевских покоев слышен страшный грохот.

Ребенок? Она родила ребенка?! Она, престарелая карлица, родила ребенка? Назначенный муж, весной в ярости тыкавший своим хуем во все ее дырки, оставил в ней семя? И она родила сына?

Она! Родила! Сына!

— Столкновение Демона с Божественной высшей силой, — бормочет некогда Толстый Кардинал.

— Мальчик, — совершенно разумным голосом подтверждает Герцогиня, наклонившись к ее окровавленному подолу.

— Исчадие ада! — Вошедший в раж некогда Толстый Кардинал не может остановиться.

— Демоны завлекают чистые души! — вторят ему его служки в пурпуре.

Грохот за дверями королевских покоев нарастает.

— Это не демон. Это ребенок, — подает голос Лора.

И переводит взгляд на Королеву, всё это время раскачивавшуюся в глубоком трансе.

— Мой сын. Не Антихрист. Мальчик.

Королева, все еще из стороны в сторону качаясь, смотрит на Фаворита. Тот качает головой — нет.

Королева смотрит на некогда Толстого Кардинала — тот неподвижен.

Смотрит на Герцога, кивающего трясущимся подбородком — да, да!

Смотрит на всех в этом зале.

И произносит:

— Господь явил нам милость изгнания дьявола.

Смотрит на Карлицу, тянущую руки к своему мальчику, связанному с ней еще не разрезанной пуповиной.

— Дьявол изгнан!

Страшный стук в двери. Будто кто-то снаружи их выламывает.

Лора пробует обтереть мокрое, сморщенное тельце младенца, укутать, укрыть сухим краем подола.

— Господь даровал изгнание дьявола! — не останавливается Королева.

Сердце у Лоры бьется так, что слышно в самом дальнем углу королевских покоев. И она видит, как в отблесках факелов в такт с ее сердцем пульсирует родничок на голове ее сына.

Королева делает взмах рукой. Тычет пальцем в сторону еще связанного пуповиной с Карлицей младенца.

— Душите!

Набирает больше воздуха и издает истошный визг.

— Душите!!!

Обступившее Карлицу со всех сторон пурпурное кольцо сжимается сильнее. Некогда Толстый Кардинал накидывает на корчащегося на полу младенца подушку. И давит что есть мочи…

Давит на подушку, на личико младенца, все еще связанного пуповиной с Лорой…

Давит…

Давит… Сейчас задушит…

Сколько мгновений новорожденный младенец может продержаться без воздуха?

Давит…

И…

…В этот миг выломанные двери со страшным грохотом распахиваются.

На пороге Бастард! С вооруженными воинами и достопочтенными грандами — членами Кортесов.

— Указ его величества Карла Второго! — зачитывает Хуан Хосе.

Его люди уже окружили Марианну и фаворита Валенсуэлу.

— Регентство Королевы-матери остановлено. Власть отныне переходит к помазаннику божьему Карлу Второму. Предатель Фернандо Валенсуэла приговаривается к казни. Вдовствующей Королеве-матери надлежит отбыть в один из монастырей вдали от столицы.

Члены Кортесов кланяются Карлу, с интересом смотрящему за тем, как корчится на полу прижатый подушкой младенец.

— Ваше Величество, подпишите!

И Хуан Хосе протягивает перо недорослю-королю…

— И что было дальше? — спрашивает собеседница, дочитав последнюю главу.

На балконе с видом на океан сидят две женщины — постарше и помоложе. По виду мать и дочка. Та, что постарше, отвечает:

— Регентство отменили. Карл стал королем, но правил Хуан Хосе. Королеву Марианну отправили в монастырь. Фаворита Валенсуэлу приговорили к казни, после казнь заменили на ссылку на Филиппины. Хуан Хосе готовил брак Карла с французской принцессой, его троюродной сестрой.

— Опять сестрой! Ничему жизнь их не учила.

— Не учила. Хотя тогда никто не знал про коэффициент инбридинга.

— Инбридинга? — переспрашивает более молодая.

— Степень оценки кровного родства. Обычный человек в пятом поколении имеет тридцать два различных предка, у Карла II по причине близкородственных браков в роду их было только десять, а все его восемь прадедов и прабабок произошли от Хуаны Безумной. Его коэффициент инбридинга двадцать пять, такой же показатель у детей, родившихся в результате инцеста между братом и сестрой.

— А с Марианной что? Так в монастыре и умерла?

— Нет. Через два года Хуан Хосе внезапно скончался. Карл сам править не мог, и из заточения вернули Марианну. Она не была уже регентшей, но важную роль играла до конца своих дней. Короля женили, но для отцовства он был не пригоден. Род Габсбургов прервался. Конец эпохи.

— А Карлица? Ее ребенка задушили? Или арест королевы его спас?

— Кто знает. Про Карлицу в Википедии ничего не сказано.

— Всё шутишь. Ты же ее придумала, должна знать, что с ней было дальше.

— Должна. Но не знаю. История впустила меня ровно до этого мгновения. А дальше занавес. Или конец фильма. И можно только гадать, бежала ли Карлица вместе с Герцогом, Герцогиней и младенцем из Мадрида, вырос ли ее сын и передал по наследству красное кольцо Изабеллы Клары Евгении? Или ненавидевший Карлицу Хуан Хосе в этом был с Марианной един, и ребенка задушили или умертвили иным способом? Кто знает…

— А Агата?

— Агата… Про Агату ты лучше моего знаешь, ты же мне про нее рассказала. Продавать картины под именем мужа она дальше не могла. Женщин в живописцы тогда не принимали. Так и остались «новым Хогволсом» только те картины, что она успела написать за девять недель после взрыва. И которые дорисовывал и правил Йоханес.

Два часа после полуночи (продолжение)

— И что ты теперь делать будешь?

Йоханес подносит руку к ее волосам, не решаясь прикоснуться.

— Нечего мне делать. Гильдия этого калеку за Ханса признала. Благодаря тебе…

Надо сказать ему спасибо. Но как благодарить за подлог?

— Дальше только картины Ван Хогволса продавать.

Йоханес смотрит на нее.

— Как ты столько картин написала?

— Незаконченные были. У мужа краски утаскивала по чуть-чуть. Старые кисти. Испорченные холсты. И когда он в мастерские уходил, здесь писала. А потом…

Агата пожимает плечами. Ей самой уже хочется, чтобы он коснулся ее лица. Как же ей хочется, чтобы он коснулся.

— …потом голод и холод подгоняли. Пришлось дописать.

— Кто учил?

Йоханес убирает руку, так и не коснувшуюся ее лица, берет свечу, подносит ближе к холсту с наброском картины, которую она собиралась писать этой ночью. Зеркало напротив мольберта. На портрете она сама.

— Отец показывал что-то…

— То-то и вижу непарадность Брауэра.

— После смотрела, как муж тебя учил… Дальше как бог помогал.

Йоханес смотрит на набросок ее автопортрета. Внимательно смотрит. Скажет, что всё это ужасно? За работу покалеченного, почти слепого мужа еще может сойти, но за картину хорошего художника — нет?

Йон снимает свой плащ. Бросает на топчан.

— Бог хорошо тебе помогал. Отвалил дара сполна.

Растирает закоченевшие, пока взбирался по мокрому дереву, руки.

— Только школы тебе не хватает. И за восемь недель всему не научиться.

Смотрит. На нее на портрете. На нее в зеркале. На нее настоящую, живую, стоящую так близко.

— Сядь! Чуть в сторону. Свеча чтобы была напротив.

Берет кисть.

— И что теперь делать? Что теперь делать, Йон?!

Йоханес смешивает краски.

— Пока спокойно сидеть. Только руку чуть поверни, чтобы свет от свечи на кольцо падал. Блик нужен.

— Блик? — не сразу понимает Агата.

— От синего камня кольца, — поясняет Йоханес. — Утро вечера мудренее. Komt tijd, komt raad, всё решится со временем.

Со временем…

Йон ее не выдаст!

Йоханес, с его отличной школой, недаром учился у ее мужа и у Фабрициуса, будет ей помогать. Ее погрешности исправлять. Свои штрихи вносить. А то и почти заново, как теперь, писать.

Будто тяжелый засов отворяется в груди. И можно снова дышать.

Он будет ей помогать!

А ей нужно просто тихо сидеть, можно даже дремать или делать наброски своей картины, пока Йон ее портрет дописывать станет.

Агата смотрит на него, прищуриваясь из-за близко стоящей свечи.

— Только не перепутай!

Поправляет выбившиеся пряди волос рукой, на которой то самое кольцо с синим камнем, которое хорошая принцесса и плохая королева Изабелла Клара Евгения подарила ее отцу Адриану Брауэру, а он отдал ей, Агате Ван Хогволс, а она отдаст своей дочке Анетте, а та своей дочке и дальше.

Да, она готова позировать. Мог же Ханс Ван Хогволс написать портрет жены с этим кольцом с синим камнем. Могла она и сама свой автопортрет закончить.

Но теперь ее портрет допишет Йон. Уже пишет.

«Портрет жены художника».

И почти успокоившись, Агата выдыхает:

— Только, закончив, свою подпись «Йон Вермеер» случайно не поставь!

Но это еще не конец.

Впереди заключительная книга трилогии «Театр тающих теней. Словами гения», в которой вас ждут и новые герои, и встреча с теми, кого вы успели полюбить в первых двух книгах романа. И разгадки всех тайн, оставшихся пока неразгаданными.

А пока хотела бы выразить огромную благодарность моему прекрасному коллеге и другу — замечательному испанскому журналисту Мигелю Басу, который помог сделать так, чтобы испанские главы романа звучали по-испански!

Герой романов Елены Афанасьевой «Ne-bud-duroi.ru», «Знак змеи» и «Колодец в небо».

Ян Ван Мегерен — самый известный фальсификатор картин Вермеера, продававший свои подделки в коллекции нацистских лидеров, в частности Геринга, что после окончания Второй мировой войны грозило ему длительным тюремным заключением. Чтобы избежать обвинения голландских властей в коллаборационизме и в распродаже национального культурного достояния, признался, что все проданные им картины написал сам, и в качестве доказательства написал очередного «Вермеера» прямо в тюремной камере.

«Архив Явленского» — одна из наиболее масштабных афер в мире искусства в ХХ веке, когда в 1998 году на рынке появилось сразу несколько сотен акварелей художника Алексея Явленского.

Жан Шовлен — организатор выставки 2009 года в Туре «Александра Эстер и ее друзья». Выставленные им работы Эстер, Малевича, Кандинского, Ларионова, Лисицкого были признаны Фондом Александры Эстер поддельными.

Героиня романов Елены Афанасьевой «Ne-bud-duroi.ru», «Знак змеи» и «Колодец в небо».

Герой романов Елены Афанасьевой «Ne-bud-duroi.ru», «Знак змеи» и «Колодец в небо».

Ананас по-испански, как и шишка — piña.

Женя Жукова, Джой, Арата, Лика — герои романов Елены Афанасьевой «Ne-bud-duroi.ru», «Знак змеи» и «Колодец в небо».

Героиня романов Елены Афанасьевой «Ne-bud-duroi.ru», «Знак змеи» и «Колодец в небо».

События описаны в романе Елены Афанасьевой «Ne-bud-duroi.ru». М., 2004 г.

Об этом рассказывается в книге Елены Афанасьевой «Ne-bud-duroi.ru». М., 2004 г.

Об этом рассказывается в книге Елены Афанасьевой «Колодец в небо». М., 2005 г.

Один из персонажей романа Елены Афанасьевой «Театр тающих теней. Конец эпохи». М.: Издательство АСТ, 2023.

Не желаете ли?! Недорого! (нем.)

Воды! (нем.)

Или съесть чего-нибудь, хоть хлеба! (нем.)

Совсем он не пьяный! Просто голодный обморок! (нем.)

Это не голод (нем.).

Скончался (нем.).

Это, похоже, какой-то яд (нем.).

Хогволс — искаж. grote wolf (голл.) — большой волк.