Распластанное в бассейне тело напоминает крест.

Женское тело. Лицом вниз.

В бассейне элитного жилого комплекса «Барракуда». На берегу океана в Алгарве. В Португалии.

Где я сняла апартаменты на пару недель. Вырваться из суеты, оставить в покое сыновей, которым летний лагерь под относительным присмотром отца уже интереснее, чем пляжный отдых с мамой, в кои веки провести время с дочкой, которая неожиданно сама вызвалась приехать. И просто писать. В тишине. До сентября и сценарий, и роман нужно сдать…

За пять минут ДО консьержка Мануэла гостеприимно встречает меня около ворот. Запускает мою арендованную машину на аллею апельсиновых деревьев, ведущую к главному входу, рядом с которым на постоянных парковочных местах жильцов этого комплекса одно авто дороже другого. Бедные в «Барракуде» не живут. Мой «Мини Купер» единственный со значками аренды на лобовом стекле. Здешние жильцы ездят на собственных дорогих машинах, между которыми теперь томно прохаживается холеный черный кот с белыми лапками и белым треугольничком вокруг рта.

— Маркус — общий любимец, — комментирует Мануэла, жестом приглашая пройти. — Это наш главный вход. Рядом с бассейном и зоной вилл есть калитка, ведущая к пляжу. От нее вот этот брелок. Иногда заедает, дергайте сильнее.

За три минуты ДО по пути на верхний этаж Мануэла успевает рассказать, что частное жилье в таком роскошном месте на берегу океана возводить запрещено и что разрешение на строительство было дано для пятизвездочного отеля с основным зданием и виллами и якобы под отель все и строилось.

— Поговаривают, что наш хозяин «по смешной цене» продал некоторые апартаменты и виллы «нужным людям», а те помогли решить все проблемы, — с порога выдает местные тайны консьержка. — Так вместо отеля оказался «приват хаус». На оставшиеся апартаменты и виллы сразу выстроилась очередь. И не только португальцев, но и британцев, голландцев, американцев и… разумеется, ваших русских! Но у нас очень строгий отбор жильцов!

Двери лифта открываются на нужном этаже, и говорливая дама жестом предлагает мне пройти вперед, в традиционный для южных строений коридор-галерею, вдоль одной стены которого двери в апартаменты, а вторая стена отсутствует — коридор как открытый балкон.

— На нуворишей разных мастей мы, уж простите, насмотрелись! — не умолкает Мануэла. — Проблем с ними не оберешься! Но с вашими друзьями мы до сих пор лично не знакомы. Только по электронной почте.

— Друзьями? — не понимаю я.

— Друзьями! — подтверждает Мануэла. — Владельцами апартаментов, в которых вы будете жить.

— С владельцами мы не друзья и даже не знакомы. Мне нужно было уехать в тишине поработать, муж увидел интересное предложение об аренде, списались с владельцами, и все сложилось.

— Да, русские у нас не частые гости. Хотя русский oligarkh купил пентхаус — весь Extra Level, почти восемьсот квадратных метров, но за все годы ни разу его самого не видела. Из вашей Москвы не налетаешься, зачем, спрашивается, было покупать?!

Миниатюрная деловитая женщина продолжает мониторить чужие деньги и чужие намерения. И вряд ли стоит ее расстраивать уточнениями, что восемьсот квадратов в общем жилом комплексе для русского олигарха мелковато и что их жилец, скорее, какой-то чиновник или средней руки бизнесмен, и только.

— В блоке «В» на третьем этаже англичане, семья отставного адмирала, на втором голландцы, там же в блоке «А» американка сегодня должна приехать, — не умолкая вводит меня в курс здешней жизни Мануэла.

За две минуты ДО консьержка открывает дверь арендованной мною квартиры, протягивает мне ключ, я машинально прикрепляю его на свою связку с брелоком-волчонком и кладу в карман. Консьержка гостеприимно приглашает войти, попутно инструктируя меня по всем вопросам одновременно: вот вам пульт, открывающий тяжелые металлические ставни, их обычно опускают, когда не живут, но и от солнца тоже можно, а это встроенный пылесос, у которого в наличии только труба с насадкой и длиннющий шланг, а все остальное прячется где-то в недрах умного дома, а на сушилке сэкономили, слива, увы, нет, придется самой сливать этот бачок…

За минуту ДО «мажордомша» распахивает шторы, раздвигает стеклянные двери и решительно заявляет, что я счастливица:

— Приехали ровно в час заката! Кто видел закат в Алгарве, тот считал послание Господа!

С этой тирадой Мануэла выходит на широкий балкон. Обводит рукой всю панораму сочной зелени деревьев, пронзительно-синего океана и невероятного одновременно пурпурного, песочного, иссиня-синего и светлого, почти прозрачного неба. Опускает руку ниже, намереваясь рассказать о прелестях просторного бассейна на первом уровне…

…и истошно кричит.

Похоже, с рассуждениями о посланиях Господа придется повременить. Если это и послание, то весьма неоднозначное.

Подавшись вперед, смотрю, что же так напугало консьержку.

Внизу в четком голубоватом свечении бассейна плавает тело. Лицом вниз. Женское тело. В коктейльном платье. Руки в стороны крестом.

Представить, что кто-то из изрядно выпивших жильцов или гостей «Барракуды» в полной вечерней амуниции нырнул в бассейн и решил на спор задержать дыхание, сложновато. Логичнее предположить, что купальщица мертва.

— Звоните в полицию! — Растерявшуюся Мануэлу приходится трясти за плечи, чтобы привести в себя. — Звоните! И нужно спуститься, посмотреть, вдруг еще чем-то можем помочь.

Пока бежим по длинному коридору-балкону, спускаемся в лифте, идем к бассейну, консьержка лопочет по телефону, что-то объясняя полиции. Кроме Barracuda, mulher и morta[1] ничего не понимаю, но можно догадаться, о чем речь. Мануэла возмущается на родном языке, попутно выдавая комментарии для меня на своем португальском английском.

— Говорят, они не та полиция! Они PSP — Policia де Segurança Pública — «Общественная безопасность полиция», — неуклюже переводит на английский Мануэла, — а на убийство вызывать нужно PJ — Policia Judiciária — судебную полицию. Откуда же нам знать, убийство или сама утонула?! Или еще жива…

Выбегаем к бассейну. Мануэла не выпускает из рук телефона, продолжает ругаться с правильной и неправильной полицией. Приходится мне как есть, в шортах и футболке — купальника на мне нет, только телефон на край бортика положить, по ступенькам спуститься в бассейн. Подплыть к распластанному телу, нащупать вену рядом с бархоткой на шее, зажать ее пальцем. И, повернувшись к Мануэле, покачать головой.

— Morta! — восклицает та, и продолжает лепетать в телефон.

Подплываю к лестнице, выхожу, отжимая волосы, оглядываюсь по сторонам в поисках полотенца. И пока консьержка все еще разговаривает с полицией, объясняя, как быстрее доехать до «Барракуды», издали рассматриваю тело.

— Женщина. Судя по корочкам на локтях, уже не юная. Хотя тело подтянутое.

— Это американка из блока «А». — Мануэла успевает разговаривать и с полицией, и со мной. — Вчера звонила, говорила, что должна прилететь, просила подготовить апартаменты. У нее свой брелок от ворот, DHL ей все ключи отправляла, я не заметила, как она приехала. Может, все ж еще жива?!

Отрицательно качаю головой. И вижу, что началось движение: кто-то из жильцов заметил произошедшее со своих балконов, машут руками, кричат, о чем-то спрашивают Мануэлу, на что та отвечает понятным мне словом morta. Кто-то уже на лестнице — пролеты двух открытых лестниц между тремя блоками жилого комплекса просматриваются насквозь, по ним уже бегут люди. Аншлаг этому печальному представлению обеспечен.

— Собиралась на свидание, ждала кого-то, кто за ней заедет. — Продолжаю свои наблюдения. — Жила одна. Недавно начался остеохондроз. Полотенца поблизости не найдется?

— Откуда знаете?! — удивляется Мануэла и семенит к окошку своей будки консьержки за полотенцем.

— Детективы давно пишу. Наблюдать научилась, — отвечаю, пытаясь хоть как-то отжать края шорт и футболки.

Мануэле мои детективы ничего не объясняют. Возвращается с полотенцем в руках, в таком же недоумении, как прежде.

Приходится объяснять:

— Платье на ней коктейльное, не дешевое. Шпильки. Ближайшие заведения, как я успела заметить по дороге сюда, недорогие, в таком платье, еще и с бархоткой с органзой, в них не пойдешь, overdressed получится, и на таких каблуках пешком не доцокаешь. Арендованных машин на стоянке, кроме моей, нет. Если вы говорите, что она только-только приехала из Америки, то вряд ли успела купить машину, а в аренду не брала. Значит, доехала на такси и ждала, что за ней кто-то заедет и повезет в более пафосное место. Винтажная бархотка на шее — явно не на рядовую встречу собиралась.

Вытираю протянутым Мануэлой полотенцем руки, подбираю свой телефон с края бассейна, подхожу ближе, делаю несколько фото на всякий случай.

— А остеохондроз? И что жила одна? — хлопает глазами консьержка, не понимая, как такие выводы можно сделать от одного вида спины.

— Платье с молнией сзади. Всегда застегивала молнию сама, некого было попросить, привыкла. Но сейчас до конца не застегнула. Видите, верхний край молнии болтается — рука не дотянулась. Левой снизу протянула язычок застежки сколько могла, дальше нужно было сверху перехватить правой рукой и застегнуть до конца, но правая не дотянулась. Вывод — или рука повреждена, но ни повязок, ни следов на руке не видно, или, что скорее, остеохондроз. Началось это недавно, иначе она бы придумала, как застегивать, или перестала покупать вещи с такими молниями сзади. А так как раньше справлялась, не заметила, что не дотянула до конца, а посмотреть на нее и помочь было некому — значит, была одна.

— Точно, она одна должна была приехать. Отца позже ждала, завтра-послезавтра, — подтверждает Мануэла.

Но я уже не слышу консьержку. Увеличив фото на телефоне, невольно машу головой — быть такого не может!

Пробую еще увеличить, не получается. И, едва успев отжать на себе одежду, снова иду к лестнице, оставляю телефон, спускаюсь в бассейн. Подплываю к мертвой женщине с другой стороны в попытке ближе рассмотреть ее руку.

И едва не захлебываюсь. Глотаю воду, судорожно гребу руками, чтобы удержаться на поверхности. Выплываю на мелкую часть. Откашливаюсь. Поворачиваюсь снова, не в силах поверить своим глазам.

Так не бывает.

На правой руке у мертвой женщины кольцо. Старинное. С особой вязью и кроваво-красным камнем.

Кольцо, которое я видела много лет назад.

На женщине из моего далекого прошлого.

— Говорите, она американка? — спрашиваю Мануэлу, снова выходя из бассейна.

Консьержка часто-часто кивает.

— По телефону она сказала, что из Америки должна прилететь.

На непонятном никому здесь русском бормочу:

— Так не бывает!

Уже отовсюду бегут люди. Кричат! На всех языках. Требуют немедленно достать несчастную из воды и откачивать.

Пытаюсь остановить соседей погибшей, сказать, что женщина мертва и трогать тело нельзя, нужно все оставить как есть до приезда полиции. Но слушать меня не хотят.

Красивый подтянутый мужчина, по виду слегка за сорок, прыгает в воду, подталкивает тело к бортику, где его принимает старичок с кривоватым носом, похожий на постаревшего мистера Бина. Около бортика суетятся дама в летах с внушительным бюстом, едва прикрытым намокающим парео, и темнокожая женщина моих лет.

Пожилой мужчина с отличной, скорее, армейской выправкой на хорошем британском английском говорит, что откачивать бесполезно. Но его не слушают, как и меня.

Тело переворачивают. Стараюсь не смотреть, но все же не могу отвести взгляда от некогда знакомого, разумеется, постаревшего за столько лет лица. Интересно, я так же постарела? И если бы это она увидела меня, то первым делом тоже подумала бы, что годы никого не щадят?

Дама с внушительным бюстом неуклюже и суетливо пытается делать искусственное дыхание рот в рот, но собственный бюст не дает ей дотянуться до рта потерпевшей. «Мистер Бин», похоже, говорит ей на португальском, что это бесполезно, но дама машет руками, отгоняя его и темнокожую женщину, мол, не мешайте. Выбравшийся из бассейна красивый мужчина отодвигает даму в парео, начинает делать искусственное дыхание сам, командуя, чтобы теперь уже темнокожая дама делала массаж сердца в такт с ним.

— Um — Dois — Três! Um — Dois — Três! Um — Dois…

Еще через несколько минут все же обреченно разводят руками. Все мокрые, все растерянные.

А я все это время, как зависшая на ноутбуке программа, смотрю на кольцо с кроваво-красным камнем на руке мертвой, не в силах пошевелиться. И поверить, что Так Бывает.

Что это она.

Женщина, которая сломала мне жизнь.

Morta.

Двенадцать минут до конца основного времени.

Челка прилипла ко лбу. И тошнота подошла к горлу. В такой-то духоте.

— Белая как смерть! — Второй режиссер повернулся в ее сторону. Странно, что ее кто-то сейчас заметил. — Еще двенадцать минут. Шансы есть!

— Конечно есть. Мутит меня как-то.

— Нервы. Какой день подряд без обеда. Кофе, кофе, сигареты, кофе.

В аппаратную набились все, кто только может. Разгоряченные, мокрые, потные, почти как парни на поле. Взглядами, молитвами и криками завораживая мониторы, на которые идет прямой сигнал из Лондона.

— Двенадцать минут до конца основного времени исторического матча, первого в истории нашей национальной сборной матча за медали чемпионата мира по футболу. Наши парни уже сделали невозможное, во что до начала чемпионата не верил никто, — дошли до полуфинала! И вот теперь бьются за бронзовые медали!

Вновь и вновь повторяет комментатор. И то же самое одними губами повторяет ее муж, дежурящий здесь, в студии, на случай обрыва связи с Уэмбли.

— Сборная Португалии — сборная Советского Союза. Счет по-прежнему один — один. Эйсебио на двенадцатой минуте с пенальти открыл счет… один — ноль.

Можно подумать, кто-то сейчас этого не знает!

— Эдуард Малофеев на сорок второй минуте сравнял… Двенадцать минут. Двенадцать минут!

Будто в целой стране сейчас найдется человек, который не знает, какой счет и сколько минут осталось. Даже мама, которой она звонила незадолго до перерыва спросить, уснули ли малышки, бросила трубку, закричав, что «нам чуть не забили». Называется, купили маме телевизор, чтобы на зятя смотрела и меньше на него ругалась!

Страна с восхитительным наслаждением сходит с ума.

Она и сама окунулась бы в это волшебное помешательство, если бы от духоты ее так не мутило. И если хоть кто-то, кроме нее, в этой насквозь прокуренной аппаратной мог бы трезво соображать, то понял бы, что после этих двенадцати минут, нет, уже одиннадцати минут, им придется выйти в эфир. И кроме футбола не забыть про ситуацию в Анголе и про заявление, только что переданное «сверху». И что этот выпуск новостей нужно готовить прямо сейчас. В духоте, тошноте и помешательстве.

Мужу придется что-то говорить в прямом эфире, а не просто кричать «Гооооол!». И текст для этого выпуска должен кто-то написать, потом показать такому же сходящему с ума главному редактору, завизировать у службиста, в котором и то проснулись человеческие реакции — и он прибежал из своего дальнего кабинета в аппаратную вместе со всеми смотреть трансляцию. Пиджак снял, но его толстый синий карандаш для вычеркивания недопустимого торчит из нагрудного кармана прилипшей — как у всех — от пота рубашки, того и гляди начнет на рубашке оставлять визы: «Сократить! Убрать! Не позволять!»

Хорошо еще, что никуда не придется бежать с текстом, все здесь! А еще бы переписать текст на большие листы бумаги, чтобы потом стоять за камерой и держать эти листы, муж в таком состоянии точно не сможет читать по эфирной папке. Но на переписывание времени нет, написать бы и завизировать успеть!

Секундомер бежит.

Десять минут.

Тошнота волнами, как атаки на наши ворота. Вся надежда на дополнительное время. Но перед дополнительным временем будет перерыв, и новости должны выйти в эфир через эти несколько минут. И это могут быть три совершенно разных выпуска. Но все три — и победный, и траурный, и нейтральный — должны быть готовы за эти десять минут.

Что мужу придется сегодня выходить в эфир одному, без партнерши, стало понятно еще до начала матча, когда главный редактор выгнал из студии их главную телезвезду. Мужу до ее популярности еще жить и жить, но сегодня главный ее выгнал. Увидел, с какими капризами их великая звезда выбирает наряд.

В капризах звезды перед эфиром не было ничего особенного. Вешалки с одеждой, летающие по гримерке и по студии, крики на парикмахершу и костюмершу — не то принесли, не так причесали, — все как обычно.

— В белом выйду, если выиграем, в красном — если проиграем, по телевизору будет смотреться вполне траурно…

И нельзя сказать, чтобы звезда была не права. Полтора часа назад перед матчем на мониторах прямой трансляции уже шла картинка разминки с Уэмбли, и красная форма советской сборной, конечно, казалась черной. И только на одном ближнем к ней небольшом экране тестового цветного вещания черное превращалось в алое, пульсировало и било по глазам, добавляя головокружения.

Кажется, их звезда была единственной в целой стране, кого ее внешний вид интересовал больше, чем исход матча. Но главный редактор, обычно боящийся лишнее слово звезде сказать, в этот раз на нее заорал:

— Ты не в кадре! Только не сегодня!

И, глядя на изумленно открытый рот звезды, из которого еще не успел вырваться визг, быстро пробормотал:

— Женщина на корабле к беде! Закон мореплавателей. На футболе тем более! Только не сегодня.

И исчез. Визги звезды, обычно слышные всем, на этот раз достались одной костюмерше, оставляющей следы красной помады на выкуренных едва ли наполовину сигаретах. Не до звезды всем сегодня.

— Девять минут до конца основного времени, если главный арбитр англичанин Кен Дагналл не добавит еще несколько минут…

Стук ее пишущей машинки в таком шуме не слышит никто. Текст на победу. Нейтральный текст для перерыва перед дополнительным временем. Текст на поражение. Она одна сейчас соображает, что на поражение тоже нужен текст?! Как он был нужен два дня назад, когда они проиграли в полуфинале, сам выход в который страна воспринимала как чудо.

— Эйсебио! Невероятный Эйсебио, имеющий все шансы стать лучшим бомбардиром этого чемпионата, рвется к воротам сборной Советского Союза, но Лев Яшин блистательно играет на выходе. И немедленно возвращает мяч в игру…

«Исторический матч национальной сборной, Команды нашего сердца!» — печатает она. Проиграют они или выиграют, они уже команда нашего сердца.

На экране монитора болельщики на трибуне Уэмбли. Толпы орущих британцев, хотя им-то что орать, они уже в финале. Наших почти не видно, откуда им там быть, в Лондоне. Хотя комментатор говорит про такую важную для команды поддержку наших болельщиков, пусть их так немного на трибунах.

— И этот там?! — подает голос службист. Кто это нашего соглядатая так удивил?!

Поднимает голову. На экране крупным планом болельщик с нашим флагом в левой руке, а на указательном пальце нет одной фаланги. Кричит, нет, орет так, что вены на шее вздулись. Щека расцарапана. И глаза сумасшедшие. А кто в эту минуту нормален!

Рядом с ним еще один наш болельщик. Помельче, тоже с флагом. Но этот нормальный даже слишком для такого матча. Ничего не выражающий взгляд. Как амеба, которую в школе изучали.

В диком шуме в аппаратной кто-то еще умудряется услышать телефонный звонок. Директора и здесь нашли. Но никто вокруг даже и не думает почтительно умолкнуть, пока начальник разговаривает с кем-то очень важным — с неважным секретарь бы не соединила, директора во время такого матча беспокоить не стала. Да и сам директор у аппарата вытягивается по струнке. Тараторит. Мешает ей печатать и следить за матчем одновременно.

— Нет… Нет… Не мы. Международная трансляция… Сигнал формирует съемочная бригада ФИФА. Мы только получаем отдельно картинку, отдельно звуковую дорожку от нашего комментатора. Есть не акцентировать внимание! Слушаю! Слушаю! Будет сделано!

За двадцать секунд разговора рубашку директора можно выжимать. Прилипла к спине.

— Канал связи с нашим комментатором у кого?! Передайте, не акцентировать внимание на наших болельщиках! Категорически!

Уже и за болельщиков директору досталось?! С болельщиками-то что не так?! Поддерживают как могут.

Восемь минут.

Два дня назад за такие же восемь минут после забитого пенальти родилась надежда! Еще чуть, и сравняют, а там дополнительное время, серия пенальти и… Позавчера секунда за секундой надежда таяла. Мужчины в аппаратной, почти забывшие про кофе и сигареты, на глазах серели. И зверели.

— Кретинка! — Муж швырнул протянутые ему страницы текста для эфира, который она писала, пока все только «болели». С трудом в этом дыму дышала, боролась с горечью в горле от тошноты и горечью от подступавшего поражения, но печатала текст для эфирной папки. — Чтобы я читал это?! МЫ проиграли! Дура!

Что возьмешь с мужчины, когда сборная страны потеряла шанс на, возможно, единственный в его жизни Финал Чемпионата Мира, а ему сразу после этого надо выходить в эфир и что-то говорить всей стране.

Но вышел же. Несчастный. Красивый. Прочел все, что она написала. Многие сочли, что это было достойно. И только мама конечно же сказала, что от такого зятя одни несчастья!

— Витает, как коршун над бедой.

Она сейчас одна женщина в аппаратной, полной мужчин. Похоже, за женщину ее здесь никто не считает, звезду выгнали, а ее не заметили. Сочувствуют мужу — такой популярный, зрительницы сходят с ума, под дверями телецентра дежурят, мог бы и получше себе кого-то найти, чем это безликое, плохо одетое, растрепанное существо. Или она себе все придумывает?

Пять минут.

— Не наши прокололись. Сигнал идет из Лондона, формируют организаторы. Они просто болельщика показали, безо всякой задней мысли.

За пять минут до конца матча человек в штатском кладет трубку, поворачивается к старшему коллеге, который маятником раскачивается около телевизора.

В здании одной из самых пугающих и закрытых спецслужб мира сегодня тоже смотрят футбол. Но профессиональной хватки не теряют.

— Просто болельщика?! Показали?! С ума все посходили?!

Человек-маятник пятерней треплет волосы, частички перхоти падают на ворот рубашки, пиджак он давно снял.

— Как он на стадион попал?! Куда же ты бьешь, мазила!!! Он когда о выполнении доложил?

— Вчера, двадцать седьмого июля, в восемнадцать двадцать четыре прошел условный звонок «Выполнено». Он эффективный профессионал, сами знаете.

— По плану операции этот «эффективный профессионал» когда должен был вылететь из Лондона?

— Ночным рейсом в день выполнения задания.

— Почему же сегодня весь мир видит нашего секретного агента в Лондоне?! Крупным планом?! Да еще и с нашим флагом в руках?

— Футбол, наверное, хотел посмотреть… А кто не хочет…

— Четыре минуты до конца основного времени в матче сборных Португалии и Советского Союза. Ничья. Один — один, — несется из телевизора.

Четыре минуты.

Живот свело, как от схваток во время родов. Еще чуть-чуть. Сейчас текст допишет, свисток раздастся, эфир начнется, эфир закончится, дополнительное время стартует, и можно будет убежать в туалет.

Она, конечно, не звезда. Без нарядов от лучших портных города, без шпилек и манто. После родов так и не пришла в прежнее состояние. Мать говорит, живот теперь останется навсегда, как у самой матери остался. И у бабушки. У них в роду у всех так — девочками они стройные и хрупкие, а после родов разносит. Ее не то чтобы разнесло, вроде такая же стройная, живот даже уходить стал, но не суждено…

Мать ее волнений по поводу веса не понимает: не все же ей быть голодной тощей пигалицей без форм — и взгляд остановить не на чем. Но, слава богу, теперь она замужняя дама. Повезло! Такая серая мышь, и подцепила видного мужчину, даром что мать его не любит, но что зять мужчина видный, признает. Теперь-то что переживать. Рожай себе, а не сиди днями на работе. Муж на то и муж, куда он денется!

Муж делает карьеру стремительно. Несколько лет назад они вместе оказались на телевидении на практике от университета. Она как лучшая студентка курса, он — просто как он. Главный парень на потоке. Красавец. Все всегда знали — ему дорога на телевидение! А тексты для мужа она пишет лучше, чем он. С первого его тракта, когда стало понятно, что написанное им самим ни один нормальный человек произнести не в силах. У него тогда паника началась — такой шанс, такой шанс, а он выговорить ничего не может, на каждом слове сбивается. Она села за печатную машинку, за три минуты набрала текст, встала за камеру, показывая крупно написанные сложные слова с проставленными правильными ударениями. И все получилось.

Господи! Хоть бы нам не забили за эти четыре минуты!

Мужу нужно быть уже в студии. Но даже напоминать ему сейчас страшно — заорет же. Пусть кто-то другой напоминает, если еще помнит о чем-то, кроме этих четырех минут. Но кто-то же включил лампы в студии — на первом мониторе видно, что студия уже освещена. Ведущему пора на свое место.

Три минуты.

Никто не напоминает. Муж потный, волосы взмокли, дай бог гримерше успеть хоть чуть расчесать и лаком залить. Взмокшую на спине рубашку переодевать уже некогда, но под пиджаком ее видно не будет.

Выдернула нейтральный вариант текста из печатной машинки. Повернулась к главному редактору — визировать будете? Отмахнулся. Быстро подсунула службисту. Надо же — читает, даже в такой ситуации читает, не пропуская ни слова!

Абзац. Другой. Третий… Пошла атака на наши ворота. Поднял глаза и опять опустил в текст. Читает. Но за ней исправлять ничего не надо. Она знает, что писать и чего не писать.

Жестом показала главреду на монитор с кадром пустой студии и на часы. Главред опомнился. Кричит громче комментатора в трансляции:

— В студию! Ведущий! В студию быстро! Где пиджак? Пиджак ему скорее. И текст! Где текст?

Выхватывает текст у службиста, который спешит шлепнуть разрешительную печать — не забыл не только синий карандаш, но и печать в аппаратную захватить. Текст в папку, папку в руки мужу. Нейтральный вариант про дополнительное время и продолжение борьбы за бронзовые медали…

Две минуты.

Муж кубарем слетает по лестнице из аппаратной в студию. Она с пиджаком в руках за ним.

— Трансляцию на монитор дайте! — кричит муж.

Как же две минуты не досмотреть!

Муж падает в кресло, никак не попадая левой рукой в рукав пиджака. Гримерша, она же костюмерша, в студию еще не добежала, а виновата конечно же она, жена, не так пиджак держит.

Картинка с Уэмбли на боковом мониторе. Эйсебио начинает последнюю в основное время атаку.

Минута.

Костюмерша, она же гримерша, отчаянно пудрит мужу мокрый лоб. Не глядя. Все глаза на монитор с трансляцией.

— Эйсебио. Пас Марио Коллуна. Снова Эйсебио! Команда Глорио Отто атакует!

— Вставить! Вставить им за Анголу, за Мозамбик! — кричит сбежавший со своего места осветитель!

— Восемьдесят девятая минута основного времени. Фешта приближается к воротам Льва Яшина! Эйсебио! Не дают ударить.

Сигаретка в зубах гримерши впервые прогорает больше, чем наполовину, пепел падает на эфирный стол. Успеть бы сдуть.

— Фешта! Пас на Жозе Аугушто Торриша… Гоооооооол!!!

— Гоооооол! Тооооориш!

Студия, в которой к монитору сбежались все, кто вынужден работать в такую минуту, набитая битком аппаратная, вся улица, весь город, вся страна, и все метрополии в долю секунды вскакивают! Как не вскочить!

Гол! 2:1.

Они бронзовые призеры! Португалия впервые выигрывает бронзу!

Оператор обхватил ее и кружит! Главред скачет, как первоклассник! Костюмерша висит на груди у мужа, пачкая своей красной помадой и сигаретным пеплом его эфирный пиджак — не прожгла бы! Муж выуживает из потайного кармана фляжку — откуда взял, перед матчем проверяла, а сейчас, когда пиджак несла, прощупать успела! — и залпом делает несколько больших глотков за победу!

— Сына моего будут звать Жозе Аугушто!!! Жозе Аугушто! В честь Торриша! — пятерней растрепывает только что причесанные волосы муж.

И только она, выбравшись из рук оператора, бежит обратно наверх в аппаратную, чтобы успеть за две минуты добавленного времени заменить нейтральный текст на победный, снова получить разрешительную печать службиста, распечатать для эфирной папки и положить ее на стол перед мужем.

Бежит, чтобы вдруг оступиться на крутой лестнице, покатиться по ступенькам, падая, почувствовать резкую боль, будто что-то внизу живота надорвалось.

И еще до того, как потерять сознание, понять, что бронза чемпионата мира по футболу стоит ей сына. И Жозе Аугушто родиться не суждено.

На выходе со стадиона образовывается давка. Толпа поперла, кто-то упал, кто-то на кого-то наступил, крики, свистки, ор… Сектор быстро отсекают живым щитом конных полицейских, а перед ним отрядом подготовленных бойцов, обученных сдерживать толпу. Лошади, перетаптываясь, ржут.

Человек с расцарапанной щекой, которого только что показали на весь мир с португальским флагом в левой руке (без одной фаланги указательного пальца), выходит со стадиона молча.

Проорав на крещендо последние минуты матча, на победном ударе Торриша он сорвал голос. Но в давку не попал. Он же счастливчик! Ему всегда везет. Их места с коллегой Тиензу были в середине восточной трибуны с двумя выходами. Коллега зачем-то суетливо пошел налево. И застрял. В том проходе и началась давка. А он спокойно свернул флаг, вытер им вспотевший лоб, повернул направо и через несколько минут уже вышел за ограждения из лошадиных хвостов и привязанных к задницам воняющих мешочков.

Оглянувшись, он быстрым шагом пошел в сторону от основной толпы, которую еще долго как стадо баранов будут гнать до следующих станций метро сквозь ряды полицейских «во избежание беспорядков», как будто беспорядков, если они реальные, можно избежать.

Теперь он шел, настроившись на долгую дорогу, радуясь, что сегодняшняя игра еще раз подтвердила — он счастливчик. Это он принес своей команде победу.

Ему всегда везет. В самый последний момент, на краю пропасти жизнь всегда выбрасывает ему флеш-рояль.

Позавчера бы тоже повезло, вышла бы его команда в финал, если бы за восемь минут до конца матча его не вывели со стадиона. Выволокли, идти он не хотел, волоком тащили, в единой куче с давним знакомым, с которым лет пятнадцать назад вели здесь всякие дела. Дела вели, накануне даже встретились, в пабе выпили и решили вместе на футбол идти. Но не учли, что один из них португалец, а другой брит и что за выход в финал играет Португалия с Британией.

И ему опять везло — полуфинальный матч с англичанами должен был пройти в Ливерпуле, куда он доехать не успевал, но вдруг матч чудом перенесли в Лондон, и он успел с рук купить два билета! И если бы не этот брит, его удача передалась бы и сборной! Уже начала передаваться! Эйсебио с пенальти сократил разрыв в счете, еще чуть… Но ближе к концу второго тайма при ничейном счете они с так называемым приятелем уже молотили друг друга насмерть. Вот их и выволокли со стадиона, а вместе с ним и удачу его сборной.

Непрофессионально? Возможно! Но такой футбол, который еще и совпал с его заданием в Лондоне, бывает раз в жизни!

Сегодня он умнее. Британским фанатам сегодня все равно. Красные Советы или его верная салазаристская Португалия для этих чопорных себе на уме говнюков одно и то же! А он ради этого и летел в Лондон — те, кто отправлял его, думают, что ради другого дела, но он летел ради футбола.

Сегодня он все рассчитал, никуда не лез, на провокации не реагировал. Делал вид, что не понимает, что кричат эти гребаные бритиши, хотя каждая кричалка в адрес португальцев больно резала по сердцу. Но он терпел. Ради своей удачи, которую должен был передать своей команде. И передал!

Теперь может спокойно идти вдоль железной дороги, не обращая внимания на унылые улицы и дома. Он не был в Лондоне целых четырнадцать лет, но здесь ничего не изменилось. По крайней мере, в этих окраинных районах. Все такие же серые, сливающиеся с туманом длинные двухэтажные дома с узкими входами.

В Лондон не по своей воле он попал больше двадцати лет назад, в самом начале войны. Войны, на которую смотрел другими глазами, нежели все эти исходящие патриотическим психозом островитяне. Пайки́ они ввели! За продуктами очередь. В очереди никого не обойти — смотрят, как на душевнобольного, не принято, видите ли, у них без очереди. Ни хлеба, ни мяса нормально ни купить, ни продать. Газеты захлебываются от восторга — принцессы Елизавета и Маргарет служат в армии! Королевскую семью угостили окороком, но королева отправила его в госпиталь, заявив, что в такое трудное для страны время королевская семья вместе с народом и так же получает положенные по пайкам продукты. Положение обязывает… И все вокруг, включая его тестя, кипятком ссут от счастья — королевская семья с ними… Было бы с кем там быть.

В дом тестя, точнее, в его мясную лавку, он попал с голодухи. В Лондон его отправили и задание дали, а деньгами не снабдили. Но выбирать в его положении не приходилось. А голодать и мерзнуть он не привык.

Лондон невзлюбил. Холодно. Туман. Зимой хоть на улицу греться выходи, все внутри промерзает насквозь. В Португалии в холодные зимы, говорят, тоже промерзает, но ему, опять-таки, везло. В материковой Португалии он, считай, и не жил, а в Португальской Индии, на Гоа, где он вырос, всегда тепло. Это англичане в своей Вест-Индии жаловались, что им жарко, что влажность, климат тяжелый. Поэтому они со своей Индией ничего сделать и не смогли! То ли дело португальцы — прирожденные колонизаторы для таких стран!

Лондон ему не родной. Прожил здесь десять лет, дважды женился, завел детей, много чего в этом городе повидал, а уехал и забыл. Как ничего и не было. Даже не вспоминал. А их желтый дом на Гоа, со скрипучим рассыхающимся шкафом, большим вентилятором на потолке с лопастями, как крылья у стрекозы и белыми чуть колышущимися москитными сетками над кроватями, в хмари и холоде лондонских окраин приходил ему на память очень часто. Гораздо чаще, чем до или после Лондона. Но сам Лондон никогда. Ни первую свадьбу с венчанием, ни рождение двоих детей, ни работу в лавке тестя, ни походы с детьми в цирк шапито, ни задания, ни налеты авиации, ни другие налеты, ни арест, ни уход жены — ничего, что было до, после и во время, что составляет для добропорядочного англичанина всю жизнь, он не помнил.

И сейчас, быстро шагая вдоль домов со ступеньками на высокий цокольный этаж и стыдливо скрывающимися уродливыми лесенками вниз в полуподвал, удивился, что воспоминания вдруг прокручиваются перед ним, как в загадочном ящике, который он в детстве видел у бродячего фокусника, — смотришь в дырочку в том ящике, и картинки сменяют одна другую перед глазами.

По своей воле никогда в такой город бы не приехал. По своей воле бы не вернулся. Разве что футбол. Как предлог.

Унылая размеренность жизни семьи мясника, унылое однообразие будней соседей: «Отличная сегодня погода, миссис Хэйс! Как мистер Хэйс поживает? Вам как всегда? Три отбивных, два фунта говяжьего фарша и фунт лучших свиных сосисок? Передайте мои наилучшие пожелания мистеру Хэйсу». Две пинты пива и две порции виски в субботу в пабе… Повеситься от тоски. Если бы день за днем не повторял себе, что так надо и что он здесь не за этим, вряд ли протянул бы десять лет…

Зачем он сейчас идет к старой лавке тестя, он и сам не знает. Тоска? Точно нет? А что? Зачем идти к тем, кто вычеркнул тебя из своей жизни почти двадцать лет назад?

Позавчера, выбравшись после драки с бритишем из объятий растащивших их полицейских, пошел куда глаза глядят. И с удивлением обнаружил себя около старой колокольни на краю Хэмпстедской пустоши, часы на которой били одиннадцать ночи. Матч закончился в половине десятого. А это значило, что он, сам того не замечая, шел и шел полтора часа, чтобы очутиться здесь, около дома, в котором когда-то жил.

Лавка со старой вывеской King’s Butcher Shop — «Мясная лавка Кинга», конечно, была уже закрыта, но свет в доме еще горел, за прикрытыми занавесками мелькали тени — бывшая жена, ее новый муж и дети — его дети — и праздновали победу своей сборной над командой его страны?!

Сколько он так простоял, не помнил. И зачем вернулся на следующий день, тоже не знал. Только вчера утром снова оказался здесь.

— Отличная сегодня погода, миссис Хэйс!

Ого! Старуха еще жива?!

— Как мистер Хэйс поживает? Вам как всегда? Три отбивных, два фунта говяжьего фарша и фунт лучших свиных сосисок?

За прилавком стояла его жена. Та, какой он ее впервые увидел, зайдя в 1942 году в мясную лавку ее отца. И не сразу сообразил, что это…

— Передайте наилучшие пожелания мистеру Хэйсу…

— Спасибо, Лора! Поклон мистеру и миссис Почмак…

Почмак?! Кто это, мистер и миссис Почмак? Почему им передают привет в лавке Кинга?!

— Что пожелаете? — Молодая продавщица обратилась уже к нему.

Попятился назад, чуть было не налетел на не успевшую выйти за дверь миссис Хейс, пропустил странно посмотревшую на него старуху вперед — неужели узнала?! Хотел исчезнуть за дверью, как продавщица окликнула:

— Вы у нас впервые, мистер?

Дочка выросла похожей на свою мать. Какой та была в молодости. За двадцать лет его бывшая жена, наверное, растолстела, а дочка стройна. Но кроме материнских черт в темных глазах, темных волосах и в не присущей бесцветным лондонцам смуглости кожи в дочери проступала его собственная мать, ее бабка-гоанка…

Зачем-то спросил полфунта сосисок, запинаясь, что-то сказал о погоде, как у них здесь принято. Лора приветливо отвечала, взвешивая сосиски. Завернула в бумагу, протянула.

— Приходите еще!

— Спасибо… мисс Кинг? Или мисс Почмак? — В горле отчего-то пересохло.

Улыбнулась!

— И да, и нет! Кинги — мои предки, последним из них был отец моей матери, но он уже умер.

Значит, жадный хрыч, бывший тесть, подох. Что за манера рассказывать все первому встречному покупателю? Совсем не британская. Или Хэмпстед-Хит как был деревней внутри Лондона, так и остался. Все про всех все знают, а если встречается незнакомец, то он должен немедленно узнать все.

— Нас все здесь называют Почмак, по фамилии отчима. Но на деле у нас с братом другая фамилия, очень странная.

— А где ваш брат?

— Том на флоте. Служит.

Том… Жена настояла, чтобы крестить сына Томасом. Но при нем все в доме сына всегда звали на португальский манер Томашем.

— Ваши сосиски. Что-нибудь еще?

Посетителей после него не было. Девушке явно хотелось закончить разговор и присесть, с раннего утра на ногах.

— Нет, спасибо. Сосисок достаточно. И какая же странная фамилия у вас с братом?

— Монтейру.

— Португальская, — зачем-то произнес он, глядя на сосиски.

Лора рассмеялась.

— О! Вы знаете, что португальская! Здесь редко кто про Португалию слышал. До вчерашнего дня.

Улыбнулась.

— Вчера, когда Англия с Португалией в полуфинале играла, отец шутил, что только я не знаю, за кого болеть…

«Отец шутил…»

— А вы за кого болели? — спросил он.

— Конечно же за наших! — рассмеялась Лора. — Приходите к нам еще! К вечеру чудесную требуху для пастушьего пирога подвезут.

Вышел. Перешел через дорогу. Выбросил завернутые в серую бумагу и перевязанные бечевкой сосиски в мусорник. Сел в пабе, заказал пинту пива.

«За наших!»

Жена не спасла его, когда могла. Эта гребаная британская честность! Как же можно подтвердить то, чего не было! Подала на развод и отобрала детей, стоило ему один-единственный раз не выкрутиться. Еще и вышла замуж второй раз. Какой-то мистер Почмак занял его место, воспитал его детей, которые теперь болеют «за наших».

Да, он не видел детей двадцать лет, но сейчас это «за наших» его взбесило!

Смотрел в окно, видел, как подъехал забитый ящиками фургон и бывшая жена с мужчиной стали заносить в лавку ящики с мясом — на работников им всегда было жалко денег.

Жена не растолстела, как он предполагал, наоборот, вся усохла и никак не походила на хозяйку мясной лавки. Второй муж рядом с ней выглядел толстяком-здоровяком, хотя был размера на три меньше его самого. Рыжеватые по сторонам от проплешины волосы, красные обветренные руки. Какие были у него, когда он рубил мясо на заднем дворе этой лавки и однажды отсек себе фалангу указательного пальца левой руки.

Лора выбежала из лавки помогать, достала из фургона ящик, понесла в дом. Рыжий Почмак остановил ее, забрал из рук ящик, что-то сказал, подбородком указав на свой пиджак. Дочка подняла на отчима глаза и просто засветилась. Вытерла о передник руки, приоткрыла полу пиджака, достала из внутреннего кармана конверт, распечатала. И обняла рыжего отчима — буквально, как в кино, кинулась на грудь.

Однажды трехлетняя она так же кинулась на грудь ему, когда он водил Лору и Томаша в цирк шапито, разбивший свой шатер в южной части пустоши, и ее напугал клоун. Как ни уговаривал он дочь досмотреть представление, она не хотела. Так и сидела, уткнувшись в него, когда клоун со страшной нарисованной улыбкой появлялся на арене.

Что принес Почмак дочери, он не знал. Но чувствовал — ему не нравится, что это принес не он и дочка бросается на грудь не ему.

В день между полуфиналом и матчем за третье место он работал. Выполнил задание. Доложил. Но не улетел, как был должен. Начальство не может не понять — из-за такого футбола!

Но кроме футбола оставалось еще одно дело.

От Уэмбли он снова шел часа полтора. Не хотел брать кэб. Не хотел спускаться в метро.

Лавка закрыта. В окнах темно. Почмаки явно спят. В этом доме всегда ложатся рано, чтобы с пяти утра разделывать мясо. Только Лора с друзьями еще в соседнем пабе. Проходя сейчас мимо, видел ее силуэт в окне — выпила ли она сегодня «за наших»?!

Обошел со стороны сада, пальцем нащупал крючок калитки — все тихо, собак в доме мясника никогда не водилось. Подошел к заднему крыльцу, протянул руку к горшку с гортензией у порога — запасной ключ и через двадцать лет на своем месте. Тихо открыл дверь, спустился в подвал для рубки туш. Посветил зажигалкой. Все на своих местах. Топор, которым он отсек себе фалангу пальца. Еще топор. Большой нож. Веревки, на которых подвешивают туши. Взял одну из веревок. Поднялся наверх. Вышел в сад. Тишина. Как в сельской глуши. И темнота — ничего вокруг не видно.

Для страховки подождал еще какое-то время, принюхиваясь к тонкому аромату цветов, которых в его пору на заднем дворе еще не разводили.

Уронил таз, в котором в хозяйственной части двора промывали разделанные части туш. Следом швырнул в железный короб еще пару камней. Грохот сработал — в спальне зажегся свет, открылось окно. Почмак в полосатой пижаме выглянул — что случилось? Но на заднем дворе света никогда не было и теперь нет, ничего не увидишь.

Прижался к стене, неслышными шагами вернулся через приоткрытую заднюю дверь в дом. Уронил тумбу для инструментов. Зашел за лестницу, по которой уже спускался его рыжий сменщик и… приказал сердцу не биться. Он это умел. Сердце, громыхнув в груди в полной тишине, сделало еще пару ударов все тише и тише и замерло.

Почмак только поставил ногу на нижнюю ступеньку и потянулся рукой к выключателю, как накинутая сзади веревка уже затянулась на его шее. Даже не успел закричать, только сдавленный хрип повис в воздухе и звук падающих вешалок и тумбы. Сердцу можно разрешать биться вновь.

— Что там?!

Сбегающая по лестнице бывшая жена в темноте еще не успела понять, что того, на кого она его променяла, больше нет. Но уже чувствовала, что-то не так. И, не включив свет, стала склоняться над телом, когда он сзади быстро накинул на шею веревку, затянул ее и стал душить, не давая схватить себя руками и не ослабляя хватку, пока тело не обмякло.

Удивительно легко. Со вчерашним заданием пришлось куда дольше возиться. Объект никак не хотел умирать. Даже щеку успел ему расцарапать. А здесь все так тихо и быстро.

Бросил веревку. Осторожно перенес через труп жены одну ногу, развернулся, чтобы перенести другую и уйти, и…

…во вспыхнувшем свете выглянувшей из-за туч луны в окошке увидел, что переступил через Лору, которая успела вернуться, пока он был в подвале.

— Ну, мать, ты даешь! Из каталажки в Португалии мы тебя еще не вызволяли, — усмехается дочь. — Куда ехать-то?

Ее можно понять, в кои веки приехала провести время с матерью, а ту забрали в полицию.

— Руа Вашку да Гама. Но здесь навигаторы заводят не туда, я днем уже накручивала круги, пока консьержке не позвонила. Лучше показывать буду. Сейчас налево.

Это я должна была встретить дочку в аэропорту, но полицейские не отставали, пришлось ехать с ними в участок. Мануэла впустила доехавшую на такси дочку и ключи от арендованной машины ей отдала. В итоге не я встретила ее в аэропорту, а дочка приехала меня из полицейского участка забрать.

— Все в сценарий пойдет?

Дочка посмеивается над моей привычкой все жизненные передряги переваривать в сценарии и романы.

— В сценарий не пойдет. Нашему зрителю португальские трупы неинтересны. А в роман, может быть… Тем более… — замолкаю, не зная, как все объяснить.

— Что «тем более»? — переспрашивает дочка. — И за что они тебя в полицию забрали?! Ты же только прилетела, никого убить еще не успела. Надеюсь.

— Это и есть «тем более». На светофоре прямо. Мертвую женщину из бассейна я в юности знала.

— Жесть! — Новое любимое словечко у поколения детей. — Только ты так можешь! Прилететь на другой конец света и найти труп подруги юности!

— Она мне не подруга! Попыталась объяснить полицейскому комиссару, что видела утопшую всего пару раз в жизни, еще в начале восьмидесятых, и все! Но все равно прицепились.

— Зачем ты вообще полиции сказала, что ее знала. На следующем светофоре тоже прямо?

— Прямо. Не я сказала. Мануэла проговорилась, консьержка. Я при ней охнула, что эту мертвую знаю. Непроизвольно, сдержаться не могла. Налево. Она и выпалила полицейским.

— Н-да. Патологическая честность у европейцев в диагнозе? — то ли спрашивает, то ли выносит вердикт дочка. — Опять налево? Ты только прилетела! У тебя билет с точным временем прилета, на пограничном контроле штамп со временем прохода, аренда машины — все подтверждает, что, когда она утонула или что там с ней случилось, тебя в «Барракуде» еще не было. Она сама утонула или помогли?

— Скорее, помогли. Бассейн не лучшее место, чтобы топиться.

— Странно подозревать тебя. Тихо прокрасться, убить, а потом исчезнуть и торжественно въехать — встречайте меня! Где логика?

— Логики нет. Все это я объясняла. Но Мануэла говорит, что полицейские здесь хорошо умеют только штрафы собирать, так что лучше не гони. А в остальном они просто тормоз.

— Вечно у тебя как в плохом кино! И что теперь?

— Круговое движение, второй съезд. А меня отпустили под расписку.

— Домашний арест?

— Не то чтобы арест, но «Барракуду» до особого разрешения приказано не покидать. Иначе грозили аннулированием пятилетнего шенгена с занесением в черные списки.

— Поездили мы с тобой по Португалии! — недовольно хмыкает дочка. — Поузады. Коимбра с университетской библиотекой. Саброза…

— Ты сама поездить можешь…

— Что я одна в Саброзе делать буду?! Там же твой Магеллан родился…

— Такой же мой, как и всех.

— Ты же про него писала. Тебе и на Сагреш было нужно, где его Навигацкая школа. Потом в Лиссабон. Когда тебя отпустят? На светофоре куда?

— Прямо. Кто его знает, когда отпустят.

Обидно-то как! До невозможности обидно! В кои веки с дочкой можно было время провести, и на тебе! Стоит ли надеяться на этих неторопливых полицейских, что они найдут убийцу за пару дней или за неделю?

— Зато издатели и продюсеры твои будут счастливы. Взаперти ты все допишешь. А на пляж тоже нельзя?

— Не спросила. Но, думаю, океан в зону разрешенного пребывания в Барракуде не входит.

— Остается только бассейн…

— …но и тот после трупа. Мануэла обещала за ночь воду слить, утром все отмыть и заново наполнить. Но как вспомню этот крест мертвого тела на воде — не тянет. Почти приехали. Пульт от ворот у тебя на связке.

— Ты мужу звонила?

Качаю головой — нет.

— Что вдруг? Обычно вы всегда вместе, а как под домашний арест, так ты одна? — дочь не упускает возможности подколоть то ли меня, то ли отчима.

— Это не арест. И я не одна. С тобой. А ему лучше пока не знать, не то прилетит, а его еще, не дай бог, арестуют.

— Его-то за что?!

— Долгая история…

Думаю — сказать или промолчать. Решаю сказать. Лучше сразу начистоту.

— Эта мертвая женщина из бассейна когда-то сломала мне жизнь.

Дочка поворачивается, смотрит не на дорогу, а на меня, ждет объяснений. А как объяснить, я и сама не знаю.

— Но без этой женщины не было бы тебя…

Последний эфир года закончился достаточно рано — в начале одиннадцатого вечера.

После команды «Стоп. Вышли из эфира!» Эва чувствует, что улыбка, будто приклеенная, не хочет сходить с лица. Губы застыли в нелепой растяжке.

Видит свое отражение в неотключенном мониторе — глаза погасли, плечи опустились, вся как выключенная елка, а улыбка осталась чудовищной маской. Невольно хватается за лицо руками, будто пытаясь стянуть губы вместе… Не получается. Улыбка прилипла. Как гримаса у страшного клоуна.

— Великолепно!

— Блистательно! Блистательно!

— Эва! Неподражаемо! Какой финал!

Все выдохнули! Обычная эйфория окончания очень важного эфира, когда всем хочется брататься. Даже главный редактор Родригеш лезет обниматься, обдавая терпким запахом пота — за время такого эфира его рубашка всегда становится мокрой, как костюм того самого клоуна после представления. Откуда она знает, что у клоунов после представления костюм мокрый от пота, она же и в цирке, кажется, никогда не была?

— Туфли для пыток! Сами бы столько часов на таких каблуках постояли!

Губы от улыбки болят. Три часа трансляции гости приходили и уходили — актеры, футболисты, писатели, военные, а она стояла. На этих шпильках. С этой улыбкой. Никаких брючных костюмов, никаких туфель на удобной платформе — только шпильки, только парча, только талия, затянутая в рюмочку пыточным корсетом.

— Нация смотрит! Нация ждет Торреш! — увещевал главный редактор утром во время тракта.

Нация ждет Торреш!

Мужа утром на студию не пустили.

Сменилась охрана телестанции, потребовали на входе пропуск. За безопасностью телецентра в последние недели следят как-то особенно внимательно. Прежняя охрана, пожилые дядьки, помнившие мужа еще звездой, пускали по старой памяти без пропуска. Новые — суровые, в форме, с оружием — ни в какую.

— Не понимаете, кто я такой! Вас отсюда в два счета выгонят! Только позвоню!

Муж вел себя как обычно. Выкрикивал имена известных людей, с которыми он якобы на короткой ноге, угрожал. Она, как обычно, дергала его за рукав, пытаясь утихомирить. Испытывая дикий стыд. Только бы он замолчал.

Пропуск Луиша особым распоряжением директора аннулировали год назад, когда пришлось переставлять камеры в студии и снимать Эву сбоку, подсвечивая контровым. Луиш тогда ввалился после тракта и… В тот раз ему показалось, что она кокетничала в эфире с приехавшим на гастроли солистом балета, и муж заехал ей в скулу. Синяк расплылся под глазом так, что костюмерша, она же гримерша, ничего сделать не смогла. Тому солисту балета, по слухам, что она, что все женщины мира без разницы, но Луиша это не остановило! Хоть бы ревновал к нормальным мужчинам, способным женщинам нравиться, не так обидно было бы, а то…

— Порой хочется тебе изменить, чтобы твои припадки ревности терпеть хотя бы не напрасно! — не выдержала она тогда. В пьяном угаре муж не расслышал.

— Куда пошла?! Не видишь, как твоего мужа не пускают! — Луиш пытался остановить ее сегодня утром. Но год и для нее не прошел зря. Научилась отвечать.

— У меня через двадцать минут тракт.

— Тракт?! У нее тракт! Испортила мою карьеру! Подсидела! И теперь у нее тракт! Кому такая жена нужна!!!

Развернулась и пошла по коридору, ведущему от проходной к главной студии. Собрав все силы, чтобы не слышать его крики.

— Уйду! На коленях молить будешь, не вернусь! Да кому ты нужна!!!

Ничего нового в летящем ей вслед потоке брани нет. Но от этого не менее стыдно так идти по коридору телестанции и видеть, как злорадно или как сочувствующе смотрят на тебя все — от директора до костюмерши с ее вечно наполовину выкуренной сигареткой.

Кто-то деликатно делает вид, что не заметил криков мужа, кто-то старается подбодрить. Но и от показного незамечания, и от поддержки стыд ее только усиливается.

— Мужики — все козлины! Не обращай внимания! — Окурок со следами красной помады уже в пепельнице среди десятков таких же, костюмерша прижимает ее к своей необъятной груди, попутно раскуривает новую сигаретку. Что за странная у этой женщины привычка выкуривать каждую лишь наполовину!

Сказал бы кто в университете в Коимбре, когда ее, книжную девочку, угораздило влюбиться в первого парня на потоке, что все так будет, не поверила бы. Что все случится лучше, чем она могла даже мечтать, — она выйдет за первого красавца замуж, он станет звездой телевидения, но…

Никто не сказал, что после свадьбы, которой заканчиваются все сказки и кинофильмы, единственное чувство, которое она будет испытывать, это жуткий стыд.

С того выпуска новостей после матча за бронзу футбольного чемпионата мира в карьере мужа начался спад. И, по убеждению Луиша, виновата была конечно же она, Эва.

В том, что упала с лестницы, не успев переписать ему текст с нейтрального на победный. Что началось кровотечение. Что потеряла сознание. Что очнулась только в больнице. Что победный эфир мужа едва не превратился в его личный позор — все, что Эва успела написать, муж читал как обычно, но на текстах, которые она не успела дописать и исправить, Луиш мычал, запинался, путал имена, минуты и даты. Не говоря уже о более сложных, чем футбольные, новостях.

Пока она лежала в больнице, после неправильно прочитанного текста правительственного сообщения Луишу пришлось объясняться в ПИДЕ, а вызовы в пугающую Службу государственной безопасности мало способствуют развитию карьеры.

— Если бы одной твари тогда не приспичило на пустом месте упасть и выкинуть моего сына! — замахнулся на нее и сегодня муж. Но новая охрана телецентра быстро скрутила его где-то там за ее спиной.

— Это был и мой сын…

Пока она лежала в больнице, на телестанции с ее «золотого мальчика» слетела вся позолота. Последний младший редактор догадался, что сам Луиш не в силах связать двух слов и что за всем его умом и красноречием стояла жена и редактор Эва.

После ее возвращения ничего не наладилось — ни на работе, ни дома.

Луиша все реже ставили в эфир, ей все чаще давали писать тексты для других — отказаться она не могла, уволили бы обоих, и на что тогда жить, а плохо писать не умела. И все чаще приходилось просить в гримерной наборы театрального грима, списывая на детские представления в воскресной церковной школе, куда уже водили малышек, а на деле чтобы замазать синяки от его ударов.

— Тексты мне дрянные подсовывала! Другим писала правильные, а мне дрянные! Все ждала, чтобы подсидеть меня. Змею пригрел…

Где он успел выпить с утра, пока они с матерью и девочками ходили к причастию? Или с вечера не останавливался?

Как-то все совпало. Ее выкидыш, его запои, его карьерный спад, его ревность на пустом месте, его скандалы, доходящие до… «Порой хочется тебе изменить, чтобы хотя бы понимать за что!»

И так по нарастающей. Пока однажды четыре года назад в такой же предновогодний эфир в последний день 1969-го вошедший в студию директор Гонсальвеш, почесывая ладони, не сказал:

— Хватит другим тексты писать. Сегодня сама будешь вести программу.

Луиш на мгновение протрезвел:

— Нация ждет Торреш!

— И получит Торреш. Без паров алкоголя, — продолжая чесать ладони, ответил директор и вышел. Редактору титров осталось поправить только имя.

— В студии Эва Торреш.

Нация ждет Торреш…

Нация ждет…

— Нация ждет! — главный редактор Родригеш во время утреннего тракта был категоричен. — Вы это ваше пагубное влияние других стран для ночного клуба оставьте!

Это все по поводу ее костюма, который она предложила сделать более современным, убрать корсет и шпильки, добавить распущенные волосы, подхваченные широким ободком или шарфом, и кримпленовый брючный костюм.

— Ни в коем случае! В новогоднем эфире все должно быть достойно! Нас смотрит нация!

В итоге — шиньон, будто намертво вбитый в голову, корсет — ни вдохнуть, ни выдохнуть, шпильки — привет, грядущий артрит! Нарядили из пыльных загашников.

Только кольцо на среднем пальце мамино — любимое старинное кольцо с красным камнем и буквами ICE, выгравированными на внутренней стороне, которое мать подарила ей, когда Эва стала выходить в эфир.

Нации нравится смотреть на ее пытки?

Этого она хотела, когда мечтала стать телезвездой?

Этого она хотела?!

— Почему вторая раньше времени включалась? — кивнула головой в сторону камеры. — На тракте репетировали с третьей! Я не сова головой по кругу вертеть!

— Эва! Эва! Эвитта! Все чудесно! Новый год! — Директор Гонсальвеш входит в студию. Аплодирует вместе со всеми. — Из аппарата премьер-министра звонили! Из аппарата самого Каэтану! Без замечаний! Смотрит нас! Сам! Смотрит!

После звонка из аппарата «Самого» и директору, и главреду уже нет дела до «не той камеры».

— Фото! Делаем фото! Быстро!

Директор Гонсальвеш кивает фотографу, который весь эфир в перерывах на рекламу снимал ее и гостей для галереи портретов, которая красуется в холле около входа в кабинет директора.

— Общее фото! И Эву! Эву отдельно! Так! Хорошо! Только бархотку поправь! И все! Хватит работы! Едем отмечать! На правительственный прием едем! Ты приглашена! И не возражай! Не возражай! Будут все!

Она этого хотела? Когда девочкой вглядывалась в окно через дорогу, где загадочно мигал телевизор, и молилась, только бы хозяева квартиры не зашторили окна.

Она об этом мечтала? О звонках из аппарата «младшего диктатора»?

Когда из университета в Коимбре рвалась в Лиссабон на практику на телевидение, не слушая мудрого профессора на курсе португальской литературы, уверявшего, что у нее большие способности, что ей надо писать. Писать совсем не то, что ей приходится писать для телевидения.

— Девочка, вы понимаете, в какое время и в какой стране живете?! — полушепотом спрашивал у нее профессор, когда прибежала хвастаться, что их с Луишем берут работать на государственную телестанцию. — При каком режиме? И что вам придется писать?!

Удивилась вопросу. Как это «в какое время, в какой стране»?!

Век двадцатый. Годы шестидесятые. Живет она у себя дома, в Португалии. Режим «Нового государства» Антонио Салазара. Она всю свою жизнь при Салазаре живет. Писать ей придется тексты — для выпусков новостей и для других программ.

Она и писала. Визировала у службиста. Правила. И снова писала, и снова визировала.

Она об этом мечтала?

Губы болят, ладно. Но почему дышать так трудно?

— Луиша с собой не бери, — морщится директор Гонсальвеш. — Его в списках нет. И, — неопределенно разводит руками. — Сама понимаешь…

— Не беру. Знаете же…

— Знаю, не знаю… Мое дело предупредить. Главное, чтобы без скандалов! Государственный прием. Будет весь генералитет. Может, даже Сам… — Директор пальцем показывает неопределенно вверх. — Тебе генерал в перерыве на рекламу ничего не говорил?

Эва машет головой — нет. Пусть директор сам вычисляет, будет на приеме Каэтану, ставший премьер-министром Португалии после Салазара, или не почтит своим присутствием. Ей без разницы.

«Луиша не бери».

Туфли на пытающих шпильках сбросила прямо в студии, неудобно перед секретаршей — утром во время тракта директор приказал секретарше отдать свои шпильки, принесенные на работу «для особого случая», Эве, а она бросила прямо в студии, не поблагодарила, в руки не отдала. Но сил на «неудобно» не осталось.

Босиком мимо всех аплодирующих, лезущих обниматься и поздравлять с наступающим.

Мимо цензора-службиста с его вечным синим карандашом:

— С наступающим, конечно. Но дважды было не по тексту.

— Эйсебио говорит об окончании карьеры в сборной, а я должна читать следующий вопрос «по тексту» только потому, что он завизирован?!

— И все же! — кхекает цензор. — Нужно быть аккуратнее. Тем более вам сегодня на такой прием!

Мимо.

Мимо обнимающихся, орущих, выпивающих, мимо.

Сорвала удушающую бархотку, которую три часа назад костюмерша, как удавку, застегнула вокруг шеи.

— Писк сезона. Парижский «Вог», январский номер уже 1974 года. Из Марселя привезли. Брат ее матери ходит на торговом судне. Вот! Смотрите! А она — «не надену». Хорошо, директор заставил! Недавно еще такой скромной была, а теперь эти звездные капризы — не надену! — раскуривая очередную сигаретку, костюмерша жалуется оператору, на которого имеет виды.

Оператор слушает, кивая головой китайским болванчиком. Еще с середины дня он веселее, чем положено от стакана домашнего вина на обед, явно фляжка с крепким порто у него во внутреннем кармане куртки, что во время прямых эфиров строго запрещено, но сегодня же Новый год.

— Если б не выкинула ребенка, когда наши на Уэмбли обыграли Советы, может, все сложилось бы иначе. — Оператор, как любой мужчина в этой стране, измеряет жизнь футбольными чемпионатами.

— Луиш ей не пара. Еще один ребенок ничего бы не изменил. Лишь бы он опять сюда не явился. Прошлый раз синяк ее целый час театральным гримом замазывала…

— Светом я тогда ее «замазал», диффузион поставил! Хорошо, что это не новости были и можно было с фильтром поиграть.

Оператор разговор вроде бы и поддерживает, но совсем не так, как хочется костюмерше. То про футбол, то про осветительные приборы, то, что совсем уже неприлично в разговоре с дамой, про выкидыш новой телезвезды Эвы Торреш говорит, но на продолжение новогодней ночи не намекает. И костюмерше приходится шумно затягиваться, оставляя следы красной помады на фильтрах сигарет, докуренных лишь до середины. По этим длинным окуркам с красными ободками от помады ее можно было бы найти в любом лесу — просто Мальчик-с-Пальчик с бюстом пятого размера.

Корсет Эва бы тоже расстегнула прямо в студии, но корсет не туфли, так просто не скинешь. Пыточное орудие! Как она его раньше носила, когда мать заставляла надевать в церковь и по праздникам! Утром к причастию удалось сходить без корсета, так здесь не отвертелась.

С корсетом придется тянуть до гримерки, а бархотку с царапающейся органзой сейчас сорвать.

— А вы де́ржитесь, деточка! — часом ранее, выходя из кадра на рекламной паузе, обратилась к ней Амалия. Великая. Такая туфли на публике не сбросит и бархотку с шеи не сорвет.

В детстве, заглядывая через дорогу в окно дома напротив, где появилось невиданное чудо с движущимися, как в кино, картинками — телевизор, Эва мечтала, как вырастет и будет вести передачи, в которые будут приходить все самые известные артисты. Весной, когда распахивались окна, картинка в окне из немой превращалась в звучащую, в которую то и дело врывался дребезжащий по их улице и звенящий на крутом повороте трамвай. Из того окна впервые слышала голос Амалии Родригеш. С тех пор фаду и Амалия слились для нее воедино.

Узнав, что главред навязал на новогодний эфир другого исполнителя фаду, Жуана Брага, Эва уперлась — тогда и Амалия должна быть! Не может в главном эфире года быть фаду без Амалии, всего лишь с каким-то там Брагой.

Амалию пригласили. Но и Брагу оставили. Пришлось по написанному тексту задавать ему заранее согласованные вопросы, еще сильнее растягивать гримасу улыбки, стараясь смотреть мимо, и слушать унылые ответы, как врачи в его детстве сомневались, что тот доживет до совершеннолетия, но на все воля Божья, и его вера, и его музыка, и вот он здесь!

С Брагой пришли двое. Безликие. Один пониже, пожиже, со сломанным, скорее всего, носом — в лице какая-то асимметрия, другой повыше и поплотней. Даже не представились. За спиной оператора весь час простояли. То ли проверяли, то ли ждали. Руки в карманах. Прощались, она руку протянула, так они еще думали, доставать ли руки из карманов или нет! Который пониже, посмотрел на другого, нехотя вытащил руку. А рука влажная, противная, даже не по себе стало. Так захотелось свою руку немедленно вытереть, что не заметила, как пожала руку другому, и что-то в руке того второго задело, а что именно, уже не вспомнить. И тот второй улыбку скривил, как тот клоун. Опять клоун?!

Или не по себе стало раньше, еще до этого странного рукопожатия?

Из-за скандала с Луишем на проходной? Но к скандалам не привыкать…

Что-то другое…

Уходя, великая обронила «до встречи». Знала, что Эву пригласят встречать Новый год на закрытый прием, «где будут все».

Мечты маленькой девочки из старого дома в Алфаме сбылись? Она должна чувствовать счастье. Только почему бархотка так впилась в горло? Уже и сорвала ее, петельки порвала, костюмерша ворчать будет, на шее ничего больше нет, а давит. Что-то давит. Если греховно верить в переселение душ, в какой-то прошлой жизни ее душили. Или в следующей жизни душить будут. Только при матери про переселение душ упоминать не надо, не поймет.

Несмотря на строгое воспитание, материнской католической истовости в ней нет. А давний разговор в университетском клубе о переселении душ все чаще в памяти всплывает. Быть может, в прошлой жизни ее душили. Сжали горло и давили, пока не перестала дышать. Иначе откуда этот парализующий ужас, это вечное стремление оттянуть любой воротник, любой модный свитер под горло, любую клеенчатую накидку, которую парикмахерша затягивает, чтобы состриженные волоски не попадали на одежду. Или ту, которую костюмерша накидывает, чтобы румяна и пудра во время грима не испачкали эфирный костюм. Оттянуть, убрать и дышать, дышать.

Босиком в тонких капроновых чулках до гримерки добежала, но застежки на спине самой не расстегнуть, придется еще ворчание костюмерши терпеть, пока та расстегнет платье и расшнурует корсет.

Еще немного, еще несколько крючков на платье.

— Что это на тебя сегодня нашло? Как дьявол, прости Господи, вселился! — Костюмерша только отложила в пепельницу свой длинный окурок, и от ее пальцев нестерпимо пахнет крепким табаком.

Сейчас, сейчас, платье уже сползло с плеч, сейчас ее вызволят из корсета.

— Нет бы пойти в такое общество в приличном платье!

Слухи о приглашении на главный прием разнеслись по студии, костюмерша, поди, уже представляет себя на ее месте.

— Корсет затянут, вид представительный! Как телезвезде подобает! Так нет же!

— Расстегивай! Молча!

Что с ней сегодня? Никогда не позволяла себе так разговаривать, ни с кем. А сейчас вырвалось.

Еще несколько петель, несколько последних шнуровок. Корсет падает. В зеркале отражается она. В чулках и белье. С маминым кольцом на руке.

Почему не возмутилась днем. Почему позволила себя так затянуть?!

«Нация будет смотреть».

Не умерла бы нация, если бы ее талия была сантиметра на три шире. Выйти бы к этой нации в чем утром была — в брюках, в свитере, и сказать: «Нация! Это я, твоя Эва! Ты же любишь меня! Пишешь мне письма! Подбегаешь на улицах за автографом. И что же теперь, Нация? Я нужна тебе только в парчовой смирительной рубашке с декольте и душащей бархоткой на шее? Кукла из магазина детских игрушек на Авенида да Либердаде. Статуя святой Мадонны из крашеного дерева в соседнем храме. А другая я, обычная Эва, в новогоднюю ночь тебе, Нация, не нужна? Тебе нужно это платье, эта талия, эта бархотка, кого бы в них ни нарядили — Эву, Ану или Марию?»

Почему же невозможно дышать? Будто великан с гирями поставил одну гирю ей на грудь. Уже распустили шнуровку на корсете — только впившиеся в кожу следы остались, а сделать нормальный вдох не получается. И тревога, такая неясная тревога внутри.

Приглашение на правительственный прием весьма кстати. Конечно, ночной прием будет стоить ей скандала дома, но это будет завтра, а сейчас…

Ехать встречать Новый год в обычной компании старых друзей-коллег никакого желания нет, Луиш туда обязательно заявится, а Новый год, говорят же, как встретишь, так и проведешь. Домой не хочется. К матери тоже. Мать Новый год никогда не встречает — что за праздник?! Рождество наступило, это главный день года, зачем еще что-то праздновать, уверена мать.

В перерыве на розыгрыш лотереи Эва звонила ей сказать, что не сможет забрать девочек, мама не дослушала, пошла номера проверять — на Господа нашего надейся, но лотерейные билетики купить никогда не помешает. Откуда в ревностной католичке эта странная надежда на лотерею? Как и у всей страны. Несколько розыгрышей лотереи Эва проводила сама, после чего стали узнавать самые древние старухи-старьевщицы на рынке Feira Da Ladra.

Сейчас она придет в себя, переоденется и поедет. Хорошо, что ночной новогодний концерт заранее записан. Еще несколько часов в корсете с бархоткой и на шпильках она бы не простояла.

— Грим смывать будем? Для приема студийный грим надо смыть и сделать тебе новое лицо.

— А новую шею можно? — рукой пытается убрать след от сорванной бархотки.

— На такой прием нужно только в мехах! Сколько говорю, звезде нужны меха! А ты все потом да потом. Дочке пальтишко, Луишу костюм! Как на Главный прием идти в таком виде?! — костюмерша не унимается.

— Каком «таком»?

— В обычном!

— Эва готова? — секретарша директора Гонсальвеша на пороге. Со своими туфлями в руках. — Просили поторопить. Машина ждет.

— Поеду на своей. — Опять улыбка на ее лице растянулась в гримасу злого клоуна. Когда уже все закончится?! Скорее бы закрыться в коробочку своей машины и «снять» это лицо звезды.

— Не пропустят. Дворец Келуш! — мечтательно произносит секретарша, смакуя слова. — Тройная проверка. В списках только машина директора. Сказал поторопиться, не то Новый год наступит без вас.

Новый год. Праздник. Эва всегда любила его больше, чем такое строгое Рождество, в чем невозможно было признаться маме: о, Рождество! О, волхвы! О! Хотя какие волхвы, какие ясли, на улице почти всегда в Рождество идет дождь. Ветер и дождь. И мама тащит ее, Эву, с огромным бантом, туго затянутым на голове, в церковь. И никаких тебе пасторальных видов заснеженных гор и Санта Клауса как на открытках, которые брат матери из Бельгии привозил.

Дядя Гильерме плавал по разным странам и в детстве казался ей волшебником — он привозил всякие диковинки, которых не было у других девочек в классе. Как те рождественские открытки — девочки-ангелы с чудесными длинными локонами, в красивых длинных платьях. И вокруг снег. А у нее бант на макушке и волосы зачесаны так, что болит голова, — распутство не подобает, особенно в церкви! — и вместо пушистого снега только ветер с дождем. Такой колкий ветер, и никакой сказки. Может, поэтому она и любила Новый год больше Рождества, что не зачесывали так туго волосы под бантом, дома можно и просто с двумя косичками.

Откуда же теперь эта тревога, эта гримаса вместо улыбки, эта боль в груди?

Днем же все было нормально. Луиш на проходной почти не в счет, к постоянному стыду за выходки мужа она уже привыкла, хотя перед новыми охранниками неудобно.

Провела утренний тракт, пила кофе, ругалась с партнером, самодовольным индюком, — вечно норовит сказать ее реплику быстрее ее самой. Костюмерша переодела ее перед вечерним эфиром, если бы не прицепила эту дурацкую бархотку, вообще все было бы хорошо. Но не в бархотке же дело. Что там еще сегодня было?

Мокрая ладонь того безликого, который со сладостным «фадистом» пришел? И второго безликого ладонь — вспомнила, что в ней задело! Указательный палец без одной фаланги.

От них тревога пошла? Нет, от них просто противно стало, не больше, как всегда становится противно от присутствия надзирателей в студии.

Тревога случилась раньше. Почему входила в студию нормально, а представляя Эйсебио, уже почти задыхалась? Что произошло за полторы минуты от гримерки до начала эфира?

Мысленно вернуться назад, оттянуть только что застегнутую бархотку от горла, поперхнуться от лака, которым костюмерша-гримерша истово поливает укладку. Скинуть вязаную кофту, в которой сидела, чтобы не войти в кадр с гусиной кожей на открытых плечах, дойти до студии, перекинуться парой реплик с еще трезвым оператором за третьей камерой, краем глаза следить за эфирным монитором, на котором заканчивается документальный фильм о Салазаре — в наступающем 1974-м ему исполнилось бы восемьдесят пять, проверить эфирную папку…

Стоп!

Вот она, тревога! Паника. Удушье!

Фильм о Салазаре.

Последние кадры — монтаж фотографий и кадров разных лет. И последних — совсем пожилого, но еще премьера, когда она сама писала тексты не выходящих в эфир выпусков новостей, созданных для единственного зрителя. И средних лет сухого строгого диктатора, которого она помнила с детства. И более молодого, вполне импозантного, но уже лидера нации, снятого еще до ее рождения…

Показалось! Не может же такого быть! Она бы знала! Показалось.

Показалось, что в кадрах Салазара в оперной ложе за спиной диктатора стоит…

— Эва! Я же просил поторопиться! — Директор, уже в пальто, идет по коридору навстречу. — Еще же доехать! Нельзя опаздывать!

— Фильм… К юбилею Салазара… — Она снова почти задыхается.

— Что фильм? Прошел. До твоего эфира. Без замечаний. Все завизировано. В аппарате премьера проверяли. Ты еще без пальто, хотя сегодня лучше бы манто!

— Мне нужно посмотреть этот фильм. Сейчас.

— С ума сошла!

— Не весь фильм. Только финал…

— Ты приглашена! На правительственный прием! Во дворец Келуш! Фильм посмотришь после праздника.

Директор все еще думает, что у нее блажь, капризы после тяжелого эфира. Но Эва, обойдя директора как препятствие, почти бежит в сторону аппаратной, в которой до сдачи в архив хранится все, что вышло в эфир. Сегодня праздник, не работающих на трансляции сотрудников отпустили с середины дня, ее эфир был позже. Бобина с фильмом должна быть где-то в аппаратной.

— Эва!!! Да что же ты будешь делать! — Директор Гонсальвеш бежит следом, понимая, что его самого пригласили в Келуш только вместе со звездой телевидения и один, без Эвы, он на приеме никому не интересен.

Аппаратная большой студии уже закрыта, прямой эфир закончен, запись концерта идет в эфир из аппаратной малой студии. Бобина с фильмом осталась в большой.

— Ключ! У кого ключ?! Ключ можете найти скорее, черт побери! Куда его можно было деть за три минуты?! Я же только что вышла из студии! Там еще были люди!

— Не кричи! Ушли все! Новый год через час! И если мы не доедем… — Директор начинает чесать ладони.

— Не кричу! Мне нужен ключ! И вас с наступающим Новым годом, только найдите мне ключ. Имею я право получить ключ или нет?! Как не имею?! Мне нужен ключ! Никуда не поеду, пока не посмотрю! Почему так долго несут?! Почему замок заедает, неужели нельзя поменять на двери замок?! Не настолько уж плохи дела в экономике страны, чтобы главная телестанция не могла поменять замок на двери аппаратной главной студии! Или настолько? А если он однажды заест, а я буду внутри и не смогу выйти в эфир, кто виноват будет?! Вы интервью с начальником Генерального штаба Кошта Гомишем будете вести?! Не собираюсь я сейчас вести интервью с Гомишем. Да собираюсь я на ваш прием! Хорошо, не на ваш! Мне нужно только посмотреть последние кадры фильма! Кто-нибудь может зарядить бобину?! Может хоть кто-нибудь на главной телестанции страны зарядить в аппарат фильм и перемотать его на последнюю минуту?! Слава тебе господи, операторы нормальные люди, все умеют! И тебя с наступающим! Нет, выпить с вами не могу! Не могу никак выпить! Заряди, пожалуйста! Перемотать на начало явно еще не успели, там только минуту отмотать обратно! Не чешите ладони, директор! Расчесанными до крови руками здороваться с премьер-министром неприлично! Я только посмотрю… Нет, этого я в студии еще не видела, чуть дальше. Да-да. Отсюда. На замедленное воспроизведение поставить можете?

Салазар на трибуне. Салазар за рабочим столом. Коимбра, кадры родного университета, куда диктатор каждый год посылал письмо ректору с просьбой продлить ему отпуск в связи с исполнением обязанностей премьер-министра. Салазар серьезный. Салазар улыбается. Салазар — любитель оперы на открытии сезона 1940 года в ложе, чуть сзади молодая женщина, смутно похожая на…

— Стоп! Я не кричу! Я прошу сделать стоп-кадр! А увеличить можно?! Увеличить изображение на целой телестанции кто-то способен?! Да-да! Еще чуть. Да… да… И пустить замедленно.

Ледяной диктатор. Тридцать пять лет у власти. Самый закрытый человек мира. В опере. За плечом его молодая женщина…

Мама…

В том же платье, как на фото, которое стоит дома на подаренном ей Эвой телевизоре.

Кадр за кадром на замеленном просмотре диктатор Салазар медленно, очень медленно протягивает в сторону мамы правую руку.

И на его руке хорошо видно кольцо. Старинной вязи. С крупным камнем — в черно-белой кинохронике не виден цвет.

Эва медленно переводит взгляд от экрана на свою руку. И обратно на экран.

На экране на мизинце диктатора кольцо. С камнем, который в черно-белой съемке кажется черным. И который на деле кроваво-красный.

Кольцо, которое на ее среднем пальце сейчас!

Он — счастливчик. В последний момент судьба всегда переворачивается так, что вытаскивает его из самых безнадежных ситуаций. Даже когда кажется, что все плохо, тьма, провал, он сам точно знает, что могло быть намного хуже, несравнимо хуже. И что так судьба спасает его.

Мог умереть в детстве, стань он в тот раз не сзади Раби, а впереди него.

Могло ему, восемнадцатилетнему, оторвать руку или ногу в Битве на Эбро.

А сколько раз могли убить в том невероятном месиве, в котором ни франкисты, ни республиканцы не могли подсчитать потери, сбивались на десятках тысяч убитых и раненых.

И сколько раз могли пристрелить или прирезать из-за угла.

Но каждый раз судьба останавливала его в шаге от смерти.

Он родился в Португальской Индии. Гоанка Мария — смуглая кожа, черные глаза — приглянулась его отцу, голубоглазому колониальному офицеру Жозе Монтейру.

Дальше все должно было быть как у всех — мало ли смуглых детей с голубыми глазами бегает по гоанским трущобам! Признавать внебрачных отпрысков офицеры во все века не спешили. Мог и он всю жизнь прозябать в трущобах. Но отец оказался сторонником идей лузотропикализма[2], с гордостью говорил об особой миссии Португалии в колониях, их особом в отличие от Британии и Нидерландов колониальном пути: жаркая Португалия лучше осваивает свои южные территории, чем холодные северные страны, португальцам легче устраивать там свою жизнь, и этнически они ближе завоеванным народам, лучше их понимают и не довлеют, а грамотно управляют. И браки с местными жителями тому свидетельство, — говорил португальский офицер Монтейру и женился на гоанке Марии.

Так еще до рождения Казимиру повезло в первый раз, когда он не стал бастардом в трущобах, а рос законным сыном португальского народа.

Портрет дальнего предка, сколько он себя помнил, висел в гостиной, и мать несколько раз в год протирала раму темного дерева уксусом, чтобы от влажности не заводился грибок. Отец сажал маленького Казимируша в гостиной и снова и снова рассказывал про предка, который в 1820 году защищал идеи абсолютизма, против временной жунты и созванных кортесов с их конституцией, присягнуть которой заставили даже короля Жуана VI. Но предок выступил за принца Мигела Брагансского, которого в ходе мигелистских войн и привел на престол и сам первый присягнул королю Мигелу I.

Казимирушу не было никакого дела до предка с картины. Хотелось скорее за ворота, где за пустующим четвертым домом в кустах бамбука шла игра в ножички. На деньги. Но он должен был чинно сидеть в чистой рубашке с вымытыми руками и ушами и выслушивать рассказ про какого-то давно умершего старикана, который что-то там сделал за сто лет до его рождения.

Игра в ножички завораживала. Начинали на щелбаны. Потом старшие мальчишки принесли монеты. Так пошла игра на деньги. У кого денег не было, ставили свои спины — в случае проигрыша должны были катать старших на себе. А старшие, сидя на спине, подхлестывали проигравших плеткой, как слонов, прикрикивая, как кричат белые на рикшей: «Вперед, гои!»

В один из дней проиграли он и маленький Раби. Стали друг за другом, изображая слона или лошадь. Один из старших, Мигел, — толстый, сопливый, ярко-розовый — белая кожа сгорала на местном солнцепеке, — забрался на них и ногами сжал его ребра и хлестанул по воздуху плеткой.

— Поехали! Хой-хой!

Позвоночник, показалось, проломится от тяжести толстого Мигела и ребра все разом треснут — так ездок сдавливал их ногами.

Пот заливал глаза. Ноги подкашивались. И страшнее, чем тяжесть толстого и тычки его вонючих ног по бокам, были его крики: «Вперед, гои! Вперед!» Это значило, что из-за передавшейся ему от матери смугловатой кожи его причисляли к местным, к людям низшей расы. А это было постыднее, чем катать белого толстяка на себе.

— Хой! Хой! Еще круг!

Казимируш почти не слышал окриков и свиста разрезающей воздух плетки. Пару раз, когда плетка, делая свой замысловатый финт в воздухе, отскакивала назад, толстый Мигел попал ему по ногам. Обожгло чуть выше колен, но со сдавленными боками он едва мог дышать и ожогов от плетки не заметил.

Пожалел, что встал вторым, — весь вес пришелся на его спину, а Раби оставалось рулить. И только когда толстый Мигел под общие вопли и крики наконец-то слез с них, Раби рухнул на сухую бурую землю, увлекая его за собой — его онемевшие пальцы никак не хотели разжиматься и отпустить тощий живот первого возчика, — Казимиру понял, что он счастливчик.

Он лежал мокрый, грязный, но целый. Горящие от двух ударов плеткой ляжки и сломанные, как выяснится много лет спустя, ребра были не в счет по сравнению с тем коричнево-алым месивом, которое представляло собой тощенькое тело Раби.

Мальчик корчился на сухой земле. Густая коричневая пыль смешивалась с алой кровью и коричневатой кожей Раби. Пока Казимируш шел вторым, злясь, что принял на себя весь вес толстого, Раби достались все удары плеткой. Вошедший в раж, подзадориваемый другими мальчишками ездок что есть силы лупил его по бокам.

Кровь проступала сквозь рубаху. Корчившийся Раби шептал, что в таком виде домой нельзя, за испачканную новую рубашку мать будет ругать. Они долго сидели в грязноватом арыке, пытаясь смыть кровь с рубахи, снять которую у Раби не было сил.

Через четыре дня Раби умер. Колониальный доктор, пришедший в дом бедняги, сказал, что в раны попала инфекция из воды, что вызвало заражение крови. Откуда взялись следы плети на боках мальчишки, никто ответить не мог.

След от плети на его собственной ляжке поболел две недели и зажил. Дышать нормально он смог еще через месяц-другой, что три его ребра были когда-то сломаны, гарнизонный врач определит только при приеме на службу в семнадцать лет. Но он был жив. И точно знал, что больше никогда не позволит никому кричать на себя: «Вперед, гой!»

Он сам будет так кричать!

Оружие у отца было. Табельное. Но с ним Жозе Монтейру каждое утро уходил на службу. Стащить пистолет не представлялось возможным, как Казимируш ни ломал голову.

Спросил у отца, только ли странный портрет остался от предка с картины. Отец достал из скрипящего шкафа кремниевый мушкет, тот самый, что изображен на портрете, патронную сумку, показал, как заряжается мушкет — как ставится курок на предохранитель, засыпается в ствол порох, как шомполом протыкается в ствол завернутая в тряпку пуля, ставится огниво на полку и курок на боевой взвод. И даже показал, как прицеливаться. Только выстрелить не дал, забрал оружие из рук ребенка, все разобрал и вернул на место, в шкаф.

Ложась в кровать после обязательной молитвы и последнего на день материного «Аминь!», Казимиру приказал себе проснуться ночью. Проснулся. Пробрался к шкафу. И — снова ему везло — полная луна освещала комнату. Но скрипящий шкаф не дал себя тихо открыть. По ночному дому звук скрипа разнесся гулким эхом. В спальне родителей зажглась лампада.

Едва успел метнуться в свою комнату и упасть в кровать, как раздались шаги — мать шла проверять, все ли с ребенком в порядке. Он лежал не шевелясь, и только сердце после такого рывка колотилось такими громкими ударами, что выдавало неспящего. Тогда он мысленно приказал сердцу остановиться. Сердце не послушалось. Мать уже наклонялась к нему. Еще раз приказал, и… Стук сердца стих. Полная тишина.

— С сыном все в порядке. Что у тебя? — выходя от него, шептала мать отцу, проверявшему другие комнаты.

— Все тихо. Дерево рассохлось, дверца шкафа открылась и не закрывается. Нужно краснодеревщика позвать. Пусть до утра так стоит.

Родители ушли. Скрипящая дверь шкафа осталась открытой. Путь к пистолету был теперь свободен. Оставалось только дождаться, пока они уснут, и снова пробраться к шкафу.

Так он еще раз понял, что он счастливчик! И обрадовался так, что стал задыхаться, пока не вспомнил, что забыл разрешить сердцу биться. Сердце молчало, кровь перестала пульсировать. Успел опомниться и приказал сердцу стучать. Первые два удара сердце сделало еле слышно, будто не веря, что уже можно. Потом рвануло боем барабана на местном празднике. От каждого удара кровь устраивала внутри него бешеную пляску и, попав, наконец, в мозг, переворачивала все вокруг.

Лучше этого он ничего еще не чувствовал.

Позже, когда старшие в первый раз дали покурить анаши, понял, что все это мелочи по сравнению с тем, что он умеет делать с собой сам — останавливать и запускать сердце, вызывая состояние попадания в мозг чего-то лучшего, чем анаша или кокаин.

Утром за четвертым домом он не боялся уже никого. Мушкет предка за пазухой давал невиданную власть над теми, кто накануне обзывал его гоем и сжимал коленками бока.

Он смотрел в глаза. Сплевывал сквозь зубы. Блефовал. Делал все, что вчера казалось невозможным. И чувствовал в себе дикую буйную силу всевластья. И только тот толстый Мигел, что давил его бока и хлестал Раби, снова буркнул: «Твоя очередь, гой!», как он молча вытащил из сумки старый мушкет. Уже заряженный в точности как показывал ему отец. И пальнул.

Грохот выстрела, визг мальчишек, дым, запах пороха и след на щеке толстого — все смешалось в единое упоение собственным всесилием! Старый кремневый мушкет в руках неопытного мальчишки палил совсем не туда, куда он целился, пуля попала в дерево, под которым стоял толстый Мигел, и отлетевшая щепа оцарапала тому щеку.

Второй раз сразу пальнуть он не мог — нужно было заново набивать порох, шомполом проталкивать пулю, — но это и не потребовалось. Те, кто вчера его унижал, сейчас разбегались врассыпную и, высунув головы из-за деревьев, смотрели испуганно и уважительно. А потом, как завороженные, возвращались, посмотреть на диковинное оружие в его руках.

Гоем его больше не называл никто. Теперь он сам, ткнув бесполезным, но пугающим мушкетом в сторону местных гоанских мальчишек, прикрикнул:

— Чего застыли, гои! Кто за вас будет играть?!

Дальше он выиграл у перепуганных мальчишек с дрожащими руками несколько монет. И понял, что значит оружие за пазухой.

Больше он не боялся идти за четвертый дом.

Напротив, шел с той пряной радостью, какую ощутил однажды, быстро допив виски из стакана отцовского гостя, пока отец пошел провожать сослуживца. Глоток обжег все внутренности, нёбо загорелось. Потом загорелось горло и весь путь горящего глотка до самого желудка. Живот скрутило так, что он аж присел. Но потом пришла первая пьяная радость, а с ней ощущение всемогущества.

Деньги и старый мушкет давали такое же пьяное ощущение дикой силы.

Пробираясь ночью ко все еще не закрытому шкафу положить оружие на место, пока не хватился отец, он услышал странный шум из родительской спальни. Мать стонала. Хотел было тихо вернуться к себе и лечь в постель, но испугался, что мать заболела и умрет, как умерла на прошлой неделе от инфекции мать одного из игравших с ними в ножички гоанских мальчишек.

Подошел к родительской спальне. Дверь была не плотно закрыта. В зеркале у двери отражалась полная луна, освещавшая комнату, и кровать, на которой на спине лежала мать. Коричневые груди разъехались в разные стороны, и правая, которая была ему видна, потряхивалась в такт непонятных толчков, подпрыгивая и снова со странным звуком хлопка плюхаясь на материнский живот. Грудь скакала в ее странной пляске, мать стонала, извиваясь, задирала ногу, пытаясь схватить ее рукой и притянуть к голове.

Подумал, что родители его увидят, надо отсюда уйти. Но уйти не мог. Замер в странном оцепенении, не отводя взгляда от отражений в зеркале. Только молотки в голове в такт с движениями в зеркале стучали — бух-бух, и напряжение внизу живота выдалось вперед.

Коричневая грудь с почти черным соском, коричневая ладонь в нелепом напряжении, удерживающая коричневую лодыжку с беловатой ступней. Странный пряный запах пота и еще чего-то, ему доселе незнакомого. Как в плясках местных жителей на их празднике — неприятный, но затягивающий ритм, которому не хочешь поддаваться, но ноги уже отстукивают в такт. Все напряженнее ладонь, сжимающая нелепо задранную ногу. Материнские стоны. Все чаще и чаще. Все громче и громче. Яростный крик отца.

И все.

Картинка в зеркале исчезла. Лежавшие на кровати сдвинулись в другую, не отраженную в зеркале сторону.

И только он остался стоять с торчащими трусами, и еще несколько минут не мог сдвинуться с места, пока его что-то в трусах не уменьшилось в размерах, не повисло. тогда он смог снова сделать шаг.

— Твой отец ебал твою коричневую мать, — всезнающий толстяк Мигел после следа на щеке относился к нему как к равному. — А у тебя встал!

Казимиру еще не знал, что такое «ебал» и что такое «встал», но про себя отметил, что гоем толстяк его больше не называл. А за коричневую кожу матери бежать за пистолетом не хотелось — он уже был на стороне сильных. Напротив, хотелось возненавидеть эту дрыгающуюся на кровати мать, за ее мутные, как у всех местных, глаза, за ее коричневые, плюхающиеся по бокам груди. За те стоны. За то, что у него встал и он не мог пошевелиться. И за то, что теперь очень хотелось, чтобы у него встал еще.

Что мир делится на высшую расу — португальцев с континента и на местных — второсортных жителей португальской Индии, он понял быстро. Мучительное собственное пребывание между сортами давило. Он законный сын португальского офицера, но черты материнской расы, с взрослением все сильнее проступающие в его лице, бесили, заставляли ненавидеть собственное отражение в зеркале.

Каждый раз, проснувшись, он подсознательно старался прошмыгнуть мимо зеркала. Шел к завтраку с нечищеными зубами — в ванной зеркала над раковиной было не миновать. Мать устраивала скандалы, обвиняя его в нечистоплотности, а он сразу вспоминал слова толстяка: «Твой отец ебал твою коричневую мать!» И, замечая в рассерженной матери те черты, которые так не хотел видеть в своем отражении, он еще больше ненавидел азиатскую половину своей крови и свою мать, от которой это передалось.

Другие сослуживцы отца, с чьими детьми он учился в школе и встречался на гарнизонных празднествах, были женаты на нормальных португальских женщинах, в нормальных платьях, с нормальными чертами лица. И только ему приходилось задолго до входа в школу выдергивать свою руку из смуглой руки и очертя голову нестись вперед, чтобы никто не подумал, что эта женщина с почти темной кожей и мутными желтыми глазами ему родня.

С каждым днем и с каждым годом он все больше ненавидел свою мать. А с ней и всех женщин.

Мать, как многие обращенные гоанцы, была католичкой более истовой, чем отец, и мечтала отдать сына в семинарию. И отдала. Но долго он там не продержался — бубнение молитв, строгий пост, ни выпивки найти, ни в келье подрочить — немедленно донесут — все это не для него.

Выходом показалась армейская служба. В один из дней посещений семинаристов родственниками удалось убедить отца, что он наследник доблестного военного рода Монтейру.

Уже следующее утро он встретил на гарнизонном плацу. Сменял шило на мыло. Жизнь по уставу, строевые марши, дисциплина — и это все было не для него. Отличие от семинарии лишь то, что в казарме дрочили все разом, и в спертом воздухе стоял тот самый запах пота и еще чего-то, который он первый раз учуял, увидев мать и отца в зеркале.

На учебных стрельбах выдавали оружие. Патроны холостые, с которыми винтовки теряли половину своей пугающей привлекательности. Но старослужащие знали, где можно достать настоящие патроны. И на что их можно обменять.

Свои патроны он получил за весьма конкретные услуги, оказанные пухлой гарнизонной комендантше, которая воровала их у мужа и меняла на такого рода занятия молодых солдат. Солдаты, уставшие от отсутствия женщин и отсутствия денег, по-быстрому удовлетворив нужду, свою и комендантши, бежали на ближайший привоз менять патроны на деньги или съестные припасы. И только он оставлял все патроны себе, умело пряча в тайник для побега.

Просидеть всю жизнь в гарнизоне, ходить строем, сидеть на гауптвахте, до колик в боку выкладываться на марш-бросках, чтобы, как его отец, дослужиться до жалкого звания капитана, — такая перспектива его не прельщала.

Нужно было бежать. На континент. Где не было гоев, а только нормальные белые люди. Бежать! Но не сразу в Португалию — в родном отечестве ему, как дезертиру, грозила тюрьма. Но куда-то поблизости. Где живут похожие люди, которые думают как он.

Даже слабые познания в международной политической ситуации привели его к единственному выводу — ему нужно в соседнюю с Португалией Испанию, в ряды наемников Франко, воюющих с теми беспредельщиками-республиканцами, которые хотят всю власть отдать быдлу, лишить великие империи их колоний, чтобы здесь хозяйничали сами коричневые.

Наемники — не солдаты. Им дисциплина не писана. Им платят золотом. И, говорят, отдают на разграбление отбитые города, что найдешь, твое — и деньги, и женщины!

Бежал он, не попрощавшись с родителями. Что было с ними прощаться — с неудачником, за двадцать лет едва дослужившимся до капитана в забытом богом гарнизоне на краю света и женившимся на местной, и с коричневой женщиной с мутными белками глаз, наделившей его ненавистными чертами!

В одну из последних ночей, ускользнув из гарнизона при помощи все той же комендантши, пробрался в дом, забрал мушкет предка. Не из трепетных родственных связей. Мушкет продал коллекционеру, с которым свела комендантша, она же за половину вырученных денег стащила у мужа ключ от оружейного склада, и он ночью набил карманы патронами и унес три пистолета и одну винтовку, которые стали платой проводникам за побег.

И снова ему повезло.

Через Индию и Марокко добрался до Испании к октябрю, как раз к удачному повороту сражения на реке Эбро. Долгие недели окопных сидений у высот Гаэты, холод в траншеях, вши и штыковые атаки, от которых солдаты сходили с ума, — все это случилось еще до него.

В один из первых дней в окопах замахнулся было врезать одному странному ефрейтору, вырвавшему у него из рук миску с супом и тут же принявшемуся есть горох из миски прямо руками, но сослуживцы Казимиру оттащили.

— Он теперь человек божий! Из-за бомбежек в тыл не отправить.

Странный ефрейтор, как многие здесь, сошел с ума от беспрерывного грохота артобстрелов и бомбовых ударов. Просидевшие в окопах с лета говорили, что от бомбежек гора на другом берегу Эбро изменила свои очертания. Или и те, кто это говорил, успели тронуться умом и гора стала казаться им другой?

Монтейру ужаснулся, что и с ним может случиться такое и что под тощей шинелью на осенней земле он, гоанский мальчик, никогда не знавший холода, долго не протянет. Но и на такой страшной войне судьба была за него. К его приезду подтянули резервы, за пять дней заняли половину плацдарма, воздушными налетами уничтожили почти все республиканские переправы.

Армия противника расстреливала последние снаряды и физически была истощена. Силы республиканцев иссякали быстрее, чем силы франкистов. В исход битвы вмешался холод. В ноябре в долине реки Эбро выпал снег, которого он в своей гоанской жизни не видел никогда. Всего за две недели после его появления на линии фронта остатки армии неприятеля на лодках вернулись на северный берег реки. Ему оставалась только пьяная радость — стоять на этом белом снегу, и, почти не целясь, стрелять по лодкам, и хохотать, когда кто-то из спасшихся, как им казалось, бунтарей с шумом падает в ледяную воду.

Появилось упоение чужой кровью. В первой атаке, перешедшей в рукопашную, он зарезал замешкавшегося врага.

— Не надо! — дернул его руку подбежавший сзади капрал, но опоздал. Казимиру так быстро перерезал горло сидевшему в окопе лицом в угол солдату, что даже не успел подумать, почему не убегает противник.

— Не успел предупредить! — крикнул капрал. — «Божьих людей» с обеих сторон много. Мы их не трогаем! Странно, что кто-то еще не сошел с ума!

Капрал грязной рукой попробовал зажать горло противнику, но только испачкал руки кровью поверх окопной грязи. Коричнево-алое месиво, как когда то на боках маленького Раби.

Вытирая руки о полы шинели, капрал уже бежал вперед. А Казимиру задержался. И, стараясь не заляпаться бьющей из горла кровью, быстро шарил по карманам зарезанного — карточка красивой светлой женщины с девочкой, вот и сидел бы дома, что воевать полез! — часы, деньги… Смешно, но деньги солдатам обеих сторон платили одинаковые.

Воевать ему понравилось. Нравилась власть оружия — чья-то жизнь в твоих руках! Нравились деньги — за боевые действия хорошо платили. И дисциплиной не слишком давили.

Когда наемники в таком количестве стали уже не нужны, ушел со службы и поселился в Барселоне. Проживал заработанное и награбленное, благо в городе хватало женщин, для которых деньги не имели ни республиканского, ни франкистского запаха.

В одну из ночей в комнату, где принимала мужчин Карменсита, ввалился пьяный толстяк. Требовал, чтобы женщина немедленно выгнала Казимиру и отдалась толстяку, совал деньги купюрами и пачками. Справиться с пьяным не составило труда. Вытолкал взашей. Рассыпавшиеся по полу купюры забрал себе, оставив немного Карменсите. И забыл. Пока деньги за Эбро не стали кончаться.

Спросил у испанки про толстяка — да, ходит, да, часто, да, богатый. Выследить выходящего от Карменситы толстяка, на следующей темной улице ударить по голове и вытащить кошелек оказалось делом одной минуты. Но денег в кошельке толстого оказалось не так много. Дальше надо было уговорить Карменситу выспросить у толстого и снова ждать, когда тот будет уходить от нее с полным кошельком — в его магазине в предпраздничный день снимали кассу и не успели сдать деньги в банк.

Толстый обернулся на секунду раньше, чем Казимиру успел ударить. Увидел его и заорал, вместо того чтобы бежать. Орать на этой темной улице было бесполезно — не выйдет никто. Пока толстый орал и суетливо бежал в сторону от светлых улиц, Казимиру успел достать из кармана нож, догнать. После пожалел, что пришлось убить, — раз за разом грабить толстого было бы выгоднее.

Но грабежи приносили не так много, как хотелось. В 1941-м, когда недавних наемников Франко стали набирать в «Голубую дивизию», принес фашистскую присягу, но обещанных денег получить не успел.

Карменсита ли заложила его полицейским или те как-то иначе вышли на его след, но его арестовали. Убийство толстяка не доказали. Но в снятой им комнатенке нашли вещи с других грабежей, составили уголовное обвинение и депортировали в Португалию, где его ждали суд и тюрьма.

Ждали, но не дождались — ведь он же счастливчик!

Сбой программы. Сбой в хорошо спланированной работе и отдыхе. Столько лет не проводили время с дочкой только вдвоем, и что теперь?!

Сама виновата!

Не охнула бы при консьержке, что когда-то очень давно знала мертвую женщину, а Мануэла не проговорилась бы при полицейском, как она его называет, Комиссариу, все могло бы стать отличным поворотом для размеренного, почти буржуазного отдыха. Сюжетом для нового романа или сценария. Герметичного детектива.

Я сценаристка.

Для сценаристки любое нарушение заданных шаблонов — просто счастье!

Убийство в элитном жилом комплексе на берегу океана!

Лучшего и желать нельзя!

Под подозрением все! Убийца — садовник. Или эта миниатюрная суетливая консьержка Мануэла! Или старушка в парео с впечатляюще объемной грудью! Или красивый мужчина, прыгнувший уже после меня в воду, чтобы вытащить тело утопленницы на сушу. Или любой из выбежавших к бассейну обитателей «Барракуды». Или любой из невыбежавших.

Или я сама? Но я же знаю, что убийца не я. А ленивые португальские полицейские этого не знают.

И почему я не позвонила мужу?

За последние годы рука привыкла первым делом в любой ситуации, если он не рядом, нажимать на его номер в телефоне.

Мы вместе решили, что будет лучше ему провести время с мальчишками, хотя какие они мальчишки, уже здоровые парни, его самого вот-вот перерастут. А мне лучше побыть на океанском берегу вместе со старшей дочерью, раз уж она сама в кои веки изъявила желание ко мне заехать.

Почему же я не позвонила, не написала, не рассказала мужу?

Хотя должна была. Он имеет право это знать… Уж это он точно знать имеет право!

Неужели ревную до сих пор?

Или боюсь, что он, пусть даже на мгновение, подумает, что это сделала я?

Не загоняйте ничего в глубины подсознания. Ничего из своего прошлого. Загнанное обязательно выскочит. В гораздо более жутком виде. Обросшее вашими страхами, изнурительными попытками спрятать, не видеть, не замечать.

Не загоняйте, иначе однажды прошлое возникнет перед вами внезапно, вот так, в виде креста на воде. Креста, сложившегося из мертвого тела. И из моего прошлого.

Зачем она вернулась в мою жизнь? Чтобы что? Что еще я не поняла, в чем самой себе не призналась, что она распластанным в бассейне трупом вернулась напомнить?

Если бы мне нужно было писать логлайн[3] этой истории, про что кино, что бы я написала?

Ладно. Подумаю, что с этим делать, завтра.

Завтра португальская полиция начнет собирать данные. Мануэла говорит, что здешние полицейские тугодумы. Но даже эти тугодумы за день-два сопоставят факты и поймут, какое именно отношение к убитой имеет мой муж, и тогда…

Но это завтра. Или послезавтра. Или через неделю, когда мы с дочкой должны быть в Лиссабоне — в кои веки дочка на важное для нее событие пригласила. И я хочу там быть вместе с дочкой! А если хочу, чтобы полицейские тугодумы сняли с меня ограничение на передвижения, придется разбираться, кто, кроме меня, мог желать смерти женщине с кроваво-красным камнем в старинном кольце. Женщине, которая сломала мне жизнь. И без которой не было бы моей дочки. Кто-то другой бы был, а дочки бы не было.

А пока…

Дочка выходит на балкон, садится рядом. Наливает местного Vinho Verde — зеленого вина.

— Что в твоих детективах в таких случаях принято делать? И что мы делать будем?

«Будем!» Как дорого я дала бы за это «будем»! Неужели в наших отношениях впервые за столько лет намечается потепление?

Дочка. Взрослая. Почти незнакомая. И такая маленькая и родная, как в день, когда я ее родила.

Похожа на меня? Мне кажется, что похожа. Вижу в ней себя, как в молодящем зеркале, аж вздрагиваю — и жест мой, и реакция. Только ей говорить об этом не нужно. Дочку такая похожесть злит. Как меня в ее возрасте злило, скажи тогда кто-то, что я — копия моя мать! Такой погасшей и приземленной, какой к тому времени стала мама, быть категорически не хотелось. И только до ее тогдашнего возраста нужно было дожить, чтобы понять, что и мать в тот момент чувствовала себя еще вполне молодой. И смотрела, как в зеркало, в меня.

А на отца дочка похожа? Мне кажется, нет. Его черт в ней не вижу, и каждый раз удивляюсь, когда она упорно настаивает, что она папина дочка.

— Так делать-то что будем? — переспрашивает дочь.

— Думать будем. Наблюдать. Замечать детали. Ловить нестыковки. Анализировать.

— Давай! Ты в этом спец.

Думать — не мешки ворочать. Но занятие тяжелее любого физического труда. Начинаешь думать, и хочется все бросить и идти квартиру убирать, борщ варить, траву на даче косить, лишь бы не думать. Но придется.

Итак, что мы имеем?

Элитный, как с гордостью называет его Мануэла, жилой комплекс в португальской Алгарве. Прямо на берегу океана. С апельсиновой аллеей на въезде. С прекрасным бассейном, лаунджем на крыше, с зоной вилл для еще более состоятельных владельцев.

Всего, если считать по балконам, основное здание апартаментов на двадцать, хотя сложно сказать, сколько комнат, точнее, спален — здесь же считают не количеством комнат, а числом спален — в каждом. Плюс отдельные виллы сразу за бассейном также относятся к «Барракуде». Сколько вилл? Пять? Шесть? Крыш я насчитала больше, но Мануэла успела сообщить, что у некоторых вилл еще и дома для гостей имеются, что осложняет подсчет.

Большинство балконов главного здания, как и большинство видных мне окон вилл, закрыты рольставнями круглосуточно — так их закрывают, когда никто не живет. Значит, большая часть вилл и апартаментов сейчас пустует — приобретались для летнего отдыха, все отдыхают в разное время, а сдавать свою собственность временным арендаторам, как сдали мне, не все владельцы хотят — нуждающиеся в арендной плате на берегу океана апартаменты и виллы не покупают.

Основное здание «Барракуды» выстроено буквой П, такой сильно растолстевшей буквой П с широкой верхней перекладиной и разъехавшимися в разные стороны ножками — чтобы с каждого балкона был отличный вид на океан.

Два входа на территорию — основной въезд с калиткой и воротами, через которые я заезжала, и калитка в сторону океана, чтобы удобнее было спускаться на пляж. На каждом входе камеры наблюдения. Полицейские уже изъяли записи, но мы с Мануэлой до их приезда быстро на перемотке успели последние минуты посмотреть — никого постороннего не было. «Все свои».

Вот тебе и герметичный детектив как вызов детективщице, связанной ограничением на передвижение.

Мисс Марпл здесь я. Надеюсь, еще не совсем традиционная старушка-детектив. Хотя кто знает, сколько было мисс Марпл, старой деве середины ХХ века. Может, немногим больше, чем мне теперь? А может, и меньше.

Итак, детектив здесь я.

Подозреваются все! Кроме меня. Это я точно знаю. Но пока полицейские мною заниматься будут, они настоящего убийцу упустят.

Придется вычислять его самой.

Убийца за одним из этих балконов. И мне придется узнать, за каким именно.

Судмедэксперт уже установил, что погибшая не утонула, это Комиссариу успел мне сказать. То есть утонула, но сначала ее задушили, а потом уже бросили в воду.

Смерть наступила не раньше чем за десять-пятнадцать минут до того, как мы нашли тело. Все это время Мануэла стояла около ворот, ждала меня, а навигатор водил меня кругами по бесконечно петляющей Руа Вашку да Гама, поэтому консьержке пришлось ждать. И мимо нее никто из «Барракуды» в это время не выезжал и не выходил.

Калитка в сторону пляжа тоже с камерой наблюдения. Ее запись мы с Мануэлой тоже на перемотке просмотрели. Ничего. Никто в это время через калитку не входил, не выходил. В пять вечера убитая была еще жива, Мануэла разговаривала с ней по телефону, объясняла той, как найти принадлежащий ее квартире келлер — хозяйственную комнату в подвале.

Значит, убийца в «Барракуде». Больше ему быть негде.

Даже тугодумы полицейские обошли все апартаменты, переписали всех жильцов и гостей, на всех, как и на меня, наложили ограничение на передвижение и своих сотрудников на центральном входе и около пляжной калитки поставили. И те стоят. Фиксируют входы-выходы, точнее, только входы, потому что выходить обитателям комплекса пока запрещено.

Камера с видом на бассейн перестала работать ровно накануне убийства. Что уже подозрительно. Случайно перестала или нарочно была испорчена? Записи того, что происходило около бассейна перед тем, как мы с Мануэлой вышли на балкон, нет.

Убили ли женщину, сломавшую мне жизнь, в другом месте раньше и бросили в воду или душили под водой, пока не задохнулась, непонятно — заключения о содержании воды в легких тоже пока нет, а если и будет, то с нерасторопностью местных полицейских нескоро, да и мне его никто не покажет. Если бы держали под водой здесь, в бассейне, она должна была сопротивляться, хоть кто-то должен был это слышать. Но судя по опросу жильцов и гостей, никто ничего не слышал, иначе Мануэла уже бы знала. Скорее, задушили где-то недалеко, где нет камер, а в воду только бросили.

Собирать информацию начинаем с главного вопроса — кому выгодно?

Кому выгодна смерть этой женщины? Кроме меня, разумеется.

Убитая. Что я про нее помню из той давней истории, сейчас неважно. Важно, что знает про нее Мануэла.

— Должна была прилететь, просила подготовить апартаменты. Потом позвонила утром, сказала, что рейс у нее задерживается. Но неожиданно днем звонила уже из своих апартаментов, про келлер спрашивала, значит, все же прилетела.

— Может, вы не все поняли, что убитая говорила вам по-английски? — Консьержку не хочется обижать, но ее английский с сильным португальским акцентом достаточно скромен.

— Так она по-португальски говорила! — взмахивает руками Мануэла. — Чисто говорила. Разве что с некоторой холодностью, как человек, который редко общается на своем языке.

— Американка говорила по-португальски?!

Не самый востребованный в мире язык, скажем прямо. Что она много лет назад русский учить собиралась, помню, но португальский ей зачем?

— Я тоже удивилась. Она ответила, что родилась в Португалии, провела здесь детство, потом семья эмигрировала за океан, когда она была еще ребенком.

Она португалка?! Не знала. Интересно, знает ли об этом мой муж? А если знает, почему мне не сказал? Хотя как я себе это представляю? «Дорогая, что у нас сегодня на ужин, а кстати, моя-то бывшая еще и португалка!»

О женщине, надолго сломавшей нашу жизнь, мы с ним не говорим. Не говорили. Но, похоже, придется.

Что нам дает то, что она португалка?

Вернулась на родину и здесь ее настигло прошлое? Но если семья эмигрировала, когда она была ребенком, то вряд ли у нее осталось здесь прошлое.

Трансатлантическая мафия? Чем она занималась последние годы, кто его знает!

Покрытые мраком тайны рода? В любом случае нужно понять, кто она, откуда, кто родители, остались ли здесь родственники.

Только этого мне не хватало, в прошлом «бывшей моего нынешнего» копаться!

Мануэла говорит, что отец убитой бывает здесь чаще — «ему лететь не надо, живет в Лиссабоне». Значит, вернулся из-за океана. Должен был приехать в «Барракуду», Мануэла сама давала распоряжение горничным готовить все спальни в их апартаментах, но потом что-то изменилось и убитая… никогда не привыкну ее по имени называть, и убитая, получается, приехала сегодня одна.

Лично убитую консьержка почти не знала, пару раз сталкивалась в ее прошлые приезды, бытовые вопросы решали по электронной почте — то кондиционеры заправить, то протечку в ванной устранить. Но изобразить скорбь Мануэла считает важным.

— Мне она Марией-Луизой представилась, но хозяин называл ее Лу. У нее двойное имя, — вытирает уголки глаз бумажным платочком Мануэла.

Я ее знала как Луизу. Парни тогда в шутку звали ее Лушкой. Про двойное имя, как и про португальское происхождение, я тоже не знала.

Итак, убитая Мария-Луиза, давно живущая где-то в Америке, накануне просит подготовить апартаменты к их с отцом приезду. Утром звонит консьержке, говорит, что у нее задержали рейс, но почему-то приезжает не с опозданием, а в середине дня, как изначально договаривались. Мы с Мануэлой проверили записи с камер наблюдения — ее машина с лиссабонскими номерами, но без значка аренды, въехала в ворота в 14:53. В машине она была одна, отца видно не было.

Мануэла говорит, что отцу уже сообщили. Он должен скоро приехать. Интересно, почему только отцу? Где мать? Жива ли? Или просто с отцом в разводе, а отношения со взрослой дочерью не складываются, как у меня до последнего времени.

Замужем ли она? Есть ли дети? Странно было бы, если б за столько лет она не вышла замуж или хотя бы не родила. Муж мой ничего об этом не говорил.

Общались ли они? Следили они друг за другом в соцсетях? Или захлопнули двери в прошлое и все? Копаться в соцсетях мужа, проверяя, нет ли ее среди друзей и подписчиков, как-то неприлично. До такого я еще не опустилась. Неужели теперь придется!

Мануэле про мужа и детей убитой ничего не известно. Апартаменты ее опечатаны. Придется информацию по каплям собирать.

А пока самое время перейти к постояльцам «Барракуды».

Балконы, балконы.

Отныне это мой ежедневный театр.

Интересно разглядывать соседей, стараясь все понять про них по мелким деталям. Они герои моего романа. Но, главное, они моя индульгенция. Среди них убийца. Найду его — и выйду из заточения.

Мануэла — главный источник информации и новостей. Утром приглашаю ее на чашечку кофе. И бокал вина. На балконе. Главное, выудить из нее фамилии и имена нынешних обитателей «Барракуды», дальше «Гугл» нам в помощь.

Дочка сидит на балконе в широкой качалке рядом с нами, но вся в своем ноутбуке. Работает. И пока консьержка щебечет, дочка параллельно ищет в поисковиках тех, о ком говорит наша гостья, и сбрасывает ссылки мне — многозадачность как отличительная черта ее поколения. С пожилыми постояльцами сложнее — нет их в соцсетях, и в этом случае сплетни Мануэлы — единственный шанс узнать хоть что-то. А пожилых постояльцев в «Барракуде» много, в Европе, чтобы апартаменты на берегу океана себе позволить, жить нужно долго.

Самих португальцев среди владельцев примерно половина. Половина иностранцев.

Про русского oligarkh уже знаем. В его пентхаусе ставни опущены, признаков жизни нет. Но что-то еще про этого недоолигарха узнать не мешало бы. Мануэла обещает выяснить у управляющего хотя бы фамилию владельца пентхауса. Хотя что нам даст фамилия, когда вся зарубежная недвижимость обычно оформлена на тещ — хорошо российские пенсионерки поживают.

Пентхаус, разумеется, на самом верху в перекладине растолстевшей буквы П. Эта перекладина здесь называется блок «В». Напротив меня блок «А». Апартаменты, которые я арендую и откуда мы ведем наблюдение, в левой ножке — блок «С». Буквы расставляли при взгляде на здание от главного входа, где наша часть здания самая правая. Если бы смотрели от океана и бассейна, было бы все наоборот, но это уже неважно.

На верхнем этаже жилой только пентхаус «олигарха», других жилых апартаментов нет. В блоке «С» на верхнем этаже прямо над нами лаундж — общая доступная зона с лежаками и столиками, вечнозелеными растениями и зоной для барбекю. Но, по словам Мануэлы, им редко кто пользуется, предпочитают лежать у бассейна, или уходить к океану, или отдыхать на своих просторных балконах.

Этаж под пентхаусом. На ближнем ко мне балконе сидят мужчина и женщина, как ныне нужно корректно выразиться — афропортугальцы.

— Приемные дети самой Марии Жардин! — гордо заявляет Мануэла, будто это имя должно нам что-то сказать.

— У каждой страны свои «селебы», — усмехается дочка.

— В семидесятые годы взяла их из Мозамбика! Тогда все газеты про это писали! Дочь миллиардера мозамбикских детей усыновила! — Мануэла до сих пор под впечатлением от поступка некой неизвестной нам Марии Жардин.

От упоминания Мозамбика мне всегда не по себе. Пытаюсь об этом не думать, страна-то ни в чем не виновата. Чтобы прогнать возникшую тревогу, старательно вслушиваюсь в болтовню Мануэлы!

— У самой Марии Жардин здесь вилла, видите, вторая крыша слева, рядом крыша поменьше — дом для гостей, тоже ее. А приемным детям купила апартаменты — у сына первый балкон слева на предпоследнем этаже блока «В». — На этот балкон мы с Мануэлой сейчас и смотрим. — А у приемной дочери апартаменты прямо над вами в блоке «С».

Моя дочка тем временем уже пересылает мне ссылку на «Википедию»:

«Мария Жардин — спортсменка-парашютистка, летчица, предпринимательница и общественный деятель.

Родилась в семье политика, государственного чиновника, бизнесмена и разведчика Жорже Жардина, скончавшегося в 1982 году и оставившего огромное состояние.

Во время колониальной войны в Мозамбике поступила на службу в португальские парашютно-десантные войска. Служила в десантном спецподразделении GEP. Была парашютным инструктором, совершила 996 прыжков. Считается «легендой португальской армии».

Занимается автобизнесом в Европе, активной благотворительной деятельностью и собственным культурным фондом. Замужем за предпринимателем-миллиардером Антониу Диашем. Имеет нескольких приемных детей-африканцев из Мозамбика…»

Любопытная, должно быть, старушка.

Правее от приемного сына богатой Марии живут англичане.

— Очень приличная семья, — комментирует Мануэла. — Он военный. Томас Кинг, адмирал в отставке. Несколько раз в год приезжают, подолгу живут.

Адмирала и его домочадцев я уже видела в суматохе, когда утопленницу из бассейна достали и откачивать пытались. И старый адмирал тогда тоже сказал, что откачивать Марию-Луизу бесполезно, как и я говорила. Теперь понятно — человек провел жизнь на воде.

— Еще правее голландцы по фамилии Мауриц. Рольставни у них открыты, но их самих не видно — в среду уехали в Севилью на корриду, вернулись уже после того, как увезли тело, — продолжает Мануэла.

То есть на момент убийства отсутствовали, голландцев вычеркиваем.

Прямо под голландцами интересный мужчина. Мулат с элегантной проседью в темных волосах. На вид тоже примерно моих лет, подтянутый, выглядит отлично.

— Жозе Кампуш, историк. В Коимбре преподает в университете. Профессор. Главный специалист по эпохе Салазара, деятельности ПИДЕ.

— ПИДЕ? — переспрашивает дочь.

— Спецслужбы наши так назывались во времена Салазара, — поясняет Мануэла.

— Это как главный спец по НКВД и сталинизму. Жесть! — морщится дочь и следом сама себе отвечает: — Хотя кому-то же надо изучать, чтобы не повторялось. По вашему телеканалу сейчас показывали голосование зрителей, и ваш местный Сталин назван самым великим португальцем в истории страны. Это как?!

Про Сталина Мануэла не в теме, но в местном телевидении разбирается куда лучше.

— Шоу «Великий португалец» очень популярное! Да, Салазар занял первое место по зрительскому голосованию, обошел Генриха Мореплавателя, его Навигацкая школа здесь недалеко, на мысе Сагреш, и Альфонсу Первого, это основатель Португалии. А Салазара многие почитают до сих пор и считают, что при нем лучше было.

— Где-то мы это уже слышали… — бормочет дочь, но Мануэла ее параллели с нашей страной не считывает.

Мануэла не прочь и дальше поговорить про телевидение и великих португальцев, но приходится вернуть ее к нашему интерактивному театру.

— Профессор Жозе Кампуш не владелец, арендатор, у нас он первое лето. Хотел именно эти апартаменты и никакие другие. Свои странности есть у всех. Очень приличный человек. Никаких нареканий не вызывает. Его мать бразильянка, поэтому он такой темный.

Судя по репликам консьержки, не только политкорректность, но и расовая толерантность еще не добралась до «Барракуды».

— Мать его работала секретарем у Делгаду!

Руки консьержки взвиваются вверх, но так и повисают. Мануэла выразительно смотрит, не понимая, почему и это имя нам ничего не говорит.

— Operação Outono. Операция «Осень»! Даже кино недавно сняли.

Ок. Поищем. Посмотрим. Дочка и это уже гуглит.

— Левее профессора Жозе Кампуша экстравагантная такая старушка обитает.

Так Мануэла определяет даму с внушительным бюстом, которая бросалась делать искусственное дыхание убитой, но грудь ей мешала.

— Говорит, что продюсер. Все про кино рассказывает. Но сильно сомневаюсь. Не того полета птица. Гримерша или костюмерша, не больше. Но байки про звезд на все случаи жизни у нее заготовлены.

Мануэла не прочь в подробностях пересказать все байки из жизни португальских звезд, но по нашим лицам понимает, что и звезд их мы не знаем, и байки нам неинтересны.

— Правее профессора Жозе, уже в блоке «А», видите, невзрачный такой сеньор Тиензу.

Пожилой мужчина в молодости явно хотел походить на Джеймса Бонда и сейчас не прочь смотреться эдаким Бондом на отдыхе. Но похож он больше на пародию. Даже в сутолоке и суматохе вчера вокруг трупа мысленно назвала его «Мистером Бином». Сильно постаревший такой Мистер Бин с португальским налетом и явно сломанным когда-то носом, иначе отчего нос кривоват.

— Дальше балкон убитой. Правее, видите, такой видный мужчина курит на своем балконе.

Вижу, что консьержка указывает на мужчину, который вчера утопшую из бассейна вылавливал.

— Пауло Сантуш. Тоже армейский. Полковник. Апартаменты арендует, тоже первый год у нас. С семьей приехал — жена, сын. Говорит, еще отец должен приехать — а отец у него герой Революции гвозди́к!

Выразительное выражение лица консьержки, мол, хоть об этом-то вы слышали?!

О португальской Революции гвоздик мы, конечно, слышали, но ее героев точно не назовем.

Окна в оставшихся апартаментах прочно закрыты ставнями. Хозяев сейчас нет, значит, их в расчет можно не брать. Но и так подозреваемых более чем достаточно.

Переходим к виллам. Про богатую Марию Жардин, ее виллу и гостевой дом мы уже знаем.

— Еще одна вилла принадлежит владельцу «Барракуды», его сейчас тоже нет, убирают там раз в неделю на случай его приезда, а в другое время там никого. Четвертая и пятая вилла выставлены на продажу — экономический кризис, — вздыхает Мануэла, — дела у владельца идут не очень хорошо.

Виллы закрыты, только риелторы потенциальных покупателей привозят, но в последнюю неделю никого не было, и у риелторов ключей от общих ворот нет, им всегда сама Мануэла или управляющий открывают, так что в день убийства там точно никого не было.

Что ж, все действующие лица и исполнители заявлены. Остается только вычислить, кто же убийца.

Информации не густо. И как прикажете себя спасать?!

Пробуем вспомнить, кто из жильцов был замечен с того момента, когда мы с Мануэлой обнаружили труп, и до момента, когда приехала полиция. И кто как реагировал.

Пока мы спускались к бассейну, с другой стороны здания на лестнице блока «А» были люди. Лестницы открытые, просматриваются, и пока мы бежали вниз по своей лестнице, видела, что по противоположной кто-то тоже торопится скорее вниз, кто именно, не разглядела. Но!

Прибежав с Мануэлой к бассейну, мы еще несколько минут были там одни. А те, с другой лестницы, куда делись? Развернулись и по домам пошли? Странно.

И пока Мануэла ругалась с «не той» полицией, а я дважды подплывала к утопленнице, кроме нас около бассейна не было никого. И только потом стали появляться жильцы — как я теперь понимаю, первыми были британский Адмирал Кинг с женой и сын Героя Революции. Еще через несколько минут спустились пожилая дама в парео с внушительным бюстом, которая представляется Мануэле кинопродюсером, постаревший «Мистер Бин» и мозамбикские приемные дети местной знаменитости, живущей в соседней вилле, хотя какие они «дети», по виду не моложе меня.

Сын Героя Революции нырял в бассейн, вытаскивал утопленницу и потом, отодвинув даму с внушительным бюстом, пытался делать Марии-Луизе массаж сердца. Адмирал уверял, что это бесполезно.

Со стороны вилл не прибежал никто, оттуда бассейна не видно, новость о трупе донеслась до них не сразу.

Мануэла, поблагодарив за кофе и вино, уходит заниматься своими делами. Дочка одновременно на английском и русском нелитературном ругается с кем-то в зуме — проблемы по работе, но рассказывать не станет, как маленький дичок, привыкла все всегда решать в одиночку. Хочется ей помочь, но знаю, что в свои дела она не пускает, и не лезу, боюсь чуть наметившееся потепление отношений спугнуть.

Посмотрим, что сейчас происходит на балконах. Сеньор Тиензу — постаревший Джеймс Бонд, то есть «Мистер Бин», с кривоватым носом — в синем поло, разговаривает по телефону. Сын Героя Революции тоже разговаривает по телефону. Еще и друг на друга так подозрительно поглядывают. Не друг с другом ли говорят?

Внизу у бассейна, который, как накануне обещала Мануэла, за ночь слили, отмыли и наполнили вновь, загорают вернувшиеся после корриды голландцы. Импозантный Профессор Жозе разговаривает с Адмиралом Кингом, но последнему разговор явно не по душе. Британец резко машет рукой и, отвернувшись от профессора, уходит на другую сторону бассейна, где в тени под тентом лежит его жена, — явно англичане португальцам в футбол проиграли. Оставшийся в одиночестве Профессор Жозе наблюдает за телефонными разговорами на балконах. Внимательно наблюдает. От скуки? Или решил, как я, в детектива поиграть?

«Мистер Бин» Тиензу и сын Героя Революции на балконах одновременно заканчивают телефонные переговоры, скрываются в своих апартаментах. Тиензу через мгновение мелькает на лестнице. Следом за ним мелькает пожилая дама с объемной грудью в экзотической расцветке парео. Из дверей нашего блока «С» выходит темнокожая приемная дочка Марии Жардин со своей дочкой, пересекают зону шезлонгов и уходят к виллам, и через несколько минут видно, как они располагаются на приватной зоне около частного бассейна виллы приемной матери.

Профессор Жозе одевается и входит в здание со стороны нашего блока «С», а не через вход блока, где расположены его апартаменты. Следом за ним в здание заходят Адмирал Кинг с женой — назагорались. Даже черный кот с белыми лапками Маркус шествует в сторону входа, оно и правильно, в здании сейчас прохладно, и коту куда приятнее, чем с его густой шерстью лежать на солнце.

Раздается звонок в нашу дверь — Мануэла забыла свои ключи.

Выношу забытую связку Мануэле, которая ждет в общем балконе-коридоре, и останавливаюсь посмотреть на прекрасный вид на другую сторону «Барракуды» — в суматохе с убийством его и рассмотреть было некогда. Но насладиться видом и в этот раз не получается. Вижу, как внизу на апельсиновой аллее Профессор Жозе с кем-то разговаривает по телефону. Явно хочет что-то записать, но не находит чем. Хлопает себя по карманам — ни бумаги, ни ручки. В итоге берет со стойки около центрального входа один из сложенных длинных зонтов, оставленных там на случай дождя, и, сделав несколько шагов в сторону, записывает прямо на влажном песке, насыпанном вокруг апельсиновых деревьев и пальм. Закончив разговор, профессор фотографирует написанное на телефон, быстро затирает ногой и снова скрывается в здании. Интересно, что он там записал?

Мануэла на этот раз кудахтает всего-то минут пять-семь, и я возвращаюсь на свой наблюдательный пункт на балконе. Внизу около бассейна остаются только голландцы, остальные разошлись. Голландцы — муж и жена — бурно спорят на своем языке, но и так понятно — мужу хочется солнца, жене тени. Наконец, договариваются, передвигают лежаки и зонтик ближе к нашей стороне здания. Муж укладывается на солнце, жена прячется под зонтик.

На этом все. Спектакль окончен.

Хватит играть в сыщицу, пора работать. Остается только достать ноутбук, открыть незаконченную заявку на сценарий. Продюсеры могут быть спокойны — синопсис и поэпизодник отправлю им в срок, не так много работы над ними осталось, мысленно констатирую я…

…и замечаю, как…

…мимо моего балкона пролетает что-то…

…упавшее сверху…

…вниз…

…крупное. Куда больше, чем чайки, которые стаями кружат над «Барракудой» и норовят украсть со стола твой завтрак…

…синее…

…крупное синее…

…пролетает и со странным приглушенным, но звенящим звуком шлепается вниз…

Шлепс!

…следом раздается визг только что передвинувшей свой зонтик в тень голландки.

Выглядываю с балкона.

Остававшийся на солнце голландец с трудом вытаскивает свою жену из-под раздавленного тента, на который только что откуда-то сверху упал большой синий предмет.

Вглядываюсь. И понимаю, что упавшее синее — это «Мистер Бин», сеньор Тиензу. В синем поло!

Упал и не двигается.

Второй труп?!

Второй за неполные сутки труп в умиротвореннейшем месте на берегу океана, куда я приехала поработать в тишине?!

Бегу вниз.

На моем ноутбуке так и остается открытым файл «ЗАЯВКА НА СЦЕНАРИЙ. 80-е. doc».

Режиссер Кирилл, после «Пластилина» уже широко известный, но пока еще в узких кругах, уговаривает ее написать сценарий к одной из частей его нового сериала.

— Это любовь в ХХ веке. Каждая серия — одно десятилетие. Уже пишут Нина Садур и другие. Ты напишешь про восьмидесятые.

— Кир, я журналистка! Никогда не писала сценариев. Даже не знаю, как это оформлять, сколько знаков, каким кеглем. И все эти ЗТМы, интерьеры, натуры…

— Пиши как пишется. А ЗТМы мы поправим.

Она создает на компьютере файл «80-е. doc». И пишет:

В 80-е годы по нашей жизни прошла резкая грань. И эта история любви развивается в двух временах, разделивших и это десятилетие, и всю нашу жизнь на две половины — до 1985-го и после.

Татьяна

Олег

Старуха (возможно, постаревшая героиня одной из прошлых серий)

Канадка

Гэбэшник

Телевизионный Начальник

Однокурсница

Коллега

Мама Татьяны

Инженер видеомонтажа

Хоккейный тренер

Тренер по фигурному катанию, женщина

Врач

Объекты и натура: Монтажная на телецентре. Двор рядом с входом в 17-й подъезд телецентра в Останкино. Палата и коридор больницы. Крытый каток. Лекционный зал и коридор журфака. ДК им. Горбунова. Отделение милиции. Квартира Тани. Квартира Олега. Двор возле дома Олега. Место около газетных стендов в Лужниках.

Действие начинается осенью 1988 года. Главная героиня Татьяна — известная тележурналистка. В прологе в телевизионной монтажной на мониторе мы видим интервью, которое Татьяна берет у одного из постаревших героев других эпизодов сериала, которое должно связать разрозненные серии.

В первых сценах идет подготовка очередного выпуска популярной телепрограммы (что-то вроде «Взгляда»), который ведет Татьяна. Во всем — в кадрах, мелькающих на монтажном столе, в разговорах журналистов, в указаниях Начальника — чувствуется аромат того времени и той телевизионной эйфории, что витает в воздухе поздней осени 1988-го.

Таня сидит около монтажного стола с Видеоинженером. На мониторе сама Таня. Она берет интервью у известного всему миру художника.

Татьяна — уже звезда, уже письма приносят мешками, уже на улицах не пройти, но на монтаж своего интервью, будь добра, как все нормальные люди, сама-сама-сама.

Таня показывает Видеоинженеру, какой кадр с каким стыковать. Монтаж идет десятый час. Видеоинженер уже плохо соображает, но до вечернего эфира нужно успеть интервью домонтировать и хоть часок перед первой «Орбитой» подремать, иначе мешки под глазами будут, и попробуй объясни, что от ночного монтажа.

Уже двенадцать. Шансы подремать тают с каждой минутой.

— Успеваем?

Начальник забегает проверить готовность.

— Когда мы не успевали, босс! Еще три часа, — отвечает Видеоинженер. — «Обезьяну» сейчас зарядим.

Программа первый раз выходит в эфир на Дальний Восток, что и называется первой «Орбитой». В три часа дня по московскому времени. На первую «Орбиту» нужно засунуть «красную обезьяну» — непроходной сюжет, за который зацепится начальство и кураторы из ЦК КПСС. Из вечернего прямого эфира на европейскую часть и на Москву «красную обезьяну» со скандалом заставят убрать и авось не заметят главную фигу в кармане. На прошлой неделе так чудом выдали в эфир «Скованные одной цепью» известной только в андеграунде группы «Наутилус Помпилиус»! Сами не поверили, что получилось!

Начальник крутит диск телефона.

— Да. Анатолий Григорьевич. Все под контролем. Понял. Во сколько? Понял. Да, успеем. Успеем. Сейчас будет.

Начальник кладет трубку, поворачивается к Татьяне:

— «Дед» просил передать, что за твоих «Капитанов Немо» больше биться не будет.

Татьяна не понимает.

— Каких Немо?

— Сама соображай.

— «Наутилуса Помпилиуса» название перепутал?

— Еще пара разборов полетов на десятом этаже, — выразительный жест Начальника пальцем вверх, — и мне, как «Деду», будет уже все равно, капитаны Немо или капитаны Гранты.

Закуривает.

— Еще «Дед» просил передать, чтобы через час была в студии. В гриме. Лаврентьева прямо из Шереметьево привезут. Позже он не может.

— Это какой Лаврентьев?! Олег?! — Видеоинженер от такой новости, похоже, проснулся. — Тот самый?! Наш первый в НХЛ?!

— Блин, Сапыч, монтируешь интервью Таньки с реальным гением, и ноль эмоций, — притворно строго бухтит Начальник. — А на энхаэловца такая реакция!

— Так то ж Лавр! — не может успокоиться Видеоинженер. — Ух, Танька!

Таня смотрит куда-то сквозь него.

— Без меня энхаэловца вашего оближете.

Таня включает электрический чайник в розетку, насыпает заварку из картонной коробки со слоном прямо в стакан.

— Интервью брать не буду.

— Что за капризы?!

Начальник смотрит на нее удивленно.

— Ты сам журналист. — Татьяна двумя пальцами приокрывает крышку чайника, проверить, не закипел ли. — Садись сам в кадр, если так приспичило.

— Звезду словила? Погасим!

Пока же Начальник гасит окурок.

— Не сходи с ума! Ты же сама чемпионка…

— Среди юниоров…

— Нам и юниоров достаточно. Все лучше в спорте разбираешься, чем я. Оставляй редактора на монтаже и на грим! Через час в студии! Как штык!

Начальник двигается к выходу из монтажки, но слышит голос Тани:

— Не буду!

— Будешь! Пока Лысенко с Сагалаевым про твои капризы не узнали! Демократию мы защищаем, но не практикуем!

Хлопнув тяжелой дверью монтажки, Начальник выходит.

Таня смотрит куда-то в пустоту.

— Не буду…

Все происходящее дальше мы видим глазами Видеоинженера, слушающего в наушниках «Наутилус» или Б.Г.

Видим, как Татьяна, уставившись в одну точку, наливает из только что закипевшего чайника крутой кипяток в стакан с заваркой, механически размешивает ложечкой, аккуратно вынимает ложку, кладет ложку рядом на стол, берет подстаканник и вдруг… резко выплескивает горячий чай из стакана на себя.

Музыка в наушниках обрывается.

Следующая сцена — натура.

Скорая помощь около 17-го подъезда телецентра «Останкино». Татьяну на носилках загружают в машину. На ее шее и подбородке сильный ожог. Перепуганные лица Видеоинженера и коллег.

— Танька! Как же так?!

— Как теперь эфир без тебя?!

— Она сама, — бормочет Видеоинженер, — плеснула сама!

— Не пизди! Как она могла сама перед эфиром!

Таня тихо, но твердо:

— Говорила же — не буду!

Скорая помощь отъезжает от телецентра.

Через полтора часа из студии на втором этаже телецентра выходят Начальник, его начальник Анатолий Григорьевич Лысенко и Олег, тот самый Лаврентьев, известный хоккеист, интервью с которым в отсутствие Татьяны пришлось вести самому Начальнику.

— Спасибо, Олег, что приехал, — благодарит Лысенко.

— О чем речь, Анатолий Григорьевич! Я же помню, как вы нас поддержали, когда нас из армии увольнять и отпускать за рубеж не хотели.

К выходу идут по коридору с фотографиями новых знаменитостей перестроечного телевидения. Фото Любимова, Листьева, Политковского Олега не интересуют, он новых звезд не знает, и вообще он спешит. Но вдруг резко останавливается около фотографии Татьяны.

— Кто это?!

— Отстал ты от нашей жизни за своим океаном. Прима перестроечного эфира. Танечка Малинина, — поясняет Лысенко.

Начальник добавляет:

— Она должна была интервью вести, да такая нелепость, скорая увезла. — Проводит по лбу, будто хочет стереть произошедшее. — Ожог глупейший.

Олег, который только что торопился, стоит и смотрит на фото Тани. И никак не может уйти.

— Журналисты, понятно — герои десятилетия! Перестройка, гласность и все такое! — режиссер Кирилл обсуждает с ней идею сценария. — Но хоккеист нам зачем?! Они все какие-то…

— Тупые, хочешь сказать. Не все. Нужен хоккеист.

— Уверена?

— Да. Сейчас расскажу, что происходит в 1983-м, и сам поймешь почему.

Действие переносится в осень 1983 года.

Время Андропова. Последний всплеск КГБ, активизировавшегося против рок-музыки, ужесточившего контроль за теми немногими, кто в тот период выезжал за границу, в том числе за спортсменами.

Университетская аудитория. Лекция по истории КПСС. Вся эта байда про «решения XXVI съезда КПСС», «руководящую и направляющую» и так далее.

На задних партах шепчутся две подруги.

— Меня если бы на практику в Гостелерадио взяли, я бы на партах здесь скакала! Такой шанс!

Однокурсница, светленькая пухляшечка, шипит на темноволосую худенькую Таню.

— Ничего у меня не получится. Чтобы закрепиться в редакции, нужно сюжет из ряда вон принести.

— И в чем вопрос? Принесешь!

— Да меня от спорта до сих пор с души воротит. Я же в молодежную редакцию на практику пробилась, а не в спортивную. И на́ тебе — «Подготовьте сюжет о наших будущих победителях Олимпиады в Сараево»!

— Спасибо скажи, что не на свиноферму отправили. В спорте ты понимаешь, связи остались! Не дури. Езжай на свой стадион…

— На каток, а не на стадион…

— Один черт! Главное, чтобы там точно будущие чемпионы были. Сделаешь про них свой сюжет «из ряда вон», а дальше можешь снова не переступать порог, раз уж так противно.

Замечает, что на них с укором смотрит лектор.

— Тшш, давай конспектируй, а то на экзамене завалит. — И совсем шепотом: — Как пробьешься, подтянешь меня.

После занятий Таня едет на Ленинградский проспект. И еще на выходе из метро «Аэропорт» уже чувствует головную боль и тошноту.

Трамвай. Одна остановка, чтобы не идти вдоль проспекта пешком. И огромные красные буквы — «ЦСКА».

Теперь нужно пройти за ворота и заставить себя зайти на каток. Не повернуть обратно. Ни о чем не думать, только о Гостелерадио, о шансе найти работу на телевидении. Обо всем остальном забыть. Она сейчас не фигуристка. Она больше не фигуристка. Она не будет больше фигуристкой никогда. Она журналистка.

— Танька! Красотка! Сколько лет! Ну ты и зараза, ни разу не зашла! Растили тебя, растили, а с глаз долой, и пропала. Колобова, спину держи! Спина должна быть палка, а не коромысло!

Алла, тренер юниорок, обнимается с ней, одновременно гоняя своих подопечных. Все как всегда. Три слоя одежды. Шапка. Варежки. Хоть на улице такой теплый сентябрь. Невиданное для Москвы бабье лето.

У Аллы, как у всех тренеров, лед уже входит в состав крови. Проморожены насквозь. Не убежала бы она отсюда, не поступила бы на журфак, и так же стояла бы с 6:30 утра и до позднего вечера у бортика или сама на коньках между ученицами каталась.

— Выйдешь на лед? Твой размер принести? Китаева! Жрать на каникулах меньше надо было! Тогда бы жопа ото льда отрывалась!

Снова поворачивается к Тане, которая отрицательно качает головой.

— Да ладно! Столько лет и ни разу на коньках не стояла?! Ни разу?! Так противно? До сих пор? Ты тогда промолчала, ушла, а Анька родителям нажаловалась, те на него заявили, до руководства клуба дошли, международным скандалом грозили. Его тогда быстро турнули и из клуба, и из сборной. А казался непотопляемым с его-то результатами. Еще чуть подождала бы, и до сих пор каталась бы. Международникам стипендию повысили. Машину бы уже купила. Ипполитова, прыгать за тебя Пушкин будет? Александр Сергеевич? Плавнее заходи!

Алла шумно сморкается, у тренеров фигуристов хронический насморк — профессиональное заболевание.

— Не сбежала бы тогда, сама сейчас бы в Сараево собиралась! И не маши головой, собиралась бы! А так… Одиночникам и парникам нашим олимпийское золото не светит. Он хоть и урод был, а без него здесь никто чемпионов готовить не научился. В этот раз золото в Ленинграде будет, у Москвиной.

— В Ленинград ехать некогда. До завтра должна принести сценарий сюжета о будущем олимпийском чемпионе. Чтоб нормальный с виду был и хоть два слова связать мог. Иначе сюжет не утвердят, съемочную группу не дадут, и прощай ТВ.

— Тогда тебе к хоккеистам. Эти точно лед зубами будут рвать, чтобы за поражение в Лейк-Плэсиде отыграться.

— Они же все тупые! Сама говорила.

— Интеллектуальными способностями не блещут. Покувыркаться с ними на сборах — да, а после поговорить не о чем, — соглашается Алла. — Ипполитова, я кому сказала! Ты не лошадь! Плавнее заходи! Но тебе с ними не кувыркаться. Сюжет свой запишешь, и адью. После нашей как раз их тренировка. Там молодняк приличный подтянулся. Старикам-бухарикам не чета. Эх, где мои семнадцать лет! Лавр там у них новенький, Олег Лаврентьев, в адеквате, и симпотный. Без шлема не стыдно на всю страну показать. С правильной биографией. Забивает. Что еще твоему телевидению надо! Китаева, коньки сняла, кроссовки надела и десять кругов по стадиону. И без разговоров — булки жрать не надо.

Оборачивается к Тане.

— Пойдем, в тренерской погреешься. А то с отвычки вся гусиной кожей пошла. Это я уже проморожена насквозь, а тебя чаем пора отпаивать.

С чаем не складывается. Стоит зайти в тренерскую и сесть на диван, вдохнуть этот странный запах смеси пыли и пота, как всплывает ощущение рук, скользящих по ее коленкам, все выше и выше…

Таня выбегает из тренерской, как убежала в тот раз. Стоит у бортика, судорожно ловя воздух ртом. Сердце колотится, и стук молотком в голове. А тут еще стук клюшек и шайб о бортик — бух-бух-бух — отдает в голову.

— Можно так не стучать?!

— Скажите, какая цыпа! — Один из парней, который только идет из своей раздевалки на лед. — Цыпам здесь не место. Проводить?!

Глаза хорошие, но смотрит нагло. Сплевывает на лед. Попытался приобнять, чтобы проводить. Отпрыгнула как ошпаренная. Его приятели рядом ржут над ее голубым беретом.

— «Море-море, светит солнце…»

— Нечего руки распускать. Я с телевидения. Готовлю сюжет об участниках Олимпиады.

Как назло это и есть Лавр. И попробуй теперь сделай сценарий для сюжета про него, который одобрит ее начальник в молодежной редакции ЦТ.

— Лавр — красавец! Видела его в игре?! Мыслит на пять ходов вперед! Какая распасовка! Дирижер! А как забивает! Новый Харламов!

Начальник, корреспондент с опытом, к которому ее приставили, ставший теперь одним из руководителей новой программы, неожиданно оказывается фанатом хоккея. Что спасает ее от немедленного изгнания с практики. Начальник, увлеченный ее идеей сюжета про Лавра, даже снисходит до разрешения обращаться к нему на «ты».

— Так проще. Камеру со съемочной группой тебе закажу. Только у нас не спортивная редакция, сечешь! Голы, очки, секунды — это не наше! У нас молодой герой должен быть, понимаешь! Герой!

— Какой из него герой! Я этому Лавру какие вопросы только ни задавала, ответы односложные. «Да». «Нет». «Спасибо нашим тренера́м»! Лучше Третьяка снимать.

— Третьяка без тебя снимут. Для программы «Время», — решительно отвергает ее предложение Начальник. — А ты для нас нового героя найди! Нет героя — сделай! Плох герой? Дальше шайбы не видит? Сочини ему увлечение какое-нибудь зрелищное. Пусть поет, танцует или любит музыку. Чемпионам это дозволяется.

Лекция в университете. На этот раз по политэкономии социализма. Таня с Однокурсницей снова шепчутся на заднем ряду.

— Ты с ним уже… ну… того… — спрашивает Однокурсница.

— Больная, что ли!

— Что такого? Будущий чемпион! По заграницам мотается. Квартиру после Олимпиады точно дадут.

— Он чемпион мира. Уже дали.

— Ни хрена ж себе! То, что нужно! Чемпионы, говорят, все время на сборах на спортбазе за городом. К ним никого не пускают. С приличной девушкой с университетским образованием и познакомиться негде. Это я про себя, если что! Попроси билеты на матч. Себе и подруге. Познакомишь меня с его друзьями.

— Я тебя и с ним самим познакомлю. Не в моем вкусе. Героя из него сделаю и познакомлю.

— Заметано!

— Какое хобби ему найти? Петь сам он не умеет. Танцевать тоже. Остается пассивное потребление. Но не Юрия Антонова же ему слушать.

— «Море-море…» — сдерживая хохот, прыскает Однокурсница, так же как хоккеисты, которые недавно смеялись над Таниным беретом. — Точно не Антонова!

— И не «тлетворное влияние Запада».

— Н-да, Роллингов не пропустят. Идея! Поведи его на «Горбушку». Мне в общаге билеты по рубль пятьдесят предлагали.

— Куда повести?

— На рок-концерт. ДК Горбунова. На «Багратионовской».

— Концерт не подпольный?

— Билеты напечатанные, значит, не подпольный. В качестве увлечения современной молодежной музыкой твоему герою сойдет.

Концерт странный — откуда только Однокурсница эти билеты взяла!

И Дворец культуры странный. Даже не представляла, что такие бывают. Обшарпанный. Зал темный. В буфете только ситро и бутерброды с заветрившимся сыром — не концертный зал гостиницы «Россия» и не Кремлевский дворец съездов с жульенами и бутербродами с черной икрой за 58 копеек, была там весной на слете комсомольского актива.

Начало затягивают — по сцене странные типы шатаются, звук второй час настраивают.

— Вован! Басы прибавь!

— Пиу! — такой звук противный в динамиках. Вован явно прибавил больше, чем надо.

Наконец начинают.

Публика странная. Хорошо, сейчас вечер, андроповские рейды не придут проверять, почему они все не на работе.

Музыканты странные. Лохматые. Сценическими костюмами и не пахнет. И ведут себя как-то странно, на артистов совсем не похоже.

…мы коснулись воды губами…

И тексты странные, как их только для исполнения залитовали?!

…я скажу тебе, я скажу…

Все скачут, орут, хором подхватывают за музыкантом фразу про какой-то «скипси драг», про который она слышит впервые. Или «про которые», кто его знает…

— Я скажу тебе… Я скажу…

— Да уж! Скипси драг! — Олег оглядывается по сторонам.

Ей и самой все происходящее не нравится, но тон Олега выводит из себя. Снисходительное высокомерие чемпиона мира и надежды советского спорта на утреннике во Дворце пионеров.

— Вы там у себя на спортбазе только «Гоп-стоп» слушаете? — не удерживается, чтобы не подколоть, Таня.

— К нам артисты нормальные приезжают, — обижается Олег. — Кузьмин с «Динамиком» недавно был. У них рок! А это что?..

Возразить нечего. Таня сама не знает, как себя вести. Она платье выпускное надела, с рюшечками, и туфли у Однокурсницы взяла — мама сказала, что в джинсах на концерт неприлично. И этот, ее так и не придуманный герой, тоже вырядился. Шмотки из загранки. Где они чемпионат мира весной играли, Дортмунд-Дюссельдорф? Оно и видно — кроссовки «Адидас», штаны широкие, здесь таких еще и у спекулянтов не достать, и свитер с полосками — последний писк, у одной из однокурсниц папа на правительственном борте летает, Брежнева раньше возил, Андропов сейчас никуда не летает, экипаж дома сидит, так даже у нее такого свитера нет.

И они с Олегом на этом концерте как белые вороны, вокруг все одеты как пэтэушники с окраины — в кедах из «Детского мира» и куртках цвета грязи. И все скачут и подпевают.

Происходящее ей по-прежнему не нравится. И этот не придуманный ею герой еще и зудит:

— Названия ансамблей какие-то идиотские — «Зоопарк», «Аквариум». Или вообще «АУ» — детский сад, штаны на лямках.

— АУ — «Автоматический удовлетворитель» сокращенно, — кричит, повернувшись к ним, один из орущих в такт музыке «пэтэушников».

— Автоматический что?! — переспрашивает Таня.

Не расслышала. Потом поняла. Покраснела — спасибо темному залу, Олег не видит.

…Какие нервные лица — быть беде…

Что происходит дальше Таня не понимает. Как минута за минутой этот общий ритм затягивает их.

Только что оба морщились и делали вид, что все происходящее их совершенно не интересует, как постепенно оба включаются. Постукивают, он — заграничной кроссовкой, она — подружкиной туфлей на высоком каблуке. Двигаются с «пэтэушниками» в такт. Олег даже свистит, Таня свистеть не умеет.

…Те, кто нас любит, смотрят нам вслед…

Меняются лица, появляется драйв.

Может, он не совсем отмороженный?! Не все мозги в хоккее отбили?

…Рок-н-ролл мертв, а я еще нет…

Толпа уже неистовствует, скачет, сцену почти не видно. Парни сажают девчонок себе на плечи. Никогда такого не видела, чтобы не маленькие дети, а взрослые девушки у парней на плечах сидели. И им не стыдно! Зато видно хорошо.

Вокруг все орут:

— БэГэ, БэГэ!

Из-за скачущей толпы Тане с ее росточком бывшей фигуристки этого шепчущего в микрофон «БэГэ» не разглядеть. Даже любопытно, кто такой, что его овацией круче, чем Пугачеву встречают, а она первый раз слышит. Посмотреть бы на этого «БэГэ»!

…мы платим втройне…

И в этот момент сильные тренированные руки подхватывают ее и почти забрасывают себе на плечо. Ей, фигуристке, к таким поддержкам не привыкать. Была бы в джинсах, не вопрос, но не в нарядном же выпускном платье!

— Пусти! — кричит она, но голос тонет в реве зала.

А с плеча Олега видно куда лучше, чем внизу за чужими спинами.

И сверху все кажется другим! Красивым. Почти волшебным. И эта разливающаяся волнами под ее ногами толпа, вошедшая в единый ритм. И огоньки спичек и зажигалок, которые зачем-то зажигают, и они колышутся в такт. И этот человек, шепчущий в микрофон на сцене странные, плохо слышные при такой дрянной акустике, но совершенно завораживающие слова, которые хочется вместе с ним и с этой толпой повторять.

…За тех, кто никогда не простит нам то, что…

И этот казавшийся ей заносчивым чемпион, так легко поднявший ее и посадивший себе на плечи. От каждого движения какое-то тепло разливается по телу. Тане даже не стыдно, что она ногами обнимает шею этого Олега, который всего пятнадцать минут назад казался ей надутым зазнавшимся кретином.

…Рок-н-ролл мертв, а мы еще нет…

— Рок-н-ролл мертв, а мы еще нет!!!

Скандирует и скачет в такт толпа, и Олег даже умудряется скакать в такт со всеми вместе с ней на спине.

— Тяжело? — то ли спрашивает, то ли утверждает она, склонившись к его уху.

— В тебе веса-то! Не тренировка с утяжелением! Сиди!

И ритм!

— Рок-н-ролл мертв, а мы еще нет!!!

И общие с залом прыжки на плечах у Олега!

— Рок-н-ролл мертв, а мы еще нет!!!

Завораживающе в такт с ритмом ее пульса.

И они даже не успевают понять, как раздается противный вопль динамика — пиууу!.. Музыка резко обрывается.

— Атас! Облава! Будут вязать! — вопит пацан, который объяснял про «Автоматический Удовлетворитель».

Во всех проходах появляется милиция.

Мгновенный пируэт с плеч Олега вниз.

— Вязать? За что вязать?

— За подпольные концерты.

— Подпольные?! А билеты?!

— Впервые замужем?! Дура, что ль!

Пацан машет рукой, но не успевает ничего объяснить, милицейский кордон разделяет их. Ее крики про Центральное телевидение, подготовку сюжета и прочее тонут в общем гуле. Менты не слышат, их задача сейчас оттеснить всех к выходу.

Оттесняют. Но не отпускают. Утрамбовывают в автозаки.

— Только ментовки накануне Олимпиады мне не хватает! — зло сквозь зубы бормочет Олег.

— Прости. Я не хотела…

— Ты-то при чем! Э-э! Полегче! Не дави! — оттесняет навалившегося на Таню полупьяного «пэтэушника».

— Не трогаю я твою девку!

Олег отгораживает ее от тесноты в этом автозаке, тренированным телом сдерживает наваливающихся на них.

— Девку, — одним движением губ повторяет Таня. И с удивлением отмечает, что ее не задело, что назвали «его девкой».

В отделении милиции Таня и Олег сидят в обезьяннике вместе с подростками и музыкантами.

— Логичное завершение, — философствует один из скакавших на концерте. — Опять с «Аквариума» в аквариум!

— В смысле?

— На концерте какой группы были? Ленинградского «Аквариума»! Мы где сидим? В обезьяннике. А в Ленинграде обезьянник называют аквариумом!

— Откуда знаешь?

— И там сидел!

Личные вещи и документы у всех отобрали.

В кабинете начальника отделения милиции за столом сидит Гэбэшник, Панин Андрей Александрович, говорит какие-то слова о тлетворном влиянии рок-музыки, просматривает отобранные документы.

В куче студенческих билетов Гэбэшник видит удостоверение «заслуженного мастера спорта» на имя Олега.

— С остальными все понятно. А это что-то новенькое. Выудите-ка мне его.

— Лаврентьев! На выход!

— О! Чо, ты тот самый Лавр, что ль?! — даже молодняк с концерта его знает. — Без шлема не похож!

— Без нее не пойду.

— Не геройствуй! На Олимпиаду не пустят. Я сама виновата и тебя втянула. Иди. — Таня мягко подталкивает Олега к открытой двери обезьянника.

— Без нее не пойду.

— Товарищ капитан, заслуженный мастер спорта Лаврентьев Олег Леонидович отказывается идти без гражданки Малининой.

— Гражданки Малининой? Это еще кто?

— Вот документик при ней найден.

Начальник отделения милиции услужливо подсовывает капитану КГБ временный пропуск в телецентр на имя Малининой Татьяны Александровны.

— Ведите двоих. Раз заслуженный мастер отказывается. Ромео, мать твою, нашелся!

Вдвоем сидят в кабинете перед Гэбэшником. Под столом Таня берет Олега за руку.

— Вы понимаете, что, будь на моем месте другой, ваша карьера сейчас бы и закончилась?

Гэбэшник вкрадчив. Обращается по имени. И вроде бы даже не пугает — умасливает.

— Над нами южнокорейские боинги летают, а вы на подпольных концертах скачете! Вы же понимаете, еще одно ЧП, и вам, Татьяна Александровна, никогда не видать Центрального телевидения! А Олегу Леонидовичу не видать Олимпийских игр. И всех зарубежных турниров. Станет невыездным…

Стращает-запутывает-умасливает. Все сразу.

— И скажите спасибо, что нам в Сараево за Лейк-Плэсид отыграться надо! Не то…

Олег и Таня выходят за дверь. Гэбэшник набирает номер телефона.

— Категорически приветствую! Лаврентьев твой кадр? Пока ничего. Скажем так, почти ничего. Но… Присмотри на всякий случай.

Таня и Олег выходят из ментовки уже под утро. Идут по городу. Оборванные, грязные — пока менты вязали, порвалось и запачкалось и выпускное платье с рюшечками Тани, и модные дутые штаны и свитер в широкую полоску Олега.

Автобусы не ходят. Холодно. Дождь.

— Как я домой такая пойду? — смотрит на свое грязное, немного порванное платье Таня. — Мама в ужасе будет! Она думает, я у Маринки ночую.

— Поедем, в порядок себя приведешь. Я недалеко живу.

В далеком восемьдесят третьем в таком приглашении для девушки не слышится ничего, кроме предложения привести себя в порядок. Просто привести себя в порядок. И все. Почти…

Ловят одиноко едущую по проспекту машину с надписью «Хлеб» — другие машины в этот час в этом районе не ездят. В кабине тепло и немного кисло. Высаживая их около дома Олега, водитель, узнавший «самого Лаврентьева», в качестве угощения сует им два батона свежего хлеба. Теплого еще. Вкусного. Нереально вкусного.

Теплый хлеб. Теплый дом. Теплые руки Олега.

И поцелуй. Первый в ее жизни такой поцелуй. Долгий-долгий. Поцелуй как разговор. Поцелуй как секретный код, переводящий все за грань реальности. Переброс в другое измерение. И уже нет отдельно его и отдельно ее. Ничего нет. И все есть. Будто взрыв от прикосновения губ, и они оба распадаются на мириады молекул и собираются вновь, уже не понимая больше, где он, где она, только вместе…

Сидят на диване, так и не успев снять и почистить испачканное и порванное. Еще одно пятно на ее платье и на диване — так вот о чем подруга говорит: «Я вся уже мокрая!»

Руки Олега на ее спине. На коленках. И чуть выше. От испачканной в автозаке одежды запах пыли и пота. Еще выше… Выше… Другие руки в тренерской на ее коленках… И выше. И звук как порванная струна. Неведомая сила выбрасывает ее из этого нового невероятного измерения обратно. Туда, где нет ничего. Только волна тошноты…

— Не могу. Извини.

Хлопает входная дверь. Она снова на улице.

Не могу… Не могу… не могу…

— Почему она ему не дала?!

Режиссер Кирилл откладывает в сторону еще одну страницу заявки на сценарий.

— У нее психологическая травма. Когда ей было лет четырнадцать-пятнадцать, тренер домогался. Из-за этого и бросила фигурное катание. И нормальные отношения с мальчиками не могла завести. До четвертого курса ни разу нормально не целовалась.

— А Олег?

— Олег как ты. Понял только одно — «не дала!».

— Почему вы меня выбрали?

— Не я выбрал! Оттуда приглашали! — директор Гонсальвеш делает выразительный жест пальцем вверх.

— Не на прием! Почему вы меня в ведущие выбрали? Пять лет назад.

Директор чешет ладонь. Только он стал успокаиваться, что все нормально. Почти. Эву привели в чувство. Заново причесали. Затолкали в машину. Странноватую, будто ее по голове мешком шарахнули, но все же ту самую звезду Эву Торреш, которую ждут на приеме. А его ждут только вместе с ней. Без телезвезды он там не нужен, даром что он начальник звезды. И они едут на большой правительственный прием. Опаздывают немного, но не критично, в рамках допустимого протоколом. А эти звездные капризы, похоже, заразны. Прежде Эва никогда себе такого не позволяла, и вдруг…

— Почему в кадр посадили? Я тогда на ведущую похожа не была… Да не чешите руки, так до крови можете разодрать.

Берет руку директора, отводит в сторону, не отпускает. Дольше обычного. Удерживает его руку.

— Вам приказали? Конечно, вам сверху приказали…

— Рекомендовали…

Директор руку все же выдергивает.

— Но если бы я не был уверен, что ты достойна…

Эва про ее достоинства уже не слушает.

Приказали сделать ее ведущей. Телезвездой.

Тогда, пять лет назад, ее посадили вести программы новостей, которые в строжайшей тайне записывали для единственного зрителя — парализованного диктатора Салазара. Службист вызывал на отдельный разговор, внушал, насколько все секретно. И она день за днем читала новости, что заявил премьер Салазар и какое решение он принял, в то время как в основной эфир на всю страну выходили другие новости про нового премьер-министра Каэтану.

К больному диктатору посылали съемочную группу. Со спины, чтобы следы паралича были не так заметны, снимали Салазара, принимающего Каэтану, которого он все еще считал своим заместителем. После в особой папке приносили уже написанный текст — без следов синего карандаша. Приносили те, перед кем их цензор почтительно распахивал двери. Читать подводки и закадровые тексты приходилось по листочку, который сразу после прочтения уносили. Смонтированное видео вставляли в начало обычного выпуска, убрав новости о действиях премьер-министра Каэтану. Дальше бобину увозили в известном направлении, чтобы вывести на экран единственного телевизора. А с нее брали подписку о неразглашении.

Почему читать новости для парализованного диктатора выбрали ее?

Луиш в ту пору еще мало пил и был не так уж ужасен, можно было его приструнить. И других желающих стать звездами хватало.

Почему именно ее?

Почему мать в ложе за спиной Салазара?!

Почему у нее на руке это кольцо? Кольцо с руки диктатора?!

Кольцо, сколько Эва себя помнила, мать бережно хранила, надевала только по особым случаям. Но подарила ей в день ее первого появления в кадре.

— Ты должна его носить! Оно приносит удачу!

Должна. Кольцо с детства внушало ей благоговейный трепет.

После стоп-кадра с кольцом на мизинце Салазара первый порыв был бежать к телефону звонить или быстро в машину и ехать разбудить мать и задать вопрос.

Но если мать столько лет ничего не говорила, никогда даже не упоминала о знакомстве с тем, кто всю жизнь был для нее вторым после Бога, то вряд ли скажет и сейчас.

Прием как прием. Все ждут официальный тост.

Каэтану еще нет, а очередь выстроившихся чокнутся с ним — в надежде успеть сказать, спросить, кивнуть, присягнуть — уже есть. Длинная такая очередь к пустому месту. Стоящие в ней истово подсчитывают знаки внимания пока со стороны ближнего круга — кому больше досталось, какие ветры веют, какие перемены грядут.

Великая Амалия Родригеш спела всего раз и уходит. Достойная.

Амалию сменяет снова тот сладкоголосый Брага, что был днем на телестанции. Гитару ему подносит тот же безликий человек с влажными руками, что стоял за оператором в студии. Эва достает из сумочки платок и вытирает ладони. И только потом спохватывается, что сходит с ума — сейчас же она не пожимала влажную руку безликого. Рефлекс.

Здесь все!

Генерал Кошта Гомеш, приходивший к ней на интервью в студию сразу после назначения на пост командующего Генеральным штабом, подходит вместе с таким же важным генералом и кем-то чином ниже, кажется, капитаном — вечно она в воинских знаках путается. Представляет:

— Эва, это генерал Антонио ди Спинола! Капитан Витор Сантуш. — И понизив голос, вкрадчиво: — Мы не выдаем военные тайны, но сразу после праздников ждите информацию о новом назначении!

— Очень приятно, генерал!

— Антонио написал книгу, скоро выйдет. — Кошта Гомеш разворачивается в сторону стоящего рядом директора телестанции. — Вы должны будете об этом рассказать в новостях. Это будет событие!

Директор Гонсальвеш кивает.

— Конечно же, конечно. Ждем сразу после праздника!

— Лучше через две-три недели. В магазинах появится девятнадцатого.

— Тогда сразу девятнадцатого. Как книга называется?

— «Португалия и будущее».

— Отличное название! Отличная тема для программы. Эва будет брать у вас интервью!

Вид генералов на директора всегда производит впечатление Медузы Горгоны. В детстве в солдатики не наигрался? Перед гражданскими начальниками любого уровня он бледнеет, но не до обморочного состояния. Но стоит на телестанции или в его непосредственной близости появиться военному, как полностью теряет дар речи. Или мужчины все такие? Ей вот все равно, генерал, командующий или капитан, который сейчас пытается за ней ухаживать.

— Оставим вас, несравненная Эва, на молодого капитана! Не все же вам время на старых генералов тратить! Витор составит вам компанию!

Почему властные мужчины всегда нарываются на комплименты? Требуют лести?! Недавно только догадалась — чем больше власти у мужчины, тем грубее должна быть лесть.

Привычно отыгрывает:

— Генералов вижу, старых нет!

И снова обязательная растянутая до ушей улыбка как с лица пугающего клоуна.

— Развлекать меня не надо, я сама…

Но начальник Генштаба возражений не терпит.

— Капитан, это приказ! И чтобы наша звезда не скучала! Расскажи прекрасной Эве, кто есть кто!

И смотрит на этого Витора весьма многозначительно.

Ах, да! Новая охрана телестанции с декабря в прямом подчинении военных. Про утренний скандал с Луишем генералу уже явно доложили.

Еще раз растягивает улыбку, прощается с генералами, улыбку отклеивает и поворачивается спиной к приставленному к ней капитану, лицом к импровизированной сцене, на которой блеет сладострастный певец фаду.

— Супруга премьера пришла без брата? Немудрено.

Из-за ее плеча капитан начинает разговор ровно в ту секунду, когда обязательное общение с генералами окончено и Эва хочет уйти, а в разговоры о семье премьера Каэтану ввязываться не хочет. С детства мать учила — слушать слушай, да помалкивай! Целее будешь. А сплетни про семью самого премьер-министра лучше и не слушать.

Но капитан и без ее ответных реплик продолжает:

— Все деньги Португалии сейчас в радиусе трех метров от вас!

Эва лишь вопросительно приподнимает бровь.

— Привластные денежные мешки. Вот тот, который в смокинге выглядит как официант, Жозе Паринья Пиану, официально банкир, но с тесными связями с ПИДЕ. Финансирует многие сомнительные операции.

«Сомнительные операции» тайной полиции она предпочитает пропустить мимо ушей. Но капитан Витор и не думает останавливаться:

— Мария Жардин.

— Но она-то спортсменка! Чемпионка по парашютному спорту, у нас был сюжет про нее. При чем здесь денежные мешки?

— О, да! Чемпионка! Гордость нации! Сама записалась в парашютно-десантные войска, вовсю воюет с Фронтом освобождения Мозамбика. Сама убивает сторонников Саморы Машела и их советских и кубинских советников. А рядом ее любимый папочка Жорже Жардин — бывший салазаровский госсекретарь и депутат, спецпредставитель в Африке, а после нефтетрейдер. Качает нефть из Мозамбика в собственные карманы. И, значит, дочка воюет не за сохранение присутствия Португалии в Африке, а за собственный кошелек. Продолжу…

— Не надо.

— И все же продолжу. — Этот капитан Витор навязчиво настойчив. — Ваш однофамилец Жуакин Феррейра Торреш, мэр нищей Мурсы и миллионер. В семье было семнадцать детей. Начинал с контрабанды леса в Испанию. Поднялся на добыче бриллиантов в Анголе. Чудовищно разбогател и лезет в элиту, а его не пускают. Рядом богатейший человек страны, этот уже из баронов, — Антониу де Соммер Шампалимо. Ордер на его арест отменили только три месяца назад, а он уже на главном приеме…

— Хватит!

Сколько стукачей сейчас вокруг, и представить страшно! Завтра донесут, что она, Эва Торреш, на правительственном приеме вела антиправительственные разговоры!

— Но этого, положим, вы должны знать.

Капитан показывает на вошедшего в зал малоприметного человека в сером костюме с перхотью на воротнике.

— Фернандо Паиш. Правая рука премьера. И не только нынешнего. Сами понимаете, какая именно рука.

Паиша Эва помнит с поры, когда делали поддельные новости в одном экземпляре для больного Салазара. Глава тайной полиции ПИДЕ вместе с нынешним премьером всегда был на всех постановочных встречах с больным диктатором.

— Должна. Но не знаю!

Включает звезду. Как бы от этого капитана отвязаться, двенадцати ударов дождаться и уехать домой, снять платье — хоть и без корсета, но и в нем как в смирительной рубашке.

— Не знаете — узнаете. Скоро. — То ли посвящает в тайны, то ли угрожает капитан Витор. — Скоро он будет во всех новостях.

— Начальники тайной полиции в новостях не мелькают! — выдает свое знание Эва.

Капитан улыбается. Загадочно.

Блеющий певец фаду Брага наконец отходит от микрофона. Несколько минут напряженной тишины, никто не рискует занять паузу. И вот оно, долгожданное! Из правой двери появляется Сам! Премьер! За ним несколько таких же скучных мужчин в серых пиджаках и одна дама с меховым боа, супруга премьера. Эва прежде ее не видела, но несложно догадаться.

Сейчас премьер свою речь скажет, часы пробьют, и можно будет уехать домой, раздеться и забраться под одеяло с головой. И никого не видеть. И не думать ни о чем.

— Вы же знаете, что брат жены премьера оппозиционер-республиканец?! — Снова шепчет почти на ухо Витор. — Не верит в идеалы Estado Novo, «Нового государства»!

Она быстро оборачивается по сторонам — слышит ли кто?

— Ненавидит зятя своего премьера, как ненавидел и Салазара, — не унимается приставленный к ней красавчик-капитан.

Стрелки на старинных часах приближаются к двенадцати, толпа сдвинулась вперед слушать премьера.

— Вы-то откуда знаете?!

Капитан ее благонадежность проверяет? Не только охрану телестанции ужесточили, но и тайную проверку сотрудников начали? Давно ее в кабинет службиста не вызывали, но теперь заходят иначе.

— Мы много всего знаем!

Откуда он навязался на ее голову?!

Поворачивается. Смотрит на капитана внимательно. Витор не отводит взгляд.

— И вы должны знать!

Послать бы. Но нельзя. Директор Гонсальвеш не простит. Придется, как обычно, дурочку изображать. Что с красотки ведущей взять…

— Ха-ха! Какие небылицы! В такое поверить — как в снег в Лиссабоне в Новый год!

Премьер традиционно нуден — нет в его речах той завораживающей магии, колдовства, гипноза, что отличали каждое выступление его предшественника Салазара. Каэтану о чем бы ни говорил, всегда бу-бу-бу. Атлантическая солидарность. Борьба с коммунизмом в колониях.

— Еще бы про отток капитала за рубеж рассказал! — шипит сзади в ухо капитан. — Полтора миллиарда эскудо за прошлый год. Публиковать эту статистику Каэтану запретил.

Бог с ним, с капитаном-провокатором. До конца приема она как-нибудь дотерпит, и не такое терпела. Но премьер действительно парализующе монотонен. Столько лет за спиной Салазара провел и ничему не научился.

Столько лет провел…

Сколько?

С какого времени Каэтану был рядом с Салазаром? Плохо она учила историю в университете! Оценками по современной истории Португалии похвастаться не могла. Но вдруг?! Вдруг Каэтану знает, что ее мать делает за спиной диктатора?

Что, если?! Шальная мысль!

Включить звезду, рвануть с бокалом наперерез! С Новым годом, господин премьер! С новым счастьем! Сказать, что мечтает об интервью с ним… Не затопчет же ее охрана! Или затопчет?

Как так получилось, что задать вопрос премьер-министру ей проще, чем задать вопрос собственной матери?

Но интервью премьер не дает, а ее и директора Гонсальвеша службисты потом по допросам затаскают.

А если сразу про мать спросить, как она, мать, оказалась в ложе диктатора? И откуда у нее это кольцо? Вдруг от неожиданности премьер ответит?! Пусть потом этот капитан-провокатор ее оттаскивает, она уже узнает. Или не узнает. А кстати… Капитан, как любой службист, должен биографию премьера знать.

— Каэтану с Салазаром долго работал? — делает вид восторженной почитательницы Эва.

— С середины сороковых, — без запинки отвечает Витор. Хорошо учился в свой военной школе. Или где там их учат. — В 1933-м был аудитором в министерстве финансов при Салазаре, но недолго.

— А между этим что делал?

— С 1940-го возглавлял салазаристскую молодежную организацию, с 1944-го — министр колоний…

— А в 1938-м? — отсчитывает девять месяцев от даты своего рождения Эва.

— Профессор в Коимбре.

Этого капитана хоть сейчас на экзамен по биографии премьера отправлять можно, сдаст на отлично.

Бесполезно рисковать. Мать в ложе оперы с Салазаром по виду такая же, как на ее фотографии 1938 года. Еще стройная, это после родов она располнела. Но в те времена Каэтану в свите диктатора не было, а жаль!

Большие напольные часы в зале приемов уже бьют двенадцать! Премьер закончил речь и с бокалом начинает свой путь по кругу.

— С Новым годом! С Новым годом!

Чокается со стоящими впереди по одному ему известному принципу. С кем-то только стук-стук, кому-то кивает — поздравляю, кого-то даже не замечает.

Сзади толкаются, всеми силами лезут вперед, кому не удается пролезть, тянут к премьеру бокалы, обливая шампанским парадные сюртуки, меха, вечерние платья и генеральские кители ближнего круга. Не с премьером чокнуться, так хоть с его супругой, которая, как утешительный приз, идет следом, стуча по бокалам не замеченных мужем гостей.

— С Новым годом! С новым процветанием!

— Нового величия «Новому государству»!

Сейчас и до нее дойдет. Как встретишь Новый год, так и проведешь? В очереди к бокалу премьера с провокатором-капитаном за спиной?!

— Сеньора Торреш!

Премьер Каэтану около Эвы останавливается, сбивая ход следующей за ним процессии. Все шествовали в едином ритме, вдруг затор. Глава Генштаба Кошта Гомеш, приставивший к ней этого соглядатая-капитана, чуть не налетает сзади на жену премьера. Едва успевает отвести в сторону руку с бокалом — вылил бы сейчас шампанское в декольте первой леди, всю армию поднимать на его защиту пришлось бы!

Генерал Кошта Гомеш вскидывает густые брови — на ком застряли?! Увидев, что премьер разговаривает с Эвой, сначала хмурится — не велика птица, общий ход сбивать, потом натягивает положенную парадную улыбку. И снова кивает стоящему за ее спиной капитану, не упусти, мол! Капитан и сам не отлипает. Дышит в затылок.

— Смотрим вас, смотрим! Вы наша звезда! — Приторная, как крем в пирожных паштейш-де-ната, улыбка скользит по лицу премьера. — Каждый вечер смотрим, правда, дорогая?! — обращается к супруге, чтобы та потом дома скандал не устроила.

Эва снова с приклеенной улыбкой клоуна бормочет что-то про честь быть приглашенной…

Супруга Каэтану Тереза сзади кивает.

— Вы наша любимица!

Генерал Кошта Гомеш за плечом супруги премьера вытягивается, пытаясь в общем гаме расслышать хоть что-то. Вид у него довольный. Радуется, что человечка к ней вовремя приставил?

Премьерская чета продолжает разговор с ней как с давней знакомой, каждый вечер приходящей в их дом. Продолжает явно дольше положенных на приеме пары дежурных фраз. Эва уже спиной чувствует, как от всех нечокнувшихся с премьером в ее сторону идут волны ненависти — им даже стука бокала не досталось, а с ней премьер говорит и говорит!

Провокатор-капитан просто прилип сзади, нарушая все правила приличия. Если бы не премьерская чета, так и влепила бы пощечину этому соглядатаю!

Премьер мурчит еще что-то про нее, Эву Торреш, звезду Нации — опять эта Нация! Что в нее верят, знают, в любой сложной ситуации она будет верна нашему делу…

Каэтану уже раза три коснулся своим бокалом бокала Эвы. Бокалу соглядатая-капитана, нависшего над Эвой сзади, достается лишь стук бокала супруги премьера.

Отходят. Наконец. Теперь можно развернуться и сказать этому капитану все, что о нем думает! И не только сказать.

— Знаете ли, господин капитан…

Резко поворачивается, замахиваясь, чтобы ударить соглядатая по лицу! И пусть ее больше никогда не позовут на правительственные приемы! Таких хамов-стукачей нельзя прощать!

Поворачивается с уже занесенной для удара рукой. И видит…

…как над капитаном нависает толпа, обливающая его китель липким шипучим напитком.

Слева на капитана давит тот безликий спутник сладостного певца фаду с влажными ладонями. Справа — бокал в руке без одной фаланги на указательном пальце. И отовсюду чьи-то шляпки, вуали, бокалы, бокалы, давящие, тянущиеся, напирающие. А капитан Витор, упираясь, сдерживает всю эту нависающую толпу, прикрывая от этой толпы Эву.

Рука зависает. И, вместо удара по лицу, тянется стряхнуть липкие капли шампанского с кителя капитана.

Надо же, иногда и стукачи бывают полезны.

— Мне пора… Приятно было позна…

— У меня приказ провожать! Да и не выберетесь вы без меня отсюда. Без машины ни въехать, ни выехать, а директор ваш занят. — Капитан Витор кивает на директора Гонсальвеша, заглядывающего в лицо заместителю начальника Госбезопасности. — Так что вам теперь или со мной, или вашего директора до конца приема ждать.

Сил после такого долгого-долгого дня никаких нет. Придется выбрать капитана, как меньшее из зол.

Первый час ночи первого января нового, 1974 года.

Они выходят из дверей правительственного дворца на улицу.

И видят, как медленно-медленно-медленно, словно в кино или в сказке, падает снег.

Он столько мечтал, как въедет в столицу империи! Победителем. А пришлось впервые увидеть Лиссабон сквозь решетку тюремного грузовика.

Оранжевый город в лучах заходящего солнца сквозь коричневую ржавчину решетки.

Обвинение тянуло на восемнадцать лет заключения. Или, что страшнее, на Таррафал. Следователь в красках рассказал о его будущей жизни в концлагере на острове Кабо-Верде, куда несколько лет назад впервые свезли бунтарей и матросов, участвовавших в восстаниях на Маринья-Гранде и на военных кораблях. Теперь туда отправляют оппозиционеров и коммунистов, разбавляя такими уголовниками, как он.

— Смертной казни для таких, как ты, в Португалии нет. Но есть Таррафал. Сам смерти запросишь.

Другие арестанты в общей камере добавили красок — кто-то от кого-то слышал, у кого вторая ходка, а на первой видел того, кто видел вышедшего из Таррафала, но не долго после прожившего…

Страхи и ужасы, которые несут эти несколько слогов — Тар-ра-фал, витали в воздухе камеры.

— Там не выживают. И даже если выходят, подыхают сразу после.

— Оттуда невозможно бежать — вокруг ров, колючая проволока, по ней дают ток.

— Там ветра так воют, что голова не перестает болеть никогда.

— Там карцер стеной к лагерной печи, температура в нем — ровно чтобы зажариться.

Отправка в Таррафал казалась неизбежной — побег со службы, нарушение присяги плюс несколько доказанных убийств и косвенные улики с недоказанных.

Но и здесь его удача бежала впереди Монтейру. Он же счастливчик!

Вместо концлагеря он оказался почти на вершине. Во всех смыслах слова.

Его поселили в принадлежащей тайной полиции квартире на одном из высоких холмов, откуда весь Лиссабон как на ладони. И приставили к высшим мира сего.

Его завербовали.

Слежка за молодыми девицами, входящими в ближний круг диктатора! Что может быть пикантнее. Отследить. Соблазнить. Выебать ту, которую только что ебал стареющий премьер. Попутно выведывая, не сольет ли девица в любовном пылу какой из государственных секретов.

Работенка не пыльная. Город стремлений у него под ногами. Жизнь улыбается. Деньги на соблазнение салазаровских девок выдают под расписку. Девки в самом соку — налитые, не дурак премьер выбирать. Это тебе не в окопах гнить. Что еще в двадцать лет надо! Не променял бы эту жизнь ни на какую другую. Пиши только после каждой случки подробные отчеты, и все!

Проколы случались, но победных отчетов было больше. Только одна из упомянутых в задании девиц-стенографисток ему не дала, но и у той был в разгаре роман с салазаровским шофером. С остальными полный порядок — всего ему поручили четверых, троих обработал. Из них одна то ли дура, то ли идейная, при всех его стараниях не сказала ничего, две другие потекли во всех смыслах. Чем дело о государственной измене для этих дур закончилось, его не интересовало, а что его отчеты после случек тянули на максимальный приговор для них, и дураку было понятно.

Все так бы и продолжалось, если бы одна из девиц не забеременела от него — как только умудрилась, дура. Попробовал намекнуть начальству, что залететь она могла и от премьера, ему ж доставалось после верховного переебывать. Майор контрразведки посмотрел так, что все варианты отпали. Строго ответил: «Не могла!» И все.

После прокола его должны были выгнать с волчьим билетом. Соблазнять — соблазняй, но следов не оставляй! Брюхатить никто не разрешал! Идеология «Нового государства» строится на основах католической веры — ни абортов, ни внебрачных детей быть не должно!

Но непутевых отцов и матерей-одиночек много, а верных исполнителей приказов мало. Его государству требовались исполнители приказов. Любых. Его государству требовался он, Монтейру.

Приказ дали. Через Ламанш переправили. Дальше сам.

Тогда-то он и осел в мясной лавке Кинга в Хэмпстеде, женившись на дочке хозяина. Тогда и отсек себе фалангу указательного пальца левой руки, пока рубил туши.

Фалангу отсек — а мог и весь палец! Мог и руку. Мог заживо изжариться в карцере Таррафала. Убить его могли у подножья этой искривившейся горы Эдро. Еще раньше мог сдохнуть, как маленький Раби или вместо него.

Но он жив. Сыт. И уже почти не мерзнет — в этих английских домах стужа, какой он никогда не знал ни на Гоа, ни позже. Эти грелки, чтобы согреть ледяную постель. Эта жена с ледяными ногами. Эти кричащие по ночам дети — дочка и сын родились друг за другом. А еще и эти бомбежки — Хэмпстед не центр города, но и до них долетает.

Задание, ставшее платой за его свободу, выполнил легко. Даже слишком легко. Оппозиционер-коммунист неудачно заснул в гамаке в саду своего дома в Брайтоне. Гамак неудачно перекрутился. И только. Доложил об исполнении. И все. Новых заданий ему не поручали, на связь не выходили. Про него забыли. Но он, Казимиру Монтейру, считал себя специальным агентом, засланным в стан врага.

Формально его Португалия в этой войне держала нейтралитет. Но он сам был на другой стороне. Его присяга в «Голубой дивизии», в отличие от присяги в военном корпусе на Гоа, была осознанной. Он ненавидит эти сопли о равенстве рас. Люди не могут быть равны! Коричневые — они коричневые и всегда такими будут! Он на стороне Франко, Гитлера и фашизма.

В один из вечеров чуть не убил тестя, затеявшего разговор об особой миссии Британии в этой войне! Глаза налились, вены вздулись. Сам испугался, что прирежет этого мясника прямо при детях за семейным ужином. Даже за большой нож, каким нарезали ростбиф к праздничному столу, схватился.

— Папочка, а у кита глазки на голове или на попе? — голос Лоры вернул в сознание. — Томас говорит, что на попе!

— Тома́ш говорит! — Машинально поправил на португальский манер имя сына. Посмотрел на дочку и вышел из-за стола. Девочка всегда его успокаивала. Одним своим видом. Единственная из мира женщин, не вызывавшая у него ненависти или презрения. Если б не Лора за столом, мог и прирезать зловредного старика. Но дочка остановила. Он же счастливчик!

Хлопнул дверью. Вышел. Еще не зная, что Лору и Томаша видел в последний раз.

Вечерний Хэмпстед напоминал дыру. Черную дыру с черными улицами и редкими блеклыми фонарями где-то на дне этой дыры.

Зря не прирезал. Может, еще и прирежет, только не при детях. Можно обставить как несчастный случай при разделке мяса. Механизмы на скотобойне, с которой они привозят часть продукции в лавку, могут сломаться. И покалечить человека. Смертельно покалечить.

Он думал над этим. Не додумал до финала. Арестовали его прямо в этой черной дыре. За грабеж. Денег агенту Монтейру португальские спецслужбы не платили. Жить работником в доме тестя надоело. Вспомнил Мадрид. Неплохо так вспомнил. Вошел во вкус.

Арестовали за грабеж в ювелирной лавке, другие дела не раскопали, он же счастливчик. Могли и это не доказать, но тесть его сдал. Тесть вместе со своей дочкой, его женой, этой сушеной миногой — ни рожи, ни сисек, ни страсти в постели — с их гребаной британской честностью его сдали! Когда полицейские пришли проверять, что делал он в день налета на ювелирную лавку, ни старик, ни эта дура не подтвердили его алиби.

Но и здесь нашелся выход! Он же счастливчик!

Логика сработала. Если одной из самых тайных полиций мира ПИДЕ потребовались услуги уголовника, убийцы, то почему бы не предположить, что и британские сыщики пользуются такими же услугами. Преступников помельче. Здесь же за ним пока только грабеж. Коммунист, задушенный веревкой перекрутившегося гамака в Брайтоне, с зятем мясника из Хэмпстеда никак не связан.

Скотланд-Ярд согласился использовать его в качестве осведомителя. Но эти островитяне, помешанные на своей судебной системе и законах Британской империи, уступали в деловой хватке португальским коллегам. Свобода, которая в прошлый раз стоила ему всего лишь двух недель в секретных подвалах ПИДЕ и дикого страха перед перспективой Таррафала, на этот раз обошлась ему в полтора года тюрьмы. Без дополнительных страхов. Но с потерей имени. Пока его, нового осведомителя Скотланд-Ярда, не выпустили в его новую жизнь по поддельным документам на фамилию Раймунд. С обещанием в старую жизнь не возвращаться — иначе конец всем тайным договоренностям и снова тюрьма.

За все время тюрьмы жена пришла на свидание только один раз — сказать, что подала на развод. И потребовать, как велел ее отец, чтобы он больше не возвращался в их жизнь. Пусть оставит детей в покое. Чтобы в школе их не считали детьми уголовника.

Он знал, что отомстит. И этой сушеной рыбе, и старику-мяснику. Отомстит, но позже. А пока по тайному сговору об освобождении путь в лавку Кинга был для него закрыт. Жизнь мистера Раймунда предполагала, что никто в нем не должен узнать Казимиру Монтейру. У Скотланд-Ярда и кроме него осведомителей хватает, и стоит только появиться в Хэмпстеде — донесут, это он понял. Месть пришлось вынужденно отложить. Но он не думал, что так надолго.

Снова женился. Родился сын. Рыжеватый — в британскую мать, с коричневатой кожей — в гоанскую бабку. Сын Артур Раймунд, имя которого он никак не мог запомнить, все звал того Томашем.

Как-то жил. Спасался футболом. За несколько счастливых месяцев в Барселоне и Лиссабоне Казимируш подсел на футбол — битва на поле, страсти на трибунах. И теперь в ненавистном Лондоне спасся футболом — неистовством на трибунах, единственным неистовством, признаваемым в этом чопорном холодном городе.

На трибунах орал, напрягались сосуды на шее, казалось, вот-вот лопнут. Дрался на трибунах и на выходе со стадиона, в исступлении избивая фанатов других команд, забывая и про команды, и про футбол.

В тех же драках снова нашел «своих» — кто из фанатов вписывался за команду, а кто ввязывался ради самой драки, он видел сразу. Из тех, кто ловил наслаждение из самого месива, доходящего до крови, новоявленный мистер Раймунд и сколотил новую банду.

Днем занимался легальной торговлей с Индией и Гоа, а ночью хорошо так шарился по магазинам и лавкам. Пока во время одного из налетов сторож не выбежал прямо на нож. А следом выбежали свидетели. В тайном сговоре со Скотланд-Ярдом убийство британского гражданина предусмотрено не было.

За полчаса успел забрать вторую семью, вырыл спрятанные в саду документы на имя Казимиру Монтейру, а те, по которым женился и жил без малого три года, на имя Скотта Раймунда, на том же месте сжег. Португальцу Казимиру Монтейру пришлось везти с собой британских граждан Джоан и Артура Раймунд. Бросил бы их здесь, но отбиваться от жены было дольше, чем взять с собой: пока препирались бы, могла нагрянуть полиция.

Из Дувра отплыли на континент и потом сразу дальше, туда, куда не хотелось возвращаться, но где, он точно знал, можно найти прибежище, — на Гоа.

Когда корабль шел мимо португальских берегов, попросил у старпома бинокль. Оранжевый город в лучах заходящего солнца оставался в стороне от его пути.

Сын с именем, которое он никак не мог запомнить, цеплялся за его ногу и дергал за куртку, требуя взять его на руки, чтобы и он мог увидеть великий город.

Резко отбросил ручонку сына, так что мальчик шлепнулся на палубу и заревел. Но он не слышал криков сына. Мысли были только об одном.

— Я еще вернусь!

И он точно знал, что вернется! Он же счастливчик!

На моем ноутбуке так и остается открытым файл: «ЗАЯВКА НА СЦЕНАРИЙ. 80-е. doc», а я уже бегу вниз.

Выбегаю я. Выбегает Мануэла. Возвращается не успевший далеко уйти английский Адмирал Кинг. Через несколько минут появляются красивый сын Героя Революции со своим сыном-подростком, успевшие добежать из своего блока «А».

Кричат. На всех языках лопочут. Муж пострадавшей голландки истерит, претензии предъявляет, кричит, что в суд подаст — на кого? На управляющих, что у них в здании старички с крыш падают? Сами падают? Или кто-то им помогает?

Мануэла снова звонит в полицию, пытаясь угадать, какую на этот раз положено звать? Как на труп, PJ — Policia Judiciaria, или обычной Полиции общественной безопасности — PSP — Policia де Seguranca Publica — будет достаточно.

— У нас труп или не труп?! — пытается добиться от всех, собравшихся у бассейна, Мануэла.

— Не труп! — отвечает сын Героя Революции, которого я ранее заподозрила, что это он с пострадавшим по телефону разговаривал. Проверяет у упавшего с крыши «Мистера Бина» пульс. — Жив, но без сознания. Но скорая помощь нужна как можно скорее!

— Две скорые помощи! — требует голландец, муж дамы, на чей тент упал старичок.

Дама тоже пострадала, но не сильно — парусность большого тента спасла обоих, для старичка выступила батутом, амортизировала падение с высоты, а даму накрыло меж двух спиц, в то время как старичок упал на другой его сектор. Скорее всего, дама себе ничего даже не сломала, максимум ссадины и испуг. Но муж ее вопит, возмущается.

— Нужно звать охранника! — вспоминает английский адмирал.

И то верно. Зря нас, что ли, взаперти всех держат! Не выпускают, но и не охраняют, раз снова трупы, ладно, полутрупы в «Барракуде».

— И лаундж наверху проверить, — четко рассуждает сын Героя Революции. — Вдруг злоумышленник еще там.

Мануэла бежит звать поставленного около главного въезда полицейского охранника, адмирал с сыном Героя идут к лифту нашего блока «С», чтобы подняться наверх, а я поднимаю голову вверх, пытаясь просчитать траекторию падения.

Постаревший «Мистер Бин» падал откуда-то сверху прямо над нашим балконом. Не хватало еще, чтобы снова на меня подумали. Теперь еще и дочка здесь, и ее под замок засадят, а ей по своим делам раньше меня в Лиссабон ехать надо, слышала, как она с кем-то ругалась и говорила, что приедет, разберется.

Над нами апартаменты мозамбикской приемной дочки богатой Марии Жардин. Но «дочка» с дочкой ушли загорать на виллу приемной матери еще до падения «Мистера Бина». Над ее апартаментами общий лаундж на крыше, доступ к которому есть у любого из обитателей «Барракуды».

Старичок упал явно не с моего этажа, хочется верить, что даже португальские полицейские вычислить это смогут. Надо ж было Мануэле уйти за несколько минут до этого, и на балконе осталась я одна. На балконах напротив кто-то был? Сын Героя, кажется, на своем балконе оставался, со своим сыном разговаривал. Должен был видеть, что я была одна, постаревший «Мистер Бин» ко мне не заходил и я старичка с моего балкона не выбрасывала?

Упал он, судя по всему, с бо́льшей высоты.

Но как он упал? Решил покончить с собой? Тогда почему бросился не со своего балкона? Типа, с его второго этажа не разбиться, пойду-ка я с крыши падать? Или его сбросили? Кто? Успеть бы посмотреть записи камер до того, как полицейские их изымут!

Британский адмирал и сын Героя уже наверху, выглядывают с лаунджа на крыше. Отрицательно машут головой — там никого.

Иду в каморку консьержки, куда выведены камеры. Но, увы, сегодняшний дежурный охранник оказывается не таким медлительным, как вчерашние, и он уже там. Вместе с Мануэлой смотрит записи с разных камер. Пока на меня не обращают внимание, стою на входе и смотрю вместе с ними.

Вот наш «Мистер Бин» мелькает на лестнице своего блока «А», вниз спускается пешком. Вот он пересекает холл первого этажа и направляется не к выходу из здания, а к лифту блока «С» — наверх пешком по лестнице не хочет идти. В главном холле в то же самое время и сын адмирала с женой — уходят от бассейна, и старая дама с внушительной грудью, не очень понятно, в какую сторону идет, и сама Мануэла, разговаривающая с невесткой Героя Революции: «Она спрашивала, долго ли нас в заточении держать будут и откуда лучше продукты с доставкой заказать, раз уж нас даже в супермаркет не выпускают».

Охранник просит Мануэлу перемотать записи с камер блока «С».

Вот наш «Мистер Бин» около лифта. Мануэла чуть больше нужного перемотала, и видно, что минутами раньше в лифт этого блока входит красивый Профессор Жозе. Странно, зачем ему в наш блок? Через минуту примерно подходит к нашим лифтам «Мистер Бин».

Теперь нужны камеры с этажей. Мануэла разводит руками — на жилых этажах камер нет, есть одна около лифтов на верхнем, где вход в пентхаус и в лаундж на крыше. Отматывает записи той камеры на несколько минут назад.

Вот они оба, Профессор Жозе и «Мистер Бин», видны в общем лаундже наверху. Разговаривают, прохаживаясь из стороны в сторону, то исчезая из кадра, то появляясь снова. Сначала вполне спокойно разговаривают, потом все более резко. Профессор Жозе входит в раж. Слов, ясное дело, не слышно, но видно, как темпераментный мулат распаляется, что-то доказывает старичку «Мистеру Бину». Тот угрюмо молчит.

В таком распаленном состоянии оба выходят из кадра и больше не появляются. Время на записи 12:48. Старичок пролетит мимо меня примерно в это время. Самого момента падения на записях нет — слепая зона.

Получается, красивый Профессор Жозе сбросил старичка вниз?! Или сказал что-то такое, что старичок сам решил закончить свои дни?

И где теперь сам Профессор Жозе? В суете вокруг упавшего его видно не было.

Возвращаемся к другим камерам. Ни на одной из них Профессора Жозе больше не видно. Где же он? Остался наверху? Но, поднявшись в лаундж на крыше, Адмирал Кинг и сын Героя Революции никого там не застали.

На трех с половиной языках — португальском, который не понимаю я, английском, который не понимает полицейский, плохом английском Мануэлы, который не понимает полицейский и с трудом разбираю я, и с использованием отдельных особо экспрессивных элементов русского нелитературного — пытаемся понять, куда же делся Профессор Жозе — теперь он главный подозреваемый!

— Но если охранник сейчас здесь и просматривает записи с камер, главный вход остался без присмотра! — соображаю я.

Охранник в переводе Мануэлы отвечает, что закрыл ворота и калитку, когда побежал за Мануэлой, да и камера от ворот выведена сюда, никого на ней не видно.

— Через ворота перелезть невозможно! — машет руками полицейский охранник. — И мимо нас он бы не проскочил, мы же навстречу бежали.

«Бежали» в исполнении местного полицейского значит «шли чуть быстрее обычного», а в обычном состоянии они передвигаются весьма неторопливо. Но навстречу им вряд ли кто мог проскочить. Получается, что наш главный подозреваемый еще в здании.

Но куда мог деться Профессор Жозе из поля зрения камер?

Перебираю варианты. Мог выйти на жилом этаже, не спускаясь на первый? Но на моем этаже, когда я бежала вниз после падения «Мистера Бина», его видно не было. Открытый коридор-балкон отлично просматривается, спрятаться там негде. Апартаменты на этажах подо мной закрыты ставнями, там никого. Остается этаж надо мной и под лаунджем.

Старичок падал строго мимо меня. В таком случае точки падения может быть только две — они с Профессором Жозе, исчезнув из поля зрения камеры, должны были спуститься ниже и зайти в квартиру приемной дочки богатой Марии. Но та с дочкой в тот момент сидела около бассейна на вилле приемной матери, ее было хорошо видно с моего балкона. То есть зайти в ее апартаменты Профессор Жозе и «Мистер Бин» могли, только если у них есть свои ключи, а зачем им ключи от чужих апартаментов? Второй вариант — Профессор Жозе скинул старичка с верхнего яруса сразу, как только они вышли из кадра, и сам каким-то образом спрятался в апартаментах Жардин-младшей, а около бассейна на вилле матери та сидит для отвода глаз, на самом деле являясь сообщницей Профессора Жозе. Дала ему свой ключ и сидит.

Мог ли профессор точно знать слепые зоны, которые не попадают на камеру?

Спрашиваю Мануэлу, не интересовался ли кто в последние дни камерами, не заходил ли кто в комнату с видеонаблюдением, не расспрашивал ли?

— Да кого здесь только не было! — отмахивается консьержка. — Брелоки от ворот в сторону пляжа перекодировали, и у многих они не срабатывали. И голландцы здесь были, и упавший теперь Тиензу, и киношная Роза…

Дама с внушительной грудью, значит, Роза, отмечаю я для себя.

— …и мадам Жардин-младшая, и…

— А Профессор Кармуш? Жозе к вам заходил? — останавливаю поток перечислений.

— И он был. Заходил жаловаться, я ему брелок меняла.

— А он тем временем разглядывал камеры?

— Может, и разглядывал, мне не до того было! Злилась на мастеров безруких — надо ж было так сделать, чтобы каждому, почти каждому брелок менять приходилось!

Консьержка возмущена.

— А с Жардин-младшей Профессор Жозе общается?

— Ни разу не видела. С чего вы взяли?

— Подумала, что, кроме как спрятаться в ее апартаментах, больше ему деться было некуда, если в лаундже наверху его не нашли, но ни на одной камере он больше не мелькал. Должен же он был куда-то деться.

— По лестнице мог пойти. Лестницу на камерах не видно.

— Но даже если он быстро спустился по лестнице до того, как я по ней вниз побежала, должен же был он где-то выйти и появиться на камерах этого этажа.

Должен был выйти. Но не выходил. И, судя по записям камер, на первом этаже не появлялся.

— А есть ли помещения ниже первого уровня?

— В бэйсменте подземные коммуникации бассейна и келлеры, — отвечает Мануэла.

В элитном жилом комплексе разные помещения называются отчего-то не по-португальски, а на странной смеси языков — бейсмент, лаундж, келлер. Для модности, наверное, как и у нас прилипли к языку все эти «ресепшен», «паркинг», «пентхаус».

Но и сам бейсмент, и келлеры в бэйсменте — подвалы по-нашему — идеальное пространство для пряток!

— Нужно проверить, не там ли прячется Профессор Кампуш!

— Сеньора! Дорогая! Вам зачем это проверять?! — не понимает Мануэла.

Действительно, зачем? Даже полицейский охранник не намерен делать больше того, за что ему деньги платят, а мне-то вмешиваться в эту историю зачем?

Давняя профессиональная привычка быть в центре событий, первой найти информацию, ничего не упустить? Желание как можно быстрее разобраться, кто и за что убил бывшую моего нынешнего, до того, как перестанет быть приличным в переписке и разговорах с ним не упоминать про убийство в «Барракуде»?

Профессор Жозе поднялся с «Мистером Бином» Тиензу наверх — это раз. Старичок упал, а профессор не спустился вниз, или спустился, но где-то прячется — два. И, похоже, это косвенно указывает, что он столкнул старика с крыши! Тогда, может, и Марию-Луизу придушил и утопил он?

По виду не скажешь, интеллигентный приятный мужчина. Но внешность обманчива, как автор детективов, я это особенно хорошо знаю.

Все же нужно проверить в бэйсменте, не прячется ли там приятный профессор.

Мануэла и охранник уходят к воротам встречать скорую помощь. Вслед за ними выхожу из комнаты консьержки — если что мы пропустим, камеры запишут.

Со слов Мануэлы уже знаю, что в бэйсменте делений на блоки, как на всех верхних этажах, нет — общее безразмерное помещение с ходами коридоров, ведущих к каморкам келлеров — индивидуальных комнатушек-складов для хранения всяческого нужного и ненужного барахла, строго расписанных за каждой из квартир. Плюс большущие трубы — вся система наполнения и стока бассейна. Плюс отсеки для хранения общей техники для чистки бассейна, уборки территории и прочих хозяйственных дел.

Деления на блоки в бэйсменте нет, а лестницы есть. Обе лестницы между блоками «А» и «В» и блоками «В» и «С» доходят до подвального этажа. А значит, спустившись по лестнице нашего блока «С», тот, кто был наверху в момент падения «Мистера Бина» Тиензу, спокойно может пройти по подвальным хитросплетениям, подняться уже по другой лестнице и попасть на жилые этажи блока «А». Или блока «В». Или даже выйти из здания, будто только спустился со своего этажа.

То есть красивый профессор вполне может пройти через подвал и подняться к себе в апартаменты. Или он знает, что в его апартаментах его сразу найдет полиция? И тогда будет прятаться здесь?

Не помешал бы навигатор по всем хитросплетениям здешних подвальных переходов. Или вид сверху на запутанный лабиринт. Не то как в сказке: налево пойдешь — подозреваемого потеряешь, направо пойдешь…

Направо какой-то шорох. Настойчивый такой шорох, переходящий в более резкий звук то ли хлопнувшей двери, то ли чего-то упавшего. То ли выстрела…

Осторожно заглянуть за угол, чтобы себя не выдать.

Так тихонечко, затаив дыхание, выглянуть из-за угла…

И понять, что в темноте ничего не видно. Освещение в бейсменте включается от датчиков движения, но я стараюсь не шевелиться, поэтому в этом повороте коридора света нет.

Осторожно выглянуть.

И заметить только, как четыре белых пятна мелькают почти в полной темноте.

И вонзаются прямо в меня…

Завопить… чуть не упасть от неожиданности… зажмуриться от освещения, включившегося от движения…

Успеть сообразить, что резкий звук упавшего предмета — или это все же был звук выстрела? — раздался до того, как я попыталась выглянуть за угол в той части подвальных переходов, в которой теперь включился свет. В других частях по-прежнему темно.

Осторожно продвинуться вперед. Медленно. Так медленно, что включившийся свет снова гаснет. Снова остаться в абсолютной темноте. Одной.

Прислушаться — раздастся ли другой звук, кроме гулких ударов моего сердца. Но все тихо. Только стук моего сердца пульсирует в ушах.

Было бы чего пугаться. Свет погас — так я сама же стояла без движения, поэтому и погас. Сейчас сделаю шаг, и загорится вновь.

Сейчас сделаю шаг, и загорится…

Сейчас сделаю шаг, и …

Свет вспыхивает! Что-то большое и темное мелькает в той части коридора, где он резко сворачивает влево.

Но что мелькает, я разглядеть не успеваю, потом снова раздается звук то ли хлопнувшей двери, то ли удара, то ли выстрела. И свет снова гаснет.

Но не общий свет от ламп под потолком.

Гаснет мой собственный свет в моих глазах. Гаснет одновременно с тем громким звуком, переходящим в тупое гудение в моей голове. И я медленно оседаю на пол, успевая понять — что-то упало на меня сзади. Или меня чем-то ударили по голове…

В кабинете на двенадцатом этаже телецентра «Останкино», где сидит редакция новой программы, тесно и шумно, не поговорить.

Начальник зовет Таню.

— Пошли на тринадцатый, перекурим.

— Разве есть тринадцатый этаж? В больших лифтах всего двенадцать кнопок.

— Есть! Тайная голубятня.

Вместе с Начальником, который предложил перейти на «ты», а она, воспитанная девочка, никак не может перестать выкать, Таня поднимается на этаж выше. Начальник протягивает сигарету.

— Не курю.

— Редкий случай. Рассказывай. На съемки выезжала?

Кивает.

— Тренировку сняла?

Кивает.

— Увлечение герою придумала?

Пожимает плечами.

— Интервью с героем записала?

Пожимает плечами.

— Где сюжет?!

Пожимает плечами.

— Он с командой в Ленинграде. С местным СКА играют.

— В чем проблема?! Мы Центральное телевидение, а не шарашкина контора. Когда играют? Завтра? Бери съемочную группу и в Ленинград! И чтоб интервью было! Классное интервью! С мясом и кровью! Иначе вместо ЦТ всю жизнь просидишь в многотиражке «Красного пролетария»!

Мама провожает Таню в первую командировку. В обстановке квартиры чувствуется уклад этой маленькой семьи, где нет мужчин. Фотография молодого мужчины в военной форме в какой-то странной обстановке неизвестной жаркой страны висит на стене рядом с фотографией маленькой девочки на коньках, в голубом берете и курточке.

Таня со съемочной группой ждет хоккейную команду около Дворца спорта «Юбилейный» в Ленинграде. Хоккеисты замечают их еще из автобуса.

— О! «Море-море»!

— Лавр, ты журналисточку уже того?

Характерные движения двумя руками.

Олег отводит взгляд в сторону.

— Здравствуй. — В горле сухо. Слова царапают.

— Здравствуй.

— Интервью нужно записать.

— Сейчас игра, потом уезжаем. Тренер не отпустит.

— С тренером поговорю.

— Не выйдет. Тихонов — камень. Правила не нарушает.

Ей уже все равно. Не то что к тренеру, к Андропову бы подошла.

— Виктор Васильевич…

Голос предательски дрожит. Как объяснить грозному тренеру, которого боятся эти стальные парни, что от этого интервью зависит вся ее будущая работа на телевидении. И ее жизнь…

— А я тебя помню.

Суровый Тихонов вдруг улыбается.

— Когда только из рижского «Динамо» в ЦСКА перешел, ты на катке перед нами тренировалась. Упорная.

— Я и сейчас упорная. Очень нужно для новой программы молодежной редакции ЦТ записать интервью Лавра… Лаврентьева…

Аж глаза закрыла. Сейчас улыбка сойдет с лица, и жесткий Тихонов скажет «нельзя»…

— Две шайбы сегодня забьет, тогда посмотрим.

Конечно же Олег забивает.

И не потому, что любовь-морковь и прочие романтические сопли. От сверхзаадач всегда только хуже. Когда хочешь как можно лучше сыграть, интервью сделать, программу откатать, получается только хуже.

Но Олег забивает. Просто потому, что забивает. Просто потому, что пик формы и в этом сезоне он лучший. Просто потому, что сборная страны, которую в то время еще не называют «Красной машиной», за этот олимпийский цикл с весны восьмидесятого не проиграла ни одного матча. Вообще ни одного матча не проиграла.

— Виктор Васильевич! Обещали!

После финального свистка Таня ждет грозного тренера возле раздевалки.

— К следующей игре центрального нападающего вернете?

Головой машет не только она, но и снимающий перебивки оператор, и «светик» — осветитель, и звуковик.

Получилось! Целый вечер, ночь и завтрашнее утро у них в запасе. Как-нибудь интервью да сложится. Главное, чтобы кассет для записи хватило.

Интервью в раздевалке после игры.

— Почему вы играете лучше других?

— Потому что другие едут туда, где шайба сейчас, а я туда, где шайба будет, когда я доеду.

Интервью в поезде.

— Чем-то увлекаетесь, кроме хоккея?

— Музыкой. Современной.

— Какие группы вам нравятся.

— Раньше «Динамик» нравился, теперь… «Аквариум». «Скипси драг…»

— Скипси чего?! — не понимает звуковик.

И ритм тех строк, под которые она качалась на его плечах, совпадающий с ритмом ночного поезда.

Интервью на вокзале, пока идут вдоль поезда. Она с микрофоном и он с огромным баулом с хоккейной формой.

— А девушка у вас есть?

— Есть. Только она еще об этом не знает.

— Танька, тормози. В эфир про девушек не пустят, только про законных жен. Семья — ячейка советского общества. Пленку зря тратим. — Опытный оператор разумно практичен.

С Ленинградского вокзала команда сразу уезжает на спортивную базу в Архангельское. Туда даже улыбнувшийся ей Тихонов не пустит. Следующая игра в Челябинске и только потом в Москве.

Договариваются встретиться в Лужниках рядом с газетным стендом недалеко от служебного входа во Дворец спорта.

Сюжет с интервью Лавра в эфире. В телецентре на экран монитора смотрит довольный Начальник, отвечая по телефону руководителю молодежной редакции Сагалаеву.

— Да, Эдуард Михайлович, девочка талантливая. И упорная. Самого Тихонова уговорила. Нужно девочку брать в штат.

Хоккейная команда смотрит этот сюжет по телевизору в аэропорту — нелетная погода.

— Пятнашки есть?!

Олег около междугороднего телефона-автомата собирает монеты со всех друзей. Набирает домашний номер Тани. Но телефон звонит в пустой квартире Тани. Таня мерзнет у газетного стенда в Лужниках.

Олег снова звонит. По часам на табло в аэропорту и по спящим прямо в креслах хоккеистам понятно, что он звонит уже не один час. Пятнашек, которые автомат исправно глотает, не осталось уже ни у кого. Последняя монетка.

На часах 00:13. Резкий звонок в квартире Тани. Она быстро схватывает трубку и прячет телефон под одеялом — чтобы маму не будить. Мать в другой комнате прислушивается к происходящему, нашептывая:

— Дай-то Бог!

И крестит фотографию девочки на коньках и в голубом беретике. И фотографию рядом на стене мужчины в военной форме, по виду немногим старше Олега…

Монета у Олега всего одна. Быстро договариваются встретиться в Лужниках перед следующим матчем.

Команда приезжает на игру. Таня и Олег целуются у газетного стенда недалеко от служебного входа Дворца спорта в Лужниках. Пора на матч.

У автобуса маячит эффектная несоветского вида девица.

— I’m looking for Lavr! Oleg Lavrentiev [4].

Спрашивает у всех по-английски, как найти Олега, объясняя, что она его поклонница. Это Канадка.

— Where is Oleg? I’m from Canada! I came especially for him! Lavr’s fan[5].

Но в тысяча девятьсот восемьдесят третьем никто в команде не говорит по-английски. На выездах за границу бывают переводчики, но сейчас обычная домашняя игра. А иностранка, прорывающаяся в святая святых армейской команды, — почти ЧП. Веселые обычно хоккеисты, в любой другой ситуации всегда готовые приударить за болельщицами, с каменными лицами заходят внутрь Дворца спорта — любопытно, конечно, но мало ли что! Любой прокол, и прощай загранка! Мужчины в костюмах, руководство команды, напрягаются — контакты с империалистами накануне Олимпиады?! — как бы наверху не узнали.

Татьяна и Олег подходят к служебному входу. Радостная Канадка бросается к Олегу.

— Lavr! Wow! Lavr!

Но и Олег, только недавно переехавший в Москву из далекого уральского города, где все детство и юность провел на хоккейной площадке, по-английски не говорит.

— …from Canada! …fan of you, Lavr!

— Она твоя болельщица, — машинально начинает переводить Таня, на журфаке в специальной продвинутой английской группе ее натренировали.

— You're driving me crazy!

— Ты ее сводишь с ума.

Вдохновленная тем, что кто-то ее понимает и переводит, Канадка лопочет дальше, размахивая руками, на пальце кольцо с крупным красным камнем. Модная ее дубленка распахнута. Сверхкороткое мини вкупе с высокими сапогами-ботфортами и манящий вырез на блузке притягивают взгляды молодых хоккеистов, засидевшихся на сборах вдали от своих жен и девушек.

Тане приходится переводить признания в любви Канадки Олегу.

Уже маячат ребята в серых плащах, явно пасущие иностранную гостью.

— Лаврентьев! Быстро в раздевалку! — командует второй тренер.

Олег не знает, как отделаться от поклонницы. Просит Таню:

— Скажи ей спасибо, до свидания. После игры подождешь?

— Подожду. Sorry! Time!

Таня отходит в сторону входа с надписью «Пресса». Канадка достает из сумки пакет с подарками, сует Олегу в руки. Он отмахивается. Канадка засовывает пакет в баул с хоккейной экипировкой. Оба не замечают, но зритель видит, что вместе с подарками за пакет — нарочно или специально — зацепился ее паспорт с обратным билетом.

В раздевалке человек в армейской форме полковника предупреждает Олега:

— Не играй с огнем, Лаврентьев.

— Так я понятия не имею, кто она и откуда взялась, вы же видели!

— Мое дело предупредить! Еще раз тебя с ней заметят, и прощай Олимпиада. Три года минимум будешь невыездным.

После игры команду отпускают по домам.

Таня и Олег у него дома.

Целуются. Долго-долго целуются. И мира вокруг нет. Не существует другого мира.

— Олег! О-лег! — Таня будто ласкает губами его имя. — А как тебя мама в детстве называла?

— По-детски. Глупо…

— Не глупо. Как?

— Олененок.

— О-лене-нок!

Канадка после матча обнаруживает пропажу документов, ищет Олега в опустевшем Дворце спорта, всем объясняет, что у него остались ее паспорт и билет.

Никто ее не понимает.

— Нет здесь никого! — машет шваброй уборщица. — Все уехали! По домам их отпустили. И ты иди! Подобру-поздорову!

Губы, опухшие от слишком долгих поцелуев. Руки, которые непонятно куда деть, чтобы и любить, и не обидеть.

Она уже не останавливает его руки. Вдыхает поглубже. Решилась.

— Подожди. Подожди, пожалуйста. Я тебе сказать должна… — Зажмуривается. — У меня еще никого не было… Если хочешь, пусть будет. Только…

Почему с этой девушкой все так сложно? Стальная, как тогда в Ленинграде с его грозным тренером, и такая совсем как маленькая теперь.

— Что только?

— Просто так, на один раз я не могу…

Канадку выталкивают из Дворца спорта. Она видит стайку болельщиков, еще обсуждающих подробности игры. Пытается объяснить им. Наконец, кто-то из болельщиков понимает слова Pasport, Address и Lavr и пишет на обрывке «Советского спорта» тайно известный болельщикам домашний адрес Олега.

Губы, руки, ноги… Желание в какой-то абсолютно немыслимой степени. Затмевающее сознание, парализующее. Одно только желание. Сильное до невозможности. До полного ступора. До паралича.

На этот раз отступается он. В последний момент отступается.

И не потому, что презерватива нет. Хотя у советских мачо начала восьмидесятых презервативы были особо не в ходу, но спортсмены из-за границы драгоценные упаковки все же привозили.

Просто не может. Не может. Или не решается.

Таня уходит.

— У нее психологическая травма после домогательств тренера, это понятно. Но он-то чего?! Нормальный же вроде парень, и она уже готова!

Режиссер Кирилл читает заявку дальше.

— Испугался.

— Чего?

— Промолчи она, и все сложилось бы. Но она сдуру ляпнула про один раз, он и испугался. Что с ней надо на всю жизнь.

Утром первого рабочего дня после новогоднего приема Эву вызывают в здание по адресу, внушающему ужас каждому в этой стране, — улица Антониу Мария Кардозу, 22.

Прощаясь перед ее домом после новогоднего приема, капитан Витор, будто невзначай, обронил, мол, когда ее будут допрашивать в ПИДЕ, о его липком от шампанского кителе можно не говорить. Будто все остальное, что он наговорил на приеме, не тянет лет на десять строгого режима, расскажи она об этом в тайной полиции.

— Почему меня должны в Госбезопасности допрашивать?!

— В какой стране вы живете?!

Утром первого рабочего дня, проходя через строгую пропускную систему в безликое здание самой пугающей организации страны, Эва вспоминает его странную фразу.

Откуда он знал, что ее вызовут?

Вызвали. С утра пораньше дозвонились домой.

— По утрам теперь на свидания бегаешь?

Луиш никуда не ушел. Когда вернулась после приема, он, храпя перегаром, прямо в одежде спал на диване. Видел ли, что до дома ее подвозил незнакомый капитан, или не мог успокоиться с тех самых пор, как его не впустили в телецентр, непонятно, но наутро все началось по новой: подсидела, змея, чужими мужиками от тебя несет, постыдилась бы дочек… Обычный в последнее время репертуар мужа.

— Ты же сказал, что уйдешь!

— С чего это ты так разговорилась?! По ночам неведомо где шляешься! Как шалава!

В голове будто что-то лопнуло.

— Не смей со мной так разговаривать!

— Что! Что сказала?! Много о себе возомнила! Уйду, на коленях будешь!..

— Уходи!

Сказала как выдохнула.

Сказала тому, о ком мечтала, рыдая по ночам в каморке студенческого кампуса в Коимбре, за кем краем глаза подглядывала на лекциях, кому подсказывала на семинарах, от чьей красоты сходила с ума, с кем стояла под венцом, от кого родила дочек, от кого не родила сына…

— Уходи.

— Да кому ты нужна! Просить будешь! На коленях умолять будешь…

Хлопнул дверью так, что едва не вылетели стекла новой квартиры в недавно построенном доме западнее музея Гульбенкяна. Кредит за квартиру она выплачивает со своей зарплаты — у Луиша доходов третий год нет, но в документе о собственности вписано его имя — он же сеньор Торреш! Он же мужчина!

Стекла остались целы, только потрескалась и местами отлетела штукатурка вокруг дверного проема. Новые дома не чета старым — все хрупкое, будто картонное. Дочки, к счастью, ночевали у бабушки в Алфаме, очередной ссоры родителей не слышали, не то расскажут, что папа с мамой кричали, и мать опять начнет свои нотации, что дети не должны такого слышать.

Дети не должны. И она не должна… И жить так не должна. И разводиться не должна — церковь не признает разводов…

И что же теперь делать? Как дышать? Как жить?

Она задыхается.

Выглянула в окно из-за занавески — Луиша не видно. Пустая улица. Только мужчина в серой шляпе топчется около рекламной тумбы — очередной поклонник? Не первый раз стоит под окнами. Темный плащ, шляпа. Лица не разглядеть.

Куда же делся Луиш? Вышел из подъезда и пошел в другую сторону, которую не видно из окна?

На тумбочке в коридоре остался его ключ — теперь будет ее по городу искать, чтобы забрать ее ключ и вернуться в квартиру. Еще к зданию тайной полиции явится, не приведи Господь, устроит скандал в самом не предназначенном для скандалов месте…

Долгий, бессмысленный, затянувшийся до бесконечности разговор. Или это допрос?

— Что вы! Ни в коем случае не допрос! Нет же предмета вас допрашивать! Или есть?!

Безликий сотрудник, звания в штатском не понять, в безликом костюме, в безликой комнате с одним столом, двумя стульями, парными портретами диктаторов — прошлого, но главного, Салазара и нынешнего, но «младшего», Каэтану, с телефоном и пепельницей, полной окурков, — допрос за допросом, очистить не успели?

Кто присутствовал? Какие разговоры велись? Кто из иностранцев был на приеме? О чем говорили?

Не помню. Не знаю. Не слышала. Было так шумно. Слишком устала после прямого эфира. Так давили туфли, что не слышала, кто о чем говорил, хотелось только туфли снять…

Включила дуру-звезду. На месте директора Гонсальвеша сама бы такую ведущую уволила — ничего не видит, ничего не знает.

Упомянуть про стукача Витора, и пусть сам свои недоработки расхлебывает, раз она его вычислила? Ведь если это проверка и Витор сам из этой организации, ее недонесение равносильно обвинению в неблагонадежности. В прямой эфир неблагонадежных не пускают. С телевидения выгонят.

Сказать? Промолчать?

Молчит. Нелепо уставившись на службиста, вдавливающего очередной окурок в пепельницу поверх нескольких наполовину выкуренных сигарет с ободком красной помады на фильтре.

Сколько еще здесь продержат? Запись программы сдвинется. Мать, которая привезет дочек домой, не успеет на последний автобус и останется у нее ночевать, а это значит опять бесконечные нотации про ее неправильную жизнь, про Луиша, который хоть и не семи пядей во лбу, но законный муж…

Законный муж…

Мать — образец нравственности. А сама за спиной Салазара на той старой пленке. И кольцо диктатора у нее откуда? И где ее собственный законный муж? Сколько раз в детстве и позже пыталась спросить, кто ее папа, ответ матери был всегда один:

— Твой отец не с нами.

Фотографии венчания матери, которая в каждом доме всегда на видном месте, у них нет. На фото с ее крестин только мать, бабушка — мать матери, священник и она на руках у крестного отца.

Все.

Кто ее отец?! Неужели сам диктатор?! Тогда почему они с матерью жили в «достойной бедности», пока Эва сама не начала на телевидении прилично зарабатывать. Диктатор не захотел обеспечить внебрачную дочку? Или у нее разыгралась фантазия и мать была просто подходящей массовкой на съемках всенародного божества? Выбрали девушек посимпатичнее, поставить за спиной Салазара, и все.

А кольцо?!

Спросить здесь, в тайной полиции, про мать и Салазара? В этом здании точно знать должны. Но вряд ли все знает этот серый, который ее допрашивает. По виду он мелкая сошка. Разве что донесет, и тогда уже от нее не отстанут.

Не знаю… Не слышала… После новогоднего эфира очень устала… Не разбираю, кто из них иностранец, а кто наш… Не помню, о чем говорили, память плохая (это у нее-то, которая выдает тексты выпуска, почти не заглядывая в эфирную папку!).

Почему она отнекивается? Долг честного гражданина все сообщать спецслужбам. Никогда прежде и в голову не приходило от Госбезопасности что-то скрывать. Почему, вспомнив предупреждение Витора не говорить о его липком кителе, вдруг начала сегодня включать дуру?

Нет, после приема на связь со мною никто не выходил… Да, конечно, понимаю ответственность, эфир, телестанция, враги государства, нежелательные элементы могут искать способы давления на ведущую… Разумеется, немедленно сообщу…

Отпускают. Безликий подписывает пропуск на выход. Быстрее добраться до телестанции, записать программу и доехать до дома так, чтобы мать успела на последний автобус. И только бы Луишу никто не сказал, куда ее вызвали. Только бы на выходе не было Луиша…

Коридоры. Коридоры. Никого нигде. Не у кого спросить, где вход. Коридоры. Налево? Направо? Шаги сзади.

— Не подскажите, как отсюда выйти?

— Отсюда нет выхода! — Пугающие шуточки у шедшего за ней человека. — Заблудитесь. Идемте. Сопровожу. — Смотрит на нее слишком пристально, будто в ее лице хочет что-то отыскать, и показывает указательным пальцем левой руки направо. Пальцем без одной фаланги.

Пропуска. Печати. Время выхода из здания. Охрана.

Вышла.

Несколько шагов… О, нет!

От угла здания к входу идет Луиш! Кто же в телецентре ему проговорился, куда ее вызвали?! Теперь семейной разборки на пороге самого пугающего здания страны не избежать!

Застыла, трусливо ожидая, что сейчас будет. Муж, не глядя в ее сторону, приближается.

Спасение приходит откуда не ждали.

Рядом с ней тормозит «Рено». За рулем… капитан Витор.

Никогда бы не подумала, что можно так обрадоваться соглядатаю. От которого накануне не знала как отделаться.

Эва запрыгивает на заднее сиденье.

— Поехали! Быстро!

Витор, ни слова не говоря, давит на газ. «Рено» срывается с места. Луиш не успевает подойти.

Но что около тайной полиции делает сам Витор?

Отчет о расследовании преступлений и злоупотреблений властью шефа отдела португальской колониальной полиции на Гоа сержанта Монтейру Казимиру.

Сержант Казимиру Энериту Роза Телеш Жордан Монтейру, рождения 28 декабря 1920 года, Португальская Индия, Гоа.

Рост — 179 см.

Вес — 85 кг.

Волосы черные. Глаза карие. Цвет кожи светло-коричневый. Иногда носит усы.

Особые приметы — отсутствует одна фаланга указательного пальца на левой руке.

Отец — Жозе Телеш Жордан Монтейру, лейтенант португальских вооруженных сил на Гоа.

Мать — Мария Алвиш Кастру Монтейру, домохозяйка.

Жена — Джоан Раймунд, белошвейка.

Сын — Артур Раймунд.

Дочь и сын от первого брака Лора Монтейру, Томашиу Монтейру воспитываются матерью Делли, в девичестве Кинг, по второму мужу Почмак.

Сторонник ультраправых взглядов. Убежденный антикоммунист. Приверженец идей лузотропикализма.

В 1938-м наемным солдатом сражался на стороне франкистов в битве при Эбро.

В 1939-м вступил в «Голубую дивизию», принес клятву на верность идеалам фашизма.

В 1940 году был арестован в Барселоне по обвинению в убийстве гражданина Испании Торреса Родриго. Преступление доказано. Об убийстве сообщила проститутка Кармен Саррита. Нож, найденный в комнате Монтейру с его отпечатками, соответствовал орудию убийства. По договоренности между Португалией и Испанией об обмене преступниками экстрадирован в Португалию. В ходе расследования пошел на сделку со следствием и подписал соглашение о тайном сотрудничестве с ПИДЕ.

Использовался в ходе операции «Ветер» по выявлению ненадежных элементов в ближнем окружении премьер-министра. Задания выполнял без замечаний. После внебрачной беременности одной из вверенных ему для проверки сотрудниц аппарата премьера был переброшен в Великобританию.

Задание по устранению «объекта Колокол» на территории Великобритании выполнил аккуратно и точно в срок. Объект был обнаружен мертвым в саду арендованного дома в Брайтоне. Прибывший полицейский наряд установил, что смерть наступила в результате непроизвольного удушения вследствие падения гамака, веревки которого передавили горло пострадавшего, что привело к смертельному исходу. Никаких подозрений в насильственном характере смерти высказано не было.

В дальнейшем Монтейру в качестве агента не использовался.

После ареста в 1952 году в Лондоне по обвинению в ограблении и последовавшего тюремного заключения был освобожден из-под стражи, предположительно пошел на сделку с британской полицией. Проживал в Великобритании по поддельным документам, предположительно предоставленным Скотланд-Ярдом. Участвовал в множественных налетах и ограблениях в составе организованной банды. Во время налета на ювелирную лавку в Челси на глазах нескольких свидетелей совершил убийство сторожа.

Успел уйти от полиции, бежал в Португальскую Индию. На Гоа по своим настоящим документам устроился на работу в полицию.

По сообщениям источников, проявляет себя как неоправданно жестокий полицейский, применяющий по отношению к задержанным недозволенные методы допроса и пытки. Каждый подозреваемый, допрашиваемый Монейрой, к утру сознается в преступлении, даже если его не совершал.

Сержант колониальной полиции Монтейру многократно применял и применяет недозволенные методы при допросах задержанных. Удушение, избиение с применением кастетов, дубинок и других средств, использование электрических приборов для пытки током, подвешивание на крюке к потолку, растяжка (подозреваемого ставят с широко раздвинутыми ногами, заставляя опускаться все ниже до разрывов в паху) входят в обычный набор средств дознания сержанта Монтейру. В ряде случаев им применяются пытки с использованием шланга, который вставляется в задний проход подозреваемого, и через него под давлением подается холодная вода или вводится колючая проволока, которая после удаления шланга остается внутри.

Неоднократно используемые сержантом Монтейру пытки приводили к смерти подозреваемых, после чего дела закрывали, а через какое-то время находили настоящих преступников. После обращения в суд родственников одного из убитых Монтейру сумел выставить виновным своего подчиненного, который был осужден на длительный срок, а через некоторое время Монтейру жестоко избил подавшего на него в суд гражданина, проломив череп. Пострадавший находится в коме.

Сержант Монтейру многократно делал фотографии пыток с применением физического и сексуального унижения подозреваемых и угрожал разослать фото родственникам и знакомым задержанного.

Подавляющее большинство пыток применяется по отношению к гражданам местного происхождения, коренным гоанцам, что совпадает с открыто высказываемыми сержантом Монтейру откровенно расистскими взглядами. Но присутствуют и эпизоды применения недозволенных методов по отношению к этническим португальцам, в частности к Мигелу Оливейре.

Около 18 часов в дверь позвонил мужчина в полицейской форме и попросил проехать с ним в отдел. Ранее я давал показания полиции по уголовному делу, возбужденному еще в марте, поэтому просьба меня не удивила.

Полицейский привез меня на своей машине в управление, провел в кабинет, где находились еще несколько сотрудников, и предъявил мне обвинения в избиении до смерти Раби Риану. На что я ответил, что в глаза не видел избитого. Один из них закричал на меня, чтобы я лучше вспоминал. Я возмутился, сказал что-то вроде — что вы себе позволяете, вы же полицейские! И после этой фразы началось… Меня скрутили, заковали в наручники, усадили на стул и принялись бить руками и ногами. Били сильно, больно, по голове, пояснице… Рот и ноздри заклеили изолентой, которую время от времени отдирали, чтобы я мог вдохнуть.

Перед тем как заклеивать рот или нос очередной раз, меня сначала били в солнечное сплетение, заставляя глубоко выдохнуть, чтобы я дольше продержался. Все, что я мог, — кричать как резаный, когда отклеивали рот.

Примерно через полтора часа экзекуции в кабинет вошел тот полицейский, который обвинял меня в избиении какого-то Раби, спросил, признался ли наконец. Услышав, что признание еще не выбито, начал бить меня прицельно в голову. Он распорядился заткнуть мне рот тряпкой: «Чтобы я воплей его больше не слышал!» В этот момент я узнал в этом полицейском Казимиру Монтейру, с которым был знаком в детстве.

Один из подчиненных Монтейру поднял с пола грязную половую тряпку и стал засовывать ее мне в рот. Монтейру ударил меня сзади по ногам так, что мои колени подкосились, сел на меня сверху и ногами сжимал ребра так, что я понимал, что они сломаны. Во время этих издевательств Монтейру повторял, что это мне за его собственные ребра.

Голова гудела от полученных ударов, и я уже мало что понимал. В кабинет привели еще какого-то человека, ему диктовали, что нужно написать, дали мне какую-то бумагу на подпись, я механически подписал и попросился к окну глотнуть воздуха. Из окна увидел свою жену во дворе и закричал из последних сил.

После обращения к врачу у Мигела Оливейры констатировали контузию, черепно-мозговую травму, переломы ребер, ушиб почек и другие травмы.

Сержант Монтейру арестован 18 апреля 1958 года по многочисленным обвинениям в коррупции, злоупотреблениях властью и особой жестокости во время допросов подозреваемых.

Все свидетельства и факты преступлений зафиксированы в уголовном деле. Свидетели обвинения многократно сравнивают его с дьяволом.

По совокупности преступлений должен быть приговорен к 25 годам заключения.

Сам задержанный, сержант колониальной полиции Монтейру, своей вины не признает. Утверждает, что поступает строго по убеждениям салазаризма и в традициях лузотропикализма.

Я, сержант колониальной полиции Казимиру Эмериту Роза Телеш Жордан Монтейру, заявляю, что действовал и действую строго в интересах власти и правительства премьер-министра Антониу Салазара. Как полицейский, являюсь представителем власти в колонии. Не всегда соблюдаю права подозреваемых, но всегда действую строго в интересах властей.

Да, я применял недозволенные законодательством методы, но исключительно на благо государства. Невозможно в каждом случае все оформить по закону и получить санкцию прокурора при задержаниях и обысках. Это только в кино едут на задержание с мигалками и кричат: «Откройте, полиция!», что полная хрень, нельзя давать преступникам время приготовиться к вооруженному отпору. К заподозренным в антигосударственной деятельности, к ранее судимым, к наркоманам, пьяницам, оппозиционерам и тому подобной мрази нужно относиться соответственно и выбивать из них признания всеми доступными способами.

Моя задача — получить признание. Когда подозреваемый упирается, мы наносим предупредительные удары по почкам, конечностям, в пах, по ребрам, в солнечное сплетение. Голыми руками бить утомительно, лишняя трата сил, которые нужны для последующих допросов. По голове и по лицу мало толку бить — по лицу задержанных бьют только неопытные сосунки. Даже от поверхностных ударов остаются заметные следы, и если придется отпустить задержанного до того, как следы сойдут, он может зафиксировать побои.

Моя жестокость оправдана. Тем, кто верит в презумпцию невиновности, не место в полиции. Инакомыслящие, все эти оппозиционеры, враги «Нового государства» — скопище жестоких и опасных тварей. Рядом с ними я испытываю ужас и отвращение, как любой достойный гражданин нашей страны. Чтобы преодолеть этот ужас, я должен внушить ответный ужас подозреваемым.

Всем понятно, что добиваться признательных показаний можно только при соблюдении всем понятных, но нигде не записанных правил. Их я всегда соблюдаю. Никогда не прошу санкции у руководства, не вмешиваю вышестоящее начальство — сразу приношу готовый результат, а если результат есть, кому какое дело, как он получен.

Жестокость методов дознания соответствует тяжести расследуемых преступлений и оправдывается полученными результатами. Причиняемая мною физическая боль и моральные мучения — лишь один из инструментов воздействия на подозреваемых в интересах «Нового государства». Моя репутация как садиста-зверюги среди всех этих оппозиционеров и бандитов помогает развязывать им языки. Еще до начала допроса они знают — у Монтейру молчать нельзя, он же, сучара, запросто заколотит до смерти! Поэтому у меня и не молчат!

Получаю ли я удовольствие во время допросов с пристрастием? Нет, это моя работа, пока бью, думаю об ужине или о футболе. Только если подозреваемый идет в отказ, долго сопротивляется, тогда появляется спортивный интерес — на какой минуте его сломаю.

Самое говенное, если во время допроса подозреваемый окочурится, тогда сразу козел отпущения нужен. Начальство только победы себе приписывает — и ручки не замарали, и повышение получили. А как жмурик в камере, то начальство сразу в отказ идет, на тебя все вешает, без учета былых заслуг, типа, они там не знали, что сержант окурки о подозреваемого тушил, головой об угол сейфа его шарашил и ножку стула в жопу засовывал.

Некоторые идиоты потом в суде изобличать систему пытались, что они жертвы этой системы. Ничего подобного делать не собираюсь. Я служу своему государству. Я — винтик в огромном государственном механизме, но винтик, который работает без сбоев. Пока государственный механизм функционирует, и я, его составная часть, должен исправно осуществлять свои функции, которые мое государство одобряет.

В технологии пыток ничего нового я не придумал, старое и проверенное хорошо работает и дает результат.

Парашют — подозреваемого поднимают за руки и ноги и плашмя кидают на пол. Следов на теле нет, а ощущения, что душу из него вынули.

Слоник — допрашиваемому надевают на голову противогаз и зажимают трубку, у того глаза лезут на лоб, когда до полного отруба остается всего ничего, отпускают трубку, дают отдышаться — и по новой… Недостаток: кто сердцем слаб — может задохнуться, трудно контролировать время.

Попугай — сковывают руки наручниками, просовывают голову между колен и сковывают ноги наручниками, образовавшееся таким образом своеобразное «колесо» вешают на палку, положенную на два стола или стула, и начинают крутить и бить.

Просто побои, без затей. В пах, по почкам, в солнечное сплетение, под ребро, по суставам, по пяткам… Пятки — идеальное место для ударов, на них не остается следов, но они очень чувствительны, там, типа, нервные окончания. После ударов по пяткам языки развязываются за милую душу.

К старикам, женщинам, малолеткам, ослабленным применяются методы попроще. Зажать между двух пальцев карандаш и крепко стиснуть или шарахнуть по голове толстой книжкой. Внешне — никаких следов, но действует практически безотказно.

С женщинами работаем реже, но и на них свои методы есть. В объемный бюст толстой книжкой можно со всей силы влепить и большие и маленькие сиськи прижигать окурком или сжимать соски пассатижами.

Рекомендуется привлечь Монтейру Казимиру к сотрудничеству с ПИДЕ в качестве секретного агента и использовать для физического уничтожения противников.

Откладывает тайное донесение в сторону.

— Все работаете! — бурчит Мария, вытирая пыль со стопок документов на рабочем столе. Объяснить Марии, что не надо убирать в кабинете, пока он работает, не получается. У его постоянной домоправительницы свой собственный график.

— Чай давно остыл. Хоть бы на один день отложили эти бумаги. Раньше хоть в оперу ходили. А теперь только дела, дела…

— Все тебе не так. Когда ходил в оперу, ты бурчала, что девушек много рядом, что все девушки не те…

Мария всегда такая. Все тридцать лет, что ведет его дом, — от приходящей кухарки до домоправительницы. Строгая блуза. Волосы, стянутые в пучок и обернутые то ли платком, то шарфом, подколотым невидимками. Нарисованные жирным черным карандашом брови — в заказе канцелярских товаров для премьер-министра всегда значится черный карандаш 6В максимальной жирности, его Мария для своих бровей заказывает. Мощная грудь…

Когда она впервые пришла в его профессорскую квартиру в Коимбре по рекомендации жены коллеги, профессора экономики, сколько лет ей было? Что-то около тридцати?

— И что, не права я, что ль?! Никогда не умели бабий пол выбирать. Одна, прости господи, шалава, понесла неизвестно от кого. Другая с преступником связалась, с коммунистом — где нашла его только!

Всегда хотел узнать, что у Марии там, где у других женщин бюстгальтер. То, что под ее блузами, на женское белье, каким он сам это белье помнит, не похоже. Скорее на бронежилет. Но ему, всесильному премьеру, и в голову не придет задать такой вопрос своей прислуге.

— Ладно тебе, завела любимую шарманку. Ты мне лучше вот что скажи…

Вечная домоправительница, неграмотная крестьянка, прожившая рядом с ним всю жизнь, для него всегда глас народа.

— Скажи, если кто-то совершает неправедные деяния ради большого и правого дела, что с таким человеком прикажешь делать?

— Ради правого дела, так не нам судить. Господь рассудит.

— Даже если этот человек убивает?

— Если убивает тех, кто против вас, Бог простит. Отошли б вы от стола! Мне пылюку на ваших доку́ментах стереть нужно. Чаю покуда попейте.

— Да не хочу я твой чай, Мария! Вечно он у тебя соломой пахнет.

— Будя так про мой чай говорить! Обсердюсь! Меня мама вчила чай заваривать. И вы столько лет пили, и на́ тебе — соломой!

— Хорошо-хорошо. Не пахнет. Но все равно унеси свой чай и дотирай быстрее. И штору опусти. Кто сегодня в охране?

— Роза Казаку.

— Когда уходить будешь, скажи, чтобы Кардозу впустили.

— Кардозу — это у которого перхоть на пинджаке?

В этом вся Мария Жезус. Для всех вокруг Кардозу — второй человек в тайной полиции, способный карать и миловать, ломать жизни и возвышать, а для Марии — перхоть на пиджаке.

Что-то около тридцати ей было, когда работать к нему пришла. Неужто его ревновала?! Чтобы ревновать, нужно на что-то надеяться. Неужто его вечная Мария в вечном платке, закрученном вокруг волос, и в броне вместо лифчика, Мария с ее бровями, нарисованными как ретушью на плохой фотографии в газете, Мария, которая просыпается в то время, когда он только собирается лечь спать, а засыпает засветло, — за всю жизнь он так и не встретил второго человека, который бы ложился спать так рано, как она, Мария с тремя классами образования, едва законченными в приходской школе только для получения паспорта, чтобы ездить к брату в Мозамбик, неужели эта Мария рассчитывала на его постель?! Его — профессора. Его — премьера-министра. Его — диктатора.

Тридцать лет в его доме, а он не знает о ней почти ничего. Родители отправляли помогать брату в Мозамбик. Потеряла ребенка, потом мужа…

— Мария. Ты никогда не рассказывала, а как ты потеряла ребенка?

— Какого ребенка?

— Ты когда нанималась на работу, сказала, что потеряла ребенка, следом умер муж…

— Вспомнила старушка, как девушкой была… Когда было…

— Мария!

— Убирать мне надо… Дался вам тот ребенок теперь… Мой то был ребенок. Девочка. Надо было на работу выходить. Дома с другими детьми оставила. Жена брата под мужа моего подбивала клинья. И дочку мою отравила.

— Что такое ты говоришь, Мария. Сознание у тебя к старости путается. Кто ребенка травить станет!

— Все так говорили — кто ребенка травить станет! Утром на работу ушла, девочка здоровая, румяная. Пришла — без сил лежит, ни кровиночки. Уморила ее злодейка! На семью всю порчу навела. Девочка три дня пролежала и Богу душу отдала. Муж на другое лето утонул в реке, в которой и захлебнуться трудно. Брат, тот от малярии в Мозамбике помер… Что вдруг вам это все сдалось?

Зашторила окна. Ушла. Сверху донеслись звуки старого проигрывателя, единственного, который за все годы научилась включать Мария.

Прежде по большим праздникам на Рождество и именины в день святой Марии Магдалины, приняв в подарок новый шифоновый платок из тех, что потом будет закалывать с волосами в пучок на голову, в качестве высшего поощрения просила включить ей пластинку с фаду из ее фрегезии Санта-Эуфемия округа Коимбра. Заунывные песни родной стороны — единственная музыка, которую его домоправительница признает. Со временем проигрыватель переехал в ее комнату наверху, Мария сама научилась трем простым действиям — пластинку поставить, лапку с иголкой опустить, кнопку «вкл.» нажать, и слушает теперь свои любимые фаду перед сном, когда он сам только начинает работать.

А у Кардозу и правда перхоть на пиджаке. Наблюдательная она, Мария Жезус. Глаз — алмаз. Вся как народ — консервативная, здравомыслящая, знающая свое место. И преданная начальству.

— Ты же Марию явно проверял, и не один раз, — спрашивает диктатор вошедшего после Марии замглавы спецслужбы и рукой останавливает попытки того возразить. — И не пытайся лукавить! Не мог не проверять!

— До меня еще проверяли. Добавить за эти годы нечего.

— Кто же отравил ее ребенка? Действительно жена брата?

— Ребенка? Не было у нее никакого ребенка… По всем отчетам не было.

— Как это не было?!

— И замужем она никогда не была. Так сказать, девица. В Коимбре при приеме на работу приврала.

— Зачем?

— Не могу знать. Может, думала, что к вдове, потерявшей ребенка, больше доверия, чем к перезрелой девице. Ребенок был у ее старшей сестры. Девочка. Люсия. Мария ее нянькой была. Этот ребенок действительно умер. И муж сестры потом утонул.

Как ступни зудят. Сил нет. Надо было попросить Марию сделать ванночку для ног.

— Что у тебя?

— Вынуждены были применить план В.

— Все так плохо?

— По данным всех наших источников, если выборы президента пройдут завтра, Умберту Делгаду опережает Америку Томаша процентов на пятнадцать-семнадцать.

— Делгаду… Когда я его просмотрел? Был же святее папы римского, правее правого. Клялся в верности. Ненавидел коммунистов… И на́ тебе! «Я его уволю!»

Диктатор цитирует недавнее интервью главного нынешнего оппозиционера Умберту Делгаду, который так ответил на вопрос о будущем самого Салазара в случае его победы на президентских выборах.

— «Уволю»! Власть учуял…

— На вчерашнем митинге в Эворе Делгаду заявил об альянсе с компартией. Но мы работаем. Алвиш уже…

— Коммунист? Что с ним?

— Он больше не с нами. Покинул этот мир. Вышел…

— Без подробностей! А Куньял?

— Алваро Куньял, как вы знаете, в тюрьме Пениши. Оттуда убежать невозможно.

— Но ты контроль все же усиль!

Как чешутся ступни.

— Что еще по Делгаду?

— По совокупности обстоятельств предлагается перейти к плану С.

Кардозу протягивает папку с грифом «Совершенно секретно».

«…аннигилировать оппозиционного кандидата, вне зависимости от того, какие средства придется применить».

— …и устроить революцию! Вы в своем уме?

Салазар приподнимает левую бровь, что само по себе уже внушает всем окружающим священный трепет. Диктатор никогда не кричит, но и одной поднятой вверх брови достаточно.

— Думать головой надо! А не только следить и сажать. Что еще не отработанного по варианту В?

— Работа на выборах. Подконтрольные избирательные комиссии, особенно на севере.

— Вот и работайте по плану В. Океан возможностей! Какие-то пятнадцать процентов.

— Так точно!

Кивок головы Кардозу в сторону другой папки, лежащей на столе премьера, в свете заходящего солнца хорошо видно, как перхоть с его головы снова сыплется на его серый пиджак.

— Что прикажете делать с Монтейру? Его перевезли в Лиссабон. Дальше или в Пениши лет на пятнадцать, жаль, Таррафал закрыли! Или…

— Или! — обрывает диктатор. — Такие люди в самый нужный момент пригодятся! Позаботься.

— Есть позаботиться!

И уже вслед уходящему Кардозу задает вопрос:

— Так у самой Марии кто-то был?

— Никогда и никого… Сколько искали ее связи, ничего не нашли. Так и осталась, так сказать, в девицах.

В девицах?! То-то Мария по молодости девушек вокруг него разгоняла. Все не те, все не так…

Что она там сегодня бурчала? Кто из его сотрудниц «понес», а кто с коммунистом связался? Что-то память уже отказывать стала. Быстро девушки вокруг него менялись. Слишком быстро. То ли охрана слишком старалась, то ли Мария.

Одну хорошо помнит, как же ее звали?.. На «Аиду» в оперу с ним ходила. У нее еще в тот день день рождения оказался. Подарил ей кольцо со своего пальца. Которое ему самому в Мадриде Франко подарил, какое-то старинное кольцо еще от Габсбургов.

Повезло той девице. Сидела тогда в ложе вся перепуганная. А страх всегда возбуждает… Возбуждал…

Вспомнить бы, как звали… И у Марии не спросишь. Не скажет. Не любила ее Мария. Всех не любила, а эту особенно. Как же звали… Каталина?

Прихожу в себя оттого, что кто-то протирает мне глаза, которые я никак не могу открыть.

Приоткрываю с трудом, но никого не вижу. Темнота сплошная.

— Кто здесь?

Никто не отвечает.

Стоит только прикрыть глаза, как их снова протирают чем-то влажным. Открываю глаза — никого. Все так же темно, и никого. И так несколько раз. Пока не нащупываю около головы что-то пушистое и теплое.

Маркус! Черный кот, которого не видно в этой темноте, приводит меня в чувство, лижет лицо и прикрытые веки.

Черный кот с белыми подушечками лапок.

Всего лишь кот? И ничего страшного? Всего лишь кот упал на мою голову? Сидел на трубе под потолком и решил меня проверить на стойкость, а со стойкостью незадача вышла и я упала?

И никаких неопознанных светлых пятен в темноте подвала — всего лишь белые лапки черного кота Маркуса? Белые лапки черного кота в черноте подвала?

И никакого удара по голове таинственного злоумышленника? Но кот все же не такой тяжелый и, как бы это точнее определить, пружинистый. Так сильно ударить по моей голове не мог…

Кот мяучит. Громко, почти истошно.

Что не так, приятель? Или ты так на помощь зовешь?

Испугался, парень, что я теперь третий труп? Но я все же пока в категории «не труп», на мой случай «другую полицию» вызывать надо.

Кот вопит! Успокаивать его, чтобы не орал, вдруг злоумышленник услышит? Или напротив, пусть громче орет, зовет на помощь?

Кот отбегает от меня. Предатель!

Надо встать. Но голова кружится хуже, чем на американских горках, когда сыновья уговорили меня с ними на аттракционы в Диснейленде пойти — чтоб я еще хоть раз… Это с дочкой еще легко все эти горки переносила, сама на самые крутые ее тянула, а с парнями уже никак, дальше отец с ними катался, у него с вестибуляркой все в порядке.

Встать не получается. Кошачий крик все ближе, и звуки чьих-то шагов ближе.

На всякий случай прикрываю глаза.

— Мама! Как ты здесь очутилась? Мы тебя обыскались.

Дочка вместе с Мануэлой пришли на крики кота Маркуса.

— Упала!

— Сама? — Дочка уже что-то подозревает.

— Разве что кот на голову свалился. Или не кот…

— Только этого не хватало! Одна! В темном подвале! И без телефона.

— Ваш телефон в моей комнате остался! Мы вам звонили-звонили, а он там. И не знали, где вас и искать, уже весь комплекс обошли! — лопочет на своем португальском английском Мануэла. — Осторожнее надо! Разве можно одной в бэйсмент спускаться, когда у нас такое творится!

— И доска какая-то рядом с тобой валяется, — находит дочка. — Может, доской тебя ударили?

Сколько, интересно, я в такой отключке пролежала — минуту, десять, час?

А коту Маркусу нужно вкусностей за мое спасение принести.

Пока поднимаемся наверх, Мануэла рассказывает, что старичка «Мистера Бина» Тиензу увезли в больницу. Голландку и госпитализировать не пришлось, отделалась ушибами, хоть ее муж и всячески настаивал, чтобы проверили, нет ли внутренних повреждений, но местная скорая забирать ее не стала, сказали, чтобы те сами в больницу ехали, но полицейские из «Барракуды» их не выпустили, ограничение на передвижения с них же не сняли.

— А сеньор Тиензу даже пришел в сознание, но бормотал что-то нечленораздельное.

— Еще бы! Такие пируэты в его-то возрасте!

— И опросить его полицейские не смогли. Врачи велели все следственные действия отложить до вечера, пока его в чувство не приведут.

— А профессор? Нашли Профессора Жозе?

— Так и не нашли, — разводит руками Мануэла, а дочка усмехается.

— Где уж им найти! Полицию и скорую впустили, и ворота нараспашку — закрыть они, видите ли, забыли! — говорит по-русски дочка, чтобы не обидеть консьержку. — Когда заметила, что около бассейна что-то творится, пошла вниз и, спускаясь по лестнице, заметила, что ворота открыты.

— И как долго ворота были открыты? — спрашиваю уже по-английски.

Мануэла пожимает плечами.

— Как долго скорая и полиция здесь пробыли?

— Минут пятнадцать уж точно!

— И все это время ворота были открыты?

За это время не то что беглый профессор, а все принудительно запертые в «Барракуде» постояльцы могли испариться.

— А записи смотрели?

— Не успели. Кот Маркус прибежал и начал орать, звать на помощь.

Спасибо, кот! Сама бы я не поднялась. Голова все еще кружится. Мануэла и дочка с двух сторон поддерживают.

Снова заходим в комнату консьержки, перематываем запись камеры около главного въезда. Видно, как серый «Форд» срывается с места, на большой скорости проскакивает распахнутые ворота и исчезает за поворотом. Кто за рулем, на записи не видно.

Кто уехал? Ограничения на передвижение введены для всех, кто находился в «Барракуде» в момент преступления. Первого преступления. А уж если и второго сегодняшнего, то и подавно.

Но кто-то выехал за ворота. Значит, сбежал. Нужно пересмотреть запись камеры центрального холла за то время, пока я была внизу.

Перематываем. Еще чуть! Да, отсюда!

Видно, как я выхожу из этой комнаты и иду к левой лестнице, ведущей в подвал. И буквально через минуту с правой лестницы из подвала появляется Профессор Жозе. Значит, правильно я догадалась, искать его нужно было в подвале. Но…

За минуту разницы между моим спуском вниз по левой лестнице и тем, как он вышел из правой, я все нижнее помещение обойти не могла и получить от профессора по голове не успела бы. Он вышел до того, как меня ударили. Значит, ударил меня не он. Или все же кот задел прислоненную к стене доску?

Проматываем запись дальше. Вот Профессор Жозе идет от правой лестницы к лифту своего блока, но, не дойдя, возвращается, подходит к панорамному окну и… быстро идет к выходу из здания.

— Заметил, что ворота открыты!

Профессор Жозе не готовился к побегу, в руках ничего нет, и вдруг увидел открытые ворота. А милые полицейские «Общей полиции», которую положено вызывать «не на труп», профукали, все дружно подались к «не трупу», а ворота оставили открытыми. И вот результат. Главный подозреваемый исчез. И где они теперь его искать будут?!

— Полицейские номера его машины знают? В розыск объявили? — вслух задаюсь я вопросами, но, похоже, в пустоту. Мануэла разводит руками, а дочка, убедившись, что я цела, уже исчезла из комнаты консьержки и вернулась к своим делам.

— Надо полиции номер и марку машины профессора сообщить! — настаиваю я. — Они же эту запись не видели.

Мануэла уходит, чтобы сообщить, но что-то мне подсказывает, что при оперативности здешней полиции в розыск машина профессора объявлена будет не скоро. Следовательно, не скоро найдут подозреваемого, установят его вину и нас всех выпустят из заточения.

Возвращаюсь в свои апартаменты, где дочка продолжает ругаться с кем-то в зуме — у нее свои страсти. Сажусь к ноутбуку с незаконченной заявкой на сценарий, но… Вспоминаю — Профессор Жозе зонтиком записывал что-то на влажном от полива песке около апельсиновой аллеи. Что он там писал?

Спускаюсь вниз — раскаленное полуденное солнце, похоже, светило именно в эту сторону. Песок высох, следы записанного не видны. Обидно. Вдруг вся секретная информация в этом высохшем от раскаленного солнца песке?

Снова возвращаюсь к компьютеру. Дочь закончила свои онлайн-препирательства, настроение у нее явно не лучшее, сейчас не стоит расспрашивать, что за неприятности, не расскажет, только еще больше закроется. Чтобы отвлечь, рассказываю про исчезнувшие записи на песке.

Дочка слушает невнимательно, явно в своих мыслях. Невпопад отвечает:

— Распылитель попробуй.

— Так я гладить не собиралась.

— На высохший песок распылителем побрызгать. Струей воды все собьешь, а распылителем нет.

— Профессор записал и потом ногой затер.

— Если следы от зонта были глубокие, он затер только верхний слой, который и успел просохнуть, он от воды осядет, и более глубокие следы проступят.

Ей и самой интересно, получится ли. В шкафу рядом с утюгом и гладильной доской находим распылитель, наливаем воду, спускаемся вниз.

Осторожно, чтобы не сбить слой подсохшего песка, опрыскиваем то место, где зонтом чертил Профессор Жозе. Вода попадает на сухой песок, впитывается, песок становится темным и влажным и проседает… открывая какие-то знаки. Еще и еще немного. Проступают цифры.

37’00’23 (или это 8?) / 8’56’…

И дальше не проступает, глубже стерто, очевидно, Профессор Жозе стирал справа налево и в этом месте нажим ноги был сильнее.

Из главного входа выходит британский адмирал Кинг, странно на нас косится. Отвернется от нас и поворачивается вновь, не может понять, чем это мы заняты. Вышедшая следом за ним Мануэла что-то быстро говорит по-португальски, спохватывается, переходит на свой английский, вместе с адмиралом приближаясь к нам.

По мере их приближения разбираю имя «Жозе» — явно консьержка рассказывает о сбежавшем профессоре и ведет своего собеседника дальше к воротам. Но тот на мгновение останавливается около нас с дочкой, гадающих, что за набор цифр это может быть.

— Широта и долгота, — говорит адмирал Кинг как нечто само собой разумеющееся. — Только часть записи затерта.

И продолжает свое следование дальше по апельсиновой аллее.

— Точно, мам! Как сами не догадались? Геолокация, — кивает головой дочь и фотографирует проступившую на промокшем песке надпись. И я фотографирую, нужно поискать по картам, где все это.

Мануэла, отставшая от адмирала, взволнована.

— Как это неожиданно! Профессор Жозе Кампуш преступник! А с виду такой приятный человек.

Еще Мануэле кажется, что она видела движение на балконе пентхауса, где быть никого не должно.

Конечно же русский oligarkh тайно пробрался в свой пустующий пентхаус! Какое же убийство на краю континента без русского следа! Разумеется, олигарх из России специально тайно прилетел, чтобы сбросить с крыши прямо рядом со своим пентхаусом тихого португальского пенсионера!

Это примерный смысл скоропалительной тирады, которую выдает моя дочь на смеси русского и хорошего английского, который не успевает понять Мануэла. Но последнюю фразу она, кажется, разобрала.

— Не такой уж он тихий пенсионер! — многозначительно произносит консьержка. — Он из ПИДЕ…

— Гэбэшник то есть, — переводит португальские смыслы на наши понятия дочь.

— Откуда вы знаете, что пострадавший старичок из спецслужб? — уточняю я. — Обычно свою причастность работники спецслужб во всем мире не афишируют.

— Он моего мужа когда-то вербовал, — вздыхает Мануэла. — В те времена у нас всех вербовали. — И спохватывается: — Меня — нет!

Завербовал ли пострадавший старичок Тиензу ее мужа, не уточняет, но вздыхает, будто решается, сказать или нет.

— И потом… — Еще раз вздыхает. — И потом, здесь много отставников ПИДЕ живет.

В ответ на наши с дочкой удивленные взгляды поясняет:

— Строительство частного жилья в прибрежной океанской зоне запрещено. Чтобы разрешили «Барракуду» из отеля, под видом которого она строилась, в жилой комплекс превратить, серьезная протекция сверху была нужна. Хозяин нашел «крышу» в спецслужбах и потом часть апартаментов за бесценок отдал «куда надо», а там нужным людям раздали, в том числе и ветеранам, «за былые заслуги».

На вопрос дочери, кто же еще из наших милых соседей здесь заслуженный ветеран местных спецслужб, Мануэла пожимает плечами:

— Да кто угодно может им оказаться! Во времена Салазара, сами знаете…

Про времена Салазара мы не знаем, но генетической памятью собственных предков догадываемся.

Но приятно признать, что чутье автора детективов меня не подвело — сразу мысленно прозвала упавшего старичка «постаревшим спецагентом на отдыхе», который и хотел бы казаться Джеймсом Бондом, но больше чем на постаревшего «Мистера Бина» не тянет.

Хотя странно. Если он действительно ветеран спецслужб и если до пенсии был важным сотрудникам — иначе его былые заслуги элитными апартаментами на океанском побережье не отметили бы, — то такие ассоциации при взгляде на него у меня не должны были возникнуть. Реальные спецагенты на спецагентов в обычной жизни абсолютно не похожи, чаще всего это достаточно безликие люди. Остается только списать это на мою профессиональную проницательность. И понять, как спецслужбы связаны с этим делом. С двумя делами.

Общий лаундж наверху. Слепая зона. Камера момент падения ветерана спецслужб не видит, а кто-то точно знает, что именно эту точку не видит камера. Рядом ни души. Только закрытый пентхаус русского oligarkh. В котором консьержка именно теперь заметила странное шевеление — дочка права, какое же преступление в Европе теперь без русского следа.

Прошу Мануэлу на всякий случай узнать фамилию владельца пентхауса, хотя сомневаюсь, что фамилия что-то мне скажет. Сейчас начнутся всяческие Ltd., офшоры и прочая хрень, в одних названиях утонешь.

Странно записывать координаты, когда есть навигаторы? Или навигатором в своем телефоне профессор пользоваться не хотел? Слежки за телефоном боялся? А как тогда собирался по координатам добраться без навигатора? Хотя раньше, в донавигаторную эру как-то же по координатам добирались. Или он намеревался использовать навигатор в машине. Но должен же был знать, что за его автомобилем будет слежка. Собирался пересесть? И уже тогда в навигатор машины вбить координаты? И куда это профессору так нужно попасть?

Заняться изучением координат, подходящих под проступившие на песке цифры, мешает телефонный звонок.

Проводящий расследование сеньор Комиссариу — полицейский комиссар — рад сообщить, что ограничения на передвижение с меня сняты и в отличие от остальных жильцов я могу выходить за пределы «Барракуды», но не должна покидать провинцию, в любой момент могу понадобиться для дачи показаний. Приносит извинение за своих сотрудников, которые повелись на общие слова и сплетни, не проверили информацию и ложно заподозрили меня в возможной связи с убийством.

И на том спасибо!

— А что Профессор Жозе Кампуш? Задержали?

— Пока не нашли. Его «Форд» замечен на парковке возле торгового центра, дальше отследить его пока не удалось, как в воду канул. Если вам что-то известно о местонахождении… — и дальше прочая положенная по протоколу байда.

В воду канул… В воду — вода… распылитель… координаты.

Из всего потока относительно понятной информации выделяю главное — если ограничение на передвижение с меня снято, то я могу выехать за ворота. И лучше сделать это побыстрее, пока полицейские не передумали. Но…

Успеваю спросить сеньора Комиссариу, почему вдруг меня признали непричастной к убийству, ну, раз ограничения сняли.

— Документально подтверждено, что на момент убийства бывшая герлфренд вашего мужа Мария-Луиза Торр португальскую границу не пересекала.

Как не пересекала?! Как можно быть задушенной и утонуть в бассейне в португальской Алгарве, при этом не пересекая границу?

Надо уточнить. И сказать про координаты, начертанные профессором на песке. Но сеньор Комиссариу уже отключился. У него так много дел, так много дел.

Возвращаюсь к координатам, записанным главным ныне подозреваемым Профессором Жозе на песке. Где находится локация, координаты которой он записал? Похоже, это где-то рядом. Если предположить, что стершаяся часть широты и долготы указывает точку не в океане, а на побережье, то самое логичное — представить, что это где-то на мысе Сагреш.

— Раз тебя оправдали и мы до всего этого трэша собирались на мыс проехаться, — через мое плечо заглядывает в карту дочка, — почему бы не сейчас! Там новый арт-объект со звуковой инсталляцией недавно открыли, Voz do Mar — «Голос моря». Хотя точнее было бы назвать «Голос океана».

— Океан разговаривает? — не понимаю я.

— Звук океана через геологические разломы выходит на поверхность, и прямо на этом месте построили лабиринт.

Действительно, почему бы не поехать. Там и Навигацкая школа рядом, в которой Магеллан учился, вернее, что от школы Инфанта Энрике осталось. И маяк, и форт. Последний раз я лет пять назад там была, когда про Магеллана писала, и самое время дочке эту красоту показать.

Мы отправляемся изучать достопримечательности, собирать материал для будущей книги… А что по пути торговый центр, около которого нашли пустую машину Профессора Жозе, главного подозреваемого в убийстве и покушении на убийство, об этом умолчим.

— А отпустили тебя почему? — интересуется дочка. — Нашли убийцу?

— Убийцу? Вроде бы нет. Но, раз отпустили, едем, пока они не передумали.

Уехать вместе не получается. Пока возвращаюсь в апартаменты за ключами от машины, дочка уже идет навстречу.

— Не поеду, мам! По работе просто жесть… — не договаривает и машет рукой дочь и, взвинченная, почти кричит на кого-то по телефону.

Что ж, все было бы слишком прекрасно — дочь забирает меня из полицейского участка, беспокоится и ищет в подвале, помогает расшифровать записи на песке, да еще и едет со мной на Сагреш! Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Ничего-ничего! Ничего плохого не случилось. Поеду сама. На обратном пути заеду в супермаркет, куплю все нужное, чтобы сделать шоколадные брауни, которые она так любила в детстве.

— Работай. Люблю тебя!

— А ты еще раз куда-нибудь не угоди!

«Люблю» не добавляет. А чего я хотела…

Канадка по адресу на обрывке газеты находит дом и квартиру Олега.

Двое в серых пальто ведут ее до дверей подъезда в доме Олега. Один остается наблюдать, другой из телефона-автомата на углу звонит, докладывает тому самому Гэбэшнику, который отпустил Таню и Олега после рок-концерта.

— Объект зашел в подъезд, где проживает лейтенант Лаврентьев. Наблюдаем за входной дверью и за окнами. Есть продолжать наблюдение. Есть зайти в подъезд.

— Хорошо, что вернулась, Тань. Сам не понимаю, что на меня нашло…

Олег открывает дверь. На пороге Канадка. В распахнутой дубленке, под которой умопомрачительное мини и глубокий вырез на блузке. Бурно что-то объясняет ему по-английски.

— Ну чего тебе от меня надо?!

Канадка лопочет: «Presents, Pasport».

И вся она такая шумная, вопли на всю лестничную клетку доносятся до мужчин в серых пальто, стоящих внизу. Олег пытается ее осторожно вытолкать — как бы кто не увидел, но Канадка не выталкивается. Грудь вперед и опять что-то лопочет.

— Тише! Соседей разбудишь!

Затаскивает ее внутрь квартиры, чтобы только не шумела на лестничной клетке. Закрывает дверь.

Один из двух в серых пальто кивает другому на входную дверь.

— Доложи. Я продолжу наблюдение.

Олег наконец соображает, что Канадка случайно отдала ему паспорт вместе с подарком. Находит подарочный пакет в бауле с хоккейной формой, протягивает ей.

— Вот он, твой паспорт, давай уходи!

И не думает уходить! Трещит на своем английском. Смотрит прямо в глаза, облизывая губы. Сняла дубленку…

Мужчина в сером пальто выходит из подъезда, доходит до телефона-автомата, набирает номер.

— Лейтенант Лаврентьев впустил гражданку Канады в свою квартиру.

Оглядывается на окна квартиры Олега. Свет в окне гас-нет.

— Свет погасили.

Канадка в восторге, что наедине с Лавром. Русский мужик — экзотик, она должна его трахнуть. Он мечтает ее поскорей вытолкать, но кроме страха в нем еще и интерес к существу такому свободному, такому не похожему на совковую серость. И запретный плод всегда сладок.

Гэбэшник звонит домой Татьяне:

— Татьяна Малинина? Вы сегодня перед матчем переводили разговор Олега Лаврентьева с гражданкой Канады?

— Переводила…

— Почему не сообщили? Вас же предупреждали!

— Так нечего было сообщать.

— Есть чего или нечего, нам решать. Ваше дело вовремя сообщить органам. О чем шел разговор?

— Ничего серьезного, просто поклонница.

Канадка моментально стягивает блузку, под которой не оказывается белья. Прижимается голой грудью к Олегу. Целует его в губы и быстро опускается на колени. Девушки, которых парень из уральского городка, проводящий почти всю жизнь на хоккейной площадке, знал до этого, никогда так не делали. Плюс мужской «голод», не утоленный часом раньше с Таней. Олег хочет отстраниться, но не может. Упираясь головой в стену, случайно щелкает выключателем. Свет в комнате гаснет.

— Ничего серьезного?! А вы знаете, что клубы НХЛ ведут охоту за советскими хоккеистами, надеясь переманить их большими деньгами?!

— Олега переманить?! Бред!

— Бред? А вы знаете, что эта самая поклонница, гражданка капиталистического государства, сейчас у него дома, наедине с ним?! И чем она его там заманивает, нам неизвестно…

Бурный секс в прихожей обрывается так же внезапно, как и начался. Оставляя липкий холодный осадок.

Олег застегивает штаны, неуклюже пытается натянуть на канадку блузку. Она не дается.

— Неправда! Все неправда! Это все гэбэ! Все неправда! — бормочет Таня, пока бежит от метро к дому Олега. Смотрит на темные окна в его квартире. Добегает до автомата на углу, не замечая две фигуры в серых пальто около подъезда. Достает из кармана мелочь. Пытается найти нужную монетку, но роняет все монеты в снег. Подбирает, какие может разглядеть в темноте. Находит двушку, бросает в автомат, набирает номер.

Канадка размахивает руками, громко доказывает, что он должен принять предложение «Монреаль Канадиенс», тогда она будет видеть его всегда… Олег не понимает. Хочет только одного — как можно быстрее вытолкать ее за дверь. Раздается телефонный звонок.

Таня в телефонной будке смотрит на темные окна. В трубке длинные гудки.

— Ему рано утром на тренировку. Он уже спит. А я идиотка.

Гудки.

— Тшш! Подожди ты, подожди, не ори. Нельзя, чтобы тебя услышали. Тише! — Смотрит на телефон, но не поднимает трубку. — Вот твой паспорт, билет. Уходи уже, пожалуйста! Уходи! Откуда ты только взялась?!

Еще гудки. Таня, глядя на темные окна, выдыхает. Кладет трубку, выходит из телефонной будки, делает шаг в сторону от дома. Но в окнах Олега неожиданно вспыхивает свет. Таня останавливается. В окне мелькают тени. Две. Таня ждет. Не может двинуться с места.

Через несколько минут из его подъезда выходит довольная Канадка…

— Оу! Хорошо, что я тебя встретила! Ты тоже рядом живешь? Скажи, русские мужчины все такие?! Почему ты молчишь?! Такой секс! Я в диком восторге! Секс невероятный! Но не разрешил у него ночевать! Почему? Можешь объяснить почему? Выгнал на улицу. — И восторженно: — Русский медведь! Даже такси не вызвал.

— Здесь тебе не Канада. Такси ночью вызвать невозможно.

— И что теперь?! — Канадка смотрит обратно в сторону дома Олега.

Таня подходит к проезжей части. Ловит машину.

— До «Интуриста» на Горького девушку довезете?

— Трояк.

Таня достает из кармана две бумажки по рублю и подобранные из сугроба монетки. Считает.

— Только два пятьдесят.

Водитель видит, что денег у нее больше нет, машет рукой: давай. Таня заталкивает в машину Канадку, продолжающую бурно делиться подробностями секса с Олегом.

— Пассажирку не потеряйте!

Канадка без устали лопочет:

— Скажи ему, он должен в НХЛ играть! «Монреаль» готов с ним заключить контракт. Это такой шанс! Это такие деньги! Шесть миллионов долларов! А он даже слушать не стал. Но я за ним еще прилечу! Медведь!

Машина отъезжает.

— Или потеряйте…

Один из двух серых в пальто садится в «Волгу» и отъезжает следом за такси. Второй остается около подъезда.

Таня поднимает руку, чтобы поймать машину для себя. Но в той же ладони всего два пятака и десять копеек.

Идет вдоль дороги. Останавливается.

Обернется?

Вернется?

Пойдет к Олегу, закричит, расплачется, простит?

Стоит. Плечи напряглись. Давно должна разрыдаться и не может. Не получается. Стоит. И опускается прямо в грязный сугроб.

— Гениально! Канадка — это просто гениально! — Режиссер Кирилл страшно доволен. — Такая отвязная сука! Но глоток свободы.

— Говорила же тебе, что хоккеисты в этой серии нужны. Вокруг чего еще в андроповское время могла случиться такая история с Канадкой.

— Да! Настолько сука, что русские мужики и представить себе не могли. Как Хайди Холлинджер. Знаешь Хайди? Такая девушка-фотограф, девочка-припевочка. Одного моего друга бессовестно по-блядски кинула. Эта такая же.

— Вы в какой стране живете?

Витор в штатском на старом «Фиате» ждал ее чуть поодаль, точно выбрав место, чтобы не бросаться в глаза охране главного здания Госбезопасности. И появился как раз вовремя, когда она едва не столкнулась лоб в лоб с Луишем. Но кто мужу сказал, где ее искать?! Не сам ли Витор?

— Откуда вы знали, что меня вызовут? И во сколько?

— Я не их сотрудник, если вы про это. И не их агент.

Но на вопрос не отвечает.

— Куда едем?

— На телестанцию.

Если не их агент, то чей?

«Враги государства, нежелательные элементы могут искать способы давления на ведущую», как там этот серый только что говорил.

— Мне какая разница, чей вы агент!

Новогодний снег уже растаял, оставив на улицах грязноватую кашицу, пачкающую туфли, и полный коллапс на дорогах не привыкшего к снегу города, большинство улиц которого идут круто вверх. Машины буксуют, катятся назад, сталкиваются одна с другой. Образуются заторы. Так она вовремя домой не успеет, мать на последний автобус не отпустит, и та будет читать нотации весь вечер.

Но Витор умудряется ловко выруливать из всей этой неразберихи.

— Не надо быть агентом ПИДЕ, чтобы сообразить, что вокруг правительственного приема будут собирать информацию всеми методами — и в ходе его, и после. Будут проверять чистоту рядов — не попалась ли любимая ведущая всей страны в сети заговорщиков…

Эва смотрит на капитана удивленно.

— По-вашему, все вокруг заговорщики, стукачи и агенты? Вы тоже?

Витор молчит. Не отвечает.

— Потому что я — точно нет! — продолжает Эва.

— Уверены?

— Уверена!

— Как же вам удалось попасть на телевидение?

— Через постель! — усмехается Эва.

Вид у капитана в штатском удивленный.

— Правда, через постель! Муж был красавец. Его взяли на практику, а меня к нему в придачу, в качестве его мозгов. Так и попала.

— А в кадр как сели? Ведущей вас кто сделал?

— Само собой получилось. Муж в Новый год под 1969-й напился, работать не мог. Текст его наизусть только я знала, и остальные уже отмечали. Переодели, накрасили, посадили в кадр.

— Легко у вас все получается! На главное государственное телевидение просто так не попадают и ведущей не становятся. Без многомесячной проверки спецслужб.

— После университета при приеме на работу нас проверяли. Допустили.

— Даже не вербовали?

— Ах, да, пытались вербовать. У меня мозги были заняты другим, в положении была.

Витор, высаживая ее около телецентра, отдает пакет.

— Гра́нки.

— Гранки?!

— Книга, о которой генерал ди Спинола говорил вам на приеме.

Значит, капитан не ждал специально ее, а просто выполнял поручение генерала передать гранки.

— «Португалия и будущее», — смотрит на название книги Эва. — Кто бы мне о моем будущем рассказал.

— Расскажу. Дай только время.

— Мы уже на «ты»?!

Еще несколько дней после ее вызова в Госбезопасность все в тумане.

Туман опускается на город. В новостях она читает сводки про отмены авиарейсов и еле-еле пробирается домой на машине — на сто метров вперед ничего не видно.

Луиш не появляется. Ждет, пока она сама, как было уже не раз, кинется искать его по друзьям.

Луиша нет. Зато есть Витор.

За несколько дней становится необременительно своим. Вроде бы все по делу — готовят интервью с его командующим. Встречает ее после эфиров, провожает до дома, иногда по дороге знакомит с сослуживцами.

— Да у вас здесь просто заговор капитанов, — смеется Эва, когда Витор очередной раз представляет нескольких друзей — капитан Карлуш, капитан Вашку, капитан Эрнешту…

Шутка не проходит. Веселые до этого момента друзья Витора вмиг становятся серьезными, даже скучными и вопросительно смотрят на ее спутника. Он качает головой, мол, нет.

Что «нет»? Или ей кажется? Зря сказала, расслабилась. В армии с заговорами не шутят. Нигде не шутят. Цензор их вечный, службист, в последнее время особенно дотошно работает своим синим карандашом.

Неожиданно для себя замечает, что думает о Виторе. Так странно — ей же никогда не нравились военные! Коротко стриженные. Застегнутые на все пуговицы. Живущие по уставу. Никогда не нравились! Только свободные художники. Как Луиш.

Как Луиш?

Еще она никак не может понять, ухаживает ли за ней Витор или выполняет приказ генерала, отданный на новогоднем приеме.

Чу́ток. Обходителен. Но эти странные разговоры: «В какой стране вы живете?!»

— Ты же ведешь главные выпуски новостей! А у самой пелена на глазах! — говорит не самые приятные вещи Витор, а она следит за движениями его губ. Будто чувствует его поцелуй на своих губах.

О чем это он?..

Красив он? Наверное. Совсем другой красотой, чем Луиш.

Гранки книги генерала несколько дней так и носит с собой, благо в моду вместо недавних «кошелечков» вошли большие и вместительные дамские сумки. Носит, пока пакет не вываливается в гримерке прямо на пол.

— Что за манера тяжести таскать! Искривишь позвоночник, кому кривая нужна будешь!

Костюмерша откладывает в пепельницу наполовину докуренную сигарету, ободок красной помады остается на фильтре. И привычно бурчит, помогая ей собирать листы с пола, — пятый размер груди в таких наклонах не помощник.

Пока ее причесывают для вечерних новостей, начинает читать гранки. Первые десять страниц не знает, как себя заставить прочесть, трудно сосредоточиться. Потом уже не может оторваться.

Становится не по себе. Как много она не знала. И не знает. О своей стране.

Читает в перерыве между съемок, во время грима, вечером дома…

«Желать выиграть партизанскую войну путем военного решения — значит заранее признать поражение, если только нет неограниченных возможностей продолжать ее бесконечно, превращая ее в учреждение».

В ее стране идет война?!

«Любая стратегия, основанная на строгом проведении политики навязывания такого тяжелого военного бремени, в конце концов приведет к опасности для самих целей национального существования, ради которых и делаются все эти затраты».

И эта война из далеких неведомых ей колоний может перекинуться на континент?! Прийти к ее дому?!

Через пару недель, к моменту выхода книги из печати, приглашение генерала ди Спинола на интервью еле удается согласовать через службиста.

Непонятно. Раньше гостей такого ранга ей принудительно навязывали. Только что назначенный заместителем начальника Генерального штаба Вооруженных сил страны Спинола выпускает книгу, как в таких случаях говорят американцы, бестселлер, в магазинах уже не достать, а у телестанции проблемы с тем, чтобы пригласить его на интервью?! Что происходит? То да, то нет. То «срочно зовем», то «ни в коем случае». То синхрон в кабинете, то БэЗэ с нарезкой из книжных магазинов…

Что у них там за подводные течения? На какой фазе этот странный маятник остановится?!

Останавливается на интервью в прямом эфире вечернего выпуска новостей.

Витор приходит вместе с начальником. Пока генерал Спинола говорит про будущее страны, в которое невозможно входить с таким прошлым, она краем глаза в сторону следит — смотрит ли на нее Витор, видит ли, как она хорошо сегодня выглядит?!

В студии особенно людно. Кто всех этих военных и гражданских пустил в эфирную зону?! Строгая пропускная система, обычно не пускают никого, а сейчас толпа, Витора за ними не разглядеть. Майоры, полковники, штатские с амебным видом. Другие штатские, лица которых не видно, но заметила руку, подавшую ей выпавший из эфирной папки лист с согласованными вопросами. Что-то зацепило в той руке? Что-то не так…

Уже провожая Эву вечером домой, Витор рассказывает подоплеку этой истории.

Начальник Генштаба генерал Кошта Гомеш в конце декабря пробил новую должность своего заместителя специально для генерала ди Спинолы. Назначение удалось согласовать к 17 января. Свою книгу Спинола, разумеется, представил премьеру Каэтану, и у «младшего диктатора» вопросов она не вызвала. Публиковать разрешил. Издательство «Аркадия» напечатала огромный тираж — сто тысяч экземпляров, который стали просто сметать с прилавков. Но «старая гвардия» — правоконсервативное крыло армейского генералитета, считающее своей заслугой липовую победу над партизанскими бунтами в Африке, ополчилось на книгу. Стали давить на аппарат Каэтану, его ближайших помощников и на самого премьера. Противоборство в руководстве усилилось. Поэтому интервью то согласовывали, то запрещали.

«Противоборство в руководстве страны…» С детства и до этого дня была уверена, что живет в единой, неделимой, великой, осененной светом Великого.

Витор прав, она не знает, в какой стране она живет? Жила.

— Раскол в армии почему? — рискует прямым вопросом признать свое политическое невежество Эва.

— Про Закон 353/73 слышала? — Витор круто поворачивает руль влево, направляя малолитражку на очередную лиссабонскую взбирающуюся вверх и петляющую улицу.

— «Милисиануш»?! В сентябре подводку к сюжету в новостях о подписанном законе читала. И что?

— Закон о милисиануш — офицерских привилегиях для выпускников университетов — сдетонировал.

— Что плохого, если офицеры буду с университетским образованием?!

Резко затормозил — Эва едва не стукается головой о лобовое стекло. Впереди идущая машина не справилась с крутым подъемом и покатилась назад, если бы не реакция Витора, то въехала бы в них.

— Ты была когда-нибудь в колониях?

— Нет…

— А я служил там восемь лет! Твоих университетских друзей невозможно представить себе в Мозамбике или в Анголе. У них такие же представления о колониях, как и у тебя. Из телевизора … только не говори, что вы в новостях видите, как все там на самом деле! Вы видите постановочную «хронику».

Промолчала. Про колонии действительно не знает ничего. Только подводки в новостях читает.

— Кадровые военные, ради этих званий прослужившие в колониях десятки лет, не могут простить, что университетским все достается даром.

— А зачем тогда университетским дают такие привилегии?

— Чтобы их на военную службу затащить.

— Зачем?

— Не могут удержать колонии.

— Все так плохо?!

— Все гораздо хуже.

— Проезжай мимо, — бормочет она, сгибаясь пополам на переднем сиденье. Сердце колотится, аж больно в груди.

Около подъезда Луиш. Не дождался, пока Эва кинется его искать. Ключ он так и не забрал. Завтра суббота, занятий в школе нет, мать увезла дочек к себе в Алфаму, впустить его некому.

У Витора реакция мгновенная — газует там, где только что тормозил. Без вопросов. И только за углом останавливается, смотрит на нее.

— Мне нужно найти очень секретную информацию, — неожиданно произносит она. — Поможешь?

Ответ Витор приносит через два дня. Странные, будто плохо пропечатанные листы — невиданные технологии копирования листов у них в армии. Или в Госбезопасности. Откуда он там.

Мать работала в аппарате Салазара. За год до ее рождения. Но не говорила об этом никогда.

— Стоп! Стоп! Стоп! Педру, все не то!

— Что не то!

— Ты как карикатурный злодей глаза таращишь, а надо играть внутри! Зло нужно играть внутри! Почему посторонние на площадке? И что, что костюмерша?! Зачем вы платок с актрисы срываете?!

— Не было таких капроновых платков у нас в шестьдесят пятом! В Париже, может, и были, а у нас только в семидесятые появились.

— Будем считать, она из Парижа привезла.

— Она у вас мелкая секретарша, а не жена Гульбенкяна, чтобы в то время по Парижам раскатывать. Говорю, не было, значит, не было. Только шифоновые. Вы режиссер, вот и режиссируйте, а с костюмом получше вашего разберусь! В ваши ж дела я не лезу…

— И на том спасибо! Педру, еще дубль! Просто глаза не таращи. Обыденно так. Как за сигаретами вышел.

— За сигаретами?!

Актер, играющий в новом фильме главного злодея Казимиру Монтейру, не отстает от режиссера.

— Ты мне объясни, Бруно! Вот ты мне объясни! Ты режиссер! Ты знаешь, про что твое кино. Объясни, что мне играть! Застрелил человека — это еще кое-как понять можно, политическая борьба, Монтейру против демократов и коммунистов, еще и работает за деньги. Но зачем случайных людей?

— Ты актер, Педру, или прокурор?! Ты не философствуй. Ты эпизод играй — реплика за репликой, кадр за кадром! Со смыслами — как мог, как не мог — я на монтаже разберусь! Вы когда-нибудь с этим платком закончите?! Такие в шестьдесят пятом носили? Слава тебе, Господи! Мы можем снимать?! Или сейчас всех переоденем?! Смена идет, выработка ноль! Продюсеры меня убьют!

— Снимать можете. Хотя не факт, что в феврале шестьдесят пятого у Монтейру были усы.

— Вам-то откуда знать?! Не костюмерша, а консультант какой-то! Не площадка, а исторический музей! Ну, все готовы?

Пожилая костюмерша выходит из кадра, берет из пепельницы наполовину докуренную сигарету со следами красной помады на фильтре и чиркает зажигалкой.

— Камера! Мотор!

— Операция «Осень». Сцена 44, дубль 5.

Женщина с шифоновым платком на смуглой шее смотрит в окно поезда на безрадостные виды провинциальной северной Испании.

— Не надо вам туда ехать, генерал! Не к добру такие поездки.

— Прекрати, Ари! Ты секретарь, а не Кассандра. Не нагоняй туч на светлый день!

— Не нагоняю. Просто говорю, что мне не нравится.

— Аражарир ди Кампуш, — переходит на шутливо-строгий тон генерал Умберто Делгаду, — я нанял вас работать, вот и работайте! Нравиться тебе должно в другом месте.

— И все же не понимаю. Если задача — арест за антигосударственную деятельность и сопровождение Делграду в зону юрисдикции Португалии, зачем нам приставили этих двоих? Сами, что ли, не арестуем! Не впервой!

Агент Агостиньо Тиензу считает себя элитой спецслужб.

Уже несколько лет он работает личным водителем старшего инспектора Роза Казаку, который в свое время состоял в личной охране самого Салазара и теперь в ПИДЕ на особом счету.

Постепенно кроме «вези-жди» начальник стал давать ему разные деликатные поручения и брать с собой на задания. После перевел его из простых водителей в агенты, обещает и дальнейшее продвижение. Подписанное Казаку представление на перевод Тиензу из водителей-агентов в спецагенты уже лежит на столе замруководителя ПИДЕ Кардозу. Тот курирует нынешнюю операцию и явно примет решение по ее результатам.

Для такого быстрого карьерного роста — из водил в спецагенты — секретная миссия на территории другого государства должна сыграть решающую роль!

Главное — чтобы все прошло гладко. Без эксцессов. Выполнили. Доложили.

Должны его повысить? Должны! Почему нет! Почему не его!

Он активно работает над собой. Повышает грамотность, разбирается в политической ситуации. И сейчас ему почти не нужно объяснять, что значит «проблема Делгаду» в год, когда предстоят выборы президента и парламента. Он сам вспомнил, что слышал фамилию Делгаду на прошлых выборах президента в 1958 году.

Теперь начальник объяснил то, чего семь лет назад совсем еще салага Тиензу знать не мог: генерал Делгаду составил тогда такую серьезную конкуренцию ставленнику Салазара президенту Томашу, что пришлось помогать Делгаду проиграть. И хотя с тех пор генерал живет вдали от родины, то в Бразилии, то в Алжире, то в Италии, но в выборный год может внезапно всплыть. Основал же он для чего-то в Риме Португальский фронт национального освобождения, а те, кто в пятьдесят восьмом голосовал за него, еще живы и полны сил.

— На самом верху принято решение аннигилировать Делгаду, — говорит начальник.

Значение слова «аннигилировать» недавний деревенский парень Тиензу не знает. Но не дурак, быстро соображает — мешать правительству и сторонникам Салазара на новых выборах генерал не должен. Для этого они сейчас и едут в сторону испанской границы.

Чтобы операция прошла успешно, нужно быть уверенным во всем. И во всех. В четверке, которая сейчас едет в одной машине, агент Тиензу знает двоих — собственно себя и начальника, руководителя их небольшой группы Роза Казаку. Двое других ему неизвестны. И, насколько он понимает из бурного потока брани, вырвавшегося из уст Роза Казаку вчера, начальнику они тоже неизвестны.

— Что они там себе думают! Директор Силва Паиш и первый зам Кардозу! Для чего нам еще двоих навязали?! Дали в подчинение не пойми кого и хотят, чтобы операция шла четко по плану! А откуда я знаю, что эти двое ничего не учудят?! Но если что пойдет не так, виноват кто будет — мы!

Это «мы» сильно не нравится Тиензу. Оно значит, что в случае провала операции всех собак повесят не только на его начальника, но и на него. И не видать повышения, крути баранку и не рыпайся.

Незнакомцев двое. Одного зовут Казимиру Монтейру, другого Эрнешту Рамуш, но кто из них кто — неясно. В соседнем баре в день зарплаты не наблюдались, когда рассаживались по машинам, не представились. И статус их непонятен. Если Роза Казаку руководитель операции, остальные — подчиненные. Но кто в каком статусе? Эти двое выше его или ниже?

Тиензу не нравится усатый. Угрюмый и страшный. Когда утром начальник сообщил, что до границы из соображений секретности будут добираться на двух специально подготовленных для операции незасвеченных машинах, Тиензу подумал, что незнакомцы поедут отдельно. Но потом понял хитрость шефа.

Не доверяет Роза Казаку к ним приставленным. И он, Тиензу, проверенный агент, должен будет за одним из них следить, шеф проследит за другим. Не хотел он, чтобы усатый сел в его машину, но, слава Мадонне, шеф усатого забирает с собой в Renault Carvalle — Тиензу, как положено агенту, запомнил номер IA-65-40, спецагенты же должны все запоминать. Ему шеф выдал ключ от Opel EI-44-39 и кивнул идти за Тиензу второму, немолодому, плотному, похожему на бухгалтера, откуда только таких берут!

Автомобили, конечно, не Aston Martin DB5 и кабриолет Ford Mustang, как у Бонда в «Голдфингере», но он же понимает, что на настоящем спецзадании нужно не светиться. Вот они и не светятся.

Перед выездом шеф выдал и поддельные документы. Он теперь Фелипе Гарсиа Товарес. Плохо, что по-испански кроме Si и Cuanto Cuesta он ничего не знает. Как будет проходить границу?! Шеф указаний не дал. Может, это проверка. Способен ли он пройти границу без знания языка? И что делать? Притвориться, что потерял голос?

Выехали в сторону Эворы. Шеф велел не ехать хвостом, чуть отстать. Бухгалтер на заднем сиденье сопит в спину, но не напрягает. Если он хочет быть спецагентом, должен наблюдать и сделать выводы — кто эти двое, зачем к шефу приставлены. И сам придумать, как с испанским паспортом пройти испанскую границу. Это точно часть проверки перед повышением.

После такого повышения можно жениться. Эстелла не откажет, и отец Эстеллы свою дочь за человека с таким положением отдаст. Конечно, рассказать будущему тестю, кем именно он работает, будет невозможно, но сумма его оклада, хороший костюм и лаковые ботинки во время сватовства должны будут убедить в платежеспособности и надежности жениха.

Спецагентам хорошо платят. Наверное. Никто не знает точно сколько. Но у Роза Казаку плащ болонья, швейцарские часы и — предел мечтаний — свой автомобиль! Ездит он на нем крайне редко — все больше его Тиензу возит на служебной машине, а его личную только моет и заправляет, но против факта не попрешь! У спецагента Казаку есть личный автомобиль!

И у него, Тиензу, такой тоже будет! И натирать по утрам до блеска он будет уже не служебный «Форд» или казаковский «Вольво», а свой «Ягуар» или «Мерседес», в крайнем случае можно согласиться и на «Альфа Ромео», но ни в коем случае не на «Ситроен» и не на «Фиат» с их низким клиренсом и медленным разгоном. Ни Джеймс Бонд, ни Шон Коннери в такую ни в жизнь не сядут!

Бонд спецагент. И Роза Казаку спецагент. На Джеймса Бонда начальник, конечно, не похож. По утрам в машине стойкий запах перегара, который в жаркое время сливается с острым запахом пота. Но спецагенты и не должны быть как в кино. Он же профессионал, понимает, если будешь как Шон Коннери, расшифруют сразу. Они должны быть обычны до незаметности — этому их учат. Хотя такие подружки, как у 007, и ему бы не помешали.

В последнем «Голдфингере» девушка Бонда была хуже двух предыдущих. В первом фильме Урсула Андерс не совсем в его вкусе, но ничего. А Даниелла Бьянки в роли это странной русской в «Из России с любовью» просто чума. В кинотеатре пришлось снять куртку и положить на колени, чтобы никто ничего не заметил. Потом дома долго работал руками, представляя то русскую подружку Бонда, то свою Эстеллу. У Эсти груди наливные. Он их полностью еще не видел. Но трогал, ласкал через кофту, насколько Эсти позволяет. Ложбинка ее декольте его просто затягивает. Как видит этот разрез между двух грудей, ни о чем другом думать уже не может. Одно желание — впиться в эти сиськи губами и сосать, ласкать, и одновременно, ну это… ну… в общем, и все остальное тоже…

Плохо для спецагента, что женские груди так его дурманят. Бонда на сиськи не поймать, а его? Что, если враги ему подложат такую красотку, — попадется ли он?

Не попадется! Разум не потеряет. Сейчас женится на Эстелле, от души наебется и будет сдержанность тренировать. Чтобы красоток, которых враги подсылают, самому в постель укладывать, но голову не терять. Ему бы только наебаться вслать, а то все руками да руками, к шлюхам ходить неудобно — донесут и на работу, и будущему тестю.

Ах, что за работа!!! Ох, неужто и вправду такая работа, что тебе красотки сами в койку прыгают и все, что только в голову взбредет, с собой делать дают?! Все, что только взбредет?! И сами делают! И ртом?! И…

— Держи руль! Не видишь, что ли!

Бухгалтер проснулся сзади.

Размечтался… Чуть было в «Рено» шефа сзади не въехал, а должен был отстать, чтобы не светиться! Даже в жар бросило. Все, он будет внимательнее. В таком тумане, конечно, только внимание. Не хватает еще вместо ареста генерала Делгаду в аварию на пустом месте попасть, тогда повышение пиши пропало. А оно уже так близко! Мечта, а не работа!!!

Интересно, Роза Казаку с его перегаром женщины врага соблазняли? А его соблазнять будут? Хоть бы такие задания поручали! Уж он-то будет готов! И еще интересно, вот спецагентов тренируют стрелять, на машинах гонять, шифровки передавать. А… это… с женщинами… тоже тренируют? Как? И где? Прямо там, в здании ПИДЕ на Антонию Мария Кардозу, 22? И как тренировочные залы выглядят? С огромной кроватью и зеркалами повсюду? Или как? И кто тренирует? Женщин в этих коридорах почти не видно, а если мелькают, то уже в возрасте или сушеные рыбы, а не женщины, такими противник не соблазнит. Но есть же где-то и другие. Которые наших противников соблазняют. Может, они тренируют не поддаваться. Ох! Неужели и такие тренировки будут?! Это же не измена! Это работа. Секретная. Эсти про нее ничего не будет знать… Эх, скорее бы!

— Не гони в тумане! — выдергивает из запретных мыслей бухгалтер. — Времени достаточно. Переход только в восемь.

Переход в восемь? Приставленный к ним агент знает больше, чем он. Значит, бухгалтер выше по статусу? Или его начальство ему больше информации сообщило? Конкуренция между отделами, шеф про такое рассказывал. Кто-то хочет выполнить задание лучше них, доставить Делгаду и первым отчитаться? Точно, шеф рассадил их по разным машинам, чтобы за конкурентами следить.

Ехать недолго, но дорога после Эворы плохая. Разбитая. Петляет. Туман почти лег на землю. Идут на второй скорости, переключая на третью, он чувствует себя уже Джонном Сертиссом на его «Феррари» на Гран-при «Формулы 1» в Монако.

До границы по такой дороге ехали часа четыре. Бухгалтер ни разу не просил остановиться. Просто поссать. Спецагенты так выражаться не должны. Не просил остановиться по естественным нуждам. Сам он утром выпил три чашки кофе, чтобы не клевать носом в дороге, и теперь это дает о себе знать. Но самому останавливаться не с руки. Он должен следить, не отвлекаться. Пока в кусты свернешь, мало ли что может быть. И курит этот «бухгалтер» прямо в окно, не просит на перекур остановить. Придется до погранпоста терпеть, там туалет должен быть. Но на границе особенно нужно бдить. И про туалет спрашивать по-испански, раз у него испанский паспорт, а на этом от точно спалится.

— Поторапливайся! — с заднего сиденья снова подает голос «бухгалтер». — Совсем заснул! До перехода двадцать пять минут.

— Сказали же, переход в восемь, мы и едем в расчете на восемь.

— Восемь испанского.

И он опять чуть не врезается — как он мог простую разницу во времени не учесть! Так в спецагенты могут и не взять.

И неужели в этой четверке он самый младший?!

— Опять к вам этот с перхотью! И еще один, смурной, — недовольно бурчит Мария, ставя на край письменного стола поднос с кофе. — Роза Казаку, когда с вашей охраны уходил, велел всегда смурного пускать.

— Что же ты не пускаешь?

Диктатор под столом шевелит пальцами ног в тазике с теплой водой с шалфеем. Опять придется вынимать ступни из ванночки, вытирать, обуваться. Ноги снова будут потеть, ступня снова станет нестерпимо чесаться.

Или к черту эти ботинки? Может он дома работать в мягких домашних туфлях? Или не может? Диктатор в тапочках? Авторитет пострадает?

— Он мне не указ, охранник! Господин должен быть один, меня еще мама учила! Скажете — пущу.

— Говорю. Пусти. — Нащупывает под столом ногами ботинки и отодвигает их в сторону, чтобы от двери под рабочим столом в глаза не бросались. Велика честь этим посетителям приветствовать их стоя.

— Кофею попейте, тогда пущу. А то все пишете, пишете, голова опять болеть будет. В глаза сегодня не капали. Допивайте. Пока допьете и закапаем, никуда ваш этот с перхотью не денется. С тазиком щас вам помогу…

— Решающий этап операции «Осень» начался сегодня в три часа дня строго по утвержденному вами плану.

Первого заместителя главы ПИДЕ Кардозу Мария запомнила по перхоти, а для самого директора Фернанду Силва Паиша Мария приметы не нашла. «Смурной», но мало ли смурных к нему ходит, всех не упомнишь.

— Разрешите Кардозу доложит по всем пунктам?

Силва Паиш явно темнит. С чего бы ему давать слово для доклада своему заместителю? Рапортовать начальник тайной полиции любит лично. Что-то здесь не так.

— Докладывайте, — кивает Салазар и переводит взгляд на потрясывающего от волнения головой заместителя. Белые чешуйки сыплются с головы на пиджак. Попросить своего доктора посоветовать тому средство от перхоти, что ли. С тех пор, как Мария впервые сказала о Кардозу «этот с перхотью», он и сам теперь только так его мысленно называет. Вот и сейчас речь идет о секретной операции ПИДЕ, подготовка к которой заняла три года, а он рассматривает перхоть Кардозу.

— Как вы, должно быть, помните, после привлечения к сотрудничеству наших итальянских, французских и испанских соратников операция «Осень» вышла за внутригосударственные рамки и была признана функционалом международной антикоммунистической системы Гладио — операция «Меч», — докладывает Кардозу. — Ключевыми для нас фигурами стали итальянские неофашисты: врач Эрнесто Бизоньо, осуществлявший наблюдение за Объектом во время его лечения в клинике, и армейский офицер Паскуале Паскулино, работающий на ПИДЕ в качестве переводчика. А также привлечен проживающий в Риме гражданин Португалии ди Карвалью. Нам удалось использовать его общественный образ оппозиционера и политэмигранта для доступа к Объекту. Для руководства операцией я лично несколько раз выезжал в Рим вместе с одним из наших лучших специальных агентов Антониу Роза Казаку…

— Кто такой Казаку, можешь не объяснять — столько лет при мне служил. Ближе к делу.

— Перевербовка прошла даже легче, чем мы предполагали. Карвалью, оперативный псевдоним «Оливейра», клюнул на деньги. Вопрос с ежемесячным содержанием Карвалью, как я уже упоминал в своих рапортах, был решен без привлечения государственных средств за счет денег банкира Жорже Фаринья Пиану…

— В пушку рыльце у вашего банкира. Иначе с чего бы ему разработку вашего агента спонсировать? Как закончите здесь, займитесь банкиром.

— Будет сделано! — вперед заместителя берет под козырек Силва Паиш. — Разрешите продолжить?

Диктатор кивает. Под столом в тазике почесывает левой ногой ступню правой. Вода остывает, облегчение от ванночки уходит, уступая место обычному зуду. Никак не удается избавиться от этого грибка. Мария на ночь мажет его ступни, пеленает их как младенцев, но чесотка не проходит. Сейчас нужно потерпеть, не чесать. Или пройти в ванную, вызвать Марию и снова покрыть все болячки мазью. Но пока Силва Паиш с Кардозу, перебивая друг друга, не отрапортуют, ничего не получится. Не пойдешь же в ванную босиком с мокрыми ногами на виду у собственной двуглавой спецслужбы.

— Через агента «Оливейра» до Объекта была доведена информация, что якобы некий «полковник португальской армии» готов к решительным действиям против режима… Простите, господин премьер-министр!

— Против моего режима. — Идиот все-таки этот Кардозу. И этот еще из лучших! Что со страной будет, когда его не станет! — Продолжайте!

— …Э-э-э, да… якобы полковник с большим влиянием в вооруженных силах готов, но нуждается в предварительном знакомстве с генералом-лидером, то есть с Делгад… с Объектом…

Чуть не ляпнул, но вовремя спохватился.

— Такая легенда полностью совпадает с представлениями о нынешней ситуации самого Объекта. Семь недель назад, 27 декабря прошлого года, Роза Казаку и инспектор Рамуш были командированы в Париж. Агент «Оливейра» организовал встречу Объекта и его помощника с «представителем полковника-оппозиционера», в качестве которого был представлен инспектор Рамуш. В ходе переговоров была согласована предстоящая личная встреча Объекта с «полковником».

— Через представителя этого псевдополковника мы настоятельно рекомендовали выбрать в качестве места личной встречи Испанию, — вклинивается в доклад Силва Паиш. В этой части операции, видно, все без сучка и задоринки, раз директор спецслужбы сам полез докладывать.

— Почему Испанию?

Теперь правой ногой почесать левую ступню. Позвать бы Марию, сказать горячей воды еще в ванночку добавить и еще шалфея.

— Вызовет подозрения у… у Объекта. Не идиот же он, чтоб не понять, что у меня отличные отношения с правительством генерала Франко.

— Разрешите объяснить!

Силву Паиша уже просто распирает от гордости, готов распустить хвост — два павлина, а не спецслужба! Или он слишком строг и эти двое знают свое дело, а у него просто ступни сильно чешутся, вот он и придирается?

— Господин премьер-министр! Были проработаны все возможные варианты! В результате анализа пришли к выводу, что единственная страна, которая не должна вызвать подозрения, это Испания. Только туда может быть аргументирована командировка португальского полковника, тогда как поездка в любую другую европейскую страну в легенду не укладывается.

Это правда. Вот почему Силва Паиш встрял в доклад. Точно просчитал. Это только спецслужбам он разрешает ездить с особыми поручениями по разным странам, а своих военных далеко не пускает. Нечего военным по другим странам раскатывать. По делам в страну Франко, под присмотром, еще куда ни шло, но дальше не стоит. Насмотрятся, дурными идеями заразятся. Нечего!

Силва Паиш снова затыкается, дает говорить Кардозу, значит, дальше в операции «Осень» все не так идеально.

— Неделю назад через агента «Оливейра» до сведения Объекта было доведено, что «полковник» выезжает в срочную командировку в Испанию и тринадцатого февраля будет в приграничном Бадахосе. Два дня назад мы получили от агента «Оливейра» условный сигнал, что Объект принял предложение и готов приехать на встречу лично.

— Он едет! — снова перехватывает инициативу Силва Паиш. — Есть все шансы его взять! Заранее сформированная спецгруппа в составе четырех человек — двух инспекторов ПИДЕ и двух агентов — уже выехала в сторону испанской границы. Руководитель бригады хорошо вам известный старший инспектор Роза Казаку. Он и должен будет изображать оппозиционера-полковника. Как вы только что справедливо заметили, его квалификацию можно не объяснять.

Диктатор кивает.

— В составе группы также инспектор Рамуш, бесстрашный оперативник, хорошо себя зарекомендовал на нескольких десятках секретных операций, в том числе в декабре в Париже. Его присутствие необходимо как уже известного Объекту соратника «полковника», который от его имени вел переговоры в Париже и теперь должен свести их. Третий агент, Агостиньо Тиензу, отобран по представлению Роза Казаку…

— Как в Испанию въедут?

— Агенты и оперативники? Сегодня в восемь вечера по испанскому времени в Сан-Леонарду их будет ждать местный глава погранпоста Семеду, агент ПИДЕ с 1956 года. Или вы имеете в виду, как Делга… как Объект въедет?!

Второй раз чуть не ляпнул. Но вовремя поправился. Знает, что при нем его политического соперника называть по имени-фамилии не стоит. Не нужно злить диктатора.

— В первую очередь он.

— Все продумано, господин премьер-министр! — Кардозу покашливает. — Мы вышли на контакт с испанскими спецслужбами, проблем с въездом Объекта со стороны французской границы быть не должно. Агент «Оливейра» в последний раз выходил на связь из Франции вчера, доложил, что Объект движется в сторону границы в согласованное нами с испанскими властями место. Задержать их не должны.

— А что так, не должны?! Арестовали бы испанцы, потом нам бы сдали! Наши руки чисты и риска никакого!

В два голоса две головы его спецслужбы объясняют, что спецслужбам соседнего государства на все сто процентов не могут доверять, что у каждого в такой игре свои интересы…

Врут, поди. Боятся, что вся слава и его благоволение тогда просвистят мимо них, что он, их не знает?! Знает. Всех и каждого! Сам с тридцатых годов по одному подбирал, сам в их головы нужные идеи закладывал…

— Подождите за дверью.

Кардозу на полуслове запнулся, на Силва Паиша страшно смотреть — перепуган генерал, того и гляди обделается. И операцию от страха сорвут.

— Ничего пока не предпринимать! Ждать!

Оба, не решаясь повернуться к нему задом, пятятся к двери.

— Скажите там охране, пусть позовут Марию.

Пора, наконец, воду в ванночке сменить.

И в спину выходящим за двери:

— Так, а четвертый в спецгруппе кто?

— Зачем тебе власть? Почему не жить как все люди?

— Мне не власть нужна, а справедливость. Моя страна должна сбросить ненавистную диктатуру.

— Ты так говоришь, потому что чуешь запах власти. Сам же когда-то был с Салазаром заодно… А люди в стране живут себе при диктатуре всю жизнь. Рождаются, крестятся, женятся, детей рожают, их крестят, умирают. И никакую диктатуру сбрасывать не собираются. И бывают счастливы. Как бывают несчастливы и без диктатуры. Думаешь, ты им нужен, этим людям?

— А ты кому нужна?

— Сыну нужна. Маме нужна. Тебе нужна… быть может…

На перроне железнодорожной станции в небольшом испанском городке недалеко от португальской границы ранним февральским утром стоят двое — мужчина и женщина.

Он высокий, подтянутый. За военной выправкой, проступающей сквозь гражданскую одежду, легко скрывается возраст. Трудно сказать, сколько ему — сорок пять, пятьдесят девять…

Она в любом случае намного моложе. Кожа цвета кофе с большим количеством молока и легкий говор выдают в ней бразильянку, а иногда проступающие сквозь лифчик на блузу капли молока — молодую мать, только что оторвавшую ребенка от груди и еще не избавившуюся от последних следов лактации.

Зачем, отправляясь навстречу своему великому политическому будущему, генерал Делгаду берет с собой молодую секретаршу Аражарир ди Кампуш, неизвестно. Но она с ним теперь стоит на этой платформе.

О чем спорят эти двое, неважно. Мнимый «полковник», он же инспектор португальской спецслужбы ПИДЕ Рамуш, уже идет по перрону, морщась при виде женщины, — ее появление в проработанном и согласованном на самом верху плане операции «Осень» учтено не было, и напарников, ждущих на пустынной дороге близ соседней Оливенсы, о появлении этой бабы никак не предупредить.

Придется действовать по обстоятельствам. Вот только кому из них придется?!

— Четвертый кто?

Премьер вытаскивает одну ногу из остывшей ванночки, и вода с ноги капает на пол.

— Монтейру, — останавливается замглавы ПИДЕ. — По вашему личному распоряжению шесть лет назад было принято решение вывести его из-под уголовного преследования и использовать для специальных секретных операций. Что и было сделано.

— Монтейру?! И вы говорите, цель операции — арест?!

«Опель», в котором их теперь трое, припарковали в удачном месте между двух холмов в нескольких километрах от Оливенсы.

Утром вместе с «бухгалтером» в его машину сел и шеф. Усатого, к счастью, не было. Шеф сказал куда ехать, и теперь они уже не первый час ждут. Чего ждут, знает только шеф.

Что усатый исчез, им только на руку. «Бухгалтер» не в счет. Их двое. Задержание проведут в лучшем виде и первыми доложат начальству. Тогда повышение точно в кармане.

Надо было заправиться раньше, говорил шефу, но тот не послушал. С задержанным будет не очень удобно, мало ли что тот на заправке выкинуть может. Или шеф планирует его усыпить? Тогда как граница? Но раз вчера так легко границу прошли, обратно, наверное, пойдут также через Сан-Леонарду и к вечеру будут дома. Отгул он точно заслужил. Завтра можно с Эстеллой сходить в кино. Лучше на дневной сеанс, людей в зале меньше. На заднем ряду можно запустить руку поглубже, а там, гляди, вдруг Эсти позволит еще что послаще…

Серый «Бьюик» неожиданно появляется из-за угла. И так же резко тормозит.

— Объект на месте.

Шеф кивает головой: все на выход, и первым выходит из машины. «Бухгалтер» слегка завозился на заднем сиденье… приклеивая себе усы! Конторскому служаке захотелось поиграть в шпионскую романтику?

Глушить ли мотор? Сколько времени это может занять? Вдруг затянется, и зачем тогда тратить бензин впустую? Или нужно будет резко трогаться с места? Указаний на этот счет шеф не давал. Соображать агент должен сам. Лучше не выключать.

Чуть замешкался, выходит последним, когда от «Рено» им навстречу уже идут… трое.

— Monte de merda![6] — ругается шеф.

Что-то пошло не по плану?

— Que porra essa?[7] Ее-то откуда черт принес?!

И «бухгалтер» с приклеенными усами недоволен.

— Действуем по обстановке, — командует шеф.

Вчерашний усатый, сам Объект и… женщина. В светлом пальто, с шифоновым платком на голове. Женщина-то откуда взялась? Ее тоже надо задержать? Указаний на этот счет не было. Хорошо бы им с шефом задержать Объект, а с дамочкой пусть эти двое разбираются.

Шеф, который играет роль подставного полковника-оппозиционера, двигается навстречу Объекту. Генерал Делгаду приближается. Даже улыбается. Дамочка на шпильках шага на два сзади него.

Объект на ходу протягивает шефу руку и…

В фильмах про Бонда все выглядит иначе. А здесь каких-то несколько секунд, и…

«Бухгалтер» вырывается из-за его плеча и, обгоняя шефа, вытаскивает руку из кармана плаща.

Звук выстрелов в гулкой тишине словно рикошетит от холмов.

Сколько их? Выстрелов? Три? Четыре? Или их множит эхо?

Walther P38 в вытянутой левой руке «бухгалтера» с указательным пальцем без одной фаланги.

— Кто приказал?! Монтейру?! — срывающийся на визг крик шефа. — Кто приказал?!

Кровь из головы генерала, стекающая на бурую испанскую грязь.

Истошный вопль женщины, сливающийся с эхом выстрелов.

— Заткните ее! — то ли приказ, то ли вырвавшийся крик отчаяния шефа.

Он, делающий шаги навстречу дамочке, которая не понимает, куда ей бежать — к рухнувшему на землю генералу? Обратно в машину? Неизвестно куда…

Он, сбивающий дамочку с ног и не знающий, что с ней делать дальше. Платок в рот, чтобы не орала? Шеф же дал приказ заткнуть.

Платок, завязанный на узел, не снимается, застревает, обмотанный вокруг шеи. Женщина, пачкая в грязи свое светлое пальто, мечется по земле, сучит ногами и снова орет. Ее пальто и блузка расстегнулись, и молочно-кофейные груди вываливаются наружу.

Он засовывает свой кулак ей рот, чтобы заткнуть, как приказал шеф. Следы ее зубов на его кулаке. Задыхаясь, она прокусывает его кулак до крови.

«Бухгалтер» с удивительной проворностью для немолодого человека оказывается рядом, накидывает что-то дамочке на шею, отчего она сучит ногами сильнее, еще сильнее и вдруг разжимает челюсть, отпуская его кулак, и уже не орет, а хрипит.

— Что замер?! Души́!

«Бухгалтер» командует как старший. Шеф отстал где-то сзади.

Он рефлекторно затягивает платок на женской шее.

Накинутая «бухгалтером» удавка рядом. Почему он вчера не заметил, что у «бухгалтера» палец без одной фаланги? Спецагент должен такие приметы замечать.

Кто из них ее душит, «бухгалтер» или он сам?

Женские ноги, в конвульсиях бьющие его прямо в нос — его кровь капает на ее светлое пальто — и вдруг замирающие.

Пенящаяся слюна из ее рта, смешавшаяся с его кровью на кулаке.

Открытые глаза женщины, смотрящие в пустоту.

Вывалившиеся наружу из лопнувшего бюстгальтера груди. Восхитительной красоты груди. На которые капает кровь из его носа. Обнаженные, надо бы прикрыть их пальто.

Кто из них ее задушил?!

Задушил ее кто?

Он?! Или «бухгалтер»?! Или все-таки он?!

Два тела, заталкиваемые в багажник «Опеля».

Откуда в его багажнике брезент, лопаты, банка с известью, бутыль с кислотой? Кто это все положил в багажник? Когда? Еще в Лиссабоне? И зачем? Изначально планировалось не задержание?! А что?

Они провалили задание? В чужой стране, с двумя трупами в багажнике машины с португальскими номерами. Повышения теперь не ждать? Кровь не останавливается. Похоже, сломан нос. Вдруг останется кривым и Эсти любить его не будет?

И кто этот «бухгалтер» с пальцем без одной фаланги?! Как его шеф назвал — Монтейру? Почему он начал стрелять?

Не успеваю свернуть с магистрали-авениды в сторону торгового центра, где нашли «Форд» Профессора Жозе, как вижу его самого. В окне не первой свежести «Опеля» впереди меня. На повороте его хорошо видно на пассажирском сиденье.

Самое время пристроиться в хвост и следовать за ним, но светофор загорается красным в самый неподходящий момент. «Опель» успевает проехать на желтый, а я остаюсь стоять перед зеброй — попасть еще и в «Общую полицию» за нарушение правил движения в мои планы не входит, а рядом со мной на светофоре как назло тормозит полицейский на мотоцикле с коляской с надписью кириллицей «УРАЛ» — не знала, что португальские полицейские на «Уралах» гоняют. Так что нарушать прямо на глазах местного блюстителя закона — не вариант. «Опель» хорошо виден впереди, успею нагнать.

Но…

За несколько секунд до включения зеленого сигнала «Опель» на следующем светофоре сворачивает налево и исчезает из вида.

Вдавливаю педаль газа до упора — элегантный «Мини Купер» к такому не привык, рычит, силясь быстро набрать скорость. Но и следующий светофор загорается красным прежде, чем я успеваю его миновать.

Да что ты будешь делать! Хорошо, если после поворота длинная прямая авенида. А если нет?

По секундам считаю, сколько остается до переключения светофора.

Пять. Четыре. Три. Два. Один!

Снова педаль в пол, поворот на стремительно набранной скорости так, что зад даже очень короткого «Мини Купера» заносит, и… Ничего. Авенида впереди прямая. И машин на ней не много, только «Опеля» не видно. Нет, и все!

Пока я второй раз ждала зеленый, машина с Профессором Жозе явно успела повернуть еще раз на любую из пересекающих авениду улиц, которых впереди достаточно. И налево, и направо. Так что искать автомобиль с главным подозреваемым бессмысленно. И что делать?

Что остается делать, если слежка не удалась? Думать.

Думать, куда так конспиративно добирается Профессор Жозе? Единственное, что знаю я, это таинственные координаты на песке, которые он старался затереть ногой. А раз старался затереть, то не хотел, чтобы поняли, куда он едет. И, скорее всего, петляя и путая следы, едет сейчас именно туда. Остается и мне ехать куда ехала. На мыс Сагреш, координаты которого с нестертыми цифрами на песке почти совпадают.

Странно, конечно. Сагреш — туристическое место. Вряд ли, меняя машины и затирая координаты на песке, Профессор Жозе жаждал приехать на встречу с кем-то в настолько людном месте. Хотя… Как автор детективов, знаю, что прятать подобное нужно среди подобного — бумагу среди бумаг, камни среди камней, людей среди людей. В толпе туристов легко затеряться.

Но вечером, оказывается, на Сагреше толпы нет. Похоже, в этот час здесь вообще почти никого нет.

Бросаю машину на ближайшей к мысу парковке. Кроме моего «Мини Купера» только еще горчичного цвета «Фиат», в который садится красивый пожилой мужчина в серо-синем джемпере, с явно военной выправкой, как у британского адмирала, которую не скрывают ни почтенный возраст, ни гражданская одежда — даже в джемпере он выглядит как бравый офицер на докладе у верховного командования.

«Фиат» отъезжает. На парковке пусто.

Иду в сторону мыса. Мимо старой церкви Igreja de Nossa Senhora da Graca, мимо Compass Rose — розы ветров, расчерченной на земле еще со времен Навигацкой школы инфанта Энрике, в сторону мыса с маяком.

Вечереет. Красивый закат на исходе. Ветер. Не много желающих вглядываться в темную тьму океана. Редкие силуэты нескольких задержавшихся любителей природных красот видны вдали и слева, и справа. Что толкало в океан Магеллана и других путешественников, у которых ни навигаторов, ни света, ничего, кроме деревянных каравелл, не было, невозможно понять!

Обойти мыс можно по истоптанной веками каменной дорожке, проложенной вдоль самого его края. Но здесь как в сказке: налево пойдешь — Профессора Жозе потеряешь, направо пойдешь — еще во что-то вляпаешься. И с какой стороны начать?

Начинаю по ветру с правой стороны. Вот уже и одинокий маяк с красной верхушкой, который разглядывает парочка припозднившихся туристов. Они точно не Профессор Жозе, но больше фигур ни вблизи, ни в отдалении не видно.

Темнеет стремительно. С каждой минутой все больше не по себе. Писателям такой экспириенс, быть может, и полезен, но женщине в моем возрасте адреналина уже достаточно. Пора обратно. Зачем мне теперь играть в детектива — меня отпустили, можно отдыхать и кататься по достопримечательностям в свое удовольствие, а не гоняться за профессором-преступником. Зря поехала, лучше вернуться, забыть про все трупы и «не трупы» и поэпизодник сериала про восьмидесятые дописать.

Повернуть и вернуться по правой стороне, где ни впереди меня, ни сзади никого, но тогда усиливающийся ветер будет в лицо. Пойти дальше? Но стоит ли обходить весь мыс в быстро сгущающейся темноте?

Странное сооружение впереди маячит, похоже на раскладной пластиковый стаканчик из моего детства, который складывался кругами, один другого меньше. Прошлый раз была на Сагреше года четыре назад и «раскладного стаканчика» не помню, вряд ли на вековом мысе затеяли новодел, хотя…

…что там дочка про арт-объект говорила?..

«Голос океана». Наверное, это он, больше нечему здесь быть.

Раз уж дошла, стоит этот самый голос океана послушать, когда еще на Сагреш соберусь.

Захожу в первый круг. И куда дальше?

Так! Дочка же говорила, что это еще и лабиринт! Только этого мне сейчас и не хватало, заблудиться в лабиринте в темноте.

Иду по внешнему широкому кругу. Через половину круга проход вглубь и входы не в один, а сразу в два следующих уровня — какой выбрать?

И голоса, точнее, гулкий шепот.

Иду по следующему кругу, вслушиваясь в шепот, который постепенно превращается в грохот. Дочка говорила, что звуковая инсталляция — это природный резонатор. То есть все не так страшно, шепот здесь может казаться набатом.

Шепчут-грохочут скорее на португальском. Машинально включаю диктофон в телефоне и понимаю, что этот круг завел меня в тупик. Нужно возвращаться и попробовать зайти в круг поменьше. Или все же там впереди есть проход…

Как там дочка цитировала кого-то из современных концептуалистов? «Лабиринт подобен самой жизни, можно заблудиться на какое-то время, но всегда в конечном итоге попасть туда, куда надо». Вопрос только, через сколько попасть. И хватит ли на это всей жизни.

Иду вперед — зачем иду? Записала пугающий грохот шепота на диктофон, и хватит.

Если Профессор Жозе, виновник двух убийств, сейчас там, то зачем мне подставляться и самой загонять себя в западню? Зачем становиться третьей жертвой?

Повернуть, уйти, уехать, отдать запись полицейскому комиссару, пусть разбирается, ему по долгу службы положено, а самой все эти трупы, «не трупы» как страшный сон забыть.

Повернуть, решаю я и… слышу крик.

Крик, усиленный все нарастающим гулом голоса океана, выходящим на поверхность из тех расселин в пластах, о которых что-то говорила дочка, но я ее невнимательно слушала.

Диктофон записывает крик, еще крик, еще чей-то громкий шепот, я уже не иду, а бегу вперед, вязну в крупном песке, который набивается в босоножки, бегу и… снова оказываюсь на том раздвоении лабиринта, с которого свернула не на тот, как теперь выяснятся, круг.

Могла бы и вернуться, быстрее бы было. Но кто ж знал!

Теперь на другой круг вдоль песочно-светлых стен, которые, закругляясь и закругляясь, наконец выводят в бордово-красное пространство, кровавость которого видна даже в стремительно сгущающихся сумерках.

Песок под ногами сменяется решеткой, из которой идет почти парализующий, усиливающийся с каждым моим шагом гул. Вот он, «Голос океана».

А на решетке у красной стены лежит красный человек. Весь в крови.

Но это не новая жертва Профессора Жозе. Потому что это сам профессор. С проломленной головой.

Что он шепчет, не могу разобрать. Шепот сливается с гулом океана и обрывается. Профессор Жозе замолкает. Бормоча по-русски и по-английски, умоляю профессора потерпеть, что, кажется, уже не поможет — он явно теряет сознание, и я не понимаю, как ему помочь.

Машинально делаю несколько фото на телефон — нужно зафиксировать, в каком состоянии я все обнаружила, вдруг что-то поменяется до приезда полиции, и звоню в правильную полицию, номер которой за эти два дня успела запомнить наизусть. Кричу, что Профессор Жозе Кампуш с пробитой головой в лабиринте на мысе Сагреш. Что он умирает, пусть вызывают скорую помощь и сами едут как можно быстрее.

Отбиваю звонок и только тогда пугаюсь — сейчас меня снова запрут в «Барракуде». Или в полицейском участке. Решат, что я не случайно снова оказалась на месте преступления. И я опять не поеду с дочкой в Лиссабон. Нужно успеть если не задержать, то хотя бы увидеть того, кто это с профессором сделал, чтобы дать полиции подозреваемого. Профессор Жозе не мог появиться здесь намного раньше меня, и с кем-то же он разговаривал, вряд ли сам с собой. Значит, тот, кто проломил ему голову и вышел из лабиринта по правильному кругу, пока я блуждала по неправильному, не мог далеко уйти.

Оставляю Профессора Жозе, бегу в обратную сторону — не запутаться хотя бы теперь, и, выбравшись из лабиринта, на секунду замираю — уши должны привыкнуть к тишине и звуку ветра вместо голоса океана, а глаза хоть что-то увидеть, кроме кроваво-красного, который будто запечатлелся у меня на сетчатке.

Несколько одиноких фигур слева и справа от лабиринта. Какая из фигур нужна мне? Пара справа медленно и неспешно бредет в сторону обрыва, фигура слева движется быстрее в направлении к выходу с мыса. Похоже, это тот, кто пытался убить Профессора Жозе.

Снять на камеру нереально — слишком далеко, слишком темно, на фото лишь невнятное темное пятно.

Бегу. Не по нахоженной веками дорожке в обход всего мыса, а, спотыкаясь, по неровным камням напрямую к выходу, бегу за стремительно удаляющейся фигурой, пытаясь рассмотреть хоть какие-то приметы. Но почти ничего, кроме чуть сгорбленной фигуры — мужской? женской? скорее все же мужской — в ветровке — черной? темно-серой? темно-синей? — рассмотреть не успеваю.

Полиция, которая по трупам — я же кричала про проломленный череп, — приезжает на удивление быстро. И жалуется, что я опять вызвала не тех, кого надо, — и этот еще «не труп».

Приехавшая следом скорая помощь говорит, что пострадавший жив и что я вовремя их вызвала — пролежи он в этом лабиринте еще хотя бы полчаса-час, его было бы уже не спасти. А лежал бы он, скорее, до утра — кто же в темноте пойдет в лабиринт, кроме странной русской, которая уже третий раз за два дня оказывается рядом с преступлениями.

Профессора Жозе увозят на скорой. Еду следом, сама не знаю зачем. Подсознательный профессиональный рефлекс, сначала журналистский — первой все узнать и обо всем рассказать, потом писательский — все, кроме скучного, может пойти в роман или в сценарий, хотя вряд ли когда-то моих героев угораздит сломать шею на краю земли на мысе Сагреш. Понимаю все про героев, но продолжаю ехать следом за скорой помощью, невольно на светофорах от нее отставая. Поэтому в больницу доезжаю, когда каталки с Профессором Жозе уже в холле не видно.

Около стойки регистратуры толпа посетителей, попробуй в такой давке что-то узнай. Откуда их здесь столько? Все разом ближе к вечеру решили получить информацию о больных? Или прилипли к телевизору, где начинается футбольный матч, я уже поняла, что в Португалии преступления преступлениями, больные больными, а футбол по расписанию.

Пробую протиснуться ближе к стойке, чтобы о Профессоре Жозе узнать, как уже около входа замечаю темный серо-синий джемпер. Красивый пожилой мужчина с военной выправкой, садившийся в горчичного цвета «Фиат» на стоянке на Сагреше? Что он здесь делает?

Только протиснулась, как приходится выныривать обратно, чтобы посмотреть, куда этот мужчина идет. Но дойти до двери не успеваю — навстречу мне Комиссариу, который только два часа назад сообщил, что у следствия вопросов ко мне нет.

— Только не говорите, что где я, там и трупы!

Комиссариу усмехается.

— И как это у вас получается?

— Детективы давно пишу, интуитивно бегу в нужную сторону.

Комиссариу качает головой — верит, не верит.

— А вы-то сами как здесь оказались? — удивляюсь столь скорому появлению полицейского комиссара в клинике. — Я вам только новый «еще не труп» везу, а вы уже на месте!

— По другому делу здесь, — хмурится Комиссариу. — Не выжил ваш старичок.

— Старичок?

После шока с Профессором Жозе с пробитой головой не сразу понимаю, о ком речь.

— А, «Мистер Бин»… то есть сеньор Тиензу? Он не мой старичок, а ваш. Не выжил, говорите? Не спасли?

— Спасли, — отвечает полицейский комиссар. — Но, похоже, следом ему кто-то помог умереть.

На привычном месте их встреч перед матчами около газетного стенда в Лужниках Олег нервничает, смотрит на часы.

— Лаврентьев! Бегом! Последняя игра перед Олимпиадой! Раскатка через пять минут! — кричит второй тренер.

В углу одной из наклеенных на стенд газет, на первых полосах каждой из которых одинаковые фото с одинаковыми текстами речи Андропова, Олег быстро пишет:

«Смотри трансляции из Сараево! Каждая забитая шайба для тебя!»

Таня дома около телевизора, на экране которого вместо олимпийской трансляции кадры похорон Андропова.

Татьяны нет среди тех, кто встречает олимпийских чемпионов в Шереметьево. Во время митинга чествования чемпионов в аэропорту за спинами команды Олег пробирается к телефону-автомату, набирает номер. Звонки в квартире Татьяны, она у телефона, но трубку не берет. Плачет.

В углу газетного стенда на месте их встреч Олег вешает маленький брелок с олимпийским талисманом — волчонком Вучко.

Старуха в больнице (героиня одной из предыдущих серий про любовь в другие десятилетия), которой Таня рассказала свою историю, говорит:

— И вы позволили ГБ угробить вашу любовь?! Я обычно поступала наоборот!

Таня увидит в окно идущего к больнице Олега и снова сбежит.

Он войдет в палату, спросит, где она. Старуха покажет в окно, где по первому снегу, почти раздетая, в больничном халате, Таня ловит такси.

— Она не хочет меня видеть?

— Слишком хочет. Так хочет, что не может, — ответит старуха.

— То же самое мне недавно сказал психоаналитик в Канаде. Я заплатил ему чертову прорву денег, а он сказал то же самое: «Вы оба так хотели, что не могли».

— Она вам все рассказала?! — спросит Олег у старухи.

— Это я рассказала ей все! Что вы можете понимать про себя и про любовь в свои двадцать пять!

— Мне уже двадцать восемь.

— Это, конечно, намного больше! — кокетливо улыбается старуха. — Это сейчас вам кажется, что все главное позади. И только потом начнете понимать, что главное — не кого любить, с кем жить, от кого рожать. Главное — с кем встретить старость.

— Хотелось бы до старости успеть.

Олег в больничном коридоре замечает, что навстречу ему идет телевизионный Начальник, разговаривающий с Врачом. Резко делает шаг в сторону, в перевязочную, чтобы его не заметили. Медсестра в перевязочной в изумлении — что за день! Сначала сама Малинина в ее отделении! Теперь сам Лавр!

Олег прикладывает палец к губам, предупреждая радостный возглас медсестры.

Голос Лечащего Врача:

— Да успокойтесь вы, ничего страшного с вашей женой не случилось. Через день-два выпишем. Правда, еще пару месяцев по телевидению придется показывать ее только с правой стороны. Но все пройдет.

— На ребенке не отразится? Она на третьем месяце, — спрашивает Начальник у Врача.

А медсестра в перевязочной видит, как Олег меняется в лице.

— Вам плохо?!

Олег на старом месте их встреч около стенда в Лужниках, газеты на котором теперь пестрят перестроечными лозунгами и почти раздетыми девушками. Что-то пишет в углу свежего выпуска «Московских новостей» на полях интервью Михаила Бочарова про эксперимент по хозрасчету в народном концерне «Бутэк». Что именно пишет, не видно, из-за его спины выглядывает только последнее слово «…вместе».

— В конце апреля 1965 года испанский крестьянин нашел обожженные кислотой трупы генерала Делгаду и его секретарши ди Кампуш. Разразился дипломатический скандал. Старшему инспектору ПИДЕ Роза Казаку пришлось давать в Мадриде многочасовые объяснения.

— И все?!

— Хочешь спросить, ответил ли кто-то за убийство. Никто. Списали все на внутренние разборки оппозиции. Выборы прошли как обычно.

— Никогда про это убийство не слышала. Хотя уже работала на телевидении…

— На телевидении вы должны слышать то, что должны слышать. Для всего остального есть…

— Что есть?

— Да так, ничего… Вместо наказания всех повысили. Руководитель группы Роза Казаку стал начальником информационной службы ПИДЕ, инспектор Рамуш, который изображал представителя несуществующего оппозиционного генерала, с солидным повышением отправился в колонии в Анголу, он сейчас преуспевающий адвокат. Монтейру тоже с повышением отправили в Мозамбик. Тиензу был повышен в должности до инспектора, до сих пор служит в ПИДЕ.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? Доказать, что я не знаю, в какой стране живу?

— Для этого тоже, конечно. Но… Все гораздо хуже.

Уже полчаса Эва не может выйти из машины, хотя давно нужно подняться в квартиру, отпустить мать, чтобы та успела на автобус. Витор довез ее до дома после эфира. Разговор затянулся. И все время Витор внимательно оглядывается по сторонам. Улица в такое позднее время пуста.

— Когда ты последний раз слежку за собой замечала?

— Слежку?! «Последний раз»?! Ты смеешься?! Поклонники всегда стоят у телестанции. А теперь еще и этот адрес узнали.

— Давно? Этот адрес давно узнали?

— С начала января примерно. Мы недавно сюда переехали. Дом еще не полностью заселен.

— Как они выглядят?

— Кто? Поклонники? Разные. В последние дни чаще какой-то с кривым носом. Мне все кажется, я его где-то видела, не могу вспомнить где.

— А другой? Ты говорила что-то про беспалого.

— Не то чтобы беспалого. У него одной фаланги нет на указательном пальце левой руки. Кажется, я их прежде где-то видела… Но какая связь между убийством генерала и секретарши девять лет назад и людьми под моим окном?

— У Монтейру, непосредственного убийцы генерала Делгаду и его секретарши, нет одной фаланги на указательном пальце левой руки. Знаю еще по Мозамбику, там он тоже был замешан в организации убийства лидера оппозиционного движения.

Витор чуть опускает стекло и закуривает.

— Такие телезвездам не поклоняются. Такие слежку ведут.

— Зачем я им?

— Затем, что ты работаешь в прямом эфире. Затем, что тебе верит страна. Затем, что, случись что, ты можешь донести до этой страны правду. И затем, что есть те, кто заинтересован, чтобы ты эту правду не донесла…

— Какую правду?! В прямом эфире я читаю заверенные цензором тексты. И что такое может случиться…

— Все…

Витор замолкает. Будто решает, говорить или нет.

— Помнишь, ты пошутила про заговор капитанов.

— Твои приятели тогда так на меня посмотрели, что быстро усвоила — с вами, военными, лучше не шутить. Не понимаете вы шуток.

— Это не шутка. Это действительно заговор.

Горечь во рту. Липкий пот по спине. Предательский, холодный.

— И мы капитаны. Почти все. Один лейтенант, три майора, остальные капитаны. И генералы обещают, что будут с нами. Обещают… Но пока у нас «заговор капитанов».

Стоит ли у него в машине прослушка?

Записывают сейчас их разговор?

Что она должна ответить?

Сам Витор все же «оттуда»? Знал, что ее вызовут в ПИДЕ. Оказался около здания ровно когда ее отпустили. Теперь проверяет, поддастся ли она на провокацию оппозиционеров, если они захотят через нее выйти в прямой эфир.

— Это невозможно! Даже если я сойду с ума, что маловероятно, и решу совершить акт публичного самосожжения и говорить в эфире то, что не заверено цензором, я не успею дочитать текст до конца. Меня вырубят из эфира. Всю смену дня уволят. Что там «уволят» — посадят… Сказать я не успею ничего, а люди пострадают.

— К тому времени, как ты закончишь эфир, уже никого не уволят. Тем более не посадят. Власть уже будет в других руках. В наших.

Эва хочет выйти из машины, но дверь не открывается.

— Открой!

— Что?

— Открой дверь! Сейчас же. В ПИДЕ на тебя не донесу, скажи и на том спасибо.

— Эва!

— Гадала — человек ты или стукач. А ты провокатор.

— Эва, послушай…

— И слушать не собираюсь! Немедленно открой!

Витор выходит из машины, обходит ее и открывает дверь с ее стороны.

Она хлопает дверью. Уходит.

Поднялась в квартиру, отпустила мать, которая в кои веки не стала читать ей нотацию, так торопилась на автобус. Из-за занавески в окно посмотрела, что мать дошла до остановки ровно когда нужный ей автобус появился из-за угла, успела в него сесть.

Мать успела, уехала, а Витор еще сидит в своей машине, не уезжает. Закуривает. Вечный ее поклонник около рекламной тумбы начинает суетиться, бежит к телефону-автомату на углу. Поклонник тоже ревнует к Витору? И кому же он звонит?!

Витор трогает с места. Поклонник, бросив трубку, бежит к проезжей части, вскинув руку, останавливает такси, машет рукой вслед машины Витора — за ним. И стремительно уезжает.

А она так и стоит у окна. Минуту. Две. Десять… Пока не замечает, что место у рекламной тумбы занял другой… поклонник. Где-то она его уже видела.

Поклонник?

Предупредить Витора о слежке оказывается сложнее, чем казалось. Даже если у них заговор, в котором она не должна участвовать, предупредить о слежке все равно нужно. Не хочет же она, чтобы всех этих наивных капитанов арестовали.

Оставленные Витором телефонные номера не отвечают — до работы он еще не доехал, домашнего номера не оставлял. Не хочет, чтобы она домой ему звонила? Интересно, он женат? Никогда не спрашивала. Скорее всего, женат. Военные женятся рано. Дети, наверное, по возрасту как ее дочки или старше.

Нужно поехать в телецентр, найти контакты Генштаба, позвонить. Телезвезде не откажут, скажут, где искать капитана Сантуша. Только дочек завезти маме в Алфаму. Может, у нее после слов Витора уже паранойя, но оставлять девочек одних в пустой квартире с таким «поклонником» под окнами опасно.

Быстро, быстрее, затолкать дочек, их сумки, их кукол в свой недавно купленный с рук «Бьюик»… Поправить зеркало заднего вида… и заметить, что второй поклонник быстро садится в припаркованную за рекламной тумбой машину и трогает следом за ней…

И ни на одном из поворотов в другую сторону не сворачивает. Так и провожает до дома матери и потом до телестанции.

Номер телефона, по которому соединяют с капитаном Витором Сантушем, она все-таки находит.

Через пятнадцать минут он ждет ее около телестанции. Выслушивает ее рассказ про слежку, кивает.

— Почему ты так уверен, что я стану вам помогать?

— Потому что ты дочь своего отца.

Ужас жаром обдает ее с ног до головы.

— Салазара?!!

— Здравствуй…те.

— Как дела?

Напротив него сидит незнакомый провинциальный увалень с кривоватыми верхними зубами и раздражением от плохой бритвы на правой щеке.

В декабре ему сообщили, что сын от второго брака приехал в столицу искать его. За пятнадцать лет Монтейру ни разу не видел ни второй жены, ни сына и про них не вспоминал. Несколько раз ему передавали, что жена пыталась его найти, но ей отправляли ответ, что он находится в заключении. ПИДЕ берегло тайны своего лучшего агента.

Если бы в год, когда Монтейру, как особо опасного преступника, перевезли с Гоа в Лиссабон, его осудили, то даже максимальный срок закончился бы именно в это лето. И сын приехал его искать.

— Лучше с сыном встретиться! — Замначальника ПИДЕ Кардозу категоричен. — Самому все погасить. Чтобы не пошла волна, что люди пропадают у нас в застенках. В колониях и так сейчас неспокойно.

— Знаю. Сам недавно вернулся из Мозамбика.

— И не стоит подливать масло в огонь. Поговоришь с сыном, дашь денег, отправишь обратно.

Денег дал. Разговор не получился.

— Что делаешь?

— Работаю клерком в Сити. В Лондоне… Мы с мамой вернулись туда… После твоего… вашего… ареста денег не было. Мама хотела вернуться в Лондон, я не хотел. Не знал, что там делать. Но пришлось вернуться.

Рыжеватый — в британскую мать, кожа с коричневым налетом — в гоанскую бабку. А где же его португальская кровь? Кровь великих мореплавателей и завоевателей?! Где кровь того предка с портрета в родительском доме?! Портрет этот где теперь?

— Да, висел у дедушки и бабушки дома. Около скрипучего шкафа. Где портрет сейчас, не знаю. Бабушка в прошлом году умерла. Дедушка за пять лет до этого… Мы не смогли на похороны полететь. Да и наследство нам не положено — документы о браке на фамилию Раймунд, а они Монтейру.

Весть о смерти родителей не задела. Что ему до того? Зова крови ни к старшим, ни к младшему не почувствовал.

Но тогда-то он и вспомнил про забеременевшую от него стенографистку Салазара.

Обычно он не помнил из своего прошлого ничего. Как отрезало. Выходил за порог, и все оставалось за той дверью, возвращаться в которую не собирался. Поэтому и дверь всегда открывалась с одной стороны — на выход. Обратного хода не было. Не хватало только копаться в воспоминаниях — как пальцами червей ворошить. Была такая забава у старших в детстве, заставить малышей копаться в червях, ощущение мерзости, когда пальцами заставляют в кишащих извивающихся скользких червях копаться.

Высчитал, сколько сейчас должно быть ребенку, — на год старше Лоры. Вглядывался на улице в молодых женщин и мужчин, прикидывая, сколько им сейчас.

Хотел забыть — что ему какая-то стенографистка, может, ее отправили на подпольный аборт и никакого его ребенка не существует. А если и существует, что ему от этого? Вот приехал точно его родной сын, и даже он чужой человек. И еще где-то в Лондоне, может, в том самом доме с мясной лавкой в Хэмпстеде, живет другой сын, Лора, кажется, говорила, он моряк. И что с того?

Что вдруг засел в голове тот ребенок, который от него мог родиться? Мало ли где и когда еще от него могли рождаться дети. Мужчина никогда не знает этого наверняка.

Но после одного из секретных заданий, которые доверяли только агенту Монтейру — «отследить и поступать по обстоятельствам», а «обстоятельства» всегда означали одно, — он обратился к своему куратору, замначальнику ПИДЕ Кардозу. Тот обещал за его особые заслуги в делах, за которые даже в тайной полиции никто кроме него не брался, найти нужную информацию. Осложняло поиск и то, что сам Монтейру напрочь не помнил имени девушки. Да и ее саму помнил смутно. Что-то в ней было такое особенное, но что?

Но даже для заместителя начальника ПИДЕ Кардозу, некогда напрямую общавшегося с самим диктатором, задача оказалась не из простых — все, что касалось непосредственного окружения Салазара, оставалось строго засекреченным и после его смерти.

— Девушек несоответствующего поведения со службы в аппарате премьера выгоняли без разговоров, — сказал Кардозу, машинально стряхивая перхоть с серого пиджака.

Что беременность вне брака была поведением несоответствующим, можно было не добавлять.

— В тот год разом забеременели две — одна от водителя Салазара, которого скоро посадили, а вторая, как видно, от тебя. Обеих звали Каталинами — Каталина Перейру и Каталина ди Силва. Какая из них твоя, может помнить Мария Жезус. Но к ней и после смерти премьера доступа нет.

Предложение «надавить» на Марию Жезус замначальника ПИДЕ не принял.

— Не зарывайся! Ты, конечно, агент ценный, но «наехать» на самую влиятельную женщину века тебе не позволит никто. Ищи сам.

Проверил — надавить на старуху даже помимо запрета Кардозы не получится, домоправительницу Салазара, посвященную во все тайны полувека, и после его смерти хорошо охраняли.

Стал искать сам.

И в ходе поисков оба пути через двух разных Каталин, работавших в аппарате Салазара в нужный год, по странному стечению обстоятельств привели его на телестанцию.

Дочки обеих Каталин работали там, но на разных позициях — одна звезда, другая так, подай-принеси. Следить нужно было за обеими. Начал со звезды, его дочь не может быть на побегушках. Слежка за Эвой Торреш и привела его под окна ее нового дома, недавно достроенного недалеко от центра Гульбенкяна.

Всматривался в Эву на экране телевизора и из-за угла, искал черты — свои, своего отца, Лоры. Хоть что-то в молодой женщине должно мелькнуть, что ему покажет — она его дочь. Такая же его родная дочь, как та, которую он последний раз видел, переступая через ее бездыханное тело на лестнице дома мясника в Хэмпстеде, будь проклята ее мать, его бывшая жена, не спустившаяся в ту ночь следом за мужем, а пославшая вместо себя только что вернувшуюся из паба дочь… Это воспоминание единственное, дверь к которому никак не хочет закрыться.

Вглядывался в черты Эвы — то видел, то не видел, то снова видел и почти неотступно следовал за ней по пятам — на телестанцию, куда, к ее стыду, не пускали ее пьяницу мужа, на интервью в городе, в церковь, где она исповедовалась священнику — хотя какие там грехи у этой проверенной и проверяемой ежедневно телеведущей могли быть! Даже на правительственный новогодний прием в Келуше сумел попасть. Сопровождая на запись новогодней телепрограммы важного генерала, в студии услышал, как директор говорил Эве о правительственном приеме — успел в своей конторе договориться и убедить, что его опыт слежки на таких важных приемах необходим.

И его звериная чуйка не подвела. Пока высматривал свою дочь, услышал и разнюхал много полезного, достаточно, чтобы верхушку Генштаба с должностей снять! Не сразу, у них в конторе тоже все не так быстро делается — бюрократия везде. Успел еще новоиспеченный замначальника Генштаба генерал ди Спинола книгу выпустить и Эве интервью дать, но за свою крамолу поплатился. Месяца не прошло, как сняли его с должности. И его, и его начальника Кошта Гомеша сняли, а Монтейру приличная премия и благодарность.

И дальше совмещал свое дело с государственным. Следил за военными с их крамольными разговорами, за этим капитаном Витором Сантушем, и старался найти подтверждения тому, что эта худенькая телезвезда его дочь. Только бы они ее в свои заговоры не втянули — писать донесения на свою дочку не хотелось. Нужно было что-то предпринять…

Следил не всегда сам, чтобы не примелькаться. Завел дело на капитана Сантуша, вызвал топтунов, которые теперь стояли под домом Эвы и садились на хвост ее ухажеру. И все почти сложилось. Пока сегодня не раздался звонок от топтуна, срочно уехавшего вслед за Сантушем, пришлось ему самому срочно ехать, подменять топтуна под домом Эвы.

Дочка выбежала из дома, едва он занял свой пост под рекламной тумбой, и села в свою машину. Со своими дочками — у него уже внучки, нужно узнать, как их зовут.

Монтейру ехал за Эвой, пристроившись в хвост ее «Бьюика», до самой Алфамы, где она вывела девочек из машины, завела в старый дом и через несколько минут вышла одна.

Включил зажигание, ехать следом, но дверь балкона на третьем этаже распахнулась, выбежала одна из девочек — его внучка — и вышла пожилая полная женщина.

— Ты забыла… Эва!

— Вечером заберу, мама!

Женщина на балконе. Каталина. Одна из двух Каталин, забеременевших в тот год. Та стенографистка, которую он бросил? Это она? Или…

И он вспомнил. В этот момент он вспомнил все.

И эту женщину на балконе — в то время такую тощую, не позаришься. И другой балкон, свесившись с которого ему вслед посылала проклятия другая Каталина. С исключительными прелестями пятого размера.

Эта Каталина, что стоит теперь на балконе, родила не от него.

Светло-салатный «Бьюик» газует и скрывается за поворотом. Надсадно гудит трамвай, призывая его съехать с трамвайных путей.

А ему кажется, что у него еще раз отняли дочь.

— Потому что ты дочь своего отца.

Ужас жаром обдает ее с ног до головы.

— Салазара?!!

— Нет, что ты! У диктатора по этой части были проблемы. Только это государственная тайна. Как и все в этой стране.

— Тогда кого?!

— В 1939 году в аппарат Салазара набрали новых стенографисток. Среди которых была твоя мать Каталина. Премьер любил появляться в опере с красивыми девушками. Отсюда и та хроника, на которой ты увидела мать. И щедрые подарки делать любил. Но то ли дальше дело у премьера не шло, и такие слухи ходили, то ли Мария Жезус никого к нему близко не подпускала, но девушки долго не задерживались. В тот год две девушки были уволены быстрее обычного. Одна из них забеременела вне брака, по ее словам, ее соблазнил молодой человек по имени Казимиру. И потом исчез.

— Исчез?

— Казимиру, как выяснилось намного позже, был уголовным преступником, нанятым на работу ПИДЕ и приставленным следить за девушками из окружения Салазара. Но помимо слежки он одну из девушек соблазнил, после чего был отстранен и отправлен со спецзаданием в Лондон. Каталина родила девочку, записанную на ее имя.

— Каталина?! Мама?!

— Мама. Только не твоя, а твоей костюмерши Розы Перейру.

— А мама?

— Каталина ди Силва в то же самое время вышла замуж за водителя Салазара Филиппе Паиса и вынуждена была уволиться со службы в аппарате — семейственность и беременность сотрудниц категорически запрещались. Да и вряд ли диктатору понравилось, что походы с ним в оперу предпочли браку с его водителем. Но вскоре раскрыли заговор, твой отец был его участником, внедренным в окружение премьера. За три месяца до твоего рождения твой отец был арестован и по приговору отправлен на десять лет в Таррафал.

— Таррафал?

— Концлагерь на островах Зеленого Мыса.

— Концлагерь?!

— А еще говоришь, знаешь, в какой стране живешь.

Витор смотрит прямо в глаза. Долго смотрит. Возразить ей нечего. Про концлагеря в ее стране она ничего не знает.

— Таррафал — тюрьма для особо опасных преступников, в основном политических. По сути, концлагерь, в котором мало кто выживал. Смертной казни при Салазаре якобы не было, но для его противников Таррафал означал практически смерть. Ужасный климат, стоячий карцер, стеной примыкающий к печи, заживо сжариться можно.

— Он… Отец… там умер?

— Выжил. Но ненадолго свое освобождение пережил. Вышел больной. Доживал при бродячем цирке, подрабатывая клоуном в шапито…

— Клоуном?!

Клоуном… Конечно же клоуном.

Пропахший потом костюм клоуна… Страшная улыбка, нарисованная на лице, чтобы спрятать шрамы от побоев. Опилки под ногами. И десятилетняя девочка в цирковой кибитке позади шапито: «Пойдем отсюда, мама! Пойдем. Мне страшно!»

И тот клоун был… ее отец.

— Не выжил ваш старичок.

— «Мистер Бин»… то есть сеньор Тиензу? Не спасли?

— Спасли, — отвечает полицейский комиссар. — Но, похоже, следом ему кто-то помог умереть.

— В смысле?

— Кто-то на несколько минут отключил аппаратуру, и привет, — разводит руками комиссар. И сетует: — А все так хорошо складывалось! Даже успел проверить, как сбежавший профессор связан с Тиензу, а вы все разрушили — профессора Кампуша с проломанной башкой привезли.

Как-то огорченно Комиссариу это произносит. Его можно понять — быстро раскрытое дело переходит в разряд висяков, или как у них это называется, а там, гляди, и к задушенной Марии-Луизе профессор Жозе окажется непричастен.

— Так что вы успели найти насчет связей Кампуша и Тиензу?

— Мать профессора Кампуша убили вместе с генералом Делгаду, э… Operacao Outono — операция «Осень»! Не знаете?!

Комиссариу изумлен не меньше консьержки Мануэлы, что это название мне ничего не говорит. Пора уже про эту их операцию «Осень» внимательнее почитать.

— Мать профессора Аражарир ди Кампуш убили вместе с известным нашим генералом и политиком. Его специально, ее случайно, она секретаршей у Делгаду работала. У секретарши сын грудного возраста остался — этот самый профессор Кампуш. И надо ж тебе случиться, что старичок наш Тиензу, что Богу душу отдал, был агентом спецслужб! И был задействован в операции «Осень». То ли сам мать профессора душил, то ли помогал, уже неважно. Но в убийстве участвовал.

— Красивая картина преступления получается — выросший сын мстит за мать. — включаюсь я. — Что мы имеем? У профессора в его детстве убили маму, не вовремя со своим боссом на встречу поехала. Убийство было, что называется, резонансное. Все знали, что ПИДЕ устранило, имена убийц стали известны. Даже кино про это много лет спустя сняли.

— А говорите, не в теме, — удивляется Комиссариу.

— Консьержка тоже про эту вашу операцию «Осень» говорила и про кино, которое не так давно сняли. Сын кино посмотрел и решил, что нужно убийц матери найти и покарать. Профессор Жозе вышел на одного из убийц — «Мистера Би…» на сеньора Тиензу.

— Мотив у вашего профессора налицо, столкнуть с крыши мог.

— Профессор такой же не мой, а ваш, как и старичок. Но Тиензу мог и сам с крыши броситься. Не вынесла совесть бывшего агента, когда увидел сына убитой им женщины.

— У агента ПИДЕ совесть луженая, — усмехается Комиссариу. — За полвека не заела, и сейчас не тронула бы.

— Но даже если на крыше был Профессор Жозе и он вольно или невольно спровоцировал падение Тиензу, то добить вашего суперагента он точно не мог. Не мог он аппаратуру отключить, если в это время на Сагреше с пробитой головой лежал.

— Сам знаю, — расстроен Комиссариу. — Хотя… У профессора мог быть сообщник, помог ему в больнице, чтобы отвести подозрения.

— А камеры наблюдения?

— В палате камер нет, в коридорах кто только не толкался.

Не хочет Комиссариу лишнюю работу делать и новую версию выстраивать. Цепляется за свою. Но, может, не так уж он и не прав — только красивого пожилого мужчины с армейской выправкой в сутолоке около регистратуры и телевизора больше не видно. Испарился.

— Здесь только что мелькал старый, э-э, сильно в возрасте мужчина в темно-сером джемпере.

— Здесь много кто мелькал.

Все внимание Комиссариу уже в телевизоре, где начинается матч «Бенфика» — «Порту». Какой португалец будет думать о чем-то другом во время такого матча на Кубке страны! Но придется подпортить ему удовольствие от футбола.

— Мужчина. Высокий. Седой. Близко не рассмотрела, на вид за семьдесят, но хорошо выглядит.

— И что?

— А то, что он на горчичного цвета «Фиате» отъезжал от парковки на Сагреше, когда я приехала. Мог Профессору Жозе голову проломить.

— За семьдесят? Проломить голову мужчине, который ему явно в сыновья годится?! Не смешите.

— Выправка у него явно армейская. И сила могла с военной службы сохраниться. Тем более если назначить встречу в «Голосе океана», а подойти из-за угла…

— Номер «Фиата» помни… Мерде! Куда бьешь, мазила! Простите, сеньора. Так что с номером «Фиата»?

— Номер не запомнила, цвет горчичный, скажите спасибо, что марку рассмотрела. Женщины обычно и марки машин не запоминают, только цвет. Нужно на парковке посмотреть. Когда подошла к регистратуре, его увидела, мог еще не уехать.

Отрываться от телевизора Комиссариу не хочется — еще бы, полуфинал Кубка страны, но приходится. Выходим из здания. Горчичного цвета «Фиата» на парковке нет. А вот сгорбленный мужчина в темной ветровке мелькает. В такси садится. Кидаюсь было его остановить, как еще одного сгорбленного и тоже в темной куртке выводят из главного входа. И еще один, тоже сгорбленный, изо всех сил стремится с улицы обратно в здание быстрее к телевизору с футболом. Сгорбленные множатся. И не факт, что кто-то из них был на Сагреше час назад.

— Нужно объявить машину в розыск, — вздыхаю я, но Комиссариу отмахивается, спешит вернуться обратно к телевизору.

— «Фиат» горчичного цвета — Sao uma agulha num palheiro — как иголку в стоге сена искать.

Надо было за отставным военным проследить, но Комиссариу так огорошил смертью Тиензу, что упустила того из вида. И кто добил Тиензу, если все подозреваемые, кроме Профессора Жозе, заперты в «Барракуде»?

— Карамба!

— Golo!

— Гоол!

Крики болельщиков не дают договорить. По виду Комиссариу понятно, что забила явно не та команда, за которую он болеет.

Кто же был в палате у «Мистера Бина», то есть у агента Тиензу? И почему красивый пожилой военный дважды оказался на местах, связанных с преступлениями?

Из закрытой для посетителей операционной зоны выходит доктор, подходит к Комиссариу, и прежде чем что-то сказать, так же залипает на экран, как остальные. Но доктора счет, похоже, радует. Не может оторваться от экрана, пока Комиссариу, раздраженный тем, что его «Бенфика» проигрывает, не возвращает его к реальности.

Доктор быстро говорит по-португальски — мне не понять, а лицо Комиссариу никаких эмоций не выражает — и отдает пакет с вещами, явно принадлежащими Профессору Жозе. Сквозь пластиковый пакет просматривается записная книжка, бумажник, связка ключей.

Когда доктор уходит, полицейский снисходит до объяснений:

— Профессор Кампуш, говорят, будет жить — если кто-то добросердечный опять аппараты не отключит. Пока врачи ввели в состояние искусственной комы, но жить будет.

Эй, сеньор Комиссариу, слышь, ты за «Бенфику» свою болей, но, может, все ж охрану поставишь, а? А то два трупа и один «не труп» с пробитой головой — не слишком ли много для двух дней и одного элитного жилого комплекса?

Вслух этого не говорю, но на охрану палаты профессора осторожно намекаю. Комиссариу делает вид, что сам все знает, отвечает, что охрана уже едет, и начинает звонить по телефону и быстро лопотать. Договорить не успевает, его приказной тон переходит в вопль, заставляющий меня вздрогнуть — еще кто-то умер?! А, нет, «Бенфика» забила. Похоже, я могу быть свободна. Снимать показания со свидетельницы, пока не закончится матч, Комиссариу явно не собирается. И спросить, почему меня выпустили и что за парадокс с убитой, которая «не пересекала границу», сейчас тоже не получится. По крайней мере, пока матч не закончится.

Положим, Профессор Жозе, профессионально изучающий деятельность спецслужб, достал «Мистера Бина» Тиензу — почто, мол, мать мою убил? Хотя сколько лет прошло, больше полувека, чтобы дышащего на ладан бывшего агентишку с крыши сбрасывать. И кто тогда самого Профессора Жозе хотел убить?

Знаем, что мы ничего не знаем.

Еду обратно в «Барракуду», пора вернуться к дочке, к своему сценарию, а не гоняться за посторонними убийцами. Нужно же узнать, что там у дочки на работе случилось.

Но узнать не успеваю. Проехав апельсиновую аллею, ведущую к главному входу, и паркуясь, в зеркало заднего вида вижу «Фиат». Горчичного цвета.

Не поднимаясь в свои апартаменты, иду в каморку консьержки, которая, разумеется, как и вся Португалия, в этот час прилипла к телевизору. Кричит не хуже Комиссариу и доктора.

— Куда бьешь?! Ворот не видишь, porra![8] — не отрывается от телевизора Мануэла. — Пока вас не было, полиция апартаменты профессора Кампуша обыскивала.

— И что нашла?

— Вопрос, чего не нашла! — неожиданно включает настоящее детективное мышление консьержка. — На видео с камер было видно, как профессор садится в машину без портфеля, без сумки, с пустыми руками. А до этого он даже возле бассейна со своим ноутбуком загорал. Но ноутбука-то и не нашли.

Не нашли ноутбука. А еще чего не нашли? Чего еще не было, что должно было быть? Телефон мог быть в кармане…

— Какой счет? — спрашиваю консьержку.

— Два — один, — отвечает та и начинает лекцию о тонкостях португальского футбола, которую мне приходится прервать.

— В чью пользу?

— «Бенфики», — обиженно отвечает Мануэла, видно, тоже болеет за «Порту», как доктор, и снова погружается в футбольные страсти.

— Значит, можно звонить.

Набираю номер полицейского комиссара.

— Среди вещей Профессора Кампуша телефон был?

— И я очень рад вас снова слышать! Успел соскучиться! — язвит Комиссариу. Но настроение явно хорошее, раз «Бенфика» лидирует. — Не было телефона. Выронил, наверное, где-то. Во время осмотра места происшествия телефона не нашли.

Телефона не было. Ноутбук не нашли. Не нашли ничего, где должна храниться информация, если Профессор Жозе реально вел расследование убийства своей матери.

Если Жозе телефон не выронил, то его забрал тот, кто ударил профессора по голове. Но тогда другой человек в это же самое время пробрался в арендованные Профессором Жозе апартаменты и извлек его ноутбук. Уже после того, как профессор скрылся, а полиция еще не успела нагрянуть с обыском. И ноутбук похитил кто-то из запертых в «Барракуде».

Вот уж — бойся своих желаний! Мечта писателя, «герметичный детектив» называется! Это у Агаты Кристи подозреваются все, но тот, кто подозревается в середине романа, убийцей быть не может, ведь впереди еще сто страниц, а дальше ап — и ровно в финале убийца найден. А здесь ни середины, ни конца, ни понимания, кто из моих случайных соседей убийца и как его вычислить.

В грязном «Опеле» Профессор Жозе говорил по телефону. На светофоре, где я застряла, это было хорошо видно. В больницу его привезли без телефона. В «Голосе океана» во время осмотра места происшествия телефон не нашли. То есть телефон профессора остался или в «Опеле», что вряд ли, машина была явно случайная. Или где-то между парковкой и «Голосом океана».

Нужно ехать и искать. Завтра, когда рассветет, на Сагреш нагрянет новая волна туристов, и телефон в кустах ждать меня не будет. И не факт, что нашедший его турист будет японцем, которые сдают такие находки в полицию. Значит, ехать нужно сейчас.

Сажусь в «Мини Купер», попутно фотографируя номера на горчичного цвета «Фиата» — не успела у Мануэлы спросить, чья машина, вернусь как раз когда матч закончится и спрошу. Снова выезжаю из «Барракуды» и направляюсь в сторону мыса Сагреш.

Снова звонить Комиссариу? И про номера горчичного «Фиата», и про телефон Профессора Жозе рассказывать? Но футбол еще не закончился, второй тайм впереди. Вряд ли доблестная португальская полиция кинется стройными рядами в темноте прочесывать Сагреш в поисках телефона Профессора Жозе. По крайней мере, пока не прозвучит финальный свисток. А это еще минимум сорок пять минут, это если без дополнительного времени и пенальти. Со своим спортивным прошлым знаю, что в матчах Кубка страны могут быть и пенальти. И если телефон найдут сотрудники полиции, мне явно не дадут посмотреть, что в нем. И что я пойму по-португальски, с сетевыми переводчиками буду возиться долго, а долго возиться мне не дадут. У меня на моем телефоне шепот и хрипы записаны, а как их на чужом языке разобрать? Такой шепот, усиленный «Голосом океана», ни один гугл-переводчик не разберет.

Телефон-телефон. Профессор без телефона. Профессор и телефон. Шепот профессора на моем телефоне.

Стоп.

Торможу так резко, что сзади в меня чуть не влетает ехавшая следом машина. Тормоза визжат. Стою, не двигаясь с места.

— Rapariga! Foda-se! Caralho![9]

Чуть не въехавшее в зад моего «Мини Купера» такси объезжает меня, высунувшийся из окна водитель выдает тираду, которую можно и не переводить, и так понятно, что на чем свет склоняет женщин за рулем.

— Вай томар ну ку![10] — автоматически выдаю ругательство на португальском. Откуда я это помню?

Откуда помню… В молодежной редакции работали парни, пришедшие с Иновещания, учили друг друга и меня ругаться на языках, которые знали. Один из тогдашних коллег, Сережка, и научил португальскому ругательству! Сережка до телевидения работал на Иновещании и в МГИМО учил португальский! Сережка знает португальский! Если за столько лет не забыл, надеюсь, в МГИМО хорошо учили.

Съезжаю на обочину. Нахожу Сережкин номер, отправляю звуковой файл с пугающе громким шепотом в «Голосе океана» и бормотанием Профессора Жозе с припиской, что перевод мне нужен срочно. И еду дальше.

На Сагреше уже совсем темно. Фонарей на мысе нет, лишь свет маяка позволяет разглядеть очертания. Надеяться в темноте найти телефон на всем расстоянии от парковки до «Голоса океана» — как искать иголку даже не в стоге сена, а на этом же самом расстоянии. Тем более почва каменистая, столько уступов, телефон может скрываться за любым из них. Все не обойти.

Говорят, чтобы найти кошку, нужно мыслить как кошка. Чтобы найти телефон Профессора Жозе, нужно мыслить как Профессор Жозе. Войти в его шкуру, как вхожу в тела и образ мыслей своих героев, когда пишу сценарии и романы.

Итак, Профессор Жозе встречается с сеньором Тиензу в общем лаундже на верхнем этаже. Что-то происходит. Профессор Жозе видит или не видит, что Тиензу падает с крыши. Профессор Жозе пытается скрыться из «Барракуды», и это ему удается. Но едет он не прятаться от полиции, а в странное место — продуваемое всеми ветрами, открытое со всех сторон. Для чего он едет на Сагреш? Кто назначил ему там встречу? И почему там? Чтобы все просматривалось со всех сторон? Чтобы исподтишка не подойти. Тогда как он не учитывает «Голос океана»? Или он, как и я, последний раз до этого был на мысе, когда никакой звуковой инсталляции еще не было и ему казалось, что мыс весь как на ладони?

Так или иначе, что-то толкает его в лабиринт. Что толкает, пока непонятно, но толкает. Он идет туда, однако понимает опасность. Опасность сведениям, которые он нашел и которые хранятся в телефоне, в ноуте или в облаке, куда посторонний может зайти только с его телефона или ноута, где уже введены пароли. И тогда Профессор Жозе не бросает телефон куда попало, так как телефон может разбиться о здешние каменные выступы. Он осторожно кладет его где-то неподалеку от входа. Чтобы, выйдя из лабиринта, забрать.

Значит, нужно осматривать все ложбинки около «Голоса океана».

Телефон находится на удивление быстро. Даже неинтересно.

Стоит только начать обход вокруг и без того заспираленного лабиринта, постепенно расширяя круги, как на третьем витке айфон Профессора Жозе отражает свет фонарика моего телефона. На «месте преступления» внутри лабиринта полиция осмотр провела, «ничего не обнаружила» и, может, даже снаружи вокруг стен прошлась, но на три шага в сторону сил и желания уже не нашлось — спешили смотреть футбол. А телефон вот он.

Достаю из сумки салфетку, чтобы не затереть отпечатки, если они будут важны.

Отвезти сеньору Комиссариу? Быстро гуглю, так и есть, в матче «Бенфика» — «Порту» пошло дополнительное время. Телефон Профессора Жозе я, конечно, отдам Комиссариу, но почему я должна делать это сегодня? Никто не заставлял меня искать его в темноте. Могла поехать спозаранку.

Телефон отдам, только сама посмотрю. Только как подобрать пароль? Сколько там попыток до того, как айфон заблокируется, — десять? Или шесть? И как я за шесть попыток пароль подберу? Вряд ли Профессор Жозе сделал паролем свое имя или дату рождения.

Лучше сейчас поскорее уехать с мыса. Вдруг не только мне пришло в голову «мыслить как кошка», вдруг еще кто-то здесь же в темноте бродит. Про пароль подумаю позже. С дочкой посоветуюсь — ее поколение Игреков в цифровой среде мыслит лучше нас, Иксов.

Посоветоваться не получается. Дочка встречает почти на пороге «Барракуды», просит машину, ей срочно нужно в Лиссабон, что-то там у нее горит по работе. Что стряслось, рассказать так и не успевает. Или не хочет. Уезжает, чмокнув в щеку, — уже хорошо. Мое «Люблю тебя» опять повисает в воздухе.

Мать и дочь. Всегда ли это равнозаряженные частицы, которые при любом сближении отталкиваются? Или это только у нас так случилось? Принесла ли я дочь в жертву личному счастью? Мы же были одним целым с ней, пока она была совсем маленькой. А потом…

Не уйди отец из ее жизни так рано, и он бы сейчас казался ей старым пнем, как кажусь теперь я. Но он навсегда на невидимом пьедестале. Навсегда молод. И безупречен. Как легенда.

И что мне нужно было делать, похоронить свою любовь, чтобы жить только дочкой? Почему она настолько в штыки приняла моего нового мужа? Сколько детей растут с отчимами, и все отлично. Муж всегда к ней очень расположен, но…

Если бы не первая свекровь, все могло бы сложиться лучше. Хотя ее можно понять, не могла простить мне новой жизни без ее сына. Простить не могла и дочку настроила. Хотя… Первой свекрови уже лет десять как нет, а холод между нами с дочкой не проходит — только потепление наметится, как опять что-то не то.

Сколько лет, а я все не могу понять почему. Но если раньше взвивалась и почти истерила «за что?», теперь пора бы понять «для чего». Для чего мне все случившееся дано? Потеря главной любви для того, чтобы родилась дочка. Обретение этой любви спустя столько лет, чтобы родились сыновья. Но что я сделала не так, что счастливо сложилось все, кроме наших отношений с дочкой? Или что не сделала?

Иду к Мануэле — матч, надо полагать, уже закончился, надо же спросить, чей горчичного цвета «Фиат» на парковке.

— «Фиат»? — переспрашивает консьержка. — «Фиат» не заметила. Наверное, сеньора Луиша. Отца убитой. Он сегодня приехал.

На развод она подала в конце марта. Луиш все еще не верил, что его тихая жена затеяла это все всерьез.

— Кто ты без меня!

Забытый еще в Новый год ключ Эва ему так и не вернула. Больше месяца он ждал, что жена, как водится, начнет искать его и умолять вернуться. Не дождался. Вызвал слесаря и вскрыл замок входной двери.

— Я здесь хозяин.

Жизнь стала окончательно невозможной.

Юрист, которого рекоменовал ей директор Гонсальвеш, заверил, что если кредит на квартиру оформлен на нее, а у Луиша за последние годы доходов нет, то у них хорошие шансы выиграть дело в суде. Надо подавать на развод и раздел имущества, иначе Луиш оставит их с дочками на улице с невыплаченным кредитом.

— От тебя пахнет мужиками! — кричит муж по вечерам, когда она после эфиров возвращается с телестанции.

Эва все чаще засыпает в комнате дочек, прижавшись к девочкам, приказывая себе не рыдать — завтра будут отеки вокруг глаз, никакому гриму не скрыть.

Вместе они не спят с прошлого декабря. Вернувшись домой, Луиш с угрозами и ласками пробовал взять причитающееся. Один раз сдалась, уступила, испугалась нового фингала под глазом, который наутро придется замазывать. Ничего не вышло. Почувствовала себя как змея, которая сбросила кожу, — кожа остыла, сжалась, а в нее нужно обратно влезть. Обратно не получится.

В той попытке возвращения к семейной жизни не было ни любви, ни страха, который добавляет энергии. Ничего не было. Даже то, что у Эвы несколько месяцев не было мужчины, а рядом был тот самый, с которым и только с которым она в своей жизни занималась любовью, не срабатывало. Сухо. И холодно.

Почувствовавший все Луиш, даже в пике ярости и желания доказать свои права не смог. Откинулся рядом, обмякший. Обозвал. Виновата она, на нормальную жену у мужа всегда стоит. Натянул трусы, вышел из комнаты.

Хотелось ли ей любви? Наверное, да. Прежде, с самого замужества в двадцать один год (мать все доставала — засиделась со своим университетом в девках, перестарок, замуж не возьмут!), таких долгих перерывов без секса у нее не случалось. Хороший, плохой, любовь или просто телодвижения, счастье или страх, но каждый день, через день, потом реже, но все же…

На второй месяц тело стало предательски реагировать. Ночами долго не могла уснуть, ворочаясь и извиваясь, невольно трогала себя там, где трогать грех. Как мать столько лет жила без любви? И как живет сейчас? Неужели у нее все эти годы никого не было? Матери это еще нужно или уже нет? И как справлялась она? Верой в Бога замещала? И в Салазара?

Стали сниться те самые сны, которые в ее подростковом возрасте священник называл греховными и призывал усерднее молиться на ночь. В одном из снов привиделся Витор. И в этом сне ей было так хорошо, как никогда не было с мужем наяву. Проснулась посреди ночи, задыхаясь, мокрая и счастливая, и подумала — а у кого-то так и наяву бывает!

Посмотрела на спящих девочек. Испугалась — грех же! Усмехнулась — ну и пусть. Святость счастья ей не принесла. Медленно, растягивая сладость, принялась вспоминать, что ей снилось. Наяву ей никогда не хотелось оказаться в объятиях Витора. Или она, сама того не замечая, запрещала себе хотеть? И вдруг во сне! И вдруг так.

Есть ли что-то между ней и Витором, Эва так и не понимает. Ухаживает? Вербует?

С возвращением Луиша попросила Витора до дома ее не провожать. Кивнул головой, и только. Но у телестанции встречает часто. Быстро взяв под локоть, уводит в свой «Рено», рассказывает, как стремительно развиваются события с их «заговором капитанов».

Ни разу не поцеловал. Всегда на грани. А она так и не спросила, женат ли он, — боится услышать, что женат?

Поклонники по-прежнему толпятся у телецентра, но от тумбы около ее дома исчезли. Значит, следили не за ней, а за Витором, а теперь, когда он до дома ее не провожает, следят за «заговором капитанов» в других местах? Иногда ей кажется, что кто-то прячется за рекламной тумбой или в припаркованной рядом машине, но гуляющий между только что построенных домов нового проспекта ветер гудит — показалось.

В середине апреля у Луиша умерла мать.

В церкви на отпевании старшая сестра Луиша, рыдая, обняла Эву.

— Мама так переживала! От этого и слегла! Так хотела, чтобы у вас все наладилось!

Держа за руки дочек около гроба свекрови, смотрит на Луиша. Можно ли оставить детей без отца? Она выросла без отца, и как от этого больно.

Жалко его. Красивый — был, неглупый — казалось. И любимый до судорог — когда-то. Куда все ушло? Как пробку из сосуда вынули, и пуст сосуд.

Жалко его. Стоит, как маленький мальчик, потерявший маму.

— Вот и наладилось! — не спрашивает, а утверждает золовка.

Луиш не верит, что она намерена развестись всерьез. Никто не верит. Но должна ли она жалеть его больше, чем себя?

Неожиданно на стороне Луиша оказывается и ее мать. Не столько на стороне зятя, сколько категорически против развода — грех! Что люди скажут! Стоит на похоронах рядом с семьей Луиша — каменная стена, сквозь которую не пробиться.

Накануне мать настояла, чтобы они вместе пошли на утренний молебен. И после незаметно подтолкнула ее к священнику, а сама с внучками пошла к выходу — мы тебя на улице подождем. Эва спешила на тракт, но ослушаться мать не могла. Парализующее соединение матери и храма всегда вводит ее в состояние детского трепета. И страха, что опять сделала что-то не так. И нужно будет рассказать об этом на исповеди, а исповедник скажет, что она плохая…

Священник грехами не упрекал. Сказал, что смотрит ее по телевизору… Вот только… Она же сама должна знать. Церковь не признает разводов.

Мать, которая всегда терпеть не могла ее мужа, теперь стоит горой за целостность церковного брака и настоятелю их храма нажаловалась.

— В Евангелии от Марка, глава 10, сказано, «что Бог сочетал, того человек да не разлучает. В доме ученики Его опять спросили Его о том же. Он сказал им: кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует от нее; и если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует».

А что надо жить так, как они жили с Луишем последние три года, это тоже Бог сказал? С побоями и злобой.

Особой религиозности в себе она давно не чувствует. Со времен университета, а может, и раньше, с тех пор как лет в шесть или семь Бог так и не ответил ей на вопрос, почему у всех есть отцы, а у нее нет и никогда не было. Почему же теперь ее так задевают эти уверения настоятеля, что церковь разводов не признает?

Отношения с матерью, и без того холодные, после ее новой попытки заговорить про ее отца стали совсем ледяными.

— Этого человека не существует! Он предал доверие премьер-министра Салазара. Предал меня. Предал тебя.

Именно в таком порядке, начиная с Салазара.

— Из-за него я потеряла работу в аппарате премьера! Великий человек оказал ему доверие!

— Мама! Великий человек отобрал у тебя мужа, у меня отца! Оставил нас одних. Подверг его мучениям. По сути, убил.

— Не смей так говорить о Салазаре! Он навел порядок в стране!

— Какой порядок, мама?! Аресты? Подавление инакомыслия? Концлагерь, где держали отца? Убийства оппозиционеров?

— Не смей! Ты тогда не жила, не знаешь! Он навел порядок после Первой республики! Тогда президенты и правительства менялись быстрее, чем времена года.

— Зато эта зима тянется уже больше сорока лет…

— Пока я росла, двадцать переворотов было, революции считать не успевали!

— За мою жизнь увидеть бы хоть одну…

Мать уходит на кухню и больше ничего не говорит. А «ничего не говорить» и молчать так, что ее молчание чувствуют даже стены, верная салазаристка умела всегда.

Возвращаться к разговору об отце бесполезно. Но после даже не получившегося разговора становится явно главное — все правда! И про отца, и про Салазара, и про мать. И про кольцо, которое мать отдала Эве в надежде, что больной уже диктатор увидит по телевизору молодую ведущую с его кольцом на пальце и вспомнит девушку за его спиной в оперной ложе.

После похорон уехала на прямой эфир. А когда вернулась домой, все продолжилось.

Телефон начинает звонить, едва она закрывает за собой дверь. Она первой успевает поднять трубку в прихожей.

— Эва!

На том конце провода голос Витора и сразу звук второй трубки, которую Луиш снимает в большой комнате, и голос мужа:

— Алло!

— Это мне звонят! — обрывает мужа она. — Положи трубку.

Откуда только силы хватает так сказать.

Звук трубки, опущенной на рычаг, — Луиш от удивления резкостью в ее голосе все же кладет трубку? Или только нажимает на рычаг, а потом снова отпускает и теперь слушает разговор?

— Эва! С тобой все в порядке?

Витор взволнован.

— Да. А что случилось?

— Пока ничего. Под окнами дежурят?

— Давно никого не было. А что?

— Проверь.

Прямо в ботинках проходит на кухню, выглядывает сквозь занавеску. Никого не видно. Но круглую рекламную тумбу на прошлой неделе заменили на широкую прямоугольную. Если кто-то прячется за ней — не увидишь. Припарковано несколько машин. В «Форде», кажется, кто-то сидит. Или от ветра фонарь так качается, что тени можно принять за живых людей? Просто театр теней какой-то. Тающих теней. Тени появляются и тают.

— «Форд» стоит, кто-то есть внутри, но не уверена…

— Одна никуда не выходи.

— Я и не собиралась. Только вернулась…

Витор не дает договорить.

— Тебе нужно будет приехать на телестанцию. И вызвать всех, в ком ты уверена. Слышишь?! Нужно приехать! Ты меня услышала?

— Да.

— Одна не выходи. Жди. Перезвоню.

И короткие гудки.

Началось?

На кухню вваливается нетрезвый после похорон Луиш.

— Мужики ей по ночам звонят! Puta[11].

И жалко его, и противно.

— Бог накажет! Твои мужики, boceta[12], бросят тебя, когда ты будешь хоронить мать!

Внутри все сжимается. Господи, что он говорит! Что он говорит, Господи! Зачем его слова в твои, Господи, уши. Слова, что Витор предаст ее, когда умрет ее мать. Ты не слышишь этого, Господи!

Эва молча снимает узкие ботинки. А вслух только и находит сил сказать:

— Заткнись!

Луиш даже не орет в ответ. Не угрожает. Звонит по телефону из коридора, не дозванивается, снова звонит, хлопнув дверью, выходит. И опять из окна не видно, чтобы он вышел на проспект. Куда-то свернул? Где-то прячется?

Из припаркованной около рекламного щита машины кто-то выходит. Темная высокая фигура. Движется к ее дому.

Следят за ней? Чтобы она сегодня не уехала на телестанцию? Пляшущий в порывах апрельского ветра свою бешеную пляску уличный фонарь отбрасывает свет в одному ему понятном ритме, пока яркая полоса не попадает на идущего к ее подъезду мужчину. Ровно в эту минуту он поднимает лицо, смотрит прямо на ее окно. Она не успевает спрятаться за занавеску.

Человек без одной фаланги пальца на левой руке.

Монтейру!

Если Мануэла говорит, что вечером приехал Луиш, отец убитой Марии-Луизы, а на парковке появился горчичного цвета «Фиат», который я видела на парковке Сагреша, то логично предположить, что красивый пожилой мужчина с армейской выправкой, садившийся в этот «Фиат», и есть отец убитой.

Надо бы его расспросить, что он делал на мысе Сагреш в момент, когда Профессору Жозе пробили голову?

Но что я ему предъявлю? «Здрасте — вы на мысе в машину садились, вместо того чтобы сразу ехать на место убийства дочери». И что?!

Захлопнет перед моим носом дверь и будет прав! Без Комиссариу разговаривать с ним бесполезно. И не спугнуть бы.

К тому же к убийству Марии-Луизы ее отец уж явно непричастен.

Но все же странно — заезжать на мыс по дороге к месту гибели дочки.

Придется отложить опрос старичка. Выйти на балкон, выдохнуть. И заняться телефоном.

Пароль-пароль!

Гуглю дату рождения Профессора Жозе Кампуша — 11.04.1964. Конечно, мимо. Не такой идиот профессор, чтобы дату своего рождения паролем ставить.

А мама его когда родилась? Даже в португальской «Википедии» не могу найти. Как там по-португальски ее имя пишется? Arajaryr Moreira de Campos. Предположим, оставим только Arajaryr. Тоже мимо. Три попытки использованы. И что делать?

И почему я всегда умудряюсь найти приключения на свою голову?! Нет бы отдыхать, наслаждаться красотами, пить зеленое вино на балконе, наблюдая, как кот Маркус вышагивает по перилам на балконе напротив.

Кот Маркус. Кот. Кошка. Думать как кошка. Возвращаемся на несколько шагов назад.

Профессор Жозе не выбросил, а аккуратно положил телефон, чтобы подобрать его на выходе. То есть надеялся, что дело, которое завело его в лабиринт, закончится хорошо.

Но то, что завело его в лабиринт, закончилось плохо. Профессор Жозе и такой вариант предполагал, не настолько кровавый, но плохой. Поэтому с телефоном в лабиринт не пошел. Чтобы телефон, если что с ним случится, сохранить. Но не сам айфон, а то, что в нем хранится. Информацию.

И, оставив на такой случай айфон за периметром лабиринта, Профессор Жозе, как человек думающий, должен был оставить и пароль к нему.

Где?

Только там же, в «Голосе океана» или около него. Больше негде.

Может, он пароль мне сказал? Когда уже с пробитой головой хрипел что-то нечленораздельное, это был пароль?

Переслушиваю записанный на диктофон хрип — ничего не понятно. Пароль я из этого точно не разберу.

Что там Серега? Не отвечает. И на мой звонок не отвечает.

А если б я Профессора Жозе не нашла? Он мог пролежать там до утра, до первого утреннего посетителя, мог умереть до приезда скорой помощи и полиции, на это рассчитывал тот, кто бил его по голове.

Если профессор потерял бы сознание и не смог бы пробормотать пароль, тогда что?

Тогда он из последних сил пароль бы написал?

Где?

Только в «Голосе океана», больше негде. С пробитой головой, весь в крови, Профессор Жозе никуда выйти не мог.

В третий раз за день ехать на Сагреш искать пароль? Ни за что. Сил больше нет. Не мои это трупы, не мои преступления, и не настолько я детективщица, чтобы так напрягаться и рисковать. Придется ждать до утра и тогда уже ехать.

Стоп!

Я же не только хрип Профессора Жозе на диктофон записала, но и фотографии сделала, чтобы сохранить для следствия, как там все было в момент моего появления.

Фото, вот они, в моем телефоне в папке «Недавние». Сделанные в наползающей темноте со вспышкой, которая забивает лишним светом стены лабиринта. Серые во внешних кругах и пугающе бордовые во внутреннем. Может, при дневном свете там цвет и другой, но на закате со вспышкой выглядит так.

И все эти серые и бордовые стены испещрены надписями. «Тут был Вася» и «Дембель 2018» и португальцам не чужды. И как понять, какую из надписей мог оставить Профессор Жозе?

Прочерчивать чем-то острым в стене он бы не стал — долго, да и что-то острое у него с собой вряд ли было, а сил не было. Во внешнем круге надписи на стене выцарапанные и нарисованные — желтые, черные. Но краски у него с собой не было.

А что было?

Кровь. Собственная кровь. Почти того же цвета, что и стены. И если до моего прихода в лабиринт он был еще в сознании, он мог пытаться что-то написать на стене своей же кровью.

Максимально увеличиваю снимок профессора, лежащего на решетке внутреннего круга, прислонившись к каменной скамье около стены. Еще крупнее. Еще. Пока зерно не полезет. Спасибо, в новых телефонах хорошие камеры.

Вот!

Кажется, оно.

Рядом с телом, почти неотличимо на бордовом фоне.

Буквы? Символы?

Или цифры?

Скорее, цифры.

02.

Да, это точно 02.

Сначала у профессора еще силы были. 02 написано четче. Рядом 1 и 3 уже слабее. И потом еле различимо — то ли 6, то ли 8. И последняя обрывающаяся цифра — силы профессора покинули.

Что в итоге? Почти наверняка 02 13 и дальше 6 или 8 и еще одна цифра.

Но 6 или 8 вместе с остальными цифрами, даже если те правильные, это, если я еще что-то соображаю, минимум двадцать вариантов. А двадцати попыток ввода пароля у меня нет.

Цифры. Цифры.

Три пары по две цифры.

Что это может быть? Почему не подряд шесть цифр, а три по две.

Что пишут по две?

Все! Устала! Отдам завтра сеньору Комиссариу, пусть подключает своих полицейских хакеров. Мне какое до этого дело? Пошла вино пить.

Пить вино. И думать как кошка. Что Профессор Жозе привычно записывает тремя парами цифр?

Как же отвязаться теперь от этой мысли в голове! Что записывают тремя парами цифр? Что записывают тремя парами, думаю я, уставившись на экран своего ноутбука, где вверху видно время — две пары и дата — три пары цифр!

Три пары цифр!

Дата!

Всегда на всех сервисах. Если день и месяц не словами, то день, месяц, год без века. И тогда это шесть цифр. Если с веком, тогда две, две и четыре цифры.

Ну конечно, дата!

Нет! Не выходит. Какая же это дата, если первые цифры 02 и 13?!

Тринадцатого месяца не бывает.

Тринадцатого месяца не бывает, тяжело вздыхаю я и в какой уже раз за сегодняшний вечер откладываю телефон Профессора Жозе подальше в сторону. Чтобы десятью минутами позже, когда дочка позвонит, попросит перекинуть файлы с ее компьютера ей в облако, сказать про свои нескладывающиеся цифры ей.

Тринадцатого месяца не бывает.

— Это не месяц. Это число, — прерывает мои рассуждения дочка, которой звоню посоветоваться.

— В смысле?

Дата вот она, на моем ноутбуке, 13.08.2018 — день, месяц, год. В Европе везде, кроме Восточной Европы и Скандинавии, тот же формат записи. На тумбочке в здешней прихожей счета на оплату коммунальных платежей с привычной последовательностью написания даты. Значит, и Португалия пользуется таким форматом записи.

— В Америке и в Канаде записывают иначе. Мам, некогда, перезвоню! — не прощаясь, отбивает звонок дочь.

В США и Канаде формат даты записывают иначе.

Если Профессор Жозе учился или преподавал за океаном и привык записывать дату как принято там?

Тогда записанные им цифры, которые я разобрала, это не 02.13, а 13.02.

Тринадцатое февраля.

А 6 или 8 — десятилетие без века. То ли шестидесятые, то ли восьмидесятые годы теперь уже прошлого двадцатого века, в котором мы с Профессором Жозе родились.

Придется гуглить, что было в Португалии тринадцатого февраля.

Вбиваю в поисковую строку запрос:

Тринадцатое февраля в Португалии…

— 13 февраля 1668 года Испания официально признала суверенитет Португалии…

Вряд ли. Хотя… Третья цифра 6, может быть. Но семнадцатый век не в сфере интересов Профессора Жозе, он занимался второй половиной века двадцатого.

— «Риу Аве» на своем поле выиграл у команды «Эшторил» 13 февраля в матче 20-го тура чемпионата Португалии по футболу…

Не то. Хотя в такой помешанной на футболе стране все может быть.

— Доклад о сексуальном насилии в церкви представлен 13 февраля. В Португалии с 1950 года представители католической церкви прибегли к сексуальному насилию в отношении не менее 4,8 тысяч детей. Средний возраст пострадавших — одиннадцать лет и два месяца.

Какой ужас! Но вряд ли для пароля профессора.

— Политическое убийство лидера португальской демократической оппозиции генерала Умберту Делгаду 13 февраля 1965 года совершено спецгруппой ПИДЕ с санкции премьер-министра Салазара, получило название «Операция “Осень”»…

Стоп!!!

Генерала Делгаду и его секретаршу, маму профессора Аражарир ди Кампуш, убили тринадцатого февраля!

13.02.65.

Непонятно только, почему операция называлась «Осень», если убили зимой, но это уже не важно.

В американском формате записи это 02.13.65.

Рискнем?

Ввожу цифры и…

Телефон разблокируется.

Профессор Жозе поставил дату убийства матери в качестве пароля. Пепел Клааса явно стучит в его сердце. Что многое объясняет.

Кошка, точнее, кот Маркус, черный кот с белыми лапками, все еще ходит по чужому балкону. Спасибо, дорогой кот, с меня паштет или сосиска. «Мыслить как кошка» вполне получилось.

И что в телефоне?!

По-португальски мне не понять. Все Сереге не переправить, тем более что он даже на сообщение с бормотанием Профессора Жозе еще не ответил. Какой день сегодня? Пятница? Очевидно, Серега после рабочей недели расслабляется. Кроме того, в Москве на три часа больше, сейчас уже совсем ночь.

Остается только утром сдать сеньору Комиссариу телефон Профессора Жозе, подарив и пароль.

Остается только сдать телефон, решаю я, но продолжаю листать переписку профессора. Некоторые ветки по-английски, но они все явно по работе, согласование темы для выступления на конференции, тезисы к докладу, обсуждение предложения из Стенфорда провести семестр по истории Португалии времен Салазара и Революции гвоздик.

Остальное по-португальски. И что с этим делать?

Что с этим делать, не знаю, но пролистываю. Чат за чатом, пока…

…не натыкаюсь на фото убитой Марии-Луизы. В качестве аватарки той, с кем вел переписку Профессор.

Дата последнего сообщения позавчера — то есть за день до ее убийства. Получается, теперь и свидетельство возможной причастности Профессора Жозе к убийству Марии-Луизы появилось! Сам факт их знакомства и переписки уже покажется полиции подозрительным.

Ох! Как не хочется отдавать телефон с такими свидетельствами в руки полиции. Почему мне вдруг симпатичен этот профессор-мулат, мальчик, выросший без мамы, которую убили сотрудники спецслужбы, многие из которых за особые заслуги теперь наслаждаются жизнью в элитном комплексе около океана.

Что же пишет профессор Марии-Луизе?

Копирую. Снова отправляю Сереге с припиской, мол, хватит пятнично бухать, дорогой друг, оторвись, в кои веки нужна твоя помощь!

Листаю чаты Профессора Жозе дальше.

Снова все по работе. Переписка с женой — у нее вместо аватарки фото с их свадьбы. Жена явно моложе профессора, но не критично моложе. Похоже, одна из влюбленных в него студенток или аспиранток. Но в «Барракуду» к океану приехал без нее. Чувствовал опасность и не стал втягивать жену и детей, которых нахожу на фото в их переписке.

Старшая девочка лет десяти-двенадцати с собакой, явно дворнягой, которая уютно устроилась на ковре ручной работы. Плохие люди, убийцы дворняг с улиц не подбирают. Или подбирают? Малыш лет трех на горшке. И новый живот у женщины со свадебного фото в профиле.

Жена профессора беременна. Поэтому он не взял ее и детей с собой. Хотя и ехал в райское место, арендовав явно недешевые апартаменты в роскошном комплексе с бассейном прямо около океана. При таких вводных не вывезти беременную жену, детей и собаку на отдых можно, только если знаешь, что это не отдых, а опасность. Профессор Жозе явно это знал.

Что там еще в чатах? Фото в профилях собеседников мне незнакомы.

Листаю… Листаю… Пора заканчивать. Налить себе еще полбокала «зеленого» вина и идти спать. Устала. Хотя…

Что-то мелькнуло знакомое. Не могу понять что.

Отлистываю назад.

Все по-португальски. Что же меня могло зацепить?

Отправитель Vitor Santos, Coronel.

Что-то знакомое в имени отправителя.

Что такое Coronel? Ищу в интернете перевод — полковник. Полковник Витор Сантуш.

Витор ду Сантуш. Как, Мануэла говорила, имя полковника, который убитую Марию-Луизу из бассейна вылавливал? У него еще отец, она с гордостью говорила, «герой Революции».

Да, так и говорила, когда у нас на балконе сидела и про всех соседей рассказывала: «Пауло Сантуш. Тоже армейский. Полковник… Говорил, еще отец должен приехать — а отец у него герой Революции гвоздик!»

Человек на фото профиля явно не Пауло. Старше, но похож. Таким красивый полковник будет лет через тридцать. Наверное, этот Vitor Santos, Coronel, и есть отец, Герой Революции. И у Профессора Жозе была с ним переписка.

Отправляю Сереге скрины и этой короткой переписки Профессора Жозе и Героя Революции. Эй! Серега! Хватит бухать там! Отвечай! Заодно спрашиваю, что такое Viado, вспомнив, как во время футбола восклицала Мануэла.

Серега звонит еще через добрых полчаса.

— Дарлинг! Ты где там без меня учишься ругаться по-португальски?

Это он про Viado из уст Мануэлы.

— Начала учиться еще с тобой! Сегодня машинально выдала, Вай томар ну ку! таксист обалдел даже.

— Моя школа! — радуется явно подвыпивший Серега. — Viado, кстати… Как бы мягче выразиться, мужчина нетрадиционной сексуальной ориентации. Пидор, точнее.

Ничего себе наша приличная консьержка ругается.

— Бог с ними, с ругательствами! С хрипами Профессора Жозе и с его перепиской с убитой и с Героем Революции что?

— Какой убитой?! Ты опять во что-то вляпалась?! — веселится приятель юности, зная мою способность ввязываться в разные истории.

— По касательной! Так что там?

— Хрипы и шепот, прости, не разобрать. Ты сама хоть слушала, что прислала? — сплошной гул с подвыванием.

— «Голос океана».

Не дала звуковая инсталляция нормально записать.

— По переписке — дамочке в вотсапе мужик пишет: «Нужно встретиться. Есть новая информация по делу Эвы Торреш».

Это Профессор Жозе пишет убитой Марии-Луизе. «По делу Эвы Торреш»? Кто такая Эва Торреш?

— Дальше они долго списываются. Он пишет, что остановился в «Барракуде». Она отвечает, что прилетит двенадцатого, и договариваются встретиться в 17:45.

Двенадцатого. В 17:45.

Тело в бассейне мы обнаружили в 18:02, Комиссариу это зафиксировал. Встреча с убитой, назначенная за пятнадцать минут до этого, — почти приговор Профессору Жозе.

— С полковником Сантушем долгая переписка на тему Революции гвоздик и прочего. Там, типа, отправитель пишет книгу на эту тему. Сантуш по-бумерски казенно отвечает. Сначала категорически отказывается встречаться. Такой решительный вояка. Потом отправитель и ему пишет, что у него новая информация по делу Эвы Торреш, и вояка тут же встретиться соглашается. Встречу назначают на сегодня и опять в какой-то «Барракуде».

— А свой номер телефона этот Витор ду Сантуш не оставляет?

— Телефон перевода с португальского не требует! В тексте письма внизу — «при необходимости со мной можно связаться по номеру +351…», дальше сама скопировать можешь.

После еще парочки традиционных шуток на тему моей способности вечно ввязываться в какие-то истории и не менее традиционных обещаний обязательно, срочно и немедленно после моего возвращения встретиться «старым составом» прощаемся с Серегой.

Перебираю последние вызовы в телефоне Профессора Жозе. Последние два вызова — тот самый номер, что в письме Героя Революции. Предпоследний раз ровно в то время, когда я заметила, как профессор чертит на песке что-то, что оказалось координатами мыса Сагреш.

Почему Герой Революции диктовал ему координаты, когда проще было продиктовать, а Профессору вбить в навигатор адрес? Или пожилой полковник не умеет пользоваться навигаторами и привык по-армейски мыслить координатами?

Герой Революции, положим, предмет научного интереса Профессора Жозе. Но зачем бежать из-под наблюдения, зачем ехать на мыс Сагреш и переносить туда встречу, которая назначена в «Барракуде»? И, главное, при чем здесь убитая Лушка, то есть Мария-Луиза, которая, как уверяет Мануэла, с детства жила за океаном? К убийству матери профессора и к Революции гвоздик отношения иметь не может. Почему дело какой-то Эвы Торреш взволновало ее настолько, что она сорвалась и прилетела из Америки? И почему дело некой Эвы так волнует их всех троих?

Без Комиссариу дальше не двинуться — ни тайны прошлого бывшей моего нынешнего не узнать, ни с ее отцом — что он делал на мысе и в больнице, если это был он, — не поговорить. Придется ждать утра. Хотя…

Зачем допрашивать, если можно поговорить по-соседски. Только нужно найти повод с отцом убитой познакомиться — кто бы сказал в восемьдесят третьем, что буду искать повод познакомиться с ее отцом!

Повод-повод…

Мануэла — лучший повод. Явно придумает, как меня с отцом убитой познакомить. Консьержка — лучший коммуникатор.

Спускаюсь вниз. В ее каморке Мануэлы нет. Консьержка около парадного входа встречает автомобиль, подъезжающий по красиво подсвеченной апельсиновой аллее.

Выхожу к ней.

Машина оказывается белым BMW с наклейкой аренды на лобовом стекле.

Со стороны пассажирского сиденья выходит девушка чуть младше моей дочки. В коротенькой юбочке и обтягивающей кофточке с манким вырезом на груди, с рюкзаком, накинутым на одно плечо, и с профессиональным фотоаппаратом в руках.

Лушка!

Трясу головой, чтобы избавиться от наваждения.

Лушка!

Лушка, которую задушили и утопили. Такая же молодая, как тридцать лет назад.

Еще раз трясу головой и прихожу в себя от шока.

Конечно, такого не может быть. Не может через сутки после убийства ожить и стать на тридцать лет моложе!

Конечно же нет!

Это дочка Лушки! Наверное.

Прилетела забрать тело матери. Не спросила у Мануэлы, были ли у убитой Марии-Луизы дети, да та, скорее всего, и не знает. И у мужа своего не спрашивала, он мог не знать подробности ее дальнейшей жизни, и сама я бывшую своего нынешнего по соцсетям не отслеживала.

Конечно, это не может быть Лушка. Но шок не проходит — через столько лет увидеть женщину, которая сломала тебе жизнь, такую же юную, как тогда, когда увидела ее впервые. В такой же умопомрачительной мини-юбочке, с таким же вырезом, которым всегда светила ее мать, и даже с таким же плотно набитым рюкзаком. И даже с похожей профессиональной фотокамерой. Такой же, какой я впервые увидела ее в Москве осенью восемьдесят третьего.

Господи, сколько же ей лет? Когда она родилась?

— Что с вами, сеньора? — замечает мою оторопь Мануэла.

Машу рукой — ничего. Ничего. Сейчас отдышусь и задам так вовремя приехавшей «юной Лушке» все вопросы и про нее саму, и про ее убитую мать, и про назначенную встречу матери с Профессором Жозе, и про некую Эву Торреш, новые подробности дела которой заставили покойную мать лететь из-за океана.

Что она хотела узнать? За что поплатилась жизнью?

Но не успеваю отдышаться, как из водительской двери BMW выходит женщина примерно моих лет в светлом брючном костюме, в широкополой не по времени суток шляпе.

Подходит ближе. Снимает шляпу. И это…

А вот это уже сама… убитая Лушка. Мария-Луиза.

Не юная. Но живая. И вполне подходящего для тридцатилетней разницы с прошлым возраста.

Бывшая моего нынешнего.

С кольцом с большим красным камнем на пальце. Тем самым, с которым я видела ее зимой 1983-го. И которое заметила на ее мертвой руке в бассейне вчера.

Замирает!

И с не меньшим изумлением смотрит на меня.

— Одна не выходи. Жди. Я скоро.

Кладет телефонную трубку на рычаг. Жена смотрит вопросительно.

— Так надо. Объясню после.

И сразу набирает следующий номер:

— За Эвой Торреш слежка. ПИДЕ в курсе, что мы действуем через нее. Нет. Не надо. Сам заеду, отвезу ее на телестанцию, передам с рук на руки охране и сразу в штаб. Все по плану. К двадцати двум буду в Понтиньи. Проверь, чтобы все наши были на местах, могли обеспечить трансляцию.

Идет в ванную комнату, достает станок для бритья. Разводит пену, стараясь не смотреть на жену. Но она все равно отражается в зеркале.

Начинает бриться. Сантиметр за сантиметром. Медленно и тщательно. Будто от этого зависит исход сегодняшней ночи.

— Так надо.

— Понимаю, что надо. А если схватки начнутся? — спрашивает жена.

И кладет руку на свой большой живот.

Женился он, как и все сослуживцы, сразу после военного училища. Познакомились на городском празднике, куда курсанты бегали в увольнительную.

Все как у всех. Первые неуклюжие обжимания во время свиданий — не знал, как после таких поцелуев прикрыть оттопырившиеся штаны. Венчание. Уже разрешенный секс каждую ночь. Первая беременность жены на второй месяц после свадьбы. Первый ребенок — мальчик. Первое охлаждение после родов. Первое направление в составе вооруженных частей в Португальскую Восточную Африку, Africa Oriental Portuguesa — в Мозамбик.

Там, в Мозамбике, он потерял две главные сущности — веру в непогрешимость государства, которому служил. И сына.

Вооруженные действия против партизан. Фронт без линии фронта. Постоянные налеты повстанцев. Большую часть года дожди. Полдня ветер дует с океана на сушу, а полдня — наоборот. Чудовищная нищета местного населения, какой в материковой стране он не видел даже на бедном севере. Беспомощность колониальных властей. Безумные военные расходы, вложить их вместо войны в экономику страны — и будем впереди всей Европы. Ржавые автомобили, ржавая техника — в этом климате все ржавеет за пару недель. Убийство лидера Фронта освобождения Мозамбика Эдуардо Мондлане — взрыв, по официальной версии организованный его собственными не поделившими власть сподвижниками, а на деле специально прибывшим из Лиссабона тайным агентом спецслужб Монтейру, хмурым мужиком без одной фаланги указательного пальца на левой руке. Вражда всех со всеми.

«Посылали меня служить Родине, а оказался я на трех войнах разом: война против Фронта освобождения Мозамбика, война между армией и тайной полицией и война между армией и тайной полицией с одной стороны и центральным правительством — с другой», — писал он старому другу, служившему теперь в Анголе. Друг отвечал, что и в другой колонии все примерно так же.

В какой-то момент он перестал понимать, против кого воюет. Против туземцев? Своего народа? Коммунистических агентов? Таких же, как он сам, простых и нормальных людей, которые хотят жить на своей земле?

После одной из операций, проведенных совместно с воздушно-десантными соединениями, дочка миллионера, спортсменка и парашютистка, известная на всю страну Мария ду Жардин докладывала об уничтожении командного пункта Фронта освобождения ФРЕЛИМО, а он не мог отделаться от ощущения тошноты, возникшего, когда его часть вошла на зачистку на тот командный пункт, скрытый в зарослях слоновьей травы высотой метра три. Трупы убитых Марией Жардин — рядом с темнокожими местными светлокожие светловолосые парни, такие же как он. Лежащие в нелепых позах здесь, на чужой для них земле. Из доклада Жардин позже он узнал, что на командном пункте были советские военные, которых якобы в Мозамбике нет.

Он должен был испытать чувство гордости — разгромили врага. А он впервые подумал, что это и не его земля. И не его война. И не их, этих светлокожих парней. Все они на чужой войне.

Приказано было обыскивать трупы в поисках секретной документации. В ботинке одного из светлокожих военных за стелькой была спрятана фотография белобрысой девочки на коньках, в голубом берете и курточке. Почему-то так жалко стало эту крохотную фигуристку, к которой теперь не вернется ее папа. Кому от этого лучше?

И что подкосило его больше — потеря веры, что служишь правому делу, или потеря сына?

Самые страшные животные там, в португальской Африке, не носороги и буйволы, не слоны, а комары. Малярийные комары, от которых не спасают ни москитные пологи, ни растворы, ни прививки, ни выжигания кругов вокруг жилища, как это делают местные.

Прививку сыну сделали, как и им с женой, только прививка ребенка не спасла. Какой-то иной вид тропической малярии занес проклятый комар.

Трехлетний мальчик, смышленый, здоровый, похожий на его собственные детские фотографии, такой же светловолосый, зеленоглазый, заболел каким-то из видов африканской малярии, штама которого не было в прививке и вылечить которую не смог их армейский врач. Жизнь ушла из ребенка за три дня. Так и умер, обескровленный, обезвоженный, крепко сжав палец жены, которую никто не смог оттащить от грозящего заразить и ее крошечного трупика.

Сам он на похороны не успел — в африканском климате, да еще с диагнозом малярия, хоронить торопились день в день, а он был далеко на юге, на очередной зачистке против партизан того же Фронта освобождения, активизировавшихся после убийства их лидера Мондлану.

Дальше долгих восемь лет им не удавалось зачать. Мария проверялась у всех врачей и даже его провериться заставила. Врачи отвечали, что все нормально, они оба здоровы. Но беременность не наступала. Вокруг у всех его сослуживцев бегали дети, на общих праздниках, где малышня всех возрастов суетилась под ногами, на жену страшно было смотреть.

— Брось меня, — сказала Мария после одного из таких горьких праздников. — Брось! Я не могу родить. Не могу жить. Я вся там.

Что отвечать, он не знал. Самому по ночам казалось, что бесконечные ливни в сезон муссонов заливают могилу сына, и он не мог избавиться от одного и того же видения — крошечного тельца, в белом костюмчике, в котором сына положили в гробик, промокшем от бесконечных дождей. Тело сына за эти годы, наверное, подверглось гниению, но он видел его таким, каким видел последний раз, уезжая в рейд. Светлые вьющиеся волосики. Белая рубашечка…

Год назад Витора перевели обратно на континент. Летом жена поехала в Фатиму, на крестный ход. Вернулась умиротворенная. Понесла через две недели после Фатимы, но сказала не сразу, словно боялась поверить.

О беременности жены он узнал уже в сентябре, вернувшись из Эворы, где началось все, что не начаться не могло, — движение капитанов, в центре которого вместе со своими сослуживцами и друзьями был он, капитан Витор Сантуш. В его зоне ответственности при организации этого заговора была и вещающая на всю страну телестанция. И популярная ведущая Эва Торреш, которая, по их расчетам, в решающий момент должна выйти в прямой эфир, чтобы рассказывать стране о происходящем.

И кто же знал, что все так совпадет — дело его жизни, вымоленный у Бога ребенок и Эва.

Эва…

В Эворе они, двадцать военных — два лейтенанта, три майора, остальные все капитаны, — задумали то, что должно прийти к своему завершению сегодня, сейчас. Сейчас, когда под окном Эвы стоит самый известный секретный агент тайной полиции Монтейру. Агент, которого раньше власти бросали на убийства самых страшных врагов режима, как Делгаду и Мондлане, реально представляющих для власти угрозу. Значит, и ведущую Эву Торреш, любимицу нации, которая может выйти в эфир и склонить население на их сторону, власть считает реальной угрозой своему существованию.

И теперь из-за их заговора, из-за него, Эве грозит смертельная опасность. Ровно когда жена может в любой момент родить. Срок ей поставили конец апреля — начало мая, но что-то тайно высчитывая по своим особым приметам, жена уверена, что родит до 25 апреля.

Сегодня 24-е.

Сегодня должно решиться все.

— Схватки в прошлый раз у тебя длились десять часов.

— Вторые роды всегда быстрее. Говорят.

— Успею.

Ополаскивает холодной водой лицо.

Он сейчас оставит Марию со своей матерью, приехавшей помочь из деревни. А сам поедет за Эвой. Сейчас Эва важнее.

Потому что у нее под окном убийца?

Или потому, что только она может выйти сегодня ночью в прямой эфир и нация будет ее слушать? А прямой эфир революции нужен.

Они почти договорились с двумя радиостанциями. Но телевидение — это другое. И телевидение плюс любимица нации Эва Торреш — это совсем другое. Это легализация их новой власти.

Или…

Или он просто не может не ехать к Эве…

Мария-Луиза.

Живая и невредимая.

Замирает.

И с не меньшим изумлением смотрит на меня.

Вышедшая встречать гостей Мануэла издает странный звук — смесь вопля и хрипа — и оседает на порог. К ней подбегаем мы с «дочкой Лушки» и сама живая утопленница. Она что-то лопочет по-португальски, машет полой своей шляпы, обмахивая Мануэлу, по-английски требует воды. «Дочка Лушки» из своего рюкзака вытаскивает бутылку воды, прыскает в лицо консьержке. Та открывает глаза и … снова вопит.

— Mae de Deus, Santa Intercessora! Salve e Tenha misericordia! Матерь Божья, святая заступница! Спаси и помилуй! Свят! Свят!

И дрожащими губами то ли спрашивает, то ли утверждает.

— Maria-Luisa…

Бывшая моего нынешнего утвердительно кивает.

Сомнений быть не может, это она.

Постарела, конечно, но и я не молодею. Последний раз живьем мы с ней виделись, когда были моложе наших дочек. Но это она.

И это она вчера лицом вниз лежала в бассейне. И когда полицейские достали ее из воды и проводили опознание, я успела ее рассмотреть и заметить и морщины около глаз, и хорошо подколотый ботокс.

— Мария-Луиза?! Живая?! А кто же тогда умер? — лопочет Мануэла.

— Каталина. Сестра. Twin. Близняшка моя. Она приехала раньше меня. На свою беду.

Мануэла, похоже, уже отдышалась, может подняться на ноги и готова проводить жильцов в их апартаменты в блоке «А». Я остаюсь дождаться Мануэлу, чтобы спросить о… Сама уже не помню, о чем собиралась ее спросить.

— А ты почти не изменилась! — уходя, оборачивается Мария-Луиза.

Так и стоим, смотрим одна на другую. Две женщины, поломавшие жизни друг другу.

Она меня узнала. И все мои морщины, наверное, пересчитала, как и я ее.

— Он тоже думает, что я умерла? — спрашивает Мария-Луиза, которую я по-прежнему мысленно называю Лушкой.

Качаю головой, не зная, как объяснить ей и себе, почему до сих пор не сказала мужу о гибели его бывшей. Гибели, которой, как оказалось, не было. Но не сказала же.

— Значит, не сказала? — резюмирует неумершая. И уходит.

Убить свое прошлое нельзя. Оно оживает.

Непроработанное прошлое возвращается. Огромной тенью. Монстром. Трупом. Ожившим и не оставляющим выбора, что все случившееся даже спустя столько лет придется понять. И принять.

Фамилию ее я не знала. Представлялась она Луизой. Парни звали ее Лушкой.

Как я ее ненавидела. Как ненавидела. И как боялась. Закрылась. Забаррикадировалась. Не хотела ничего о ней слышать ни тогда, в восемьдесят третьем, ни позже, когда узнала, что она там рядом с ним, ни после, когда у нас все уже сложилось и она, казалось бы, не должна была нам мешать.

Казалось бы, не должна. Но, загнанная в глубину моего отрицания, она там и осталась. Чтобы вдруг так резко из моего подсознания выскочить.

Какой она к нам явилась тогда, в 1983-м, — инопланетной. От нее брызжело свободой. А от меня — советской девочки, полжизни проведшей на спортивных сборах, в универе зубрившей историю партийной советской печати, ничем, кроме зажатости и несвободы, брызжеть тогда не могло.

Уже много позже начала понимать, на что мой нынешний повелся. А тогда, глупая, не поняла. И не простила. Он подписал контракт и уехал в Канаду. Язык еще не знал, интернета тогда не было. А Лушка была. И немедленно возникла с ним рядом.

Я сама его к ней вытолкала. И очень нескоро это поняла.

И все это история про женщину, которая загнала свою боль внутрь так глубоко, что пропиталась ею насквозь, отравилась ею и не могла исторгнуть эту боль, пока не поняла — прошлое невозможно убить, мертвые оживут, чтобы доказать ей это. Прошлое невозможно убить — можно только принять. И простить.

Такой примерно логлайн подошел бы для моей истории, пиши я сейчас еще одну заявку на сериал. Но это не сериал, это моя жизнь.

Подружками мы с Марией-Луизой никогда не были и быть не могли. Надеяться на дружеский треп теперь не приходится. Но возвращается проводившая гостей Мануэла. Выходим вместе к бассейну. Присаживаемся. Мануэла все еще тяжело вздыхает.

— Она Мария-Луиза. Велела звать себя просто Луш, что за странности? Lush! У них там, за океаном, все не по-людски.

Рассказывает.

Задушенная и утопшая в бассейне не Мария-Луиза, с которой Мануэла накануне разговаривала по телефону, а ее сестра-близнец Каталина, которая приехала раньше. Это она по городскому телефону в день убийства звонила консьержке, что-то там про келлер спрашивала. У Марии-Луизы рейс из Нью-Йорка задержали.

Вот что имел в виду Комиссариу, когда отпускал меня со словами, что бывшая моего нынешнего на момент убийства границу не пересекала.

У сестер была назначена встреча с Профессором Жозе Кампушем. Это я из перевода переписки в телефоне профессора знаю. Раз нашлась живая Лушка, теперь будет знать и вся полиция, даже если бы я вдруг решила не отдавать им телефон. Что сгущает тучи над красивым мулатом.

Что мы имеем.

Профессор Жозе назначал им с сестрой встречу? Зачем? Что хотел узнать? Или рассказать? Лушка и ее семейство тоже в операции «Осень» были задействованы? Вряд ли. Сестры тогда еще не родились или только-только родились и знать ничего не могли. Хотя… Что там Серега перевел из их переписки, «Есть новая информация по делу Эвы Торреш»?..

Теперь сестра мертва, тот, кто хотел им открыть всю правду, в коме. И почему сестрам, и профессору, и даже Герою Революции Витору ду Сантушу так важна была эта Эва?

Вспоминаю, что хотела расспросить консьержку про отца убитой, теперь уже убитой Каталины, и забыла, когда увидела Лушку.

— Отец убитой?

— Да. Про горчичного цвета «Фиат» на парковке спрашивала, вы сказали, что это машина отца убитой.

— Не видела, на чем он приехал, но приехал вечером незадолго до самой… ох, никак не привыкну, что она жива.

Мануэла картинно всплескивает руками и продолжает:

— Когда сейчас Марию-Луизу с дочерью в их апартаменты провожала, ее отец уже спал. Дочка зашла первая, заглянула в спальню и сказала, что дедушка спит.

— Как спит?! — изумляюсь я. — Вон же он! На балконе! Только, кажется, не на своем.

На балконе второго этажа блока «А» пожилой мужчина, по виду которого на парковке Сагреша я решила, что он с армейским прошлым. Про прошлое отца Лушки я ничего не знаю. Но мужчина из горчичного цвета «Фиата» вот он. Курит на балконе вместе с…

— Где?! — не понимает Мануэла?

— Так вот же! Вместе с полковником, как его фамилия, забыла? Отец убитой к нему в гости зашел? С чего бы это?

— Ах, что вы! Какой же это Луиш! — восклицает Мануэла. — Это же отец полковника, тоже полковник в отставке Витор Сантуш. Он и есть Герой Революции!

Так! Получается, что на парковке Сагреша я видела не отца убитой, а Героя Революции. Получается, он все-таки встретился с Профессором Жозе, после чего я нашла того с пробитой головой. И это его горчичный «Фиат» мелькал потом на парковке больницы, когда отключили приборы «Мистеру Бину» Тиензу?! Ничего себе «Герой».

Звонить Комиссариу? Будить его, злого после проигрыша любимой команды? И что сказать? Подъем, дорогой сеньор Комиссариу, и айда героев вашей Революции арестовывать только за то, что намеревались встретиться с Профессором Жозе, а это вам, Комиссариу, еще неизвестно, так как это непрошеная русская сценаристка сама телефон профессора вскрыла, информацию получила, а португальские правоохранительные органы в известность не поставила! Н-да.

Придется подождать до утра. Тем более из дверей блока «А» появляется «юная Лушка», на ходу сбрасывает майку и шлепки и почти с разбегу ныряет в бассейн. Из которого вчера достали ее мертвую тетку. Юношеская психика стабильна. Вышедшая следом за дочкой Мария-Луиза зайти в воду не торопится. Оставляет вещи на шезлонге. Оглядывается вокруг, замечает нас и подходит.

— Кэти… Каталину здесь нашли?

— Из бассейна достали, — живо включается в разговор Мануэла. — Мы с балкона апартаментов сеньоры, — кивает в мою сторону, — заметили, полицию и скорую помощь вызвали. Потом откачивать пытались, но было уже поздно.

Пальцы Марии-Луизы дрожат. Вместе с кольцом — красный камень как сгусток крови. Старинное кольцо с крупным красным камнем, по которому я приняла Каталину за ее сестру. Вряд ли у сестер были настолько одинаковых два кольца.

— Но кольцо… Оно было на… — удивляюсь я.

— Да, было на Каталине. По пути из аэропорта пришлось заезжать в полицейский участок на опознание. Нам отдали вещи сестры. У нее при себе почти ничего не было, отдали только платье и это кольцо.

Закурив, Лушка говорит, что кольцо осталось им от матери, а той от ее матери. После смерти бабушки они с сестрой решили носить кольцо по очереди, когда у каждой происходит что-то важное в жизни.

— Поэтому ты прилетела в Советский Союз с кольцом на руке?

— Еще бы, я же летела навстречу своей любви.

Столько лет прошло, а я все еще внутри сжимаюсь от упоминания о «ее любви».

— На этот раз кольцо было у Каталины. Она шла на важную для нас обеих встречу и надела его.

— Все понятно, кроме одного: почему тебя тогда все канадкой называли, если ты португалка?

— Кому в хоккее интересна футбольная Португалия? Нас совсем маленькими увезли за океан, и росли мы как канадки, там же я от хоккея и от Oleg Lavrentev с ума сошла.

Фамилию и имя мужа Лушка по-прежнему произносит с американским акцентом.

Сколько она с ним прожила? Лет пять? А чисто произносить имя любимого мужчины так и не научилась. «O’leg! O’leg!» — мысленно передразниваю я.

— А я-то думала, вы американка, — откликается Мануэла.

— Уже после… — она затягивается, сверкая в свете фонарей красным камнем таинственного кольца, и поднимает глаза на меня, — после всего переехала в Америку, получила гражданство. Поэтому вы, Мануэла, не ошиблись.

Из бассейна выходит «юная Лушка».

— Моя дочка Эва, — с гордостью говорит Мария-Луиза. — Ей девятнадцать.

Выдыхаю. И боюсь самой себе признаться, что все эти минуты с момента как увидела «юную Лушку», мучительно пыталась высчитать, когда та родилась. Где был мой муж за десять месяцев до.

Девятнадцать, а выглядит взрослее, искушеннее. Почему и подумала, что «юная Лушка» ненамного моей дочери младше. Выходит, что намного. Мужа моего тогда рядом с ней не было. Он был уже со мной.

Долго она еще отца для своего ребенка искала.

Дочка — копия Лушки в юности. Только кольца с красным камнем с маминой руки не хватает.

— Кольцо и платье… — вслух повторяю слова Лушки я.

— Что? — не понимают обе собеседницы.

— Ты сказала, что вещей у уби… у Каталины было немного и вам отдали только кольцо и платье?

— Да. И что?

— А бархотку?

— Какую бархотку?

— На шее твоей сестры была черная бархотка. Когда я подплыла пощупать пульс, на шее точно была бархотка.

— Мамина… Мамина бархотка была на Кэти?!

— Точно была. Потом, когда Комиссариу… когда полицейские сказали, что ты… то есть что она не утонула, а была задушена, я еще подумала, не бархоткой ли ее душили.

Нахожу фото, которые сделала в первые минуты еще до приезда полиции. Протягиваю телефон.

— Вот, еще до того, как я к ней поплыла, здесь за волосами плохо видно.

— Кэтиии! — проглатывает комок в горле Мария-Луиза. — Каталина! Irmaaaa! Сестренкааааа! Хоть и дрались мы в детстве, она мне всех дороже. После моего… после твоего мужа, разумеется!

Слова про мужа оставляю без ответа. И сама себе пытаюсь доказать, что спустя и столько лет они меня не задевают. Но вру даже себе, задевают.

Листаю фото в телефоне.

— Дальше, когда ее уже вытащили и откачивать пытались, там лучше видно, я тогда подумала, что бархотка старинная.

— Бархотка. Да, мамина бархотка. Есть фото известное, мама новогоднюю телепрограмму ведет в этой бархотке.

Быстро перебирает фото в своем телефоне, находит черно-белое фото, показывает. Павильон телестудии — огромные старые камеры, софиты, режущие глаза так, что сгорает сетчатка, — в восьмидесятые в Останкино были такие же, так же жгли мне глаза. Новогодняя елка. И тоненькая, с нереальной талией молодая женщина с большим микрофоном в руке и приклеенной обязательной специальной «улыбкой телеведущей» на лице. Шпильки. Парчовое платье. И бархотка на шее. Та самая, что, размокшая на шее мертвой Каталины, видна на фото на моем телефоне.

— Кэти ее надела, да? И где же бархотка? Они сказали, что отдали нам все ее вещи.

Лушка находит номер телефона комиссара полиции. Возражения Мануэлы, что уже совсем поздно и комиссар отдыхает, в расчет не принимаются. У Лушки всегда так — вижу цель, не вижу препятствий!

Явно будит доблестного сотрудника правильной полиции по трупам. Быстро-быстро что-то говорит по-португальски, из чего я улавливаю только слова Catalina! Veludo![13] Imediatamente. Смысл, в общем, понятен — дорогой Комиссариу, немедленно отдайте бархотку с шеи Каталины.

По тону понятно, что консенсуса говорящие не достигают.

— Вот олень! Не было никакой бархотки, говорит! — взвинченная Мария-Луиза нажимает на отбой.

— Как это не было?! — восклицает Мануэла. — Мы же ее с бархоткой нашли! У нас фото есть!

— След от удушения, говорит, был, может, и бархоткой, экспертиза пока не готова. Если бы бархотка была на шее, ее бы оставили у них как вещественное доказательство. Но, говорит, на шее Каталины на момент прибытия полицейских с ним во главе бархотки не было. Обещает доказательства предоставить. Babaca![14] Бархотка цены особой не представляет, хоть и старинная. Но дело принципа!

— Как странно, что полиция кольцо дорогое вам отдала, а бархотку меньшей стоимости зажала, — удивляется Мануэла.

— Подождите! — не выдерживаю я. — А если к моменту прибытия полиции бархотки на шее Мари… на шее Каталины не было?

— Как не было?

— Может, сняли, когда пытались откачать? Позже я уже не делала снимков. Суета началась. Нужно спросить, может, кто-то из соседей фотографировал.

Вспоминаем, кто, кроме нас, был около бассейна до приезда правильной полиции.

— «Мистер Бин», то есть Тиензу, был. Но его уже не опросишь. Дама в летах с крупным бюстом.

— Да, та, что кинодеятельницу из себя корчит, — подтверждает Мануэла, — со второго этажа блока «А».

Отставной британский адмирал. Полковник, фамилию которого я сразу не вспомнила и который только что курил на балконе со своим отцом, Героем Революции гвоздик Витором Сантушем. Сантуш-младший Каталину из бассейна достал и откачивать пытался, хотя мы с Адмиралом Кингом говорили, что не поможет.

У Героя Революции «Фиат» горчичного цвета. И в больнице он мелькал. А сын его Каталину настойчиво пытался откачивать, хотя ему говорили… Подозрительно.

— И темнокожая женщина, стройная, ухоженная. Ближе к пятидесяти. Приемная дочка этой вашей…

— Марии Жардин! — кивает в сторону частных вилл Мануэла.

Вот и все, кто мог сделать фото, когда Каталину уже достали ее из бассейна, но до прибытия полиции. И все, кто мог бархотку с ее шеи снять.

А Профессор Жозе? Был ли тогда около бассейна профессор? Не могу вспомнить.

Тогда я проверила, что у жертвы нет пульса, вышла из бассейна, заметила на фотографии кольцо, поплыла второй раз, поняла, что кольцо то самое, чуть не захлебнулась и снова вышла. Когда остальные прибежали, стали лопотать на всех языках, больше по-португальски. Мануэла правильную полицию вызывала, а все галдели. Потом Сантуш-младший жертву вытащил, я пыталась объяснить, что помочь ей уже невозможно и что ее должны полицейские сфотографировать, но мои реплики на английском тонули в португальских криках, и я пошла вытираться, я ж тогда в одежде прыгнула. Пока снова нашла полотенце, пока обтерлась, пока отжала волосы и шорты…

Получается, бархотка исчезла в этой сутолоке.

Случайно? Вряд ли. Если б она просто упала, полицейские бы подобрали, они всю зону вокруг бассейна дважды обыскивали — и когда Лушка, то есть Каталина, утонула, и когда Тиензу упал сверху.

Значит, старинная бархотка пропала не случайно. С шеи убитой ее снял тот, кому это выгодно. Снял и спрятал. Или уничтожил. Как улику. Которой душили Каталину.

Кому это выгодно? Только убийце. Найдем бархотку — найдем убийцу. Только где ее искать?

Лушка докуривает, хочет еще что-то спросить, но, махнув рукой и бросив See you later[15], вместе с дочкой уходят к входу в свой блок «А». Прощаюсь с Мануэлой, надеясь хоть ночью вернуться к своей заявке на сценарий, которую нужно срочно сдавать.

Выхожу на балкон, где так и ждет меня оставленный в момент падения сеньора Тиензу ноутбук. И вижу, что ноутбук ждал не меня.

Вернувшаяся дочка читает мою заявку на сценарий про восьмидесятые. Поймет?

Стараясь не мешать, разворачиваюсь, чтобы уйти в комнату, и замечаю свет, пробивающийся сквозь толстые ставни в пентхаусе.

Мануэла говорила, что владелец пентхауса русский oligarkh?

Русского следа нам только и не хватало!

Монтейру.

Беспалый!

Самый страшный убийца, какой только может быть в ее стране.

Зачем он идет к ее дому?

Убить ее? Не дать ей выйти сегодня ночью в эфир?

Скрылся из виду. Заходит в подъезд? Ждет снаружи, пока она выйдет?

Эва подбегает к двери. Закрывает на второй замок. Хотя что может сделать замок против убийцы, застрелившего Делгаду, задушившего его секретаршу, убившего лидера оппозиции в Мозамбике?! Ее входная дверь на выстрелы не рассчитана, разлетится в два счета.

Звонить Витору? Но куда? Он ей явно не с работы звонил и, скорее всего, уже к ней выехал, но пока он доедет!

Тихо.

На лестничной клетке тишина, она слушает, приложив ухо к двери. Лифт молчит. Где же этот дьявол? Под окном никого. Одинокий автобус притормаживает на остановке и отъезжает в сторону зоопарка, оставляя трех припозднившихся пассажиров. Один сразу уходит налево в сторону центра, а две фигуры переходят дорогу — полноватая женская и маленькая детская!

Нет!!! Только не сейчас! Нет!

Мать днем звонила ей на работу, что у одной из дочек высокая температура и вторая может заразиться. Но почему мать привезла вторую дочку домой именно сейчас?!

И теперь они переходят дорогу и вот-вот зайдут в подъезд, в котором их ждет Монтейру.

Эва бежит к балкону, распахнуть дверь, закричать, предупредить!

Не успевает. Новый порыв ветра уносит ее крик в другую сторону. Мать уже скрывается в тени, ведущей к их подъезду, дочка, услышав ее голос, вертит по сторонам головой, но мать дергает ее за руку и увлекает за собой.

Нет!!!!

Открыть те два замка, на которые только что так старательно закрывала дверь, не успев даже подумать, что за ней может стоять Монтейру. Может стоять. И может выстрелить. Или накинуть удавку на шею — казалось же ей всегда, что в прошлой жизни она умерла от удушья, а он как минимум одну женщину уже задушил — секретаршу Делгаду.

За дверью Монтейру нет.

Лифт. Скорее вызвать лифт. Рука тянется к кнопке, но на мгновение раньше она вспыхивает ярким всполохом, и стоявший где-то невысоко над ее этажом лифт уходит вниз. Не успела. Мать — или Монтейру, — кто-то снизу вызвал раньше нее.

По лестничной клетке вниз бежать! Скорее! Еще скорее! Зачем она только хотела этот высокий этаж, кому теперь нужен этот прекрасный вид, если она не успеет добежать.

Пролет. Еще пролет. Сравнялись с лифтом. Лифт быстрее, он электрический. Он идет вертикально вниз. Она зигзагом режет лестницу влево-вправо, босиком, рвет чулок, задевает мизинцем стойку перил, в другой момент скрючилась бы от боли, но не сейчас.

Пролет. Пролет. Пролет. Так от бессилия учатся летать. Она уже почти не касается ногами ступеней.

Четвертый этаж. Лифт со знакомым гулом останавливается внизу.

Третий. Звук открывающихся дверей.

Второй. Тихо.

Пролет. Двери закрылись.

Первый. На площадке у лифта никого. Только поехавшая наверх полоска света сквозь неплотно прилегающую прорезиненную прокладку внешних створок.

Не успела. Монтейру зашел в лифт с ее мамой и дочкой?!

Так быстро обратно наверх ей не взбежать. Остается только кричать.

— Мама! Маааама! Маа….

И кто-то зажимает ей рот. Скосив глаза на зажавшую ей рот руку, видит, что не хватает одной фаланги на указательном пальце.

Татьяна в Останкино закрывает свой кабинет ключом с брелоком с волчонком Вучко, который в 1984-м повесил на газетный стенд Олег.

Мимо по коридору проходит вернувшийся из командировки Коллега.

— Откуда? — спросит Таня.

— Из Югославии. Белград, Сараево.

— И как там?!

— Похоже, будет война.

— А когда-то была Олимпиада…

Татьяна идет дальше по коридору второго студийного этажа. Навстречу из студии выходят Начальник, ее муж, с гостем. Татьяна узнает в госте того самого Гэбэшника, который в 1983-м допрашивал их с Олегом после рок-концерта.

— Таня, это Панин Андрей Александрович, руководитель исполкома демократического движения. Вы не знакомы?

Татьяна внимательно смотрит на Гэбэшника, после паузы отвечает:

— Нет!

В видеомонтажной в углу лежит большая сумка.

Руководитель молодежной редакции Сагалаев отговаривает Татьяну от командировки:

— Куда ты поедешь?! После ожога, беременная. Тебе нельзя ехать!

— Мне нельзя оставаться!

Вымученно улыбается.

Таня вытаскивает из кармана обрывок страницы «Московских новостей» с интервью председателя первого советского концерна Михаила Бочарова, на котором Олег что-то писал на газетном стенде в Лужниках.

Перечитывает.

«Жизнь не закончилась, Танька! Старость мы все равно встретим вместе!»

— Это не командировка, Эдуард Михайлович, почти отпуск! Все условия для беременных — «Нарзан», персики, гранаты. Ереван, Ленинакан, какой-то крохотный городишко, никак название не запомню… Спитак.

Сагалаев подписывает командировку, выходит.

Камера отъезжает. За спиной Тани мы видим календарь. Передвижной кружочек на первых числах декабря 1988-го.

Финальные титры на кадрах землетрясения в Спитаке под ту же музыку, что звучала на рок-концерте в 1983-м.

Дочитав мою заявку на сценарий про восьмидесятые, дочка поднимает голову. Недоумение в ее глазах.

— Почему ты не рассказывала?!

— Так сериал не случился. Что-то не срослось. Кирилл «Изображая жертву» начал снимать. Моя заявка тогда так и осталась заявкой.

— Я не про сериал.

Дочка смотрит внимательно.

— Почему. Ты. Мне. Не рассказывала?!!

И дальше ночь, долгую-долгую ночь рассказываю все, что должна была рассказать ей давно. С самого начала, с практики в молодежной редакции, где моим начальником был ее отец. Со знакомства с Олегом. С Лушки. С той командировки в Спитак, где мы обе под завалами ждали, пока нас раскопают. И где я выжила потому, что не выжить не могла — дочка уже была внутри. Долгие и холодные, ледяные от стужи тридцать восемь часов, пока нас нашли и откапывали, я говорила с ней, обещая, что мы будем жить.

Дочка плачет.

— Почему ты раньше не рассказывала!

После целой ночи разговоров с дочкой просыпаюсь намного позже обычного.

Спугнув нескольких наглых чаек, клюющих что-то со стола, выхожу на балкон. И, не успев присесть к столику, замечаю, что на открытой лестнице блока «А» какой-то пожилой мужчина разговаривает с представляющейся кинопродюсершей дамой с грудью пятого размера. Мануэла говорила, ее зовут Розой. Бурно разговаривает. Похоже на выяснение отношений.

Подхожу к перилам, вглядываюсь. Мужчина поворачивается — невысокая, чуть сгорбленная фигура. Сгорбленная.

Мало ли сгорбленных людей. Тем более на Сагреше издали рассмотреть ничего не смогла, только сгорбленную фигуру и темную ветровку заметила. Но сейчас сгорбленный мужчина разговаривает с дамой, которая пыталась делать его дочери искусственное дыхание.

Роза хватается за голову, трет виски. Сгорбленный протягивает ей бутылку воды. Роза пьет, захлебывается, отшвыривает бутылку обратно сгорбленному и снова трет виски.

Нужно узнать у Мануэлы, кто он.

И нужно все рассказать Комиссариу, отдать ему телефон профессора, пусть дальше сам. А то называется, приехала писать и с дочкой время проводить, а сама за чужими трупами побежала.

Нужно сварить кофе. Иду на кухню. Дочка проснулась раньше меня, наливает себе уже третью чашку — привычка у нее все время в новую чашку наливать, первые две пустые, с кофейными разводами остались на балконном столике после ее завтрака — и снова ругается с кем-то по телефону. Про прошлое мы ночью долго говорили, но стоило спросить, что за неприятности у нее на работе, как снова тот же ответ: «Ну мам…»

Глажу ее по голове.

— Все хорошо, моя маленькая! Все хорошо.

Не отмахивается от меня, смахивает слезы, или мне показалось, кивает на телефон, мол, разговор важный, уходит в другую комнату. А я возвращаюсь на балкон и босыми ногами наступаю на что-то хрустящее.

Ох!

Дочка оставила на столике пачку хлопьев. Чайки все расклевали, даже коробку разодрали, а недоклеванные ими хлопья теперь разбросаны по всему балкону.

Где в этих апартаментах пылесос? В прихожей нет, в шкафу нет, нигде нет, но должен же быть пылесос. Мануэле снова звонить придется, хотя… Консьержка в самый первый день, до того, как мы вышли на балкон и увидели в бассейне труп, показывала, что пылесос в этом элитном комплексе тоже элитный. Навороченный. На все три этажа сразу — в апартаментах только шланг, который вытаскивается из стены и в ней же исчезает, а за стеной какая-то специальная система, в которую все и всасывается.

Вместе со шлангом с широкой насадкой возвращаюсь на балкон. Навороченный пылесос свою навороченность оправдывает — всасывает все за секунды, раскрошенных хлопьев на полу почти не остается, только под столом и стульями собрать и…

И… вместе с хлопьями навороченный пылесос в одно мгновение засасывает мой брелок, который чайки свалили со столика.

Мой брелок с волчонком Вучко, талисманом зимней Олимпиады в Сараево. Который зимой восемьдесят четвертого нашла на газетном стенде в Лужниках, где мы с Олегом оставляли друг другу послания. И который я бережно хранила все годы — и в ссоре, и после.

Брелок как талисман. Не только давно прошедшей олимпиады, но и моей любви. Который теперь втянул в свое нутро навороченный пылесос.

И что делать?

Был бы пылесос обычный, достать не составило бы труда, а в этом — куда длинный шланг ведет, куда мусор попадает?

Придется опять Мануэлу звать.

Но сразу позвать консьержку и вернуть себе талисман не получается. Записка на португальском на окошке ее каморки, с этим переводом мой телефон вполне справляется. Мануэлу вывали в полицию для дачи показаний, вернется, когда отпустят, но когда это будет, непонятно.

Злюсь! Промедление мне кажется невыносимым: что, если мусор в этом модном пылесосе как-то по-модному быстро утилизируется, измельчается или что-то типа того. Брелок с Вучко все эти годы всегда со мной. И что, если не удастся извлечь его из недр этого навороченного чудовища?!

Мануэла возвращается часа через полтора. Но возвращается не одна. Сразу заняться моим брелоком в пылесосе не может. Вместе с ней Комиссариу пожаловал, придется ему телефон Профессора Жозе отдать. Вопрос только — с разгаданным мною паролем отдать или без него, выигрывая немного времени, пока португальские хакеры будут телефон вскрывать.

Хотя зачем мне это время?

Отдать сразу тоже не получается, Комиссариу собирает всех жильцов и постояльцев «Барракуды» на общее собрание в зоне около бассейна. Требует явку всех, даже тех, кто приехал уже после двух убийств, приходится и дочке оторваться от своих рабочих проблем и пойти вместе со мной.

Знакомые все лица. За три дня, кажется, знаю уже всех и каждого. Разве что тот сгорбленный седой мужчина на дальнем шезлонге, которого утром заметила разговаривающим с дамой с большим бюстом, мне неизвестен. Сидит и то и дело поглядывает в сторону Героя Революции. Знает его?

Герой, отставной полковник, вместе с сыном-полковником, невесткой и внуком сидит ближе к Комиссариу и сгорбленного не видит.

Лушка и «молодая Лушка» появляются из входа в свой блок «А», устраиваются на лежаках рядом со сгорбленным — девушка отмахивается, когда пожилой мужчина что-то говорит ей, а Лушка протягивает тому бутылку воды и машинально поправляет завернувшийся воротничок поло так обыденно, как это бывает только с близкими родственниками.

Это и есть отец убитой Каталины Луиш Торреш? Сгорбленный пожилой мужчина. Сгорбленный…

Темнокожая приемная дочка богатой Марии пожаловала с пожилой женщиной, пришли обе со стороны вилл. Судя по фото в «Википедии», это и есть сама богатая Мария. Мы с дочкой уже успели почитать статью о ней — и денег, и парашютных рекордов, и расстрелянных повстанцев в Мозамбике за ней числится предостаточно. Всех старушка крошила.

Брр! Даже слово «Мозамбик» слышать не могу. Страна не виновата, что моего отца отправили туда с интернациональной миссией. И что он там погиб. Страна не виновата, а слышать не могу. Тем более, что советские военные были по другую сторону от португальских, и отец мог погибнуть от рук или пули любого из них — и Героя Революции, и богатой старушки.

Герой Революции, похоже, тоже не очень рад богатой Марии. С неприязнью на нее поглядывает. Потом сгорбленного отца убитой Каталины Герой Революции замечает и вздрагивает. А отец убитой странно смотрит на него — невидимая нить накаляется до предела.

Собравший всех Комиссариу тоже ведет себя странновато — то ли что-то выпытывает, то ли наблюдает за реакцией обитателей «Барракуды» на события и факты последних трех дней, которые он долго и нудно излагает. Снова пересказывает хронологию: от убийства Каталины, которая была задушена, а после сброшена в воду, потом про отключение аппаратов, приведшее к смерти сеньора Тиензу. Общие восклицания — соседи об этом еще не знают. Как и о проломленной голове Профессора Жозе, что вызывает следующую волну общих воплей и отдельно — истерические требования жены голландца немедленно выпустить их из этого страшного места, где люди как мухи мрут.

Герой Революции интересуется, можно ли проведать Профессора Жозе. После Серегиного перевода их переписки меня это не удивляет, но удивляет Комиссариу, который отвечает, что Профессор Кампуш в медикаментозной коме. Прогнозы положительные, но как долго его врачи будут поддерживать в таком состоянии, пока неизвестно, так что проведать пока никак.

Наблюдаю. Что Герой? Как реагирует? Зачем это Герою Революции понадобилось к Профессору Жозе? Не дать тому что-то рассказать полиции? Не дать сказать, что это он проломил тому голову?

Мог ли Герой Революции проломить голову профессору? Несмотря на разницу в возрасте, с его выправкой сил у него бы хватило. После доехать в больницу, где я его горчичный «Фиат» заметила, отключить аппараты бывшему секретному агенту и спокойно приехать в «Барракуду»? Придется все же после общего собрания не только телефон, но и пароль Комиссариу сдать и все рассказать, не то виденный мною на мысе и в больнице Герой ускользнуть может. Или все же сначала с Мануэлой и навороченным пылесосом разобраться, свой брелок с волчонком Вучко достать, а тогда уже Комиссариу помогать в его работе?

Комиссариу все это время пересказывает ход событий, пока… не заканчивает сегодняшним днем.

— …и сегодня в 11:43 в больницу была доставлена жительница вашего комплекса Роза Перейру с острым отравлением.

— Кто это Роза? — спрашивает дочь.

— Дама с внушительной грудью, которая представлялась Мануэле кинопродюсершей. Не видела ее?

Дочка отрицательно машет головой.

— Роза! Роза Перейру?! — восклицает Лушка. — Она тоже живет здесь?! Или жила? Надеюсь, еще живет! Pai! — обращается она к уснувшему или делающему вид, что уснул, отцу. — Pai, Vocese lembra de Rosa, a comoda e amiga da mae![16]

Сгорбленный старик не отвечает. Ничего не остается, как наклонившись к Комиссариу, спросить, что по-португальски говорит Лушка.

— Спрашивает, помнит ли тот Розу, подругу и костюмершу матери, — зевает Комиссариу. Ему страсти в «Барракуде», похоже, порядком надоели.

— Третье преступление за три дня! — восклицает богатая Мария. — Не элитный комплекс, а проходной двор какой-то! Пора с вами завязывать! Виллу от вас огораживать и охрану нанимать! Или в Quinta do Lago[17] переезжать!

— Кинта ду Лагу местечко известное, — поясняет мне дочка. — Там у Рональдо вилла, говорят. Остальные владельцы под стать, у одного из крупных коллекционеров в гостях там была.

Богатая Мария раздает команды приемной дочери:

— Сообщи брату, чтобы немедленно этим занялся.

Темнокожая Жардин-младшая покорно кивает.

— А что с сеньорой Розой?! — восклицает Мануэла. — Съела что-то не то?

— Отравление не пищевого характера. Яд.

Ответ Комиссариу вызывает новую волну восклицаний.

— Врачи сделали промывание, ввели нужные антидоты против примененного яда. Опасности для жизни нет, — отвечает Комиссариу. — Но у меня скоро сотрудники закончатся, если около палаты каждого вашего соседа охрану выставлять.

«В 11:43 была доставлена…»

Когда я ее на лестнице видела? С этим самым сгорбленным старичком, который оказался отцом убитой Каталины. Но во время того разговора он на убитого горем отца похож не был. Они бурно спорили. И сгорбленный протягивал бутылку воды, если это вообще была вода, из которой Роза пила.

И как теперь отец Лушки реагирует на новость об отравлении Розы?

Никак? Закрыл глаза и, похоже, дремлет в своем шезлонге.

Притворяется? Нужно Комиссариу сообщить, как только это нескончаемое общее собрание закончится, — не кричать же «Держи его!» на всю площадку около бассейна, указывая пальцем на сгорбленного старика.

Но собрание, похоже, и не думает заканчиваться. Теперь все вопят и обсуждают отсутствие должной охраны комплекса и угрозу жизни оставшихся постояльцев. Особенно голландцы стараются.

Пока все вопят, со стороны входа в наш блок «С» появляется новая фигура. Мужская. Из тех, о ком говорят «мужчина без возраста». И без особых примет.

Странно знакомое лицо. Где его видела? Где-то же видела, вспомнить не могу — вчера на мысе? Нет, на мысе я никого близко не разглядела. В больнице? В больнице кого только не было, и Герой, и Сгорбленный тоже мелькали — этот или другой, поди пойми.

Нет, этого неприметного видела не вчера. И не здесь. Не в этой жизни. Хотя за время своей журналистской жизни кого только не видела и у кого только интервью не брала.

Кто же это? И у Мануэллы не спросишь, она сидит далеко от меня.

Все вопят, опоздавший всех осторожно разглядывает, а я задумываюсь — как так случилось, что все, замешанные в каких-то старых делах, вдруг оказались в одно время в одном месте. Напиши я такое в сценарии, редактор категорично скажет, что слишком много совпадений, и заставит переписывать.

Жизнь не сценарий, ее не перепишешь. А совпадений много. Слишком много. И они не могут быть случайны.

Мать Профессора Жозе убили в середине шестидесятых. Португальская Революция гвоздик, Герой которой должен был встретиться с Профессором Жозе, была в середине семидесятых. Мы с Лушкой впервые столкнулись в первой половине восьмидесятых. В какое время случилось некое «дело Эвы Торреш», ради которого с Профессором Жозе готовы были встретиться и Лушка с сестрой, и Герой Революции, пока неизвестно. И каким образом мы все оказались в «Барракуде», где теперь день за днем происходят странные преступления?

Положим, Профессор Жозе оказался здесь не случайно — следил за убийцей матери Тиензу и назначал встречу сестрам. Но почему бывший секретный агент и Лушка с сестрой владеют апартаментами в одном комплексе, не понятно. Совпадение?

А мы с Лушкой как вдруг совпали? В одно время в одном месте?

Ладно, она родом из Португалии, у нее здесь недвижимость. Но я?

Откуда у меня возникла идея писать не дома, не на отечественных курортах, не на спортивной базе, где муж на предсезонной подготовке гоняет новобранцев, включая наших сыновей, а в Португалии? Сама это придумала? Нет. Подсказал муж. Ты же любишь Португалию. Океан рядом. Места, которые тебе нравятся.

Откуда эта идея возникла у мужа? Переписывается с Лушкой?!! Но не стал бы он отправлять меня в место, где недвижимость у его бывшей. Однако придется спросить.

Пишу ему. Не напрямую, а в семейный чат — что да как? Как, мальчики, отец вас не загонял? Как нагрузки? Силы хоть на что-то остаются? И, кстати, любимый, откуда у тебя взялась идея меня в Португалию отправить?

«Нагрузки жесть! Сил ни на что».

«Отец жестит».

«Тихонова на вас нет! Он с нами жестил, а я так, ласково!»

«Не те времена, чтоб как Тихонов нас гонять!»

«Португалия откуда? Кажется, на почту реклама пришла этого, как там комплекс называется, “Марлин”…»

«“Барракуда”?»

«Может, и “Барракуда”. Тебе и скинул».

Ищу в почте, где муж скинул. Нахожу. Да, он рекламную рассылку переслал. А ему с какого адреса реклама пришла?

Lush242424@me.com…

Lush.

«Велела звать ее Lush», — сказала Мануэла. Ну и число 24 — повторенный несколько раз игровой номер мужа. Моего.

Нужно узнать у Мануэлы, кому принадлежат апартаменты, которые мы арендуем.

Собрание и не думает заканчиваться, теперь соседи вопят про безопасность и незаконное ограничение их прав. Пишу консьержке сообщение с вопросом, кому принадлежат арендованные мною апартаменты. И получаю ответ:

«Так Марии-Луизе же».

И в ответ на мое недоумение поясняет:

«У них здесь одни апартаменты, записанные на отца, в которых они останавливаются, в блоке “А”, а в блоке “С” Мария-Луиза специально для сдачи в аренду купила».

Получается, что Лушка под видом спама прислала моему благоверному рекламу «Барракуды», надеясь, что он клюнет. И он клюнул. Только не для себя, а для меня.

Не повезло ей. Но как мы совпали по времени?

В псевдорекламе, которую она прислала, подобие постера со специальным предложением — «Проведи август в “Барракуде”!». То есть она знала, что сама приедет в августе, и надеялась совместить приятное с полезным, и моего мужа увидеть, и что-то про «дело Эвы Торреш» узнать. Что же там за дело?

Предположим, с совпадением, как в одном месте в одно время оказались я и Лушка, разобрались. Профессор Жозе — сестры Торреш — агент Тиензу — Герой Революции относительно понятно. Сгорбленный отец приехал, когда о смерти дочки узнал.

Что с остальными? Кто здесь «остальные» — приемные дети богатой Марии? У них здесь апартаменты, а у щедрой мамочки вилла.

А британский отставной адмирал? Он кто? А голландцы? А этот появившийся только сегодня неприметный мужчина, который кажется мне знакомым?

Начнем по порядку. Адмирал! Как, Мануэла говорила, его фамилия? Кинг? Да, кажется, Кинг. Адмирал Томас Кинг.

Поищем, «Гугл» нам в помощь!

Вбиваю имя в поисковую строку и, еще не успев открыть ссылку на «Википедию», в появившихся нескольких строках описания читаю: «…родной сын Казимиру Монтейру, агента ПИДЕ, задействованного в ряде политических убийств, таких как операция «Осень»».

Родной отец британского адмирала вместе с Тиензу душил мать Профессора Жозе?

А если это Адмирал Кинг прибил Профессора Жозе за то, что тот прибил подельника отца?

— Не надо кричать. Напугаете весь дом.

Медленно отпускает руку.

— Вы?! Что вы с ними сделали?!

— С кем? — искренне не понимает главный убийца страны. — А-а! С той стенографисткой с внучкой. Ничего. Поехали наверх. Зачем мне они?

Эва пытается рвануться обратно к лестнице, бежать наверх, чтобы убедиться, что он не врет. Что лифт не откроется на ее этаже с двумя трупами самых близких ей людей. Но Монтейру только одну руку от ее рта убрал, второй крепко держит ее за предплечье — не вырваться.

— Я не ваша дочь.

— Не моя… Тогда я другую Каталину подмял. Эта, — кивок головой вверх вслед уехавшего лифта, — слишком тощая тогда была. Не позаришься.

Что делать?!

Как не пустить его наверх? Как продержаться, пока приедет Витор или пришлет за ней…

— Что вам нужно от меня?

Беспалый убийца отпускает руку.

— Ничего.

— Ничего?! Поэтому вы ведете слежку за мной с конца декабря?!

— Сначала и вправду думал, что ты моя дочь. Смотрел, какая ты.

— Но я не ваша. И что теперь?!

Смотрит. Внимательно смотрит глаза в глаза. Первый раз она видит глаза убийцы так близко. Мутные. С желтоватыми белками.

Так же ему в глаза смотрели и те, кого он убивал?! И это было последнее, что они видели в жизни? Сколько их?

Смотрит. Не отводит глаза. Начинает говорить первой:

— У вас ничего не выйдет.

— Тебе не надо ехать на телестанцию.

Монтейру уже и про телестанцию знает?! Разговор с Витором слышал? Шпионы проникли в «заговор капитанов»? Или мать права и прослушка в этой стране стоит везде?

— У вас ничего не выйдет.

Эва осторожно шевелит затекшим от давления сильной руки плечом. Будет синяк. Опять на воскресный концерт открытое платье не надеть, костюмерша Роза решит, что Луиш ее бил, будет причитать. Какие глупости волнуют ее сейчас, когда ее могут убить, заговор Витора и его капитанов может провалиться, их всех могут арестовать. И посадить, как отца, на много лет, и никакого воскресного концерта…

— Не надо на телестанцию тебе ехать.

— Режим, которому вы служите, рушится. Со мной или без меня.

— Ты тоже ему служишь…

И ведь он прав. Всегда визировала у правительственного цензора все тексты. Читала в эфире правительственные сводки и пропагандистские сообщения. Что это как не служба режиму?

— Не по работе я здесь. Послушай меня! — говорит Монтейру. И дальше, кашлянув, каким-то другим голосом: — Не надо тебе туда. Не надо. Не ровен час.

Убийца заботится о ней?!

Монтейру отпускает ее плечо. Совсем отпускает. И идет к двери подъезда.

Останавливается. Оборачивается. Так странно смотрит. Как смотрел бы отец на выросшую дочь, если бы она только знала, как смотрят отцы.

— Сам всегда успею уйти. А тебе не надо.

И выходит.

— Никакого Монтейру не знаю и знать не хочу, — багровеет от злости отставной адмирал. — Я Кинг! И точка!

Попытка разговорить адмирала провалилась! Зря я после окончания затянувшегося собрания, пожертвовав поисками своего брелока-талисмана, бежала за Комиссариу, сообщала ему потрясающую новость, что наш Адмирал Кинг — сын подельника Тиензу и, как следует из «Википедии», одного из самых страшных злодеев в истории не только Португалии Казимиру Монтейру.

Адмирал категорически отрекается от родного отца.

— Осознанно взял фамилию деда по материнской линии! Выбирал между фамилией отчима Почмак и фамилией деда Кинг. И ни о каком Монтейру слышать не желаю! Мало нашей семье от него бед выпало, теперь еще и это! Хорошо, бедная Лора этого не видит!

Сын адмирала вместе с невесткой просят Комиссариу не задерживать отца, у которого явно давление подскочило, и грозят, что еще одна госпитализация из «Барракуды» будет теперь на совести полицейского чина.

Комиссариу машет рукой, на всякий случай бормоча вслед адмиральскому семейству положенные слова про необходимость не покидать «Барракуду» до окончания расследования.

— Врет, конечно, что «не знает и знать не хочет». Апартаменты явно получил как наследник Монтейру, но это недоказуемо. У здешнего владельца и его «нужных людей» все так шито-крыто, сам черт голову сломит.

Комиссариу вытирает пот со лба, все остальные бесконечное собрание высиживали в легкой пляжной одежде, а он в форме.

— Но теперь, чей он наследник, уже не важно. Во время падения Тиензу он был внизу, еще не успел зайти в здание — проломить голову профессору тоже не мог, — «Барракуду» не покидал. На момент смерти Каталины, как утверждают родственники, спал послеобеденным сном, эти англичане так поздно обедают, что впору уже ужинать!

Закончить рассуждения об особенностях британской традиции приема пищи Комиссариу не успевает. Отставной адмирал, не дойдя до входа в здание, разворачивается и столь же грозно, как отрекался от отца, заявляет:

— Немедленно уехал бы отсюда, если бы не это ваше заточение! То один приставал с этими глупостями с Монтейру, ворошил прошлое, теперь вы!

— «Приставал с глупостями»?! — удивляется Комиссариу.

— Кто приставал? — взвиваюсь я.

После короткого разговора становится ясно — с вопросами о биологическом отце к Адмиралу Кингу приставал Профессор Жозе. Два дня назад. Ровно накануне падения Тиензу с крыши. Да, я еще тогда видела отставного адмирала и профессора внизу около бассейна, адмирал явно был недоволен разговором, резко отвернулся и ушел на лежаки в другой стороне бассейна.

Увести страдающего повышенным давлением отставного адмирала домой его родственникам не удается. Комиссариу только на вид простачок, а как вцепится, не отвяжешься — это я еще в момент нашего с ним первого разговора в полицейском участке, когда он из меня информацию о знакомстве с убитой, которую тогда считали Лушкой, вытягивал. И теперь вытягивает из Адмирала Кинга подробности вчерашнего разговора с профессором.

Отхожу в сторону, только обрывки фраз долетают:

— Говорил о причастности вашего биологического отца к убийству его матери Аражарир ди Кампуш?..

— Звучали ли в речи профессора Кампуша угрозы в отношении вас или сеньора Тиензу?

— Были ли вы знакомы с сеньором Тиензу ранее?..

Что ж, это его работа. Пусть занимается. А мне бы быстро ускользнувшую после собрания консьержку найти и с навороченным пылесосом, сожравшим мой брелок-талисман, разобраться.

Но и на этот раз найти Мануэлу я не успеваю. Оставшийся после собрания около бассейна неприметного вида мужчина, показавшийся мне знакомым, окликает. Даже не сразу соображаю, что окликает он меня по-русски:

— Не узнаете, Татьяна?

А вот и «русский след» не заставил себя ждать!

Всматриваюсь в его лицо, пытаясь стереть черты прошедших лет и понять, где и при каких обстоятельствах мы могли встречаться.

— Татьяна Малинина! Звезда перестроечного телевидения…

Председатель демократического движения Панин Андрей Александрович. Приходивший на эфир в Останкино накануне моей командировки в Спитак.

— …и любительница русского рока!

И капитан КГБ Панин, задерживавший нас с Олегом после рок-концерта. Сообщивший мне, что Лушка у Олега дома. С ним наедине.

— У вас что, в «Барракуде» собес для ветеранов спецслужб всех стран? Прошу прощения за «собес». Санаторий, скажем так.

Усмехается.

— Всегда ценил умных женщин, — уходит от прямого ответа Панин. И с тем самым выражением лица, с каким делают предложения, от которых невозможно отказаться, добавляет: — Еще поговорим. Есть что обсудить.

Интересно, что же? И что он здесь делает? Не канадку же, приставшую к олимпийской надежде советского спорта, он столько десятков лет пасет!

Отговариваюсь общими фразами, что еще увидимся, а пока мне пора идти, да, конечно, все вспомним, все обсудим, да, конечно, может, и по бокалу — не плевать же сразу в рожу человеку, которого не видела лет тридцать, с криками, что с кровавой гэбней я не пью!

В который уж раз делаю попытку дойти до Мануэлы и заняться поисками брелока, но снова не получается. Теперь Комиссариу идет мне навстречу. Так наедине, без посторонних мы сегодня еще не сталкивались. И странно будет теперь не отдать ему телефон Профессора Жозе, полицейский комиссар может это неправильно понять.

Отдаю. Вместе с фотографиями из «Голоса океана», звуковыми файлами и с паролем. Комиссариу смотрит на меня достаточно изумленно, снова бормочу что-то про опыт сценаристки детективных сериалов. И, дабы сэкономить Комиссариу время, добавляю, что у Профессора Жозе на мысе Сагреш была назначена встреча с отставным полковником Витором Сантушем. Который сейчас здесь, в «Барракуде».

Комиссариу набирает номер консьержки — почти кричу после него в трубку, чтобы Мануэла никуда не уходила, пока мы с ней не спасем из навороченного пылесоса мой брелок, узнает номер телефона в апартаментах, где остановился Герой Революции, набирает номер, что-то быстро говорит по-португальски, нажимает отбой и кивает.

— Идемте!

— Куда?!

— Разговаривать с Витором ду Сантушем.

— Так а я здесь при чем?!

— А кто видел его на мысе в момент покушения на профессора Кампуша!

Вздыхаю. Иду следом за полицейским комиссаром. Спасибо, хоть встречу с Героем Революции он назначил внутри здания, не придется дальше плавиться от жары, которую я переношу не лучше отставного адмирала.

Вместе с отцом спускается его сын, тоже полковник Пауло Сантуш.

— Почему вы так рветесь проведать профессора Кампуша? — с места в карьер начинает Комиссариу.

— Профессор назначал мне встречу, сообщив, что у него есть некая важная для меня информация, — отвечает старший Сантуш.

— Информация о чем?

— Это личное.

— Личное?! После вашей встречи профессора находят с проломленной головой, и вы говорите «личное»?! Нет и не может быть личного, когда речь идет о покушении на убийство? Вы, как военный человек, должны это понимать, — наезжает на Героя Революции полицейский комиссар.

Полковник ду Сантуш в летах. Сколько ему? Если в середине семидесятых, во время Революции гвоздик он был ее Героем, а героями тогда стали капитаны, организовавшие «заговор капитанов», — это я в «Википедии» успела прочитать, то он, скорее всего, был капитаном. Во сколько лет, интересно, в Португалии присваивают звание капитана? Если примерно как у нас, то на момент Революции гвоздик ему было около тридцати-тридцати пяти. С тех пор прошло сорок с лишним лет. Значит, ему за семьдесят. Выглядит отлично. Намного лучше, чем сгорбленный Луиш. Интересным мужчиной полковника можно назвать и сейчас, от одного взгляда мурашки по коже, а в момент Революции гвоздик от такого героя-капитана женщины, наверное, просто с ума сходили.

Но что это я… Мы тут, считай, допрашиваем плохого парня, пробившего симпатичному профессору голову, а я про мурашки… Кроме него, и подозревать некого, но…

Черт! То Профессор Жозе, подозреваемый в убийстве Каталины и покушении на убийство Тиензу, мне симпатичным показался, а теперь и подозреваемый в покушении на убийство самого профессора отставной полковник волноваться заставляет. Что ты будешь делать!

Сеньор Комиссариу моим метаниям не подвержен. Методично ведет допрос, чтобы я понимала, о чем речь, ведет допрос на английском. Герой Революции, как многие люди его поколения, выросшие в закрытых странах, на других языках говорит неуверенно, но, похоже, понимает. Иногда к его уху склоняется сын, переводит то, что отец мог не разобрать.

Витор Сантуш закуривает, предварительно спросив у меня разрешения. Работавшая в молодежной редакции ЦТ в восьмидесятых, все никак не могу привыкнуть, что в новой реальности спрашивают разрешения закурить. В пору моей юности, возвращаясь после работы, одежду и белье минимум на два дня приходилось вывешивать на балконе, а уж потом стирать, настолько все было прокуренным, при том, что сама никогда не курила. О пассивном курении в моей юности слыхом не слыхивали.

Витор закуривает и спокойно, с каким-то красивым достоинством отвечает на все вопросы полицейского комиссара.

— Да, встреча была назначена…

— Нет, прежде не встречались…

— Профессор Кампуш изучал Революцию гвоздик, я был участником «заговора капитанов». Его интересовали детали, подробности.

— Да, профессор Кампуш предлагал встретиться в «Барракуде», но сын не первый год здесь апартаменты снимает, история постройки этого здания мне известна, постояльцев видел. Что в «Барракуде» стоит прослушка, не сомневался.

Усмехаюсь. У людей этого поколения мания. У меня руководители такие были. Им всегда казалось, что их прослушивают. Но кому теперь старый вояка нужен? Какие секреты революции сорокалетней давности он может выдать? Кому какое дело до этих секретов! Так нет же — в «Барракуде» везде прослушка. И настаивает — в комплексе, где столько сотрудников спецслужб живет, разговаривать просто так нельзя.

— А вам это зачем?! — не выдерживаю, вмешиваюсь в разговор я. — Вам для чего эта встреча нужна была? Согласились встретиться, поговорить в «Барракуде», где оба планировали отдыхать, это одно, но ехать специально на Сагреш, надиктовывая адрес географическими координатами, чтобы прослушивающие ваш звонок не сразу разобрали…

И Витор Сантуш, и Комиссариу с изумлением смотрят на меня. Оставляю их удивленные взгляды без ответа. Жду, что скажет Витор.

— Профессор сообщил, что у него есть новая информация по делу телеведущей Эвы Торреш, которой была отведена особая роль в нашем заговоре. Мне было важно… Мне важно знать, что нового стало известно профессору.

Резко гасит сигарету в пепельнице.

— Но почему вы не хотели, чтобы содержание вашего разговора стало кому-то известно? — все еще не понимаю я. — Почему информация по делу, срок давности которого давно истек, настолько секретная?

— Иначе всей правды не узнать. Как мы не узнали ее сорок лет назад.

Достает из пачки новую сигарету и, снова спросив разрешение, закуривает.

— Давайте вернемся к сегодняшнему дню. Точнее, к вчерашнему.

Спокойно, абсолютно спокойно, как может говорить человек, уверенный, что ему нечего скрывать, Витор рассказывает:

— …да, хотел узнать, что нового нашел профессор Кампуш по делу Эвы…

— …да, сам предложил мыс Сагреш, там вечерами немноголюдно, слежку заметить несложно, прослушать на таком пространстве с таким ветром практически невозможно…

— …да, назвал, куда ехать, координатами, в прослушке обычно тупаки сидят, реагируют на конкретные слова, на географические названия, но не на наборы странных цифр.

— Прослушка давно уже автоматическая, — добавляет Сантуш-младший.

— Тем более, — кивает его отец.

Все-таки у этого Героя Революции мания преследования. Да, прослушка давно автоматизирована, хотя, Сантуш-старший прав, реагирует на конкретные слова и названия — один мой начальник требовал в телефонных разговорах с ним не произносить определенных слов и фраз, что, впрочем, бедному не помогло. И полковник в отставке в рамках своей мании поступил вполне логично — на цифры и такая продвинутая прослушка может сразу не среагировать.

— …да, сделал крюк по пути в «Барракуду» …

— …встречу назначили около церкви. Все уже закрывалось. Продавцы сувениров складывали свои товары…

— …прождал его минут десять. Один около церкви остался — и продавцы, и туристы разошлись.

«Минут десять».

Насколько я отстала от профессора на всех светофорах? Минут десять, не больше. Но почему в таком случае Профессор Жозе, которому была назначена встреча около церкви, не стал ждать, а быстро пошел в сторону «Голоса океана»? Если бы он пошел не быстро, Витор бы его увидел на почти опустевшем пространстве мыса.

— Вы профессора прежде видели? — к явному недовольству Комиссариу снова вмешиваюсь в ход допроса. Или как это у них называется — снятие показаний?

— Только по телефону. Лично встретиться должны были впервые.

Как выглядит Профессор Жозе, Витор не знал. Даже если профессор ушел прямо перед его носом, мог и не понять, что это он. Вопрос — почему приехавший с такими сложностями на эту встречу профессор вдруг пошел на другую точку мыса?

— …подождал около десяти минут, набрал номер телефона профессора. Телефон не отвечал. Набрал еще раз. И уехал.

Если Витор приехал после профессора, когда тот уже ушел к «Голосу океана» и оставил телефон около входа, то тот вполне мог не отвечать.

Осторожно киваю на телефон Профессора Жозе, который лежит перед Комиссариу на столике, так же как перед Героем Революции лежит его. Помню, что последние три звонка были с одного номера, один отвеченный и два пропущенных. Комиссариу соображает, берет телефон, набирает последний номер, и телефон Витора начинает звонить. Последние два неотвеченных звонка действительно были от него. По времени звонков все сходится.

Даже не удивляюсь, что Комиссариу отпускает Героя Революции и его поработавшего синхронным переводчиком сына. У меня и у самой за полчаса разговора впечатление о Герое Революции полностью изменилось. Еще ночью, расшифровав с помощью Сереги их переписку, думала, что напала на след злобного преступника, но теперь…

Конечно, впечатление люди производят разное. И отпетые подлецы могут выглядеть приличными людьми. Но этот немолодой человек с отменной армейской выправкой, с удивительно ясными для его возраста глазами, вместе с другими такими же молодыми и отчаянными рискнувший всем, чтобы освободить свою страну от полувекового морока диктатуры, единовластия и неверия в возможность иной свободной жизни, этот человек за короткие полчаса просто влюбил меня в себя. Бедные девушки времен его юности!

И так не хочется теперь, чтобы он был виноват.

Витор и его сын, тоже привлекательный мужчина, что я заметила еще в момент, когда он доставал умершую Каталину из бассейна, но все же попроще, без отцовского завораживающего взгляда, прощаются с нами и направляются в сторону лифта своего блока «А».

— Что и следовало доказать! — вздыхает Комиссариу. — Не он это, увы!

— Думаете, не врет? — осторожно, чтобы не спугнуть возникшую симпатию к Герою «заговора капитанов», спрашиваю у полицейского.

— Ничего я не думаю. Пока допрашивал… пока беседовали с Сантушем, распорядился, сотрудники проверили по камерам записи за указанное полковником время. Все время полковник Сантуш был в поле зрения камер наблюдения, установленных около церкви. Стоял один. Ждал. Звонил по телефону. И ушел в сторону парковки, где вы и видели его отъезжающим. В сторону «Голоса океана» он не двигался, пробить голову профессору, следовательно, не мог.

Не успевает полицейский комиссар вынести свой вердикт, как Витор, оставив сына около лифта, возвращается.

— Скажите, комиссар, профессор Кампуш придет в сознание? Мне очень нужно понять, что он узнал об Эве?

И смотрит внимательно.

Так не смотрят, когда собирают информацию по делу сорокалетней давности. Так смотрят, когда должны узнать, не могут не узнать что-то главное, что-то самое важное в жизни. Что-то, что изменило эту жизнь.

Собираюсь, наконец, уйти искать Мануэлу и вместе с ней свой бесценный брелок с волчонком, но останавливаюсь и возвращаюсь к Комиссариу.

— Говорите, на Церкви Igreja de Nossa Senhora da Graca на Сагреше установлены камеры наблюдения, которые запечатлели Героя Революции, э-э, то есть полковника Сантуша? Тогда камеры должны были запечатлеть не только его.

Что должен чувствовать человек, который знает, что едет навстречу Истории. Но не знает пока, навстречу славе или навстречу позору и смерти?

Что должен чувствовать человек, который родился и всю свою жизнь прожил в одной стране при одном режиме и едет сегодня этот режим свергать?

Едет навстречу Истории и думает про барахлящий аккумулятор, который в любую минуту может подвести!

У человека, который едет делать революцию и точно знает, что завтра будет или на вершине власти, или в тюрьме, должны быть другие мысли. А его сейчас волнует, заведется ли старый «Рено» после того, как он заглушит мотор около дома Эвы.

Они выступят ночью. А что будет завтра, не знает никто. Отправят ли их всех к утру в тюрьму Кашиас или они отправят туда своих врагов?

На первой встрече в сентябре на ферме близ Эворы политических требований еще не звучало. Призывали друг друга требовать отставки министра обороны и идти против Закона о милисиануш. Но не случайно один из собравшихся капитанов обронил, что тайная полиция уже в курсе их сходки. Через несколько дней премьер Каэтану разделил военное министерство на две части.

Дальше по нарастающей. И численно, и по задачам движения. К концу декабря не без колебаний, но пришли к общему убеждению необходимости полной ликвидации существующего режима. Витор вместе с соратниками занимался подготовкой восстания.

К февралю в «заговоре капитанов» участвовал каждый десятый португальский офицер. Опомнившись, власти стали увольнять неблагонадежных. Его армейский руководитель, начальник Генерального штаба Кошта Гомеш и генерал ди Спинола, которые и познакомили его на новогоднем приеме с Эвой, были отправлены в отставку в марте. К этому времени оба были полностью на их стороне. Но Гомеш занимает выжидательную позицию, надеется официально присоединиться к ним, когда все будет решено.

В начале апреля была названа дата выступления — 25 апреля. Но накануне получили сведения, что тайной полиции стало известно об их планах. Значит, выступать придется раньше. Уже сегодня. Сейчас.

Ночью, после условного знака в эфире, колонны бронетехники двинутся на столицу с пяти военных баз из Томара, Вендаш-Новаша, Сантарена, Фигейра-ди-Фош, Визеу, Марфы и Алфейты. Они окружат правительственные здания в районе Террейру-ду-Пасу, главные казармы Национальной республиканской гвардии на площади Карму.

O Povo unido jamais sera vencido! — «Объединенный народ непобедим», перевод песни El pueblo unido jamas sera vencido, посвященной сопротивлению чилийской диктатуре, — должна будет сказать Эва в эфире национальной телестанции. И зачитать «Коммюнике № 1 Движения капитанов», которое лежит сейчас во внутреннем кармане его кителя.

«Вооруженные силы Португалии призывают всех жителей города Лиссабона оставаться в своих домах и не выходить из них, сохраняя максимальное спокойствие.

Мы искренне надеемся, что значительность переживаемого нами момента не будет омрачена никаким несчастным случаем ни с кем, и поэтому обращаемся к здравому смыслу командиров полицейских и военизированных частей с призывом не допустить каких-либо столкновений с вооруженными силами…»

Эва не струсит. Эва прочтет. Он в нее верит.

Что должен чувствовать человек, который понимает, что ровно сейчас, пока он едет по пустым ночным улицам, решается не только его судьба. А как минимум судьба еще двух женщин. И судьба целой страны.

Что должен чувствовать человек, который понимает, что впервые полюбил в самый неподходящий момент. Ровно когда любить невозможно. Немыслимо. Нельзя.

Что должен чувствовать человек, который едет к величайшему в жизни свершению, но прикажи кто-то свыше ему сейчас сделать выбор — революция или ребенок? Революция или Эва? Эва или ребенок? — он не будет знать, что ответить…

Еще страшнее признаться себе, что при таком чудовищном выборе он останется с революцией.

Обо всем этом должен думать человек, который по пустым темным улицам едет навстречу Истории.

Но он думает только, заведется ли аккумулятор, после того как он заглушит его около дома Эвы. И что делать, если не заведется?

— И кого же вы хотите найти на записях камер? — иронично интересуется сеньор Комиссариу, мол, и что это русской сценаристке спокойно не сидится, не пишется.

— Сгорбленная фигура. Судя по походке, мужчина, и вряд ли молодой. В темно-синей, темно-серой, или черной ветровке.

— Это еще кто? — вскидывает одну бровь вверх Комиссариу.

— Не знаю… не уверена… Когда Профессора Кампуша в «Голосе океана» нашла, выскочила посмотреть, не уходит ли кто от этого места к выходу с мыса. Людей было мало. К выходу двигалась только одна фигура.

— А что ж вы раньше молчали?! Сокрытие улик… Ну и дальше, раз детективы пишете, то сами знаете. Вряд ли законы разных стран сильно отличаются.

— Никакое не сокрытие. Издали разглядеть было сложно, да и быстро темнело. Но если на камерах будет похожая фигура, тогда и рассмотреть можно будет.

Комиссариу машет рукой, идите, мол, идите!

— Если что будет, сообщу… точнее, приглашу для опознания.

Наконец, можно найти Мануэлу и вместе с ней заняться поисками моего брелока с волчонком.

Консьержка выслушивает, охает, лопочет, что всегда говорила, что эти чудеса технологии до добра не доведут — обычный пылесос открыл, достал, что в него случайно попало, а с этим поди разберись!

Уходит звонить мастеру по пылесосам, вызывать того в «Барракуду». Собираюсь подняться пока к себе, но кто-то окликает. По-русски. Кто еще здесь может окликать по-русски, кроме бывшего гэбэшника, бывшего руководителя демократического движения, ныне oligarkh-а.

— Не волнуйтесь вы так, Татьяна!

— Я и не волнуюсь. Так это вы тот русский oligarkh, — произношу нарочито с акцентом, с которым это русское слово произносит Мануэла, — который владеет пентхаусом? Мелковато для олигарха.

— Ничем я не владею, — с невозмутимым видом отвечает Гэбэшник. — Пользуюсь гостеприимством и гостеприимно распахиваю двери в случае необходимости.

— Раньше у вашей службы были конспиративные квартиры, а теперь конспиративные пентхаусы?

— Службы? — якобы удивляется Панин Андрей Александрович, но даже бровь не приподнимает, как только что удивлялся Комиссариу. Лицо по-прежнему абсолютно невозмутимо.

— Только не говорите про демократическое движение. Помню, что было до… до демократии.

— «Демократия до. И после». Почти название для вашей новой книги, — спокойно, даже несколько медлительно говорит Гэбэшник.

— Спасибо, не надо. Не ходовой нынче в нашей с вами стране товар.

— Книги?

— Демократия. Хотя и книги тоже не слишком ходовой. Простите, мне нужно идти, — пытаюсь завершить диалог, но не получается. Их явно всех там учат впиваться клещами и находить самые уязвимые точки. Иначе с чего бы ему, якобы прощаясь со мной, добавлять:

— Не смею задерживать. Здесь я не по вашу душу…

Останавливаюсь, не дойдя до лифта, оборачиваюсь, не понимая, чем закончит фразу бывший гэбэшник. К тому же, как известно, у них бывших не бывает?

— Мне нужна Даля Леонидовна.

— Зачем вам моя дочь?!

— Не «ваша дочь». А автор коллекции Алексея Оленева. Скандальной коллекции. Слышали?

Насчет скандальности не слышала, но признаваться в этом Гэбэшнику не хочется. Что дочка много лет собирала коллекцию уникальных произведений живописи для Оленева, знаю. Хоть Даля почти ничего про свою работу не рассказывала, но на открытие выставки в Генте приглашала, только я полететь не смогла! Обещала, что приеду, когда выставку перевезут в музей Гульбенкяна в Лиссабоне. И вот приехала, и так гнала расследование, чтобы на открытие успеть, а не сидеть запертой в «Барракуде».

Какое сегодня число? Сколько дней до открытия осталось? Один или два? Странно, что дочка здесь. Обычно перед открытием кураторы выставок день и ночь проводят в музеях, а Даля сгоняла вчера в Лиссабон и сразу вернулась.

— И в чем же скандальность?

Другой бы на его месте выкатил глаза — что за мать, ничего про главное дело в жизни дочери не знает, взмахнул бы руками — тут такое творится, а вы… Лицо этого по-прежнему не выражает эмоций. Никаких. Просто открывает какую-то ссылку на своем смартфоне, протягивает мне.

«…уникальная выставка, которая на этой неделе должна была открыться в музее Гульбенкяна, со скандалом отменена. Коллекция русского олигарха Алексея Оленева признана поддельной… …не будет возвращена владельцу подделок, а будет показательно уничтожена…»

Вот что за неприятности по работе у дочки. Нет, не «неприятности», а катастрофа. Собранную ею коллекцию, которой она отдала почти десять лет, хотят уничтожить. А я ничем не могу помочь, коллекционирование совсем не моя сфера. И не помочь дочке не могу.

— А вам Даля зачем, — вспоминаю про интерес Гэбэшника к дочке.

— Оленев нанял…

— Далю добить?!

Пожимает плечами — первая относительная эмоция за весь разговор.

— Попросите Далю Леонидовну со мной поговорить. Это в ее интересах.

— В моем присутствии.

— Насколько знаю, она давно совершеннолетняя.

— Насколько знаю я, она не знает о вашей… э-э-э, специализации.

Мануэла звонит, приехал мастер по пылесосам и можно идти вызволять мой брелок-талисман.

Договариваемся с Паниным Алексеем Александровичем, что спустимся к бассейну с дочкой после того, как закончу с пылесосом. Только как дочке сказать, по чьему поручению ее ищет Гэбэшник? Ей и без наездов со стороны владельца коллекции сейчас плохо.

Вместе с неторопливым португальским мастером спускаемся в подвал, куда выведены «внутренности» навороченного встроенного пылесоса. Мастер открывает одну из подвальных комнаток, показывает на разные стойки, о чем-то спрашивает. Мануэла отвечает по-португальски и переводит:

— Спрашивает, какая из стоек ваша.

— В смысле, «какая из стоек»?

— Как бы вам это объяснить, — подбирает английские слова консьержка, — пылесос встроен вертикально, одна линия на все апартаменты, которые расположены друг над другом. Контейнер с отходами у каждой вертикали свой. Сказала, какой из них от вашей вертикали.

Понятно.

Мастер вскрывает нужный контейнер, чихнув и быстро бормоча, отходит в сторону — можно не переводить, возитесь со своим мусором сами. Консьежка говорит, что мне повезло, контейнеры чистили два дня назад, иначе пришлось бы нырять в мусор с головой.

Мануэла протягивает предусмотрительно заготовленные ею ярко-желтые резиновые печатки и такого же цвета фартук.

— Еще бы не помешал… как это будет по-английски…

— Респиратор! — догадываюсь я.

Но респиратора у Мануэлы нет. На ее предложение съездить в ближайшую аптеку машу головой — мне полдня уже не по себе, брелок-талисман со мной больше лет, чем лет моей дочери, где он со мной только ни был, и я впервые за все эти годы без него оказалась. Уж лучше замотаюсь банданой, которой закрывала голову от солнца во время «общего собрания», и буду искать, пока это продвинутое «чудо» окончательно мой талисман не проглотило.

Пыль. Пыль и паутина. Бретелька от бюстгалтера, точно не моя. Заколки для волос, сразу несколько, тоже на пол, наверное, упали. Хлопья, вернее, то, что он них осталось, это уже я утром пылесосом собирала, теперь по виду похожи на шоколадные, настолько в темной пыли. Еще пыль. Много-много спрессованной пыли, которая, слеживаясь, напоминает фетр или игрушки из папье-маше причудливой формы — то ли тучи, то ли звери… Звери! Может, мой волчонок-талисман в этих инсталляциях из спрессованной пыли?

Разбираю руками каждую «игрушку». Не то. Не то… Снова только пыль, чихаю уже сквозь бандану. Предусмотрительно вышедшая за дверь Мануэла желает здоровья и бормочет, что она же говорила, без респиратора не стоит и соваться.

Еще пыль. Какой-то кусок материи типа велюра. Сережка — ценная или бижутерия, в такой пыли не понять, нужно Мануэле отдать, пусть у соседок поспрашивает, кто потерял. Даже при тусклом подвальном свете сверкает, возможно, бриллиантовая — повезло ж кому-то из соседок, что мне приспичило свой дешевый брелок искать.

Уже и дно контейнера видно, а мой брелок где же?! Еще пыль… Еще… Снова хлопья — а, прошлые были не мои, мои все же не шоколадные, даже в пыли светлее, еще…

…и мой брелок!!!

Простенький пластмассовый волчонок-талисман зимней Олимпиады-84 в Сараево. Для меня он намного ценнее, чем бриллиантовая сережка какой-то из соседок, которая пока даже своей потери не хватилась.

Сдуваю пыль с брелока, подняв тем самым облако пыли над извлеченными из контейнера находками. Чихаю. Еще раз чихаю. Еще раз собираюсь чихнуть и… застываю. Даже чихнуть не получается.

— Что там у вас?! — волнуется Мануэла. — У вас все хорошо?!

У меня все хорошо. У меня даже более, чем все хорошо!

Поднятая моим чиханием пыль освободила фрагмент найденного не велюра, а бархата, и становится понятно, что это…

Бархотка!

Размокшая. В налипшей пыли. Явно винтажная бархотка с остатками бисера и стекляруса, которыми была расшита.

Бархотка, пропавшая с шеи убитой Каталины.

В контейнере навороченного пылесоса моей вертикали.

Отряхнув фартук и сняв перчатки и бандану с лица, зажав бархотку перчатками в надежде, что современные технологии даже после пребывания в воде и в мусорном контейнере отпечатки пальцев определить могут, выхожу из мусорного отсека.

— Кто еще живет в моей вертикали?

— Кроме вас с дочкой и сеньоры Жардин-младшей над вами никого. На остальных этажах апартаменты закрыты.

Никого, кроме нас с дочкой и дочки богатой Марии…

Контейнер чистили «пару дней назад»…

Переспрашиваю Мануэлу. Да, все точно, контейнер чистили еще до убийства.

Никого, кроме нас с дочкой богатой Марии! Бархотка с шеи убитой могла попасть в контейнер, только если ее засосал пылесос в ее апартаментах.

— В контейнере пылесоса вашей вертикали, говорите?

Комиссариу говорит таким тоном, что снова чувствую себя подозреваемой. Говорю, что кроме нас с дочкой, которой не было, когда Каталину доставали из бассейна, и Жардин-младшей, которая при этом была, никого в «нашей вертикали» больше нет. И стала бы я эту бархотку из мусорных недр извлекать, если бы сама ее в пылесос отправила?

Хмыкает, что «так-то оно так, но кто знает», попутно сообщая, где именно у него «вся эта ваша «Барракуда» сидит». Но обещает прислать за бархоткой специалиста.

Все это время Мануэла не переставая лопочет, гадая, как бархотка могла оказаться у сеньоры Жардин-младшей. Действительно, как? Близко к телу она не подходила, это я помню — около убитой были сын Витора полковник Сантуш-младший и кинопродюсерша Роза, перекрывшая подход к бездыханному телу своей внушительной грудью. Они пробовали искусственное дыхание делать. Незаметно снять бархотку с шеи убитой во время искусственного дыхания могли только они двое. Снять и передать Жардин-младшей. Для этого хорошо нужно знать друг друга. Нужно быть в сговоре.

Что может связывать кинопродюсершу в летах с дочерью богатой Марии? Так сразу, навскидку связь не проследить. Сын Героя Революции полковник Сантуш тоже не юнец, но по возрасту гораздо ближе к Жардин-младшей. Любовница? Коллега? И семья Сантуш, как бы они ни приглянулись мне во время нашего разговора, все же причастна к преступлениям? Камеры на мысе не подтвердили слова Витора Сантуша, но что он делал в больнице и мог ли отключить аппараты «Мистера Бина» сеньора Тиензу? Ох, как не хочется… Как не хочется, чтобы они оказались преступниками. И как мало от моего желания здесь зависит.

Опять не тем занимаюсь! Нужно вернуться к Гэбэшнику, выяснить, что ему нужно от моей дочери, вместе или порознь понять, можно ли еще помочь Дале с собранной ею коллекцией, которую хотят уничтожить, а я опять с трупами и бархотками. Но теперь важно доказать, что бархотка, которой, скорее всего, задушили Каталину, попала в мусорный контейнер в подвале из апартаментов Жардин-младшей, а не из наших.

Специалист от Комиссариу приезжает быстро, упаковывает по всей форме ставшую серой от слоев пыли недавно черную бархотку и уезжает. Сам полицейский комиссар тем временем присылает несколько фото с голосовым сообщением, что после того, как мы с Лушкой «достали его своей бархоткой», он запросил фото от всех, кто присутствовал около бассейна в момент, когда Каталину пытались откачать. И многие свои фото ему прислали, один лишь внук британского адмирала штук сто, наверное, отправил, только Комиссариу посмотреть их было некогда.

— У моей бабушки было одно фото на ее крестинах, пять на свадьбе, по одному на рождение детей и потом снимок на ее похоронах — тогда любили похороны снимать! А у этих за минуту больше фотографий, чем у моих бабушки и матери за всю их жизнь!

Комиссариу списывает на молодежь тот факт, что не посмотрел все фотографии сразу после получения. Теперь же на первой из присланных им фотографий чуть нерезко, но достаточно отчетливо видно, как на дальнем плане — внук Адмирала Кинга снимал со своего балкона — Жардин-младшей протягивают что-то темное. Кто протягивает, не видно, какое-то легкое пятно, перекрытое стоящими спинами к снимающему внуку адмирала его деда Кинга и Мануэлы. На втором фото почти такая же композиция, только видно, что дочка богатой Марии прячет это что-то в карман пляжных шорт. А на третьем фото дед-адмирал отходит в сторону — ровно в эту минуту он подходил ближе, подтверждая мои слова, что делать искусственное дыхание бесполезно, и становится понятно, что легкое пятно, которое он перекрывал, это парео продюсера Розы. Которая на этом и следующих трех фото разгибается от тела Каталины, якобы вняв словам адмирала. А на деле уже сделав то, для чего это представление с искусственным дыханием и затеяла, — на последнем фото бархотки на шее мертвой женщины уже нет.

— Кто это? — спрашивает заглянувшая через плечо Даля, закончившая свои неприятные разговоры с кураторами выставки в Лиссабоне, спустившаяся в холл первого этажа, где стоим мы с Мануэлой, но не успевшая пройти к бассейну, где мы должны встретиться с Паниным.

— Роза, соседка из блока «А», которая представляется кинопродюсером, но сеньора Мануэла сомневается.

— Из нее продюсерша, как из меня… — не продолжает консьержка, но момент принизить постоялицу не упускает. — Максимум гримерша. Или костюмерша.

— Где-то я ее видела, — хмурит лоб дочка. — Совсем недавно где-то видела. Такой бюст не забудешь.

Разворачивается, чтобы пойти к бассейну.

— Даля! — окликаю я, чтобы предупредить ее об особом бэкграунде явившегося по ее душу Панина. Но дочка останавливает жестом — подожди-подожди, не спугни!

— Вспомнила! В Лиссабоне ее заметила. Та копалась в мусоре на небольшой улочке недалеко от Pracca do Comercio.

— В мусоре?! — восклицает Мануэла. — Матерь Божья! Я, конечно, подозреваю, что она не продюсер, но чтобы копаться в мусоре, владея апартаментами в «Барракуде»! Право ваше, быть такого не может!

— В мусоре, — уверенно повторяет дочка. — Копалась в мусорных баках. Потом сидела на скамейке, к ней слетались голуби, она им найденный в баках хлеб крошила, а чайки налетали и у голубей его отбирали. Голуби по ее скамейке ходили, даже на шляпу ей садились, а она что-то в тетрадке записывала, я еще подумала, бомжиха сегодняшний улов считает. Так и сидела на скамейке все время, пока я с Фабио Жар… с одним типом переговоры вела, мы за столиком на улице сидели. Сейчас покажу — я сделала вид, что снимаю селфи, и ее сняла, так эта бомжиха с большой грудью и с чайками меня удивила.

Дочка листает фото в своем телефоне. Прав Комиссариу, у этого поколения за час фотографий больше, чем у их предков за всю жизнь.

— Она, — то ли спрашивает, то ли утверждает Даля, протягивая телефон нам с Мануэлой.

Да, дама в парео. Только на далиных фото она в замызганных штанах и не менее старой и грязной, плохо скрывающей ее обширный бюст майке, в прохудившейся соломенной шляпе, на которой действительно сидит голубь — как он на ее бюст не нагадил, или нагадил? Пишет что-то в тетрадке. Вся обставленная-обложенная пакетами и мешками с мусором — какие-то недопитые бутылки, обкусанные и выброшенные сэндвичи, какие-то рваные пледы не первой свежести, как и все остальное, — ароматы мусорных баков просто в нос шибают даже с фото. На улице к такой по доброй воле не подойдешь.

— Santo Deus! Спаси, Господи! Роза! — Мануэла, совершенно пораженная, смотрит на фото. У дочки на телефоне их тоже несколько. Консьержка перелистывает, убеждаясь, что не ошиблась. Но ошибиться сложно, современные телефоны отлично снимают даже на расстоянии.

Прошу Комиссариу повторить его слова, что кто-то, кто заметает следы, намерен убрать всех свидетелей и пособников, и что этот кто-то все еще в «Барракуде»! Повторяет.

— Хорошее дело! — Мануэла подвизгивает. — Нужно увольняться!

Консьержка явно хитрит. Глаза у нее блестят, волнение ей к лицу. И разговоров с подругами и домочадцами после таких детективных историй на несколько лет хватит. И того и гляди пресса разнюхает, телевидение! Интервью брать начнут, а то и на ток-шоу в студию пригласят!

— Увольняться! Или требовать у управляющего прибавки жалованья.

Это уже точнее. Прибавки Мануэла точно может потребовать.

— И что же ваша владелица дорогих апартаментов на берегу океана делает в таком виде? — Даля протягивает свой телефон с фотографиями полицейскому комиссару, и уже не одна, а сразу две брови того взлетают вверх.

Действительно, что может делать состоятельная немолодая женщина, представляющаяся кинопродюсером в центре своей столицы, в таком виде? На съемки фильма не похоже — ни камер, ни осветительных приборов, ни обычно многочисленной съемочной группы вокруг скамейки на фото не заметно, да и не актрисой она представляется, а кинопродюсером. И вряд ли аналог программы «Розыгрыш» так снимают.

— Роза Перейру? Все еще в деле?

Спустившийся к бассейну в назначенное время и не заставший там нас Гэбэшник зашел в холл первого этажа. И, заглянув через плечо в телефон дочери, произносит это по-русски. Но что oligarkh из пентхауса узнал даму с внушительным бюстом по фото в виде бомжихи, и полицейский комиссар, и консьержка понимают без перевода.

— Знаете сеньору Перейру?!

— Как?

— Откуда?!

— В середине восьмидесятых вместе операцию проводили, — спокойно отвечает наш Гэбэшник. — Сеньора Перейру — один из лучших агентов ПИДЕ. Была.

Мать успевает отругать за распахнутую дверь, за разбитые ноги и порванные чулки — приличные женщины так за порог не выходят.

Эва пытается одновременно отдышаться, осознать, что дочке и матери ничего не угрожает, что она сама жива, понять, проснулось ли в жестоком убийце что-то человеческое или это какой-то коварный план, и сообразить, на кого оставить ночью дочь.

Витор скоро заедет, просил поехать с ним. Заболевшую дочку мать сейчас оставила с соседкой, девочка заснула, и соседка обещала за ней приглядеть, пока мать отвезет вторую дочку, чтобы та от сестры не заразилась. Но чтобы просить мать остаться у них дома со второй девочкой, не может быть и речи, соседка всю ночь с больной сидеть не будет. Кроме того, без объяснений мать не останется. Сослаться на работу — не поверит, до сих пор по ночам внезапно ее не вызывали, все ночные смены расписаны и согласованы заранее, обведены кружком у матери в календаре. Сказать, что на свидание, тем более — мать блюдет ее нравственность как замужней женщины, которой не пристало разгуливать по ночам. Сказать, что нужно скорее на телестанцию объявлять о свержении режима обожествляемого ею Салазара и его последыша, — провалить все.

Остается притвориться, что все хорошо, она уже дома и сейчас уложит дочку спать, а дальше скорее выпроводить за дверь мать и звонить костюмерше Розе, которая живет недалеко и пару раз уже подменяла Эву в экстренных случаях.

Мать все никак не выйдет за двери. То выкладывает на тумбочку в прихожей кухонные ножи, которые носила точильщику на рынок. То не может обуть свои туфли — ноги отекли. То что-то перекладывает в школьном портфеле дочери: «Чтобы тетрадку со стихами не забыли, завтра ее очередь стихи читать».

Наконец мать уходит. Можно звонить костюмерше Розе.

— Приду-приеду! Дело молодое. С девочкой посижу, пока нагуляешься.

Игривая костюмерша уверена, что Эва спешит на свидание, уходящее в ночь. Неудобно при не разведенном еще муже.

— Я не гулять…

— Рассказывай! Я не комиссия нравов.

— Правда, не на свидание! На работу. Срочно. Завтра все расскажу.

Приезжает Витор. Чтобы довести ее до телестанции. Роза «уже идет». Но это «уже идет» тянется и тянется. Домашний номер костюмерши не отвечает — уже вышла, но все никак не дойдет.

Сбивчивый рассказ Эвы про беспалого убийцу Витор высушивает внимательно.

— Ушел, не тронул тебя? Не может быть все так просто? Монтейру не советовал тебе ехать на телестанцию? Значит, знает, что все должно свершиться сегодня.

— Уже сегодня?!

— Да! Сегодня! Монтейру не случайно пас меня у тебя под домом, спасибо, ты успела предупредить, это дало нам время. Они напали на наш след, но мы были уже готовы. Мы должны опережать их на два шага. Поэтому все начнется не завтра, как думают они, а сегодня.

Витор торопится.

— Помнишь капитана артиллерии, который побелел, когда ты в январе про «заговор капитанов» сказала?

— Карвалью?

— Да, Отелу Карвалью. Мы с ним с сентября готовили план. Полковник Гонсалвищ, Мел Антуаниш и Витор Алвиш политическую программу писали. Мой бывший командир генерал ди Спинола с нами, но явно выжидает. Если все пойдет как надо, все они сегодня ночью будут у тебя в прямом эфире.

— А как мы выйдем в эфир?

— Ваши техники уже наготове. Директора заменим ночью. Охрана телестанции с Рождества наша. Пароль «Мужество», отзыв «За победу». Без пароля не впустят никого, даже тебя. Тебе нужно будет в назначенное время выйти в эфир и сообщать нации то, что мы будем передавать.

Нация ждет?!

— Если что-то пойдет не так, ты забыла на работе нужное лекарство для матери. Приехала забрать.

— Не смеши. Кто мне поверит?

— Ты выйдешь в эфир, когда победа будет уже склоняться на нашу сторону.

— А если не в ва… если не в нашу?

— Никаких «если». На нашей стороне уже инженерный полк, школа военных администраторов, батальон егерей, полк легкой артиллерии, команда стрелкового полигона, пехотный полк, учебный центр артиллерии, 10-я группа коммандос, три военные школы, кавалерийский полк в Санарене и учебный центр «специальных операций». И это ты еще не вышла в эфир и не прочитала наше коммюнике!

— Нас много. Но мне почему-то тревожно.

— Слушай внимательно. Включи радио «Эмиссореш ассосиадуш ди Лижбоа» и слушай.

— На радио у вас тоже свои люди?

— Да. Почти да. Надеемся. Слушай! В 22:55 должен выйти в эфир первый условный сигнал. «Лиссабонское время»… и следом песня «А потом прощай!».

— Которую на конкурс «Евровидение» посылают?

— Да. Это первый знак, что все идет по плану. Через час, между полуночью и часом ночи уже 25 апреля по радиостанции «Ренашенса» диктор зачитает первую строфу песни Грандула Вила Морена, затем эта песня должна быть передана в исполнении ее автора — Жозе Афонсу (Jose Afonso). С этого момента операция обретает необратимый характер. Дальше ты или с нами, или против нас.

— Я уже с вами. Погибать будем вместе.

— Рано нам еще погибать. Текст коммюнике № 1 вот.

Протягивает листок с отпечатанным текстом. Обнимает ее. Прижимает к себе.

Впервые за все время их короткого странного знакомства — от ее яростной злости на приставленного к ней «соглядатая» во время новогоднего приема до… До этого первого объятия. И от этого объятия ей так надежно и спокойно. Стоять бы так и стоять.

И она стоит, закрыв глаза. Открывает, когда Витор осторожно от нее отстраняется, и видит на пороге комнаты дочь.

Девочка исподлобья смотрит на Витора. Как маленький зверек.

Развестись она разведется, и квартиру, даст Бог, у Луиша отсудит. Даже Витор может оказаться свободен, она так и не спросила, женат ли он, — если ее сейчас не задушил Монтейру, то на земле бывают чудеса. Но этот взгляд десятилетней девочки как стоп-сигнал, что нового мужчину в жизни мамы ее дочки не примут.

Быстро отстраняется. Бормочет, что это по работе.

— Иди в кровать, Каталина, мама сейчас придет.

Витор торопится. Промедление сегодня может дорого стоить, слишком дорого.

Раз главная опасность возле дома Эвы миновала, он сейчас уедет и быстро пришлет за ней машину, которая отвезет ее на телестанцию.

Эва смотрит из окна — сторожевой пункт около рекламного щита пуст. Витор выходит из подъезда, садится в машину и уезжает. Не посмотрев на нее.

Дочка засыпает быстро — слишком длинный день, утренняя служба, отпевание и похороны бабушки, матери Луиша, чужие люди вокруг — есть от чего устать.

— Не хочу, чтобы ты уходила. Ты же не уйдешь?! Телевизор ночью не работает, — в полудреме бормочет девочка, не выпуская ее руку из своей ладони.

— Конечно, не уйду. Хочешь, я тебе свое кольцо оставлю?! Ты же знаешь, это заколдованное кольцо. Без него я по телевизору не выступаю. Сейчас надену тебе на пальчик и никуда не уйду.

Девочка засыпает, зажав ладошку с надетым на ее большой пальчик кольцом с мизинца Салазара.

Эва без этого кольца и правда в эфир не выходит. Не выходила. Хотя…

Глупо бы было крушить режим, установленный Салазаром, с его кольцом на руке.

Но где же Роза?!

— Спецслужбы всех стран, объединяйтесь, — пытаюсь съязвить я. Может, зря я мысленно потешалась над манией Героя Революции и в таком месте прослушка вполне возможна? — Говорю же, не элитный жилой комплекс, а собес для отставных спецагентов, простите, не знаю, кто вы теперь по званию, последний раз, когда встречались в восемьдесят третьем, были капитаном.

— Последний раз до этого мы встречались в восемьдесят восьмом, — уточняет Гэбэшник. Руководство демократическим движением ему тоже в выслугу лет пошло? Но нынешнее звание не уточняет, да и не все ли равно.

— Что же вы утром не сказали, что знакомы с Перейру? Когда комиссар про ее отравление сообщил всем жильцам?

— Позже подошел.

Да, знакомый по прошлой жизни Гэбэшник на «общее собрание» пришел с опозданием, вначале в сторонке по телефону с кем-то разговаривал.

Очередной звонок Комиссариу.

— Отравленная-то она отравленная, та Роза Перейру, но она в сознании? — спрашиваю полицейского комиссара. — Допросить вы ее можете?

— Допросить? Спецагента секретной службы?! — отвечает Комиссариу голосом, каким разговаривают с неразумными детьми. Отечественный Гэбэшник и тот хоть и еле заметно, но ухмыляется.

Понятно. Не тот статус даже у правильной полиции, которая по трупам, чтобы агентов Госбезопасности допрашивать, даже если те в отставке.

— Проконсультируюсь с руководством, — расплывчато формулирует Комиссариу. Сколько времени такие консультации займут и сколько еще трупов за это время появится в «Барракуде», не уточняет. Но обещает «появиться лично или проинформировать, как будут новости».

— А в чем проблема? — интересуется Гэбэшник.

Так ему все и расскажи. Или рассказать, пусть следствию помогает с его-то опытом. А если он тоже здесь не случайно, как и все эти люди, оказавшиеся в одно время в одном месте?

Он и говорил, что не случайно — ему нужна моя дочь, что владелец собранной ею коллекции его нанял, только не уточнил с какой целью. Но дочь оказалась в «Барракуде» совсем уж случайно. Если я попала сюда вместо мужа, которого все еще пыталась заманить для «случайной встречи» Лушка, то Даля приехала ко мне просто потому, что рядом Лиссабон с выставкой. Выставкой, которой теперь не будет.

Вижу, как Гэбэшник, он же Панин Андрей Александрович, представляется Дале. Лицо дочка умеет держать — вся в мать, но видно, что спина и плечи напряжены до предела. Панин просит «уделить ему минуту внимания» — канцеляризмы чиновников любого уровня у любого вида бюрократии одинаковы — и отводит Далю в сторону, жестом приглашая присесть. О чем говорят, мне не слышно, но не бежать же теперь с криком «Говорить только при мне!». Хоть и сказала ему, что без меня разговаривать с дочкой ни-ни, но, с другой стороны, вмешайся я сейчас, «ну мам!» будет самой мягкой из возможных реакций моей девочки. Формального повода вмешаться в разговор у меня нет. И я не знаю, как помочь дочке в такой чудовищной ситуации, в какой она оказалась. Как помочь в ситуации, когда помочь может только чудо.

Издали наблюдаю за разговором Панина с Далей. И пытаюсь добавить все, что стало известно за сегодняшний день, к тому, что узнала раньше.

Роза Перейру — агент ПИДЕ. По крайней мере, была агентом в середине восьмидесятых, а на этой службе бывших, как известно, не бывает. Тем более апартаменты в «Барракуде», где даже пентхаус русского oligarkh оказывается зарубежной конспиративной квартирой российских коллег, — лишнее тому подтверждение.

Роза — агент. Тиензу — тоже агент, причем задействованный в убийстве матери Профессора Жозе. С которым профессор поднимался в лаундж на крыше. Может ли Роза быть также задействована в операции «Осень»? У пожилых людей сложно определить возраст, стареют все по-разному, но на вид Тиензу и Роза Перейру примерно ровесники, могли быть заняты в одних операциях, если и не «Осень», то других.

И что получается — Профессор Жозе наезжает на Тиензу, который убил или участвовал в убийстве его матери, и сбрасывает того с крыши, а Роза мстит за Тиензу и пробивает голову профессору?

Не складывается. Как и большинство обитателей «Барракуды», она не может покидать жилой комплекс и должна безвылазно сидеть здесь уже третий день. Есть ли исключения у спецагентов, не знаю, но пока никто из присутствовавших в «Барракуде» на момент гибели Каталины комплекса не покидал.

Покидать, может, и не покидал, а украсть ноутбук Профессора Жозе, который не нашли при обыске, — мог вполне. Точнее, могла. Вскрыть дверь чужих апартаментов для агентов спецслужб, полагаю, сложности не представляет. А для покушения на Профессора Жозе — могут же быть сообщники. Вопрос только, зачем на него покушаться. Все это дело настолько давнее, что срок давно истек. Если только Профессор Жозе не раскопал причастность спецагентов в отставке к другим не менее громким и более свежим делам.

Но при чем здесь Каталина? Или Мария-Луиза? До сих пор никто не установил, хотели ли убить Каталину или перепутали с сестрой. В любом случае одна из двух сестер-близнецов или они обе чем-то помешали Розе Перейру. Помешали настолько, что она явно задействована в убийстве или сокрытии улик после убийства Лушкиной сестры, которую, как выяснилось, она знала с детства. Иначе для чего изображать бурную активность с попыткой откачать мертвую Каталину, снимать с ее шеи бархотку и отдавать Жардин-младшей, чтобы та до приезда полиции улику спрятала — сама Роза была в легком, почти прозрачном парео, в котором ничего не спрячешь.

Если изучавший времена салазаризма и Революции гвоздик и неизбежно копавшийся в деятельности спецслужб в эти времена Профессор Жозе мог представлять для агентов ПИДЕ угрозу, то какую угрозу могли представлять для них сестры?

Лушка сама сказала, и ее переписка с профессором это подтверждает, что тот должен был сообщить им новую информацию по «делу Эвы Торреш». И полковника Сантуша Профессор Жозе выманил на встречу под этим же предлогом — Герою давней Революции эта новая информация по какой-то причине тоже очень важна.

Остается понять, кто же такая эта Эва Торреш.

Но прежде чем идти спрашивать у бывшей моего нынешнего, лучше все же погуглить, Сеть теперь знает все.

Вбиваю в поисковик Eva Torres, приготовившись к несметному числу однофамилиц. Но первая же ссылка ведет на статью в португальской «Википедии», где на фотографии молодая женщина с тончайшей талией в парчовом платье с корсетом и пышной юбкой.

Красивая женщина. Нездешняя. Не в том смысле, что не португальская, а вообще будто не из этой жизни. Фото старое, словно затягивает тебя в кадр. И тайну какую-то скрывает. Эва на фото с большим микрофоном в руке, на одном из пальцев которой отчетливо видно то самое кроваво-красное кольцо — хоть на черно-белой фотографии цвета не видно, но что кольцо то самое, сомневаться не приходится. Эва с черной бархоткой на шее. Той самой бархоткой, которую я несколько часов назад извлекла из груды спрессованной пыли мусорного контейнера «моей вертикали».

Собираюсь скопировать и загнать текст статьи в гугл-переводчик, как с той стороны, где Гэбэшник Панин разговаривает с дочерью, слышу голос Дали:

— Они послезавтра уничтожат все картины! Все!!! Подлинники гениев! Это подлинники — гарантирую!

Переоделась — брюки, свитер под горло. Волосы расчесала, от сложной накрутки дневного эфира при нынешней влажности и на таком ветру не осталось и следа. Провела расческой — неужели первый седой волос?! Показалось?! Или ужас, что Монтейру войдет в один лифт с ее мамой и дочкой, сказался? Прямые волосы перехватила заколкой. Никаких больше корсетов, шиньонов, шпилек, бархоток.

Радио! Нужно включить радио! Какая станция должна передать сигнал первой? Да, нашла, «Эмиссореш ассосиадуш ди Лижбоа».

Раскрыла оставленный Витором листок с коммюнике № 1.

«Вооруженные силы Португалии призывают всех жителей города Лиссабона оставаться в своих домах и не выходить из них, сохраняя максимальное спокойствие…

…Несмотря на ясно выраженное беспокойство о том, чтобы не пролилась ни одна капля португальской крови, мы обращаемся к гражданскому и профессиональному долгу всех медиков, надеясь, что они в большинстве своем прибудут в больницы для оказания возможной помощи, но мы искренне желаем, чтобы это оказалось излишним».

Неужели сегодня может пролиться кровь?! Всю свою жизнь она живет… жила при диктатуре, но крови на улицах ее города никогда не было. Или просто она эту кровь не видела…

Неужели сегодня прольется кровь?! Но она выйдет в эфир и будет читать это воззвание, чтобы крови не было.

Выглядывает в окно. Машина, которую прислал за ней Витор, уже приехала. Пора выходить.

Где же Роза так долго! Где можно так застрять?! Обещала же!

Заглянула в спальню — девочка спит. Но одну не оставишь. А нужно ехать. Всей нации нужно. Нужно, чтобы она вышла в эфир и сказала, что революция этих молодых капитанов победила.

Хлопает дверь. Она не закрыла за Витором, а Роза дернула, чтобы звонком девочку не будить?

— Слава богу, она спит, я побежа…

В прихожей никого.

— Роза?

— Вызвала подругу, чтобы бежать на блядки? Ловко устроилась.

Луиш вернулся. Вроде не слишком пьян. Можно ли оставить девочку на него?

— На работу вызвали. Скоро Роза придет. Должна давно уже быть. Где-то застряла.

— Вызвали! Что-то меня по ночам на работу никто не вызывал.

— Времена меняются. Открой дверь Розе. Поговорим утром. Меня машина ждет.

— На телестанции машины другие.

Откуда он знает, какая ее ждет машина. Заметил, когда возвращался? Сторожил у подъезда, видел, что Витор приезжал?

— Никуда не пойдешь. Твой капитан сегодня кончит без тебя!

Все-таки Витора видел.

— Не тебе решать. Отойди!

— Не пойдешь. Никуда.

Слово… Слово… Слово…

Слова звучат, но будто и не слышны.

Луиш кричит, хватает ее за руку.

Эва вырывается. Идет к двери, схватив в руки плащ — надеть можно потом, торопится надеть туфли.

Луиш снова что-то кричит.

Она вдруг на секунду замирает и… бьет его по лицу. Хочет развернуться, открыть дверь и уйти, но ступор не проходит — никогда до этого не давала пощечин, а тут…

Хочет развернуться и уйти, но не может. Резкий холод врывается под грудь, будто кто-то раздвинул грудную клетку и вложил туда осколок льда.

«Водолазку на мне разорвал. На работе другой нет. Во что переодеваться? — думает Эва, схватившись за грудь. Оседает на пол. И понимает, что переодеваться уже не придется. — В следующей жизни я буду бояться умереть от ножа».

В приемном покое городской клиники кричит Мария.

— Стремительные роды. Полное раскрытие. Срочно акушерку зовите. В родильный зал не успеем поднять. Принимать роды будем здесь. Еще, еще немного. Потерпите. Дышите. Дышите. Эту схватку переждем и будем тужиться. Еще чуть. Да-да, умница. Теперь тужимся. Раз-два. Умница! Еще раз, и… Да-да, молодец, еще тужимся! Мальчик!

Витор и еще несколько капитанов застывают около радиоприемников, следя за минутной стрелкой часов, которая, дернувшись, почти сравнивается с минутной стрелкой и застывает на цифре 11.

«Поддержать революцию капитанов и умереть в ее ночь от ревности мужа…» — последнее, что успевает подумать Эва.

Десятилетняя девочка с колечком диктатора на большом пальце, разбуженная громкими криками в большой комнате, выбирается из кровати, растирая кулачками заспанные глазки, идет на свет.

Входит в комнату, видит на полу маму. С красным пятном на груди. И стоящего над ней отца.

— Ты уже вернулась, мама!

Девочка делает три шага. И видит в центре красного пятна на мамином свитере кухонный нож. Который они с бабушкой вчера носили точильщику на рынок, а вечером бабушка достала из своей сумки и оставила на тумбочке в прихожей.

Мама закрывает глаза. И больше не отвечает.

«Через пять минут пробьет 23 часа, а пока я предлагаю вам послушать песню Паулу ди Карвалью “А потом прощай…”, наш претендент этого года на песенном конкурсе “Евровидение”», — говорит радио, настроенное на волну «Эмиссореш ассосиадуш ди Лижбоа».

Эву Торреш убили. Это я понимаю даже без перевода по датам, указанным рядом с ее именем.

Убили в ночь Революции гвоздик.

Революция победила. Эву убили.

Кто?

В статье говорится, что после возвращения реакционных сил летом 1975-го по подозрению в причастности к убийству был осужден… Витор Сантуш.

Герой Революции, победившей в день убийства Эвы.

Про самого Витора Сантуша статья в португальской «Википедии» тоже имеется, могла бы это и раньше сообразить.

Бла-бла-бла, служил в Мозамбике… Опять этот Мозамбик, унесший жизнь моего отца, советского военного советника, который был там с другой стороны, и убить его мог любой из португальских военных, даже этот самый Витор. Или богатая Мария Жардин, получившая правительственные награды за авианалет, в котором погибло много повстанцев.

Капитан Сантуш… заговор в Эворе… решающая роль в событиях 24 апреля… Интересно, как он мог революцию проводить и телеведущую убивать?

«Вина полностью не доказана, но осужден в 1976-м за причастность к убийству — подруга убитой, костюмер и гример телестанции Роза Перейру дала показания, что видела капитана Сантуша в день убийства в квартире Торреш. Показания сеньоры Перейру подтвердил муж убитой Луиш Торреш».

Подтвердил Луиш… Отец Лушки. Сгорбленный пожилой мужчина, так похожий на замеченную на мысе Сагреш фигуру…

Роза Перейру дала показания на Героя Революции…

Роза Перейру — агент ПИДЕ…

Профессор Жозе в своих расследованиях от убийства матери и лидера оппозиции в 1965 году явно дошел до событий Революции гвоздик в 1974-м. И узнал что-то новое о «деле Эвы Торреш», то есть о ее убийстве. Что-то настолько важное, что и ее дочери, и отсидевший срок за причастность к этому убийству Витор Сантуш приехали для встречи с профессором. Не куда-нибудь еще — на берегу океана прекрасных мест много, а именно в «Барракуду», напичканную отставными и действующими агентами некогда всемогущей спецслужбы.

По какой-то причине для Профессора Жозе важно было провести эти встречи именно здесь, а возможно, и познакомить сестер Торреш с Героем Революции, обвиненным и осужденным за причастность к убийству их матери. В «Барракуде», где в это самое время должны были находиться и Роза Перейру, и отец девочек Луиш Торреш, давшие показания против Витора. И вряд ли место выбрано случайно. А я еще удивлялась совпадениям.

Только встреча с сестрами не состоялась. У Марии-Луизы задержали самолет, а Каталина к назначенному времени встречи была уже мертва. Профессор Жозе так рвался на встречу с участником тех событий Витором Сантушем, что бежал из «Барракуды» и вскоре был найден мною на Сагреше с пробитой головой. Встреча с Героем Революции тоже не состоялась.

Получается, что новая информация профессора ни сестрам, то есть теперь уже одной сестре Лушке, ни Герою Революции до сих пор не известна. Никому не известна. Ноутбук пропал — и, как мне кажется, без Розы здесь дело не обошлось. Телефон профессора я отдала Комиссариу, но с их скоростью надеяться на скорый анализ его содержимого не приходится. Если не подтолкнуть. Придется снова ему звонить.

Звоню. Комиссариу отвечает сухо, но с явными нотками радости в голосе:

— Только не говорите, что вы нашли новый труп.

— Что-то вы больно веселый! «Проконсультировались в соответствующих инстанциях» и получили разрешение на допрос бывшего спецагента Розы Перейру?

Голос Комиссариу становится чуть менее радостным:

— Нет. Пока нет. Но…

И тянет паузу. Про «мхатовскую паузу» он явно не слышал, но именно ее и тянет.

— И что там?! — не выдерживаю.

— Профессор Кампуш выведен из медикаментозной комы. И…

Снова пауза. Теперь уже заставляющая вспоминать слова Джулии Ламберт из фильма моего детства, что паузы лучше не брать, но если уж взял, то тянуть как можно дольше. Но то в театре, а не в телефонном разговоре.

— Все рассказать не могу, всему свое время. Но одним фактом могу поделиться. — Еще одна пауза. На этот раз не столь длительная, видно, Комиссариу самому не терпится сообщить. — Профессор Кампуш в ходе своих исследований нашел документы, что Луиш Торреш зимой 1974-го, за три месяца до убийства жены, был завербован ПИДЕ.

И подталкивать не пришлось.

Комиссариу обещает снова приехать, «на месте прояснить». Дочка с Гэбэшником, то есть Паниным Андреем Александровичем, никак не закончат свой разговор, собираюсь вернуться в свои апартаменты и дописать заявку на сценарий, но понимаю, что писать не получится. Мысли все сейчас не в наших восьмидесятых, а в португальских семидесятых. Раскрытая профессором вербовка спецслужбами отца Лушки практически накануне убийства его жены не идет из головы. Да и апартаменты в «Барракуде» у долго жившего в Канаде старика Торреша иначе откуда? Положим, вторые, которые я по незнанию арендовала, Лушка купила сама на свои американские доходы, но те, в которых живут сейчас они, оформлены на отца.

Что на данный момент мы имеем — Профессор Жозе узнал что-то новое об убийстве Эвы. Как минимум то, что Луиш был завербован ПИДЕ или плюс к этому что-то еще? И назначил встречу дочкам Луиша и человеку, в этом убийстве обвиненному. Но кому-то было невыгодно, чтобы сестры Торреш узнали правду.

Кому?

В первую очередь самому безутешному вдовцу и заботливому отцу Луишу. Это логично.

Идем далее. Кому-то важно эту встречу сорвать. Луиша во время назначенной встречи в «Барракуде» еще нет, он приедет на сутки позже. Но в момент убийства Каталины здесь как минимум два спецагента, если и отставных сейчас, то явно действующих в день убийства Эвы в 1974-м, — сеньор Тиензу и Роза Перейру. Роза, которая больше всех суетится, когда Каталину вытаскивают из воды, и которая под видом искусственного дыхания снимает бархотку с шеи убитой. Роза, возможно, еще в строю. Но пожилой даме, тем более даме с такой грудью, которая просто мешает до чего бы то ни было дотянуться, одной душить женщину лет на двадцать ее моложе сложно. И здесь-то у нее и должны быть сообщники.

Из всех обитателей «Барракуды» на роль сообщника Тиензу подходит лучше всего — у него свои счеты с оказавшимся по соседству сыном задушенной при его участии секретарши Кампуш.

Оба как-то узнают, что у Каталины (они считают ее Лушкой, или им без разницы?) в это время встреча с профессором. Как узнают? Прослушка? И у полковника Сантуша не старческая паранойя, а понимание, с кем он имеет дело?

Так или иначе узнают. И им важно не дать это «что-то» прояснить.

Но почему убивают Каталину, а не профессора, вот вопрос? Или они знают только о назначенной встрече, но не понимают, кто кому должен рассказать нечто новое о «деле Эвы Торреш» — профессор Каталине или она ему? Знают только время и место. Убирая Каталину в момент назначенной с профессором встречи, они избавляются сразу от двоих: одна мертва, другой — главный подозреваемый в ее убийстве.

Но подозреваемым он становится не сразу. Успевает на следующее утро оказаться в лаундже на крыше с Тиензу. Говорит об убийстве своей матери?

Профессор Жозе после разговора уходит из лаунджа, но с этой минуты и Тиензу уже не жилец. Кто-то сбрасывает старичка с крыши.

Кто?

Логично, что это сама Роза избавляется от соучастника. Предположим, она идет на крышу следом за Тиензу и Профессором Жозе, слышит их разговор и ей кажется, что постаревший спецагент не так надежен и может сдать ее. Или уже сдал? И что дальше?

Она сама после ухода профессора сталкивает Тиензу с крыши — старичок под старость стал настолько тщедушен, что и даме ее возраста не составляет труда его столкнуть, тем более ограждения в лаунже невысокие. Но куда в таком случае девается с крыши сама Роза?

Смотрю на здание. В момент сразу после падения Тиензу я бежала вниз по лестнице — Розы там не было, из лифта на первом этаже выходил Адмирал Кинг, Розы с ним в лифте тоже не было. Адмирал и полковник Сантуш-младший почти сразу поехали на лифте наверх на крышу, чтобы проверить, кто там остался, но не нашли никого. Лестница все это время просматривалась от бассейна, и по ней тоже никто не спускался. И где была Роза?

И что значит, если в момент, когда адмирал и полковник поднялись на крышу, ее там не было, и ниже моего этажа ее тоже не было? Это может значить только одно — Роза была где-то между моим этажом и крышей. А между моим этажом и крышей только апартаменты Жардин-младшей, которая накануне забрала у Розы бархотку с шеи задушенной Каталины и затолкала улику в пылесос. Прятаться все это время у Жардин-младшей Роза точно могла.

Но парусность развернутого голландцами ровно под этим местом тента спасает старичку жизнь, что не входит в планы Розы. А тут еще и Профессор Жозе ускользает из «Барракуды». Но если она знает, что Тиензу увозят в больницу, то откуда она знает, куда направляется профессор?

А откуда это знаем мы?

Мы это знаем из расшифровки знаков на песке. А Роза?

Точно… Адрес, вернее координаты, подсказываем ей мы — дама с необъятной грудью в легком парео мелькает около нас, когда дочка поливает песок, а отставной британский адмирал догадывается, что это координаты. Мы с Далей фотографируем проступившие цифры и уходим, и что мешает Розе сделать то же самое, и быстрее нас, не местных, догадаться, куда направляется Профессор Жозе.

Ей нужно избавиться от профессора. Но самой ей на Сагреш не попасть — охрана «Барракуды» восстановлена. Значит, нужно направить сообщника, который вне «Барракуды». А вне «Барракуды» в это время Луиш Торреш, заинтересованный в том, чтобы новая информация, найденная Профессором Жозе о его вербовке спецслужбами накануне убийства жены, не стала известна если не обеим дочерям, одна из которых уже мертва, то хотя бы оставшимся в живых дочке и внучке.

Сгорбленная фигура в темной ветровке, удаляющаяся от «Голоса океана» в момент, когда я выбежала оттуда. Похожая фигура, мелькнувшая среди футбольных болельщиков в больнице почти сразу после того, как приборы, поддерживающие жизнь Тиензу, отключили? Что, если Луиш Торреш тот самый сообщник? Если его Роза отправляет разбираться с Профессором Жозе и с вероятно проговорившимся или способным проговориться, пока он еще жив, Тиензу?

Как Луишу удается увести Профессора Жозе с назначенного места встречи с полковником Сантушем-старшим и отправить того в «Голос океана» — вопрос. Но как-то удается, и там Луиш из-за угла лабиринта бьет мужчину много моложе его камнем по голове и бросает того одного как минимум до утра, в чем он уверен — туристов на мысе в быстро наступающей темноте почти не остается. Телефона у Профессора Жозе с собой нет, Луиш явно обыскивает карманы, значит, даже если тому станет вдруг лучше, вызвать помощь он не сможет. И уверенный, что Профессор Жозе до утра не доживет, Луиш уходит к выходу с Сагреша и спешит в больницу разобраться с Тиензу и успеть в «Барракуду» до приезда второй дочери и внучки. Зачем в больницу сразу после несостоявшейся встречи едет полковник Сантуш-старший, горчичного цвета «Фиат» которого я увижу там на стоянке, пока непонятно, нужно будет у него самого спросить.

При таком раскладе к сегодняшнему утру Луиш уверен, что убил двоих — что Профессор Жозе выжил, он может еще не знать. И он бурно разговаривает на лестнице своего блока «А» с Розой. Угрожает? Травит бойкую старушку — я же видела, как она пьет из его бутылки? После чего и Розу увозят на скорой.

Но профессор жив, как и Роза жива. И как бы с ними поговорить?

Опять я вся мыслями в чужих убийствах, вместо того чтобы пытаться придумать, как помочь дочери, которая в этот момент в разговоре с Паниным срывается на крик.

— …кроме того, уничтожат подлинного Брауэра! — Даля и в детстве никогда не кричала, а уж во взрослом возрасте тем более. Но кричит. — Не может быть стопроцентной гарантии, что там подлинный Вермеер, хотя я верю, что это его рука. Но даже если это картины Агаты Ван Хогволс, писавшей вместо мужа сразу после того, как тот был покалечен во время взрыва в Делфте, они сами по себе уникальны! Впрочем, я почти уверена, что к части ее работ Вермеер руку приложил. Он был учеником ее мужа и вполне мог помогать после несчастья.

Панин отвечает ей обычным спокойным голосом, что именно, мне не слышно.

И нет ничего ужаснее, когда не можешь помочь своему ребенку. Горы бы сейчас свернула, но где эти горы?

Комиссариу приезжает довольно скоро, и не один, а вместе с помощником. Снова собирает всех, не видно только богатой Марии ее с приемной дочкой. Собирает на этот раз, спасибо, не на солнцепеке, а в холле первого этажа, где стоит телевизор. Помощник колдует около плазменного экрана, подключая к нему ноутбук, и на большом экране всплывают сразу два окна. Оба с видами больничных палат. В одной Профессор Жозе, выведенный из медикаментозной комы, — сюрприз для всех — и охраняющий его полицейский, в другом — спецагент Роза, тоже не оставленная без внимания сотрудника полиции.

Выглядят оба так себе. Мог бы страж закона больных в таком состоянии и не дергать, но дергает, выводит на связь со всеми остальными обитателями «Барракуды», значит, зачем-то это ему нужно. Роза тяжело дышит, большая грудь вздымается и опускается. Профессор Жозе бледен, с потрескавшимися губами, перебинтованной головой и левой рукой, перебинтованной на сгибе, где обычно оставляют вход для капельниц, чтобы вены все время не колоть.

А дальше… следующие полчаса как тешащее мое профессиональное самолюбие подтверждение, что детективы пишу не зря. Разгадала почти все.

Комиссариу, явно вдохновившись классическими образами Холмса, Пуаро, на худой конец мисс Марпл, устраивает целый моноспектакль, рассказывая, как все было. Мелкие детали и непонятности проясняет Профессор Жозе, который говорит пока с трудом. Роза молчит, делает вид, что она в полуобмороке.

Неразгаданного мною не так много. Тиензу и Роза услышали разговор Профессора Жозе с Каталиной по телефону — балконы у них смежные, но не поняли, у кого из говорящих новая информация об убийстве Эвы. Роза решила, что это Каталина вспомнила все, что детское подсознание загнало внутрь, — мертвую мать, отца с ножом, Розу, которая пришла сразу следом заметать следы — ПИДЕ поставило на зачистку, и разговоры Розы с Луишем над телом убитой Эвы. Это и определило судьбу несчастной сестры Лушки, которую задушили бархоткой — даже после воды и пыли следы ДНК Розы и Тиензу на бархотке остались, и португальские криминалисты сумели это быстро определить.

На Сагреш Профессор Жозе приехал чуть раньше Витора. Но в назначенной точке около церкви торговец сувенирами передал ему сообщение якобы от полковника Сантуша, что тот ждет его в «Голосе океана», и профессор отправился туда. На записях камер наблюдения возле церкви, которые Комиссариу демонстрирует на большом экране, временно свернув окошки с Профессором и Розой, отчетливо видно, как минут за пятнадцать до Профессора Жозе там появляется сгорбленная мужская фигура в темной ветровке, показывает торговцу сувенирами что-то на телефоне, скорее всего, фото профессора, и уходит в сторону «Голоса океана».

Позже, уже после того, как профессор отправляется к мысу, — как около церкви стоит, ждет, а потом уходит на стоянку полковник Сантуш, как мелькаю и удаляюсь по направлению к мысу я, эта сгорбленная фигура, возвращающая со стороны «Голоса океана» снова появляется в кадре. Случайно поднимает голову — не просчитал, что на мысе есть камеры, — и даже в сгущающейся темноте будет хорошо видно лицо. Лицо Луиша.

Луиш через торговца сувенирами передал профессору сообщение якобы от имени Витора, что место встречи изменилось, якобы по соображениям безопасности, и что будет ждать того в «Голосе океана». И там, спрятавшись в хитросплетениях лабиринта, ударил Профессора Жозе из-за угла.

Пока Комиссариу рассказывает это, лица Лушки и Эвы-младшей меняются. Лушка кипятится, возмущается, как можно так наговаривать на ее отца, почтенного пожилого человека, грозит жалобами высшему полицейскому начальству. Но с каждым фактом, приведенным Комиссариу, затихает. И полностью замолкает на фразе стража закона:

— Попыткой убийства профессора Жозе Кампуша Луиш Торреш намеревался скрыть найденное профессором подтверждение, что в апреле 1974 года в ночь Революции гвоздик свою жену Эву Торреш убил именно он.

— Вы списали все на революцию, тогда как ты убил ее из ревности? Чтобы она не ушла ко мне.

Голос полковника Сантуша-старшего заставляет молчавшего все это время Луиша вздрогнуть. И вздрогнуть еще раз заставляет голос Розы из телевизора, где снова выведены на экран картинки больничных палат:

— Он убил Эву, чтобы она не пришла к вам.

Все поворачиваются к экрану.

— Его завербовали зимой семьдесят четвертого. Следить за женой и ее связями. В день, когда Эва могла стать лицом и голосом революции, Луиш получил задание любым способом задержать ее дома. Он и задержал.

— Дедуля?!

Вопль вырывается из горла Эвы-младшей, до этого проторчавшей все собрание в своем телефоне.

Лушка сидит не шелохнувшись.

Сгорбленный Луиш молчит. Не отпирается, не подтверждает. Молчит. И только слезы, крупные слезы текут по впалым щекам.

— Не смешите, девочки! — кряхтит Роза. — Что он вам скажет, что убил свою жену и вашу маму, чтобы выполнить приказ?

— Я… нет… не приказ… Она сказала… уйдет… уедет…

Луиш поворачивается в сторону Витора.

— …с тобой! Я не мог… Не мог… чтобы моя жена выбрала тебя… с твоей проклятой революцией…

— Хватит заливать. — Металлические нотки появляются в голосе изображавшей до этого полную немочь Розы. — Приказ выполнил, жену нейтрализовал. ПИДЕ тебя в Канаду эвакуировало, я следом все зачистила, оставила зацепки, которые навели полицию на рэ-волюционеров.

Кивает куда-то вбок, наверное, в ту сторону, где у нее в палате на экране компьютера виден Витор. — После чего его и посадили, когда летом семьдесят пятого вся ваша хваленая революция обосралась и все вернулось на круги своя. И будто ничего и не было.

— Было.

Витор отвечает спокойно и уверенно.

— Было! И все было не зря. Все не напрасно.

— Но вы столько лет отсидели за причастность к убийству и за организацию госпереворота?! — вступает в разговор из окошка с видом другой палаты Профессор Жозе. Говорит он слабее, чем Роза, и выглядит хуже.

— Но реакция не бесконечна, — Витор говорит с каким-то особым, давно мною не виденным достоинством. — На новом витке истории я был освобожден, восстановлен в званиях, только не знал, кто убил Эву. Теперь знаю.

— Ты всегда говорил нам, что убийца мамы — капитан Сантуш.

Мария-Луиза произносит это еле слышно, одними губами. И смотрит на отца.

— Говорил, что революционеры убили маму, когда она отказалась выйти в эфир и читать их воззвание.

Если представить себе, как выглядит осознание, оно выглядит так. Как Мария-Луиза, на наших глазах пытающаяся осознать тот непреложный факт, что ее отец убил ее мать. И что человек, которого все годы она считала убийцей, невиновен. Что этот человек любил ее маму. И мама его любила.

Эва-младшая берет ее за руку, Мария-Луиза хватается за руку дочки как за спасательный круг. И отстраняется от Луиша, который тянется к ней.

— Не трогай меня! Не трогай нас! Никогда больше не трогай нас!!!

— И что твоя обреченная попытка свержения режима тебе дала? — с экрана Роза продолжает свой разговор с Витором. — Говоришь, восстановили, но судимость не прошла даром. Отставной полковник, когда все другие генералы и маршалы! И что ваше тогдашнее безумство принесло, кроме смерти Эвы и твоего заключения?

— Глоток свободы. Всем, кто до этого не знал, что живет в тюрьме.

Витор держит в руках нераскуренную сигарету. Давно уже держит.

— Наша, как ты говоришь, «обреченная попытка» дала людям осознание, что жизнь может быть другой. Даже если с первого раза это не получилось, но могут быть и другие попытки.

Этот красивый немолодой мужчина говорит про свою жизнь, свою обреченную попытку выхода из несвободы к свободе. Попытку, которую те, ради кого она совершалась, предали и снова вернулись к диктатуре.

Говорит про свое, а я думаю про глоток свободы в моей стране. Про тот безумный, нереальный, опьяняющий конец восьмидесятых, без которого не было бы ничего. И что часто люди не ценят свободу и тех, кто имеет решимость подняться и начать хоть что-то делать ради этой свободы для них.

— И что теперь будет? — спрашиваю Комиссариу.

— Срок давности по убийству Эвы Торреш истек, — отвечает полицейский комиссар. — Но по новым делам об убийствах следствие ведется.

Около сгорбленного старичка, от которого отвернулись дочка и внучка, все это время стоит помощник полицейского комиссара.

— Луиш Торреш, — Комиссариу обращается к старичку, затем поворачивается в сторону экрана, — Роза Перейру. Вы арестованы по подозрению в убийствах Каталины Торреш, Агостиньо Тиензу и покушении на убийство Жозе Кампуша.

Сотрудник полиции застегивает наручники на руках Луиша.

— Сеньоре Жардин-младшей будет предъявлено обвинение в пособничестве. Мать ее уже вызвала адвокатов и заперлась с ней на вилле. Но мы не торопимся, адвокатов дождемся и обвинение предъявим.

Экран палаты Розы гаснет, охранявший ее сотрудник отключил трансляцию и по распоряжению комиссара проводит процедуру ареста.

— А с покушением на саму Розу-то что?! — неожиданно вспоминает невестка адмирала.

— Никто на нее не покушался, — уверенно поясняет комиссар. — Старый как мир прием, изобразила собственное отравление, чтобы перевести все стрелки на Луиша, закопать его, а самой выйти сухой из воды, как делала уже не раз. Не вышло.

Следствие окончено. Можно вернуться к нормальной жизни. В которой и без убийств в «Барракуде» слишком много проблем.

Второе за этот длинный день собрание окончено. Помощник полицейского комиссара увозит Луиша. Эва-младшая уводит Марию-Луизу. Внук Витора поддерживает деда, провожает его к выходу в сторону океана — ограничения на передвижение с обитателей «Барракуды» сняты, Витор говорит, что хочет пройтись, подышать.

А Гэбэшник Панин продолжает разговор с Далей, прерванный внеочередным собранием.

— …у Фабио Жардина и его матери крупнейшая коллекция его ранних работ, подписанных «Иннокентием Саввиным». Поэтому им так важно похерить найденное вами.

С убийствами в «Барракуде», считай, разобрались. Теперь главное — Даля.

И вопрос, как помочь дочери?

И как избавить ее от Гэбэшника, нанятого владельцем коллекции, чтобы окончательно утопить дочь.

— Почему вы сразу исходите из плохого, Татьяна? — подает голос Гэбэшник, будто читая мои мысли, вслух я ничего не сказала. Или вид у меня такой, что и без слов понятно. — Из хорошего исходить не пробовали? Что Оленев нанял меня, чтобы помочь Дале Леонидовне спасти коллекцию. И ее репутацию, разумеется, тоже.

«Исходить из хорошего» получается с трудом. Но приходится.

Положим, это так и главная задача Панина совпадает теперь с главной задачей дочки, а значит, и моей — спасти коллекцию от уничтожения. Задача минимум — чтобы картины публично не сожгли, не отправили в шредер или что с ними собираются сделать. Задача максимум — доказать подлинность найденных и атрибутированных Далей работ. Только дочка и Панин могут понять, есть ли шансы остановить эту казнь.

— Шансы?! — зло усмехается Даля. — Главный эксперт Мирового фонда культурного наследия заявил, что подделки нужно уничтожать, дабы неповадно было их плодить. И что ничто его не остановит. Ничто и никто. «Разве что сами гении встанут из могил и скажут, что это их картины».

Людей из мира искусства я не знаю, через кого остановить публичную экзекуцию, не знаю, доказательств у меня нет, и не могу помочь с атрибуцией гениев — Брауэра, Вермеера и кого там еще?

— Вулфа. Раннего Вулфа. Недостающие работы цикла «Театр тающих теней», вместо которых он на всех выставках оставлял пустые рамы.

— Вулфа?!!

— А что тебя так удивляет?

— Вулфа? И твой гад, этот… как там его… главный эксперт фонда…

— Фабио Жардин. Как выяснил Андрей Александрович, — дочка кивает в сторону Гэбэшника, — приемный сын той самой богатой Марии и брат Жардин-младшей, которую полицейский комиссар должен обвинить в пособничестве убийствам Каталины и Тиензу.

— …этот гад Жардин требует подтверждение словами гения? Словами Вулфа?

— Да, и что?

— Какой сейчас год?!!

— Мам, с тобой все хорошо?

— Год какой? То есть, ну да, понятно… С 1988-го двадцать пять лет уже прошло?!

— Мам! Может, тебе что-то выпить? Лекарство какое-то есть?

— Конечно, прошло, да! Я ж тогда тебя ждала, а тебе уже больше…

— Спасибо, что напомнила, что мне уже больше двадцати пяти!

— Больше двадцати пяти!

— И чему ты радуешься?!

— Больше двадцати пяти!!!

— Мам…

— Кому достались архивы Вулфа после его смерти? Прямых наследников у него же не было.

— «Фонду Ант. Вулфа».

— Ищи контакты фонда.

— Контакты я знаю. Тебе они зачем?

— У них должна храниться опечатанная коробка с бетакамовскими кассетами — интервью 1988 года. Не показанное нигде. И должно быть распоряжение самого Вулфа — через двадцать пять лет запись должна быть возвращена автору с правом свободно ею распоряжаться.

— И кто автор интервью?

— Я.

— …так вы знали Набокова с юности?!

— И старшего, Владимира Дмитриевича, и младшего, Володю. После Крыма видел только раз, в марте 1922-го в Берлине. Так и не сказал Володе, что редкую поликсену[18] и не менее редкую стевениеллу сатириовидную[19] в Крыму после его отъезда таки поймал! А от убийства старшего, Владимира Дмитриевича, на память осталось…

Гений показывает правую руку со шрамом. На мизинце знаменитое по всем его портретам кольцо с синим камнем. Символ Гения.

— Убить хотели не меня, и даже не Набокова, а Милюкова. Дважды. Ему подсыпали яд в кофе, который выпил писатель Сатин. И стреляли в Милюкова, но погиб старший Набоков. Я лишь рядом оказался…

Он сидит напротив. Великий. Как общаться с великими, она не знает.

Выпало счастье, которое в ее профессии случается раз в жизни, — взять интервью у Гения. Настоящего гения с русскими корнями, шестьдесят с лишним лет не бывавшего на родине и практически не дающего интервью! На его вилле на озере Гарда. В его мастерской. О таком невозможно было и мечтать.

Письмо за подписью Начальника отправляли наудачу. Решили быть наглыми, пока границы приоткрылись, и отправили просьбы об интервью всем звездам, до которых раньше было не дотянуться, — и Маккартни, и Тэтчер, и Бродскому, и Мадонне. Агенту Гения тоже отправили. И вдруг получили ответ. Из новомодного факса выполз лист с приглашением на интервью самого Начальника, а она, главная перестроечная телезвезда, вроде как за компанию, как «лицо в кадре».

В райком партии на собеседование отправили. В Первом отделе проинструктировали. Загранпаспорт выдали. Командировочные выписали. Технику под личную ответственность. И — невиданная роскошь — шесть бетакамовских кассет по 20 минут! На час хронометража при записи на две камеры, если никакая из кассет не подведет! С запасом выдали — станет Гений с ними час разговаривать!

Начальника не выпустили. Что-то там Первому отделу в анкете не понравилось, какие-то дальние родственники за границей. Пришлось лететь вдвоем с оператором.

И как разговаривать с Гением?

Утро. Мастерская Гения. Выставляют камеры — одну без оператора на нее, главную с оператором за камерой на Гения.

Вопрос — ответ.

Вопрос — ответ.

Вроде бы, как это становится модным говорить, «эксклюзив». Гений никому из советских интервью не давал. Он вообще много лет интервью не давал, особенно телевизионных. Смотреть будут все, и не только в Советском Союзе. Но…

Все не то!

Сухо. Ломко. Слова. Слова, а не жизнь.

— Вы называете «Театр тающих теней» циклом. И на выставках вывешиваете пустые рамки. Почему?

— Потому что это цикл. Первые шесть работ пропали. Потеряны в Крыму в Гражданскую.

— Не пробовали их искать?

— Если они живы, сами найдутся. Когда придет их время.

— Вы философ?

— Давно на свете живу.

Вопрос — ответ… Вопрос — ответ…

Интервью провальное. На летучке после эфира ее будут хвалить, но сама она знает, что интервью провальное. И Начальник будет сидеть с таким выражением лица, что сомнений у нее не останется. Он же сам ее учил профессии. Еще до того, как стать мужем, учил.

Гений дает первое на русском языке интервью, а она это интервью проваливает.

Перерыв. Гений говорит, что устал. Оператор выходит покурить на террасу. Она вся мокрая от итальянской жары, от внутреннего напряжения и от непонимания, задержка у нее от нервов, перелетов или это задержка и предложенное вино лучше не пить?

С вином — прохладным белым в запотевших бокалах — в мастерской возникает Жена Гения. Муза. Сама Марианна! Модель всех его лучших картин. Женщина-стиль. Женщина вне возраста. Великая едва ли не меньше, чем ее великий муж. Равнозначная.

— Не мучай девочку, Савва! — Ее случайная фраза как поток настоящего в картонной атмосфере интервью.

— Маруська, исчезни!

Господи! Скажи, что оператор забыл выключить камеру, когда ушел курить. Хотя как он мог забыть, при таком дефиците кассет, она же сама его сто раз предупреждала, как хрон экономить.

— «Савва»! «Маруська»! — Татьяна смотрит на них такими глазами, что восторга не скрыть. — Вы называете друг друга такими … прозвищами?!

— Это наши имена, — легко отвечает Марианна, протягивая ей бокал. — Глоток вина вам, моя девочка, сейчас явно не повредит.

— Имена настоящие…

Гений смотрит на нее, думая, продолжать начатую фразу или, как поступает обычно, на полуслове замолчать.

— Настоящие?!

— Савва! Не мучай девочку!

Жена Гения снисходительна. Таня боится ее едва ли не больше, чем самого Гения, столько всего про непредсказуемую натуру Марианны прочитано.

— Когда-то нужно все рассказать. Не уносить же в могилу.

Гений смотрит на жену. Решает, сказать или нет? Или не может дождаться, когда они закончат снимать и исчезнут?

«Господи, или что там есть где-то во вселенной! — мысленно молится сдававшая в университете научный атеизм Татьяна. — Пожалуйста, пусть да! Пусть расскажет!»

— Зовут вас как? — вдруг спрашивает Гений.

— С этого надо было начинать, — легко подкалывает мужа Марианна.

— Татьяна, — так непрофессионально облизывает накрашенные для съемки губы. — Таня.

— Таня… — повторяет ее имя Гений. — Таня-Таня. Таня-Аня…

Смотрит на супругу.

— Думаешь, пора?

— Хотя бы записать. Обнародовать можно позже.

Гений снова смотрит на Таню, сердце которой колотится как после забега.

— Расскажем. Но при одном условии.

— «Все ваши бобины, или как у вас это называется, с записью остаются у нас. И могут быть обнародованы только четверть века спустя — тогда нас уже не будет. А до этого вы обещаете хранить нашу историю в тайне». Это условие, которое они тогда мне поставили.

Дочка уже отправила письмо в «Фонд Ант. Вулфа» и теперь каждую минуту обновляет почту, не пришел ли ответ. Эти молодые никогда не звонят, я бы уже десять раз позвонила, но у них этот «новый цифровой этикет», которому и мне приходится учиться. Не хочешь получить от Дали и от сыновей их вечное «Ну, мам!» — не звони, а пиши!

— Ты согласилась? — отрывается от почтового сервиса дочка.

— А как иначе? Обещание дала. Даже отцу твоему ничего не рассказала — у них обоих энергия была такая, что соврать им было невозможно. Единственную кассету с тем провальным началом интервью забрала с собой. Интервью потом вышло в эфир и стало сенсацией. По каналам Интервидения на все страны ушло, СNN, NBC, BBC, NHK, в общем, все мировые каналы его показали. Остальные пять кассет мы записали на одну камеру, оператор настроил и вышел, заходил только кассеты менять. За потерю пяти кассет, которые остались у них, у меня потом из зарплаты еще полгода долг вычитали. Час сорок чистой записи.

— Час сорок интервью Вулфа, которые никто никогда не видел?! Кроме тебя?

— Даже чуть больше, кассеты обычно были не чисто двадцать минут, а с каким-то запасом.

— И где они теперь? — Дочка крутит в руках карандаш и от напряжения его ломает.

— Не знаю. Это должно было быть оговорено в его завещании. Марианна в тот день обещала, что через двадцать пять лет они возвращаются ко мне как к автору. И я могу делать с ними все, что сочту нужным.

— А почему ты ни разу об этом не рассказала? Даже когда я Вулфа нашла?

— А ты мне рассказывала, что именно Вулфа нашла?

Даля пожимает плечами. Нечего возразить — ни про Вулфа, ни про что другое она мне никогда не говорила.

— Не рассказывала, потому что им пообещала. Им соврать было нельзя. И потом… Мне всего двадцать три года тогда было. Гений сидит напротив. И говорит про двадцать пять лет отсрочки. Для меня тогда это звучало как «никогда». И все мысли только о хроне — сколько кассет уже записали, осталось ли еще место и что делать, если самое интересное начнется, когда закончится пятая…

— И что…

— Главное он успел рассказать раньше.

— Савелий Инокентьев. Это имя, данное мне при рождении.

Смотрит на Марианну, словно ищет опору. Та легким движением руки касается его плеча, будто посылает мужу то, чего ему не хватает, — уверенности, энергии, сил.

Гений перехватывает руку жены, так привычно целует в раскрытую ладонь и продолжает:

— Летом 1917 года я кончил гимназию и в то же лето остался без матери, скончавшейся от скарлатины. Ее родной брат, мой дядя Дмитрий Дмитриевич Данилин взял опеку надо мной, и в октябре семнадцатого вместе с его семьей мы прибыли в имение его тещи княгини Истоминой недалеко от мыса Сарыч в Крыму.

На моих глазах этот величественный Гений превращается в нахохленного подростка, даже речь меняется.

— Мне было шестнадцать. Я ничего не понимал и не желал понимать в политике. Много и несистемно читал. В жесткой конкуренции с Володей Набоковым собирал бабочек. И для себя рисовал… Там, в имении в Крыму, появились первые части того, что я назвал циклом «Театр тающих теней», и позже в Севастополе продолжил кровавым солнцем губ Маруськи. Позже по памяти воспроизвел, что там было, — но все не то. В копиях недоставало энергии растерянного подростка, которая была в оригиналах. Потому и выставлять запретил. Оставлял пустые рамы. На тех шести рисунках еще не хватало техники, но была жизнь. Жизнь в постоянно меняющемся мире Гражданской войны…

— Они пропали?

— Они остались у Анны Львовны Данилиной, жены моего дяди. Честный фраер Ленька Серый пробрался в имение, нашел моих бабочек и разные тетради, привез мне, но «Театра тающих теней» среди них не было. Оставалась надежда, что Анна их спрятала. Но после шестидесяти с лишним лет надежды, что они целы, почти нет. Что там в Крыму за эти годы только не творилось!

Говорим, говорим. Точнее, говорит он, лишь иногда впуская в свой рассказ жену и мои почти не нужные вопросы.

Рассказывает. Рассказывает невероятное. Как арестовали. Как должны были увести на расстрел. Как рисунки на стене тюремной камеры спасли ему жизнь, но стоили жизни кому-то другому, переодетому в его пальто. Как для денег рисовал на севастопольской набережной…

— …Много позже узнал, что Николай Константиниди покинул Севастополь за полгода до нас. Но в любом случае в городе оставались обманутый Ленькой Серым и знающий меня в лицо «Бульдог» и оказавшаяся стукачкой Изольда-Зинка. Она знала не только меня, но и Маруську. А сутенер Никанор и Сперанский кроме нас знали и Игната. Продолжать жить в Севастополе было решительно невозможно.

— Вы ушли в контору порта. Маруська и Игнат остались вас ждать в кустах, и что дальше?

— Письмо Сперанского сработало. И выписанные мною прямо на камне документы сомнения не вызвали. Сперанский из-за деликатности случившегося в его апартаментах шум поднимать не стал, но до самого момента, когда корабль отчалил от берега, было страшно. Что нагрянут, остановят, застрелят. Если бы не Маруська, смелости моей могло бы и не хватить.

— Вы… Вы так спокойно рассказываете, что ваша Марианна, ваша жена, начинала… с…

— Проституции, хотите сказать? — отвечает не попадающая в кадр Марианна. — Какой смысл скрывать?

— Маруська хуже от этого не стала. — Гений снова ловит руку жены, целует в раскрытую ладонь. — Куча так называемых честных женщин в разы продажнее. Родилась бы в родовитой богатой семье, в такой промысел не пошла бы. Но выбор у нее был: сдохнуть от голода, как все в ее селе Верхнем, или не сдохнуть. Другого выбора не было. И потом…

Встает. Отходит к окну, выпадая из кадра, и Таня думает только о том, что Гений вышел из кадра. Но перебивать не рискует. Пусть только голос, но и один голос куда важнее правильно снятых первых двадцати минут интервью, которые ей останутся для эфира.

— И потом, разве мое рисование «патретов» на набережной Севастополя не проституция? Так же как она с товарками, стоял на своей точке. Так же как они, продавал себя за деньги. Чем же я от моей Маруськи отличаюсь? Ничем. Разве что теперь какие-то идиоты собирают те «патреты», вычислив, что я был когда-то Иннокентием Саввиным, кучу денег на это говнище тратят.

Принесенное Марианной вино в бокале согрелось. Хочется пить, но рисковать Таня не станет.

— И что было после того, как из Севастополя уплыли?

— Сначала Ницца. Трое ртов, работы ни у кого. Снова рисовал на набережной напротив отеля «Негресско», те работы тоже Саввиным подписаны — проституция полная. Не слишком доходно было, но хоть что-то. Маруська предлагала там снова тем же промыслом зарабатывать, но я решительно сказал нет. Одно дело — едва знакомая сельская девчонка, другое — моя жена.

— Вы поженились?

— По этим документам, которые Савва сам выписал, мы уже мужем и женой в Европу приплыли. Так ими и остались, — подает голос Марианна, меняя согревшееся вино на новый запотевший бокал.

— Хотел рисовать. Не портреты, а что чувствовал. Учиться хотел. Добрались до Парижа. Нашел круг русских художников. В Париже жизнь еще дороже, художников с «патретами» пруд пруди. Жить было не на что. Приятелю из Москвы написал Альтман, звал ехать в Берлин, организовывать Первую русскую художественную выставку, где должны были быть представлены работы как художников из Советской России, так и иммигрантов. Приятель позвал с собой, сказал, в Берлине жить дешевле. Поехали. Но и в Берлине голодали. Пока Маруське не пришло в голову искать тех, кого теперь принято называть «инвесторами», и предлагать им идеи, которые могут принести деньги. Так она и вычислила Парамонова, миллионщика. Пришли предлагать ему Маруськин Модный дом, вижу, никакого интереса. Тогда и рассказал ему, что заметил. Про авто, гаражи, ремонтные сервисы и заправки. Маруськин Модный дом основали уже позже, когда первые деньги пошли.

— А дальше?

— Дальше с Парамоновым гаражи в Берлине. Игнат так в дело вошел, талант у парня к механике был явный. Вскоре он всеми гаражами, заправками и ремонтными мастерскими управлял. А мы с Маруськой в Италию уехали, деньги уже были. Потом в Америку, Маруське все масштаба хотелось.

— В Европе в модной индустрии всегда была конкуренция, а в Америке поле было непаханое, — снова подает голос Марианна.

— Ее модные дома там быстро развивались. В Берлине гаражи и мастерские перед войной отобрали. Парамонов уехал в Америку, третий раз начал все с нуля. Несколько раз встречались, говорил ему, что уже не в машины и гаражи нужно вкладываться, а в новые технологии, но не послушал. Умер в нищете. А Игнат от своих берлинских мастерских никак уезжать не хотел. В войну там оставался. Погиб. Думали, его нацисты в концлагерь отправили или расстреляли за то, что русский. После оказалось, вместе с семьей погиб при бомбардировке Берлина.

— Нашей бомбардировке?! — с ужасом произносит Таня.

— Кто ж теперь знает чьей? Кто из армий союзников тот сектор Берлина бомбил, не разобрать.

— Вы, милая девочка, пейте вино. Бокал белого никакой беременности никогда не мешал, — подает голос Марианна-Маруся.

— Откуда вы…

Таня совсем теряется. И сама еще не уверена, задержка небольшая, а эта женщина с первого взгляда.

— Девочка будет.

Таня смотрит на этих двоих, настолько понимающих друг друга, как ей с мужем никогда не понять. А с тем, с «не мужем», уже не поняли, когда открылись границы, он за океан уехал играть.

Смотрит и, сама пугаясь собственной дерзости, выговаривает:

— Простите за такой вопрос личный…

— Деточка! Он тебе уже столько личного рассказал, что еще за один вопрос извиняться будет странно.

— Почему у вас… у вас нет детей?

Молчит. Долго молчит.

Молчит так долго, что Таня в ужасе считает, сколько драгоценных минут на бетакамовской кассете напрасно потеряно.

Молчит. А Марианна за кадром почти неслышно произносит:

— Как-то не так Дора Абрамовна нас с Валькой предохраняла. Чтоб на промысле не понесли…

— Есть! — кричит дочка. — Ответ «Фонда Вулфа»!

В волнении нажимает на все сразу в своем телефоне, так что тот зависает. Гэбэшник отбирает телефон из рук Дали, жестом успокаивает и без единой эмоции открывает письмо.

— И?! Что там?!

— Все в порядке.

— Что в порядке? В каком порядке? Кассеты где?

— «“Фонд Ант. Вулфа” подтверждает, что согласно завещанию пять видеокассет фирмы Betacam переходят в собственность журналистки советского телевидения синьоры Малининой Татьяны через тридцать лет после факта самого интервью…»

— Тридцать?! Не двадцать пять, а тридцать?!

Кошмар!

Смотрю с ужасом. Дочка в состоянии такого же шока, как и я. Из всех нас соображает только Панин, сотрудников в его организации готовили к работе в стрессовых условиях, а я с тех пор, как в конце девяностых ушла из журналистики, этот навык потеряла.

— Тридцать. И почему такая паника? — продолжает абсолютно спокойным тоном Панин. — Интервью в каком году было?

— В 1988-м, в августе.

— А сейчас год какой?

Вычесть из даты нынешнего года тридцать мне сейчас не под силу. Но Панин спокоен. Он-то легко вычел.

— То-то. Ровно тридцать! — говорит Панин и продолжает читать: — «…доводим до вашего сведения, что определенный г-ном Вулфом срок истек и с данного времени синьора Малинина Татьяна является полноправной владелицей отснятого материала и, согласно завещанию, вправе распоряжаться им по собственному усмотрению. Кассеты в количестве 5 шт. могут быть отправлены DHL синьоре Малининой на указанный ею адрес после подтверждения ее личности».

— Что ты та самая журналистка, я им сейчас из Сети подтверждений накидаю. Паспорт неси! С паспортом в руках твое фото послать, — командует дочь и зависает. — Блин! У тебя же в паспорте…

— В паспорте фамилия мужа — Татьяна Лаврентьева. Но в свидетельстве о браке есть девичья фамилия.

— Свидетельство-то явно в Москве!

— Да, дома.

— А он… А Олег может скан прислать? Он в Москве? — Дочка едва ли не впервые называет моего мужа по имени.

— Сегодня должен с парнями вернуться со сборов, — отвечаю я. Притягиваю дочку к себе и понимаю, что теперь придется все рассказать мужу. Прежде чем нажать на контакт мужа в телефоне, добавляю: — Собирайся. Едем в Лиссабон.

И поясняю в ответ на впервые за все время чуть приподнятую бровь Панина Андрея Александровича:

— Бетакамовские кассеты вы где планируете смотреть? Без помощи бывших коллег с португальского телевидения их никак не посмотреть и в цифровой формат не перегнать. Бетакамовские видеомагнитофоны могли только в крупной телекопании остаться, старые архивы перегонять.

В большом известном на весь мир холле музея Галуста Гюльбенкяна, где должно было состояться открытие выставки, а теперь вот-вот должно начаться «ритуальное уничтожение фальшака», мы с мамой появляемся почти минута в минуту. Ее бывшие коллеги с португальского телевидения сделали больше, чем могли, — все оставшиеся на телестанции раритетные видеомагнитофоны перегоняли пять старых кассет, доставленных DHL прямо к зданию португальского телевидения всего час назад.

Успели.

И мы с мамой, гнавшей по Лиссабону на арендованном «Мини Купере» как на гоночном болиде, тоже успели.

Сеньор Фабио Жардин, главный эксперт Мирового фонда культурного наследия и, как мы теперь выяснили, приемный сын богатой Марии и брат обвиненной в пособничестве убийству Жардин-младшей, мероприятие устроил с большим размахом. Толпа журналистов и блогеров окружила огромный шредер в центре холла.

Все готово.

— Не думал, что госпожа Елизарофф решит сама присутствовать!

Фабио Жардин замечает меня, пробивающуюся сквозь толпу журналистов, и продолжает, торжественно надувая щеки и покручивая на пальце знаменитое на весь мир кольцо с синим камнем, кольцо Гения, которое он какими-то неправдами выкупил у «Фонда Ант. Вулфа».

— Так даже и лучше! Каждая попытка выдать подделку за подлинник должна быть публично осуждена и наказана! А вам, сеньорита, можем предоставить почетное право включить шредер. С чего желаете начать? С так называемых первых работ цикла «Театр тающих теней»?!

— Шредер подождет! — жестом останавливаю Жардина. — У меня стопроцентные доказательства подлинности «Театра тающих теней» и других работ.

— Какие могут быть доказательства! — противно сквозь свои редкие усики усмехается Жардин. — Скажите еще, сам Вулф вам свое авторство подтвердил!

— Вулф. Сам.

Сердце сейчас выскочит из груди.

Мама незаметно берет меня за руку и выступает чуть вперед с флешкой в руке. Ее очередь.

— По завещанию Вулфа я, Татьяна Лаврентьева, в 1988 году Татьяна Малинина, журналистка, бравшая у него интервью для советского телевидения и передавшая пять кассет с записью в его распоряжение, имею право обнародовать это интервью через тридцать лет. Которые истекли на прошлой неделе.

Гул голосов:

— У кого интервью?

— Какое интервью?

— Причем это здесь?! Вы кто?! Не мешайте!

Жардин пытается заткнуть маму. Но заткнуть мою маму невозможно!

— Интервью Антипа Вулфа, Иннокентия Саввина, урожденного Саввы Инокентьева. Записанное в 1988 году. Которое может быть обнародовано через тридцать лет после записи. То есть сейчас.

Мама удивительно спокойна. Опыт работы в прямом эфире сказывается.

— Говорит он по-русски. Переводчика мы привезли.

Мама кивает на своего давнего коллегу Сергея, знающего португальский и прилетевшего из Москвы, чтобы нам помочь.

— Если наш переводчик не устраивает, можете найти своего. Сути не изменит. Даля, включай запись!

— Если вы уехали из России под именем Иннокентия Саввина, почему позже писать стали под псевдонимом Антип Волков или Ант. Вулф?

— Иннокентием Саввиным свою проституцию подписывал, все, что на заказ рисовал.

Даже не сильно сведущая в мировом художественном процессе Таня внутренне охает. Знает, конечно, что работы Гения подписаны и Иннокентием Савиновым, и SavIn, и Антипом Волковым, и Ан. Волков, и Ant Wolf. Но сейчас Гений вслух говорит, что все подписанное Саввиным, все, что теперь стоит миллионы доллларов и является вожделенной мечтой любого коллекционера, все это, по его оценке, просто «проституция». За искусство он это не считает.

— Так дальше и пошло — что-то стоящее подписывал именем волчонка Антипки. Так и стал Антипом и Волковым, а после и Ant Wolf.

— А те первые работы из «Театра тающих теней» вы подписывали?

— Конечно. Как же в шестнадцать-семнадцать лет без тщеславия! Еще как подписывал. С выпендрежем.

— Как?

— Настоящим именем — Савелием. Латиницей.

Берет со столика лист, быстро, размашисто ставит подпись SavVa.

— Можете на камеру показать, — просит Таня, памятуя, что снять перебивки и крупные планы не удастся.

Гений разворачивается к камере. Подносит лист ближе к объективу.

— Все мои ранние работы цикла «Театр тающих теней» подписаны так.

Молчит. Таня перебивать не рискует. Молчит. И добавляет:

— И все они обретают смысл только при просмотре на свет.

«Иннокентием Саввиным свою проституцию подписывал…»

Лицо Фабио Жардина нужно видеть — гримаса отчаяния, исказившая его, — лучшее лекарство для меня после ужаса последней недели.

Вулф своими собственными словами говорит, что хваленая коллекция «раннего Вулфа-Саввина», скупленная Жардином и его приемной мамочкой, не стоит ничего! Что сам Гений считал эти работы халтурой и проституцией.

Знаменитое вулфовское кольцо с синим камнем на мизинце Жардина ему уже не поможет — после смерти Гения скупал все, что только мог скупить, а на деле, кроме этого кольца, ничего ценного у него-то и нет.

Вернувшись в «Барракуду» из Лиссабона, где онлайн-билеты на выставку на все три изначально заявленных месяца распроданы за считаные минуты, а очередь за обычными билетами выстроилась вдоль Авенида де Берна на несколько кварталов, сидим в лаундже на крыше. С мамой, с прилетевшими ее мужем Олегом и моими так выросшими за лето братьями Левой и Леней.

И с обязательной на все случаи жизни консьержкой Мануэлой. И конечно же с Марией-Луизой, некогда разлучившей маму с ее нынешним мужем и немедленно появившейся, стоило только консьержке сообщить той, что Олег приехал. Сидим с Марией-Луизой, не будь которой в жизни мамы и Олега, и не родилась бы я. И с ее дочкой Эвой-младшей. И с отправленным Оленевым мне в помощь Паниным, который, как утверждает мама, гэбэшник. И с Витором Сантушем, и с его сыном и внуком. И даже с профессором Жозе Кампушем, которого отпустили из больницы.

И с полицейским комиссаром, который заехал с последними новостями. Да, Роза и Луиш арестованы, но спецслужбы вряд ли так просто отдадут своих агентов, пусть и бывших. Да, обвинение в пособничестве Жардин-младшей предъявлено, но у ее матери такие связи «в верхах», что можно практически не сомневаться, что той удастся выйти сухой из воды.

Фабио Жардин приехал к приемной матери и сестре, вместе забаррикадировались на вилле. Сидит там теперь с вулфовским кольцом на мизинце, кольцом с синим камнем, которое, кроме портрета Изабеллы Клары Евгении работы Брауэра, я нашла на «Портрете жены» Ван Хогволса.

— После взрыва пороховых складов в Делфте, при котором Ван Хогволс сильно пострадал, почерк его совершенно изменился. Что дало мне возможность предположить, что дальше за него писал другой человек. Скорее, даже два человека — в иных работах ощущается, как более уверенная рука правит уже написанное. Предположила, что за него дальше писала его жена Агата. Все работы, кроме одной. В «Портрете жены» ее рука не чувствуется. Но точно чувствуется рука Вермеера, который до этого учился у ее мужа. Вермеер мог помогать попавшей в тяжелую ситуацию семье учителя, править написанное Агатой. Но автор «Портрета жены» он. Предтеча и «Девушки с жемчужной сережкой», и «Девушки, читающей письмо у открытого окна». Помогая семье Ван Хогволса выдавать новые картины за работы главы семейства, подписать картину своим именем Вермеер не мог.

— А как тебе удалось найти «Театр тающих теней» Вулфа? — спрашивает Олег.

— У бабушки на антресолях. Мам, ты не знала?

Впрочем, могла бы у мамы и не спрашивать. Знаю же, что отношения с первой свекровью у нее не сложились и, что хранилось у Буси на антресолях, она знать не могла.

— У нее там много всякого хлама валялось, в том числе и антикварного. После ее смерти и своего неудачного замужества вернулась в ее квартиру, стала разбирать. Нашла проржавевшую жестяную коробку. В ней лежало несколько старых фотографий, даже не знаю, кто на них, дореволюционное издание «Подорожника» Ахматовой с каким-то письмом внутри, старая тетрадка со стихами, написанными тем же почерком, и эти рисунки. Стала разглядывать, что-то мелькнуло в голове. Посмотрела на свет и уже не сомневалась.

Братья, мои так быстро выросшие браться, уже погуглили примерную стоимость работ раннего Вулфа и говорят, что пора завязывать с хоккеем, переходить, как я, в искусствоведы. Прикалываются, конечно.

— А вот откуда у бабушки ранний Вулф, спросить не успела. Может, она тебе что-то говорила?

Мама пожимает плечами. Да, Буся ее не слишком жаловала, вряд ли бы что рассказала, но вдруг.

— Может, это из той самой жестяной коробки от дореволюционной детской железной дороги, которую твой отец со своей бабушкой нашли в санатории в Крыму?

— В Крыму? А почему Буся этого не знала?

— Бабушка твоего отца была по его линии. Со своей свекровью и твоя Буся не очень-то и ладила. А твой папа своей маме мог мальчишеские секреты и не рассказать.

— Айда после ужина места в кино занимать! «Фантомас разбушевался» сегодня!

Бабушка на «Фантомаса» не пойдет, сама сказала. Вчера «Войну и мир» крутили — два с половиной часа каких-то балов и разговоров, войнушки нормальной всего ничего, а она смотрела, оторваться не могла. Сам он вчера еле высидел. Так оказалось, это еще не конец, а только первый фильм про этого, как его там, Волконского. Не, тот декабрист был, девчонки в школе на смотре художественной самодеятельности, пыжась от вдохновения, бубнили из поэмы Некрасова: «Прежде чем мужа обнять, оковы к губам приложила». Тот Волконский, этот Болконский. Его в старших классах проходить будут, аж четыре тома мутотени читать, если там все про балы. Но бабушка говорит, дальше войны больше будет. Бородино и вообще.

С бабушкой в санатории с врачами и процедурами не самые веселые каникулы, но могло быть хуже. С мамой точно хуже было бы, она на весь день с пацанами ни за что бы не отпускала. Бабушка старенькая, ей уже больше семидесяти лет, в прошлом веке вообще родилась, у других пацанов в его классе бабушки моложе, но его Ба «свой парень» — не следит за каждым шагом, сидит себе в библиотеке, книжки читает, по тропинкам гуляет, редко когда попросит с ней куда-то сходить и снова в его дела не лезет, прибежал он в столовку на обед, на ужин, и то хорошо.

В Форосе хорошо! Нет, дачу в Иславском он тоже любит, в Москве-реке можно купаться, хоть там мелко, все лучше, чем в школу ходить. Но река — не море! Море, оно море! Нырять вниз головой с пирса, когда физкультурник не видит, мелкие мидии от камней под водой отколупывать. Местные пацаны, когда пробираются на их санаторский пляж и показывают, как всякие ракушки и мидии вылавливать, говорят, их можно есть и сырыми. У бабушки спросил, говорит, что, «конечно, дары моря часто едят свежевыловленными, чуть приправив лимоном и бальзамическим уксусом». Каким уксусом он не понял, и вообще уксус жуть как воняет. Мать бы в жисть не дала есть сырое. Расколол одну раковину камнем, попробовал, ну такое! Лимона, правда, нет и этого, как там бабушка назвала, какого-то уксуса, но в школе расскажет, что он, как Робинзон, сырые ракушки ел.

Море здесь хорошее, просто лучшее. В лагере в прошлом году был под Джубгой, тоже ничего, но там купаться только по свистку и не дальше чем по пояс — по пояс разве наныряешься! Здесь бабушка со своим зонтиком от солнца на берегу стоит, наблюдает, но не кричит, разве когда он слишком долго не выныривает, просит потом так больше не делать. Он и не будет, а то в следующий раз с матерью ехать придется, а она хуже пионервожатой — трусы переодень, в мокрых не сиди, застудишься, согрейся, губы синие, шапочку надень, весь день на солнцепеке, сгоришь, — и пошло-поехало. С бабушкой проще. Распахал вчера коленку, приложил подорожник, до медпункта так и не дошел, в море щипало, бабушка после отбоя попричитала, зеленкой залила, и все дела, главное, чтобы маме не написала — мама убьет.

Бабушка не то чтобы старенькая, а какая-то немного старомодная, что ли. Столовку конюшней называет. Сколько поправлял ее, нет-нет, опять скажет, что будет ждать на полднике в конюшне. На электрофорез ее отвести нужно в «домик прислуги», тогда как это нормальный второй корпус, а вместо библиотеки говорит, что будет в «большой гостиной». Но ему бабушкины причуды не мешают.

Бабушка старенькая, потому что его папа у нее аж четвертый ребенок, а он, Ленька, у отца первый и единственный, но поздний. Все так и говорят — «поздний ребенок». У пацанов отцам лет по тридцать — тридцать пять, а его отцу уже аж сорок три года. Поздно на матери женился. Бабушка говорит, это потому, что война была. В войну у папы другая семья была, и сын Кирюша только родился, но они в Ленинграде в блокаду погибли, папа на фронт ушел, а они там от голода… И потом только через много лет после войны папа женился на его маме, и родился он, Ленька Елизаров, сломавший семейную традицию.

У них, Елизаровых, все мужчины в роду Леониды Кирилловичи и Кириллы Леонидовичи, а он Леонид Леонидович. Бабушка говорит, это потому, что имя умершего маленького сына Кирюши папа ему передавать не захотел. Так он, как и отец, стал Леонидом. Только он Ленька, а отец Лёва, его все так зовут. По документам папа Леонид Кириллович, но все его Левой зовут. Бабушка говорит, это потому, что она всегда хотела назвать сына именем своего отца Льва, а дедушка хотел именем своего отца Леонида. Записали, как хотел дедушка, а прижилось имя, какое бабушка хотела.

И получается, если бы маленький Кирюша и его мама от голода в блокаду не умерли, он, Ленька, не родился бы. Жутковато. Папа жил бы со своей первой женой и Кирюшей, на его маме не женился бы, и его бы не было. А где бы он был?

Сейчас тихий час, бабушка задремала в их номере, который она почему-то называет «комнатой Марфуши», можно и ускользнуть. Из корпуса не выпустят, но в шахматы в красном уголке, который бабушка называет «малой гостиной», поиграть можно, а потом быстро выпить сок, булку с полдника забрать и бежать на пляж в водное поло играть.

Понятное дело с бабушкой лучше — мама бежать с булкой не пустила бы. Посиди спокойно, доешь, прожуй, в каком ты виде… Бабушка подслеповата, в каком он виде, четко не разглядит, и что руки перед полдником не помыл, не заметит, можно схватить булку и бежать, еще и чаек этой булкой покормить.

И везде его бабушка отпускает, но на «Фантомаса» сегодня никак. Говорит, у них важное дело, которое могут сделать только они. Что им уезжать скоро, а дело еще не сделали. Бабушка про это дело уже сто раз говорила, сделали бы с самого начала и забыли — что у нее там, экскурсия, или учить что-то заставит, или из летней программы читать, так он прочел уже почти половину списка. «Тараса Бульбу» и на даче можно дочитать, когда пойдут дожди, а на море разве до «Тараса Бульбы».

Но бабушка-то говорит, что им надо «сделать дело», то, что она сама «еще не готова». И так третью неделю «не готова», а сегодня вдруг готова. И получается, сегодня на «Фантомаса» он не попадает, нет бы вчера вместо этой «Войны и мира» это ее дело делать, так нет же, балы с девчоночьими соплями «люблю-не люблю» сидела смотрела. Все нормальные люди в киношку сейчас пойдут, пацаны уже бегут места в летнем кинотеатре занимать — в летнем билеты без мест, они с пацанами всегда лучшие ряды занимают, для друзей и их родных держат.

Родные здесь все важные, так мама ему перед отъездом объясняла. Что путевки достали по большому, хотя «блат» слово нехорошее, его произносить не надо. Что это правительственный санаторий, что отдыхают очень важные люди, чтобы вел себя нормально, не то ей перед людьми стыдно будет. Он, Ленька, себя прилично и ведет, а что с пирса ныряет и физкультурник на него жаловался, что во время водного поло соперников топит, так это мелочи.

— Молодой человек, не будете ли вы столь любезны предложить мне руку, — просит бабушка, и вместо «Фантомаса» они медленно — быстро бабушка ходить не умеет — бредут по прогулочным дорожкам, не погулять же она его вывела.

Добредают до дальнего утеса — они с пацанами только вчера спорили, можно ли сигануть с этого обрыва в море, не убьешься ли? Он бы и сиганул, да утес весь огражден от таких, как он, желающих, чтобы не прыгали или не сорвались. Физкультурник уже сто раз предупреждал, чтоб и не пытались — сразу из санатория отчислят и родителям на работу сообщат. Но бабушка, подобрав свою длинную юбку, через ограждения перебирается и его зовет. Бабушка точно «свой парень».

Утес весь в камнях, валуны такие разного размера. Но бабушка находит какие-то особенные, одной ей понятные, садится прямо на камни, гладит эти валуны руками:

— Антипка… Савва…

Камни как камни, что их гладить. Нет, говорит, не просто утес, это могила волчонка, который много раз людей спасал, и звали этого волчонка…

— Антип Второй. Из сказки, которую ты всегда перед сном рассказывала. Про волчонка Антипа Второго, который спасал маленьких девочек, из которых потом его тетя Оля и тетя Ира выросли. А папу не спасал, потому что папы еще не было. Помню сказки.

Обидно, вместо «Фантомаса» опять сказки слушать, он же уже не маленький.

— И хорошо, что не маленький. И нужно, что не маленький.

Бабушка валуны уже все погладила, просит подать ей руку, чтобы подняться.

— Нужна вся твоя ловкость, Ленечка.

И, вытирая испачканные каменной пылью руки кружевным платочком, продолжает, подходя к самому обрыву, почти на край. Мама бы ему близко к краю подойти не разрешила, а бабушка, даром что ей столько лет, сама на край становится и еще с обрыва вниз заглядывает.

— Видишь уступ под утесом? Нужно на него стать одной ногой, спустить еще чуть ниже вторую. Это только на вид сверху страшно, а там будет другой уступ, за который можно зацепиться рукой, а ногу еще ниже поставить, там почти ступенька, двумя ногами стоять можно.

Откуда знает?

— Так становись, назад не оглядывайся. Просовывай левую руку между двумя большими камнями и нащупывай, правый камень должен сдвигаться. Не двигается? Тогда на полшажка вправо, левой рукой держись, там куст удобный, хватайся. Стал правее. Рука на уровне твоей макушки быть должна, ты за лето вырос, но все же я тогда чуть повыше тебя нынешнего была. Просунул руку? Получается? Двигается камень? На себя его не свали, он в сторону сдвигается. Разгребай, разгребай еще, разгребай, рукой пощупай, есть что там?

— Ржавое что-то.

— Ржавое! Конечно ржавое! За столько-то лет и рядом с морем. Ржавая жестяная коробка. От детской железной дороги. За сорок пять лет не проржаветь невозможно. Камень обратно подвинь, мало ли когда еще пригодится. Про тайное место теперь ты знать будешь.

Жестяную коробку — вдруг там сокровища! Или карта сокровищ! С пацанами они все быстро найдут! — протянул наверх бабушке, сам по указанным ею уступам выбрался обратно. Надо успеть до отъезда пацанам эти уступы показать, и как он ловко над обрывом пролазит. Откуда бабушка про все ходы здесь знает?

Коробка проржавела, еле открыли. Думал, там сокровища, а там несколько цацек девчоночьих, колечки там, бусики, старая книжка, тетрадка со стишками, написанными таким старорежимным почерком, с витыми буквами, которые чуть расплылись, не все прочитать можно и какие-то рисуночки. Бабушка смотрит рисуночки на просвет в свете заходящего солнца, внизу на пляже оно уже не видно, еще до ужина за гору уходит, а с высокого утеса последние лучи еще можно поймать. Бабушка смотрит, бормочет:

— Савва, мальчик мой! Ты настоящий художник! Прости, что не понимала.

Разве мальчика могут так странно звать — Савва?! Хорошо, его не так зовут, пацаны бы засмеяли. А на просвет картины, да, клево проступают. Когда тонкие бумажки одна на другой лежат, не видно, а если к свету поднести, то проступают совсем другие картинки — волк в прыжке бросается на матроса, ветер развевает листья деревьев и листья бумаги, а между ними несколько одиноких фигур — женщина с двумя девочками и снова волк…

И это все дело? Можно обратно в корпус идти? Пофиг, все равно, скажет пацанам, что клад нашел. Ржавую коробку и здесь, и во дворе пацанам можно будет показать, приплести, что сокровища внутри были, только он по закону сдал их на пользу государства, а коробку ему оставили. Коробка древняя, вон еще с какими-то дореволюционными буквами, попробуют пацаны не поверить!

Но откуда бабушка знает, что коробка в тайнике под утесом?

Братья Левка и Ленька просят, как вернемся в Москву, им эту коробку показать. К роду Елизаровых они отношения не имеют, но, говорят, им посмотреть прикольно. Мама захотела назвать их так, а Олег не возражал. Раз у моего отца не было сына и род Елизаровых по мужской линии не продлился, мама дала своим сыновьям их семейное имя, которое где-то там век назад раздвоилось на два: Лева и Леня. Хоть они и не Елизаровы, но они мои братья! Такие взрослые и крутые! Девчонки, наверное, уже сходят с ума!

На вилле богатой Марии горит свет. Интересно, коллекция «раннего Вулфа», собранная ее приемным сыном Фабио Жардином, которую сам Вулф в интервью маме назвал «проституцией», у нее там хранится?

— Ничего у него не вышло. И коллекция его обесценилась, и, кроме знаменитого вулфовского кольца с синим камнем, ничего-то у него не осталось.

— Говоришь, внутри кольца был вензель? — спрашивает мама.

— Вензель? — живо интересуется Мария-Луиза.

Интервью полностью мы еще не успели посмотреть — я растягиваю удовольствие и предвкушаю все, что это интервью может дать мне с научной точки зрения.

Но вензель на кольце! Буся оставила мне кольцо с желтым камнем и буквами ICE на внутренней стороне. Кольцо, так похожее на одно из трех на знаменитом портрете Изабеллы Клары Евгении работы Адриана Брауэра, хранящемся в музее Prado. Буся говорила, что с этим фамильным кольцом дедушка Леонид Кириллович ей предложение делал. Как кольцо с портрета испанской принцессы — фламандской королевы могло к дедушке попасть, загадка. Как загадка и то, почему оно так похоже на знаменитое кольцо Вулфа с синим камнем, которое теперь постоянно на пальце Фабио Жардина.

Мама находит нужный фрагмент интервью.

— Это кольцо — почти копия другого, с желтым камнем, что старший Набоков на моих глазах купил у писателя Сатина. После убийства оно из кармана Владимира Дмитриевича выкатилось, подобрал. Елена Ивановна брать не хотела, еле Володе отдал. Позже узнал, что кольцо они вернули княгине Истоминой, теще моего дяди, которая позже стала его женой. Так получилось, что они в детстве дружили, дядя в юную Софью был влюблен, но она ему предпочла другого. А через двадцать лет дядя Дмитрий Дмитриевич женился на ее дочери Анне и стал зятем некогда обожаемой им Софьи. Но вышло так, что в эмиграцию они уплыли без нас.

— Ты про кольцо рассказывал, — возвращает мужа к теме Марианна.

— Про кольцо, да, с вензелем. Набоковы знали, что вдовствующая императрица подарила это кольцо Софье Георгиевне в благодарность за то, что та императорские ценности осенью семнадцатого из Петрограда привезла. Знали, и вернули.

— А вы сами дядю Дмитрия Дмитриевича с семьей в Берлине не нашли?

— Я тогда понятия не имел, что они в Берлине. Да если бы и имел, что дальше? Возникнуть на пороге с женой из крестьянок села Верхнего, в котором Софья Георгиевна каждого знала и Маруську в Марианне не узнать бы не могла? Такой мезальянс был не в ее стиле. Стыдилась бы родственника. Анна с двумя девочками, я знал, оставалась в Советах, больше ни к кому в той семье меня не влекло. И потом, это были родственники Саввы Инокентьева, которого больше не было. А кольцо…

Крутит на пальце известное на весь мир кольцо с синим камнем.

— Много спустя в Голландии случайно нашел почти такое же, с таким же вензелем на внутренней стороне, но с другим цветом камня. И купил.

— В память об Анне, — добавляет Марианна. — И не спорь! Юношеская влюбленность во взрослую женщину — это нормально.

Гений снимает кольцо с пальца и показывает на внутренней стороне вензель ICE.

Эва-младшая что-то быстро лопочет по-португальски, взмахивая руками и указывая на кольцо матери. Мария-Луиза, которую мама смешно называет Лушкой, снимает с пальца кольцо с красным камнем, протягивает. На внутренней стороне кольца вензель ICE. Такой же, как на кольце Гения, которое теперь на руке сидящего на соседней вилле Фабио Жардина. Точно такой же, как на внутренней стороне моего кольца.

Снимаю с пальца свое. Три литеры ICE — вензель Изабеллы Клары Евгении — на внутренней стороне.

Пока вокруг все охают, в телефоне нахожу ее портрет работы Адриана Брауэра. Увеличиваю руку испанской принцессы — фламандской королевы, и на этой руке кольцо, состоящее из трех камней — желтого, синего и красного.

Все. История закончена.

Отдельная благодарность моему коллеге журналисту Ринату Валиулину, который помог мне и проследил, чтобы в португальских главах этой книги не было оплошностей.

Хотя, дорогой читатель, и это еще не все. И у нас с вами остается тетрадь, найденная в проржавевшей коробке от детской железной дороги, которую Ленька под присмотром бабушки достал из тайника под крымским утесом.

Тетрадь Анны.

«Барракуда», женщина, мертвая (порт.)

Лузотропикализм (от лат. Lusitania и порт. tropico) — вера, особенно сильная в «Новом государстве» Салазара, в то, что португальцы — лучшие колонизаторы среди всех европейских народов.

Логлайн (от англ. log line — логическая строка) — очень краткое изложение сути сценария фильма, обычно в одно-два предложения, объемом до 25 слов.

«Я ищу Лавра! Олега Лаврентьева». (англ.)

«Где Олег? Я из Канады! Я приехала ради него! Фанатка Лавра». (англ.)

Кусок дерьма!

Что за херня?

Твою мать (порт.).

Ебать! Блядь! (порт.)

Vai tomar no cu — «отъебись», «поимей себя в задницу» (порт.).

Шлюха (порт.)

Пизда (порт.)

Бархотка (порт.).

Мудак (порт.).

Увидимся (англ.).

«Папа, помнишь Розу, мамину костюмершу и подругу!» (порт.)

Район дорогих вилл недалеко от города Фару в Португалии.

П о л и к с е н а — дневная бабочка семейства парусников.

Многолетнее травянистое растение монотипного рода Стевениелла (Steveniella) семейства Орхидные (Orchidaceae).