Страх — удушающий, парализующий, липкий — на деле — всего лишь базовая эмоция, наша реакция на реальную или воображаемую опасность. Примитивный скил, доставшийся людям от далеких предков. А вот прощение — отказ от личной обиды и недобрых чувств к виновному — гораздо более сложный процесс.

Я усиленно работаю над избавлением от страха, но, чем лучше справляюсь с этой задачей, тем отчетливее понимаю, что прощать никогда не научусь.

Прощение — ненужная опция, развязывающая руки моральным уродам.

А я всего неделю назад вырвалась из-под тотального контроля одного из таких.

В кармане оживает телефон. Привычно вздрагиваю, но на экране возникает фото улыбчивой мамы, и облегчение, смешанное с тоской, проступает слезами на ресницах.

— Алло! Как ты там, дочь? В квартире есть все удобства?

— Да. Стол, холодильник, стиральная машина, микроволновка, вид на зеленые насаждения! — заверяю я. — Я даже вняла твоему совету и обзавелась ортопедической подушкой.

— Сомневаюсь, что все настолько радужно... Эрика, это вообще черт знает что!

— Все нормально, — упорно стою на своем, и мама вновь переходит в наступление:

— Как бы мне еще объяснить все это родственникам и знакомым!

Я понимаю, кого она имеет в виду под «знакомыми» и огрызаюсь:

— Дети вырастают, прими это, мам. Многие уезжают учиться в другие города.

— Да, но вряд ли они сообщают об этом родителям в самый последний момент! Кстати, Костя заглядывал. Тоже не находит себе места... — При упоминании этого имени к горлу подступает кислятина, и я, отвинтив крышку от газировки, щедро глотаю колючую воду. — Что ему сказать?

— Ничего не говори! Это не его дело! Перезвоню тебе позже, мам! — я прерываю разговор, пока не разгорелся очередной скандал, прячу телефон в карман и, запрокинув голову, до рези в глазах любуюсь разлившейся над миром синевой.

Этот город намного меньше бешеной, вечно куда-то спешащей столицы — пятиэтажные серые домики грустят об уходящем лете, высокие деревья, благодаря безалаберности местной управы, щекочут густыми зелеными кронами небеса, черные птицы частицами сажи парят в кипенно-белых облаках.

Но царящую вокруг идиллию отравляет невыносимый стыд перед мамой: не каждый день единственная дочь звонит из несущегося на всех парах поезда и огорошивает, что поступила в провинциальный вуз и уехала. Навсегда.

Нас разделяют пять суток пути и три часовых пояса. Тут даже воздух другой — мягкий, теплый и влажный, насыщенный запахом прелой травы, спелых яблок и хвои, но я все еще дергаюсь от любого окрика и шагов за спиной. Прошлое — навязчивыми мыслями, неясными тревогами, ночными кошмарами все равно настигает и выводит из равновесия. И застарелый уродливый шрам на ключице, спрятанный под шелковым платком, начинает гореть огнем.

Этот шрам — повод для комплексов и гарантия, что никто из парней не захочет иметь со мной ничего общего. Так говорил мой лучший друг Костя. Когда мне было пятнадцать, именно он плеснул мне на грудь кипятком...

В тот день мы как обычно тусили у него в комнате, смотрели сериал и трепались о героях, и я, по-тупому забывшись, проболталась, что запала на исполнителя главной роли. Костя улыбнулся, предложил чай, свалили на кухню и долго гремел там посудой. Вернулся с нагруженным чашками подносом, неловко оступился, и случилась беда... В ожидании скорой он плакал и клялся моей маме, что сделал это нечаянно.

Потом Костя каждый день приходил в больничный двор, торчал на лавочке под окнами и пытался меня развеселить, а когда рана затянулась, и мне разрешили вставать, гулял со мной по осенним аллейкам, бережно придерживая под локоть.

Только вот на подкорке отпечатался его пристальный волчий взгляд, устремленный на меня в тот момент, когда тонкая струйка крутого кипятка медленно и мучительно выжигала мою кожу.

«До вечера, золотая! — из мутной памяти всплывают прозрачные глаза за стеклами очков, широкая пустая улыбка, толстые пальцы, сложенные в сердечко и фраза, выдавленная сквозь сведенные челюсти: — А если не придешь домой вовремя, из-под земли достану и за ноги приволоку...»

Некоторые девочки наивно полагают, что персональный сталкер — это романтично. Но когда пухлый конопатый сосед по лестничной площадке и школьной парте, закадычный друг, с которым вы все детство гоняли на великах, воровали на дачах яблоки и соревновались в харкании на дальность, вдруг ставит тебя перед фактом, что давно пылает к тебе любовью и собирается сделать матерью его пятерых детей, ты испытываешь нехилый шок и не можешь подобрать слов...

Этим признанием Костя осчастливил меня в прошлом сентябре, сразу после школьной линейки.

Я отшутилась, прикинулась дурочкой и с тех пор старалась избегать эту тему, да и самого Костю, но наши мамы — лучшие подруги — лезли в душу и настаивали на общении. Нам предстоял последний учебный год в одном классе, а впереди замаячили нарисованные Костей перспективы совместного будущего, прожитого под его диктовку.

Он в пух и прах раскритиковал мое выпускное платье и занялся поисками более скромного и консервативного. Выбрал для нас подходящий универ — с профильными дисциплинами, в которых разбирался на отлично, а я «плавала». Ежедневно мониторил телефон и электронную почту. Медленно и методично перекрывал кислород.

В конце июня начался форменный ужас: преследования, звонки, угрозы... И кулаки. Пухлый добрый ботаник Костя, знавший ответ на любой вопрос, вдруг превратился в психопата, слетавшего с катушек с полуслова, произнесенного «неправильным» тоном.

Набираю в легкие побольше нового воздуха и ускоряю шаг.

Теперь все позади. Теперь у меня есть комната, где мебель и предметы расставлены так, как мне удобно. На полках поселились бесполезные, но красивые сувениры, на столе возник легкий творческий беспорядок, а на подоконнике расцвела купленная в цветочном магазине орхидея, один лишь вид которой вызывал у Кости безудержный насморк и чих.

Поравнявшись со сломанной скамейкой у старого кирпичного дома, подзываю к себе дремлющего на досках кота и с удовольствием запускаю пальцы в рыжую, нагретую солнцем шерсть.

Я имею полное право гладить ласкового уличного зверя, забив на риск подхватить блох или опаснейший стригущий лишай. И даже если подхвачу — это станет только моей проблемой.

Я безнадежно опаздываю на долгожданную встречу с новой знакомой — Диной по прозвищу Кнопка, но обретенная свобода опьяняет.

В восторге тискаю мурчащего кота, представляю перекошенную брезгливой яростью физиономию Кости и хихикаю как ненормальная.

***

Телефон беспрестанно жужжит на прикроватной тумбочке, но я не в силах оторвать голову от подушки — почти не спал ночью и теперь чувствую себя похуже разбитого унитаза.

Это точно Кнопка, больше некому. А ее неотложные, важные и срочные дела могут подождать.

«Бездушный. Наглый. Отмороженный! Ты не способен взять на себя ответственность даже за тех, кого приручил!» — любит повторять моя мать.

— И слава Богу! — соглашаюсь с ней я.

Я искренне считаю себя моральным уродом, но Кнопка уверяет, что мой диагноз называется нарушением привязанности. Типа я подсознательно избегаю эмоциональной близости, хотя вполне могу быть любящим и искренним.

Херня. Не могу.

Даже не пытаюсь казаться.

Зато умело создаю видимость безобломного, успешного и самодостаточного типа — дружу одновременно со всеми и ни с кем, сорю деньгами направо и налево, ношу брендовый шмот и, даже с высоты своего скромного роста, сияю над серой массой скучных обывателей.

Но единственное достижение, принадлежащее мне по праву — зачисление в вуз. Я демонстративно пренебрег протекцией матушки, назло ей подал документы в самый непрестижный и каким-то чудом поступил. И пока не знаю, что с этим делать.

Как бы там ни было, до начала занятий остались считанные дни, и я собираюсь отрываться. Благо, в городе гремит «Бункер-фест» — грандиозное ежегодное мероприятие, завершающее лето.

У его истоков стоят ребята из нашей банды.

Десять лет назад четверо безбашенных парней-диджеев открыли клуб «Черный квадрат» — арендовали небольшой подвал в границах промзоны, оборудовали в нем барную стойку, танцпол и сцену и каждую субботу устраивали жаркие рэйв-пати, ставшие легендарными. Впоследствии отцы-основатели повзрослели, нацепили галстуки и слились, остался лишь Дэн — и он сплотил вокруг себя всех креативных и талантливых людей города и окрестностей. У нас в почете граффити, музыка разных направлений, уличные танцы. Фестиваль посвящен именно им.

Я тоже всю жизнь чему-нибудь и как-нибудь учился и даже, кажется, мечтал...

Сейчас я завожу публику развеселыми плясками на диджейский сэтах Дэна, а еще — обеспечиваю ему информационную поддержку (благодаря моей находчивости и смазливой роже мы имеем сотню тысяч подписчиков в соцсетях).

— Знаешь, в чем твоя главная проблема, аристократ? — однажды выдала базу Кнопка, — ты ведешь себя, как столетний дед, которому ставят прогулы на кладбище. Ума не приложу, что тогда в тебе разглядела...

Три года назад мой отец — обладатель внушительного капитала, известный в области бизнесмен и меценат, — впечатался на джипе в отбойник.

Случившееся он перенес вполне спокойно — лежал себе неподвижно, сложив на груди бледные руки, а мы с его «ненаглядной любимой» Анжелочкой убивались у гроба в полнейшей уверенности, что вместе с его жизнью закончились и наши.

Те дни стали началом длящегося пи*деца.

Я не знал, как избавиться от шока, ярости, омерзения и раздирающей ребра боли, чем упороться, чтобы перестать мыслить и существовать. Как по наитию, забрел в парк на звуки мощного рэйва, забурился в толпу под сценой, раскинул руки и... взлетел. Словно ничто не придавливало к земле. Словно я был свободен и счастлив.

Я никогда не занимался танцами профессионально и поначалу не разбирался в стилях — просто нырял в музыку и жил в ней...

Мелкая конопатая девчонка выцепила меня из слэма, схватила за руку и увела за сцену.

— Чел, ты плачешь, — она без всяких сантиментов вручила мне платок и представилась: — Кнопка. Ты отлично владеешь телом, чувствуешь посыл и выглядишь как бог. Присоединяйся к нам.

Она замолвила за меня словечко перед великим и ужасным Дэном, и я остался в тусовке.

Заводить публику — моя почетная обязанность, сеанс релакса, терапия. Смысл моей жизни. И сегодня я должен быть там.

Мать не в восторге от этого увлечения и, если задержусь или заявлюсь домой пьяным в слюни, точно вынесет мне остатки мозгов. У бедной женщины вообще проблема с причинно-следственными связями — она все никак не может взять в толк, что напиваюсь и возвращаюсь под утро я только потому, что не желаю находиться в ее обществе.

Да она и сама не святая — накатив пару бокалов вина в пабе, обожает доставать меня из-под земли и ныть: Влад, сядь за руль, Влад, прикури мне сигу... Хотя я отродясь не курил и не имею водительских прав.

Отбрасываю пахнущий лавандой плед и, матерясь, встаю с кровати. Телефон снова оживает — подношу его к уху и зажмуриваюсь от мучительно-громкого голоса Кнопки:

— Дрыхнешь, аристократ? А ребята уже давно выдвинулись. Фима вообще с самого утра пашет как проклятый. Погода отличная, планов громадье... — меня не интересуют ее планы, но девчонка не оставляет шанса вклиниться в монолог, и мне приходится покорно слушать. — Да, Влад, большущая просьба... Не заикайся сегодня про бабки, плиз. Я скоро все тебе верну. Знай: они пошли на благие дела.

— Вопросов нет. Возвращать не надо! — деньги не являются для меня проблемой, потому что в избытке водятся у Анжелы, а для Кнопки мне их и подавно не жалко. — Сейчас приеду. Без меня не начинать!

Бреду на кухню, по пути осторожно заглядываю в приоткрытую комнату матери — в проеме виднеются смятые простыни и кружевной лифчик, сиротливо висящий на спинке стула, но самой Анжелы нет. И я неистово рад, что в этот субботний день она тусуется со своим коучем по личностному росту, кормит его в ресторане и поит дорогим кофе — лишь бы он отпустил ее грехи. Но Энджи прекрасно знает, что грязь из ее души не вытравит даже экзорцист.

Лопаю оставленный на плите завтрак — недосоленный, с привкусом пластика, топлю пустую тарелку в раковине с мутной водой, а потом долго стою под холодным душем и понемногу прихожу в себя.

Надеваю широкие джинсы и счастливую футболку с принтом на спине в виде крыльев — это футболка отца, и в ней мне всегда везет. Напоследок дьявольски обворожительно улыбаюсь отражению в зеркале и до бровей натягиваю черную шапочку.

Кончики пальцев покалывает адреналин, а сердце зудит — от предвкушения иллюзорной свободы и возможности оторваться от земли хотя бы на длину поводка.

***

В конце июня на почве контроля у Кости окончательно съехала крыша, но мама с блаженной улыбочкой продолжила повторять, что мальчик, конечно, ревнует, но мы с ним все равно идеально друг другу подходим. Он переступил черту, не собирался останавливаться, но помощи ждать было неоткуда. И я осознала: надо бежать.

Вот только как?..

Отчаяние и поисковые запросы привели меня на форум жертв домашнего насилия — там я и узнала, какие «прелести» таит в себе загадочное слово «абьюз».

Сначала я просто читала чужие истории, находя в них неожиданные параллели и ответы на свои насущные вопросы, но, после очередного приступа необоснованной агрессии и свиста кулака возле уха, решилась пойти на контакт.

На следующий день мне написала девчонка по имени Дина. Кнопка — так она попросила себя называть.

Мы общались на разные темы — в основном она рассказывала о себе и своих друзьях, а я с ужасом осознавала, что за всеми моими делами, начинаниями и планами всегда, всю жизнь, стоял Костя. Кнопка говорила, что не сталкивалась с насилием лично, но тема явно задевала ее за живое. Она вывела меня на откровенность — без сочувствия и осуждения, без давления, и примерно через неделю я смогла открыто попросить о помощи.

Спасательную операцию мы проворачивали в атмосфере строжайшей секретности — Кнопка подала идею сбежать в ее город, расхвалила провинциальный быт и подыскала подходящий универ. Оформила на свое имя сим-карту и выслала срочным курьером, с помощью неведомого доброго человека на полгода сняла квартиру, скинула мне координаты хозяйки и сказала, что спонсор любезно согласился подождать с оплатой долга.

Приходилось по сто раз на дню подчищать историю браузеров, приторно улыбаться Косте, соглашаться с любыми бредовыми идеями и всячески пускать пыль в глаза — к счастью, он был занят вопросами нашего поступления в вуз и фатально ослабил бдительность.

Не спорю, предложение незнакомки могло показаться подозрительным, но для меня — загнанной в угол и скованной ужасом — было единственным выходом. Я заставила себя поверить в чудеса и, получив от нее электронный билет в один конец, в назначенное время вошла в вагон.

По правде, я до сих пор улавливаю фантомную признательность Косте — за майского жука в коробке, за горсть вишни в мальчишеской ладони и его разбитые коленки после падения с дерева, за воздушные шарики в день рождения, за увлекательные рассказы о космосе. Костя всегда помогал мне с уроками и домашними делами, таскал по кино и музеям, давал советы и направлял, но такая забота мешала дышать.

А потом лучший друг умер. Умер от невыносимой боли под струей кипятка.

Может, я была недостаточно хорошей для него и сама его погубила...

Здесь, в безопасности, я намеренно хожу на дальние расстояния — учусь ориентироваться на местности, прокачиваю бесстрашие и выискиваю красоту в мелочах. Но растрескавшийся асфальт внезапно заканчивается, путь преграждают заросли вербы, и подозрение оформляется в уверенность — навигатор сбился с маршрута.

Владения моего нового приятеля — рыжего кота — остались далеко позади, жилой микрорайон сменился заброшками, за кустами простирается поле санитарно-защитной зоны, а слева возвышается серый бетонный забор, поросший травой и исписанный яркими граффити с упадническими лозунгами:

«Жизнь — боль, в ней смысла ноль».

«Давай, расскажи Богу о своих планах».

«Никто не умрет девственником — реальность всех поимеет».

«Будет ли, молю, скажи мне,

будет ли хоть там, куда

Снизойдем мы после смерти, —

сердцу отдых навсегда?»

И ответил Ворон:

«Никогда».

— Как же ты прав, незнакомый брат по разуму!.. — провожу пальцем по последнему слову и невесело улыбаюсь: — Ну... Или сестра.

Завывания ветра и буйство кислотных красок на руинах цивилизации затягивают душу в воронку привычной беспомощности, и я ощущаю легкую поступь паники.

...Ты не справишься без меня...

Лезу в рюкзак, судорожно расправляю скомканный бумажный пакет и глубоко дышу.

Благодаря этому мудаку Косте, приступы удушья стали моими постоянными спутниками, но, как говаривала Кнопка, «черта с два он меня победил»!..

Выкручиваю столбик помады и размашисто черчу на изъеденном временем бетоне:

«Соберись, тряпка. Соберись и иди дальше».

Заплыв ко дну эмоциональной ямы прерывает Кнопка — в миллионный раз звонит и истошно орет в трубку:

— Эрика, ты когда-нибудь предстанешь передо мной во плоти, или я так и состарюсь в ожидании? Где ты? Какой еще нахрен забор? Поздравляю, ты заблудилась в трех соснах! — у Кнопки манеры, как у сапожника, и я на миг подвисаю: не привыкла к такому бесцеремонному обращению.

Из кустов выныривает бабушка с огромной клетчатой сумкой наперевес, и я подбегаю к ней, умоляя указать верный путь.

***

— Эрика, я тут! — от кованых парковых ворот отделяется низенькая конопатая девчонка и машет рукой, но, вместо того, чтобы броситься к ней на шею, я отчаянно торможу — замираю в паре метров и тупо пялюсь на человека, спасшего меня от беды.

На ней широкие брюки и толстовка оверсайз, медные волосы собраны в хвост на макушке. Я представляла ее совсем не так... А этот хрупкий ребенок и сам нуждается в защите.

Но где-то внутри тщедушного тела Кнопки запрятан стальной стержень — она не испугалась здоровенного хряка Костю, вдохновила меня на поступок и показала, что мир — вовсе не такой уродливый, каким он его рисует. Наша встреча стала возможной только благодаря чуду, и девчонка тоже растерянно хлопает глазами.

Происходит невозможное — я даю волю слезам. От застарелой скорби и внезапно вспыхнувшей радости кривятся губы.

— Гребаный ПТСР. Как же вы меня достали, ребята... — бубнит Кнопка и, подскочив ко мне, дергает за рюкзак: — Хватит распускать нюни, ты не для этого сбежала от своего придурка. У нас намечен приятный вечер и культурная программа!

Она вручает мне влажную салфетку, проводит к пластиковым столикам летнего кафе, приносит пиццу и безалкогольное пиво и, подперев подбородок ладонью, принимается выспрашивать подробности:

— Как отреагировал упырь? Уже знаешь?

— Страдает и не понимает, за что я с ним так обошлась... — с удовольствием потягиваю прохладную жидкость и ухмыляюсь: Костя считал пиво пойлом для нищебродов, и я никогда его не пробовала.

— Переживет, — удовлетворенно кивает Кнопка. — Мать точно тебя не сдаст?

— Я не сказала, куда именно еду...

Девчонка одним глотком ополовинивает стакан, шмыгает носом и довольно скалится:

— Отлично. Теперь ты просто обязана быть счастливой. Если предашься унынию и надумаешь вернуться к своему упырю, точно станешь причиной моей смерти! Но знай: даже тогда я явлюсь к тебе и вправлю мозги!

— Оттуда не возвращаются, Кнопка.

— Значит, подошлю к тебе того, кто их вправит...

Шутки Кнопки весьма специфические, но я громко смеюсь вместе с ней. Слезы высохли, в груди теплится робкая надежда на лучшее, впервые за долгое время хочется жить.

— Спасибо тебе за все, Дин. Чем мне тебя отблагодарить?

— Ничем, — она допивает пиво, за стеклянным донышком скрывая смущение, отставляет поднос и озорно подмигивает: — Мне достаточно очередного плюсика в моем списке спасенных душ. Надеюсь, когда-нибудь там появится еще один...

***

Мы гуляем по старому парку — древние дубы исполинских размеров тяжко вздыхают над головой, между необъятными стволами трепещут растяжки разноцветных флажков. Разморенные последним теплом горожане толпятся в очередях к аттракционам или отдыхают в поросших хмелем беседках.

В этом сонном городке течет на удивление бурная жизнь: мальчишки-художники окружили пустой автобус и, ловко орудуя баллончиками, наносят на стенки железного монстра абстрактные образы и яркие надписи. В вечернем воздухе витает химический запах краски.

— Потом автобус пустят на линию, — поясняет Кнопка. — Будет напоминать жителям о празднике.

Вдоль тротуаров тянутся расцвеченные золотыми гирляндами палатки с картинами, кастомизированными шмотками и украшениями ручной работы, а где-то в глубине сгустившихся сумерек ревет рэйв, его басы и бит учащают биение сердца.

— Это комьюнити стало для нас смыслом существования. А фест — наше главное детище! — глаза Кнопки сияют тихим светом, и я осторожно, по молекуле, впускаю в себя волшебную атмосферу августовского вечера.

По мере приближения к сцене музыка звучит громче, на гигантских экранах ритмично вспыхивает и гаснет психоделический видеоряд. Внизу собралась местная молодежь — кто-то пританцовывает, кто-то стоит столбом и завороженно глядит на диджея.

Кнопка тянет меня в середину танцпола, но я яростно протестую:

— Ты иди, я отсюда послушаю... — и, нарвавшись на ее тяжелый взгляд, временно остаюсь без компании.

Сэт диджея заканчивается, ведущий с длинными красными дредами объявляет следующего:

— Диджей Дэн! Давайте пошумим!!!

Дэна встречают как бога, он занимает место у пульта, и на публику обрушивается вся звуковая мощь исполинских колонок.

Лазеры и огни прожекторов хаотично разрезают пространство, басы ухают в желудке, по спине пробегает дрожь. На всякий случай оглядываюсь, но вижу позади сплетенную в объятиях парочку и прогоняю паранойю.

Когда-то в далеком детстве мне нравилось танцевать, но, много лет пряча «неправильные» эмоции и порывы, я превратилась в замороженную мясную тушу и ничему не позволяю себя увлечь.

Больше нет необходимости ходить по струнке, ждать чьего-то одобрения или упрека, но открывшаяся свобода вдруг превращается в растерянность и одуряющее одиночество...

На сцену выпрыгивает парень в просторной белой футболке с изображением крыльев на спине и мгновенно приковывает к себе все внимание. Он движется в такт музыке — то резко, то плавно, умело смешивает стили, импровизирует и выдает такого огня, что даже я ощущаю его неуемную энергию волосками на коже.

То, что он делает, кардинально отличается от многочасового разучивания гамм, которое Костя называл моим увлечением и всячески поощрял.

Толпа заводится и пускается в пляс, смешивается в безудержном слэме, а огромные экраны транслируют лицо парня, будто подсвеченное изнутри, и его абсолютно счастливую улыбку. Раскатами рэйва, волнами беснующейся молодежи, трепетом черных листьев в кронах деревьев и неумолимым ходом времени управляет не маститый диджей, а вот это невесомое существо с крылышками, витающее в неизвестных мирах...

Я растворяюсь в битах и сэмплах и забываю о мучительной вине, отравившей мое прошлое. Нет навязанных рамок. Нет злости и боли. Я — это я, и умею дышать полной грудью.

Тонкие пальцы танцора складываются в сердечко и изображают его биение. Он улыбается, тяжело дышит и смотрит на меня.

В закружившейся голове разлетаются остатки связных мыслей.

Это приглашение...

Приглашение на казнь.

Дурнота подступает к горлу и давит на виски, я отворачиваюсь и быстро покидаю танцпол. Достаю телефон и, промахиваясь мимо нужных букв, на ходу набираю Кнопке сообщение, что подожду ее у поста охраны.

***

— Диджей Дэ-э-эн! — истошно орет в микрофон Фима — наш конферансье, техник, грузчик и, по совместительству, водитель. Зубодробительно-мощный сэт Дэна заканчивается, разгоряченный народ нестройными рядами тянется к чугунным воротам парка. Пульс замедляется, действие адреналина сходит на нет, и я с прискорбием осознаю, что мышцы налились свинцом, суставы ломит, а дыхалка сдохла. Теперь минимум три дня я тоже буду подыхать...

Сегодня я отработал на пределе возможностей, но вожделенной пустоты в голове так и не добился — помешала незнакомая девчонка из толпы.

Обычно я не различаю лица людей на танцполе и не заостряю на них внимание, а тут зацепился за синий взгляд и почему-то самоуверенно решил, что смогу ее развеселить.

Наивный...

Шикарные девочки становятся сговорчивыми только при виде толстой пачки кэша, но я из принципа не засветил бы при ней свой бумажник.

Спотыкаясь и держась за картонные перегородки, на полусогнутых сваливаю за сцену, вытаскиваю из кармана шапочку и вытираю ею щеки и лоб. По спине течет пот. Футболку хоть выжимай.

Выныривать в рутину — так себе перспектива, к тому же кто-то очень кстати вручает мне наполненный до краев пластиковый стаканчик.

Узнаю в благодетеле Пашу — одного из наших звукачей, — с благодарностью принимаю угощение и залпом заливаю в глотку.

На выходе топчутся размалеванные девахи — тянут руки, визжат и, сложив скорбными домиками брови, клянутся, что я — настоящий король техно-рэйва.

Ноги превращаются в вату, а язык — в гребаное помело.

— Влад Болховский к вашим услугам! Леди, приглашаю вас в «Черный квадрат». Напитки за счет заведения... — отвешиваю им галантный поклон и, покачнувшись, едва не пропахиваю носом рыхлый чернозем. Кнопка — наша звездочка, наш талисман, наш сладкий сахарный пончик... вовремя сгребает мое худое тело в охапку и решительно уводит от позора.

— Да, аристократ, наверное, тяжело жить совсем без мозга... — сокрушается она. — Сам за них заплатишь, понял?

— Вот за что ты так со мной, Дин?.. Дамы ведь недалеки от истины! — я порываюсь в сотый раз поведать любимую байку моего деда о наших предках дворянских кровей, некогда сосланных в Сибирь, но Кнопка без всяких церемоний отправляет меня на три буквы и подтаскивает к краю парковки.

— Хочу кое-кого тебе представить! — в привычной, не терпящей возражений манере докладывает она, и я великодушно киваю:

— Окей.

Случайных знакомых у меня миллион, и я не нуждаюсь в новых.

Но нас с Кнопкой связывают крепкие доверительные отношения разумной сестры и непутевого братца, и нет желания лезть на рожон, спорить с ней и полночи выслушивать нотации о хороших манерах. Хотя... дурость я усмиряю в большей степени потому, что наш демиург Дэн — реальный старший брат Кнопки, и его гнева я по-настоящему побаиваюсь.

— Влад! — степенно представляюсь загадочной темноте, из нее проступает силуэт высокой худой девчонки и синий строгий взгляд, мгновенно прочитавший меня, как открытую книгу.

— Эрика, — в тихом голосе явственно слышится сталь.

Пожимаю тонкие бледные пальцы, и кожу обдает парами сухого льда. Отдергиваю руку, прячу в карман и отшатываюсь.

«Вот ни фига ж себе... »

Я отваливаю в сторонку и некоторое время искренне переживаю из-за того, что опять не произвел нужного впечатления. Никчемный. Да еще и пьяный... Впрочем, терзания отпускают мою грешную душу, едва я отворачиваюсь.

Дэн крепко обнимает меня, Фима угощает пивом, и я плыву на волнах умопомрачительного, запредельного, чистейшего счастья, но только до тех пор, пока в кармане не оживает телефон.

Я тут же трезвею — не телом, мозгами.

Не нужно смотреть на экран, чтобы понять, кто вспомнил обо мне в столь поздний час.

— Да, алло?.. — огрызаюсь, и из трубки вылезают липкие черные щупальца хтони, вытягивающей все силы и лишающей всякой надежды и радости:

— Влад. Где ты бродишь? — Собираюсь наврать ей с три короба и не появляться дома до утра, но поводок натянут так крепко, что я без сопротивления сознаюсь, что еду в «Квадрат».

— Мне страшно в пустой квартире, Влад. Ты что, оставишь меня одну?

Я матерюсь и тяжко вздыхаю:

— Не оставлю. Буду часа через два...

Нажимаю на сброс, в потемках шагаю к раскрытой дверце старенькой «Газели», но земля уезжает из-под ног, и я со всего маху хлопаюсь на бок.

...Нажрался. Прямо как последняя скотина... Да я такой и есть.

Рывок, я снова на ногах.

В теплом салоне.

С банкой пива в ладони.

В назойливых объятиях девчонок.

Синие глаза заглядывают прямо в душу, словно чего-то от меня ждут, но я лишь глупо улыбаюсь. Они обжигают холодом, отдаляются и меркнут во мраке ночи, а я упираюсь лбом в пыльное дребезжащее стекло и невыносимо тоскую по ним...

Сознание мерцает огоньками стробоскопа: девки, дорожка из шотов на барной стойке, Кнопка с какой-то навязчивой просьбой, снова девки, пробел, зеленая подсветка приборной панели такси...

***

— Ты напился... Непутевая мразь... Ничтожество. Бессовестный урод... — она сдирает с меня грязную одежду, наотмашь хлещет по щекам, тащит в ванную и до упора выворачивает оба крана. Сбрасывает с себя шелковый халат, намертво прилипает холодным жестким телом к моему — разбитому и уставшему, требовательно выпячивает пухлые губы и ждет — секунду, час или год... Пьяный мозг коротит от разъедающей все живое ненависти — я засасываю ее с языком, подхватываю на руки и, сшибая локтями углы, несу на кровать.

В душе разверзается черная дыра из отчаяния и безысходности, в желудке распухает тошнота, запах лаванды отдается болью в висках.

— Ты нужен мне, только мне, слышишь...Ты никто без меня, а я умру без тебя, никогда не смей об этом забывать... — мне до одури паршиво, но она прикусывает мое ухо, проводит пальцами по животу, и предательски срабатывает стояк.

Она залезает на меня, хрипло дышит, извивается, словно одержимая бесами, а под занавес бьется в смертельных конвульсиях, громко стонет, всхлипывает и шипит.

Во мне обрывается до предела взведенная пружина. Наступает облегчение. И избавление.

Она опутывает руками мою шею и мгновенно засыпает — с вечера изрядно перепила.

Я тоже вырубаюсь — в гостях у Морфея мне будет гораздо лучше.

Этот сон похож на обморок.

***

С тех пор, как я здесь очутилась, меня преследует ощущение нереальности происходящего.

На часах почти одиннадцать, нормальные люди надевают пижамы и ложатся спать, а я — в тысячах километров от родного дома, в компании едва знакомых парней и девчонок трясусь на заднем сиденье раздолбанного микроавтобуса, а за окнами проплывают темные дворы и ярко освещенные улицы чужого города.

Мы едем в «Черный квадрат» — водитель с длинными красными дредами сосредоточенно вертит руль, Денис, оказавшийся старшим братом Кнопки, разливает напитки и передает их в глубину салона, а Влад, возлежащий на пышном бюсте сильно нетрезвой девахи, безудержно пошлит, и ее подружки хохочут.

Стоит признать: дурацкие шутки веселят и меня — чтобы не спалиться, прикусываю изнутри щеку.

В груди тесно и жарко от победного крика, рвущегося наружу. На мне непозволительно короткая юбка и пыльные балетки, распущенные волосы спадают по спине и плечам.

Мыслишка сделать фото и оправить его Косте кажется весьма занятной — разбитый об стену кулак и бессонная ночь бедняге точно будут обеспечены. Но я отдаю себе отчет, что мой порыв продиктован зависимостью — она все еще сильна.

Дьявольски выверенный план Кости и так нарушен: сегодня ко мне прикоснулся другой — красивый, как модель с картинки пиратского фотостока, безбашенный, яркий, свободный. Руку все еще покалывают разряды электричества, в ушах шумит, и кружится голова.

Возможно, так действует настоящее нефильтрованное пиво, остатки которого плещутся на дне нагретого ладонью стаканчика. Или снова виноват этот парень и наша затянувшаяся игра в гляделки.

Обнаружив меня на сиденье напротив, он заткнулся на полуслове, покраснел как рак и теперь молча пялится — прямо из могучих объятий своей пышнотелой спутницы. Я храбро пялюсь в ответ.

У него чуть вздернутый нос, острые скулы, темно-русые растрепанные волосы и по-детски восторженная улыбка. А еще — сияющие, серебристо-серые глаза, обрамленные длиннющими ресницами. Но в их непостижимой глубине застряла смертельная тоска.

По спине пробегает дрожь: собственное бледное отражение из зеркала смотрит на меня точно так же.

Деваха, взявшая Влада в оборот, протягивает ему свой стакан и с придыханием интересуется:

— Как вы набрали столько подписчиков в свой паблик? Я три года занимаюсь бьюти-экспериментами, а все никак не раскручусь.

Влад отпивает щедрый глоток, высвобождается из ее плена и усмехается:

— Все просто, детка: купил в даркнете логин и пароль от страницы блогера-миллионника и разместил на стене признание в любви диджею Дэну. Пост провисел всего час, но теперь о нас знают далеко за пределами области! Правда, потом пришлось умолять его менеджера забрать заявление из ментовки.

Дэн одобрительно кивает и, подавшись вперед, чокается с Владом. Тот сияет, как медный пятак.

Он авантюрист, полный отморозок, с ним все не так...

Но это лучше, чем нагромождение рамок и правил, и инструкций, расписанных с точностью до граммов и минут.

Внезапно из подсознания выскакивает флэшбэк — толстые пальцы, сложенные сердечком, лощеная физиономия Кости, растянутая в плотоядной ухмылке и шепот:

«...Классно выглядишь, золотце. Очень удачный аксессуар...»

Дергаюсь и рефлекторно поправляю край шелкового шарфика — он и сейчас на мне. Тот же самый...

Контакт с Владом прерван, зрение в панике цепляется за его изящное запястье, и звериный ужас ослабляет хватку. В его жесте-сердечке, адресованном мне со сцены, не было ничего зловещего. Только флирт, позитив и лучи добра.

В солнечном сплетении разливается нежное трепетное тепло...

Все же алкоголь — весьма странная штука, он развязывает руки мечтам, и я вдруг отчетливо представляю, каким умопомрачительным мог бы быть наш роман. Если бы Влад предложил, я бы, не раздумывая, согласилась даже на мимолетную интрижку.

Пышногрудая девушка снова вручает Владу пиво, но Кнопка, до этого безучастно втыкавшая в окно, внезапно взвивается:

— Влад, тебе хватит! Ты же собираешься ночевать дома... — Она пытается забрать у него стакан, но тот отмахивается и неожиданно резко огрызается:

— Дин, не лечи! Это не твое дело!

Девки хихикают, Денис красноречиво зыркает на своего дружка.

— Придурок! — выплевывает Кнопка и нервно откидывается на спинку сиденья. А я вдруг перехватываю ее взгляд — разочарованный и безнадежно, на грани отчаяния, влюбленный.

На мгновение зависаю, и осознание выхолаживает грудную клетку ледяным сквозняком.

Он дорог ей... Не как друг.

Закусываю губу и отворачиваюсь. Поперек горла встает горькая, приправленная досадой, вина.

Снаружи, у развалин промзоны, протянулась та самая бетонная стена с граффити и орущими от боли фразами: «Давай, расскажи Богу о своих планах».

Шрам нестерпимо зудит под шарфом. Шрам, который все равно помешал бы интрижке...

Все, чего я сейчас желаю — намазать его кремом, принять душ и, обмотав полотенцем волосы, залезть под мягкий плед. Позвонить маме и удостовериться, что она в порядке. Почитать пару глав новой книги и до утра забыться сном...

— Останови! — выкрикиваю я, и красноволосый, испуганно оглянувшись, давит на тормоз. — Мне нужно домой. Кажется, я не выключила утюг!

— Гребаный ПТСР — удрученно вздыхает Кнопка, и в осоловелых глазах придурка Владика вдруг возникает пристальный настороженный интерес. — Отсюда на пятом автобусе. Точно доберешься до места?

— Все будет окей, — заверяю подругу и, надавив плечом на дверь, вываливаюсь в прохладную ночь.

Посреди запустения торчит ярко освещенная остановка, под фонарем в ожидании общественного транспорта толпится народ. Ума не приложу, откуда тут эти люди, но тоже встаю под пластиковый козырек и мучительно всматриваюсь в номера на табло.

Бесспорная заслуга Кости лишь в одном — он научил меня легко отказываться от того, что в моменте казалось важным. И сейчас нет причин о чем-то сожалеть.

Этот ангел в грязной футболке... показал мне всего лишь иллюзию свободы, потому что сам ни черта о ней не знает.

Неприкаянный дурачок, не замечающий ничьих чувств.

***

Сначала включается навязчивая тревога, потом — мутный стыд, ломота в мышцах и желание сдохнуть.

Голова раскалывается. Болит все тело, губы потрескались из-за жесточайшего сушняка. От шелковой простыни исходит прохлада, опостылевший запах лаванды провоцирует тошноту.

Разлепляю веки и с трудом фокусируюсь на предметах.

Белый ажурный комод с частоколом пузырьков и флаконов, венский стул, торчащие из шкафа кружева...

— Твою мать...

За окнами пасмурно, но отраженный зеркалом тусклый свет совершенно невыносим.

В дверном проеме появляется Анжела.

— Очнулся, герой? Вставай, кофе готов.

На ней узкая юбка, лифчик, и больше ни черта нет. Когда-нибудь от ненормальности происходящего моя башка взорвется.

— Почему я тут? — хриплю, как старая половица, и Энджи усмехается:

— Я прислала за тобой такси. Ты дома.

— А предпочел бы проснуться в аду.

Она права — формально каждая комната этой просторной квартиры продолжает оставаться моим домом, за что я по гроб жизни должен быть благодарен Анжеле. Но я — существо подлое и не помнящее добра, — при любом удобном случае сваливаю к друзьям или к деду — в грязную коммуналку.

Дед пьет как не в себя и давно уверовал, что является самым настоящим князем. И если бы Энджи не оформила на меня опеку после того, как отец пораскинул мозгами в своем джипе, я бы непременно загремел в приют.

— Завязывай бухать, мой родной... — матушка набрасывает на плечи алую блузку и медленно, со смакованием, до ключиц застегивает мелкие пуговицы.

— Ты тоже, — от души советую я. — Иначе начнешь гонять чертей, как Князь, и больше не сможешь быть лицом своих салонов...

— А ты, кто ты там... танцор гоу-гоу... много понимаешь в этой жизни, да? — сегодня она умиротворена, и привычного потока оскорблений не следует.

— Благодаря тебе я понял все. Спасибо, мамочка.

Хмыкнув, Анжела выпархивает на кухню, и оттуда доносится аромат свежесваренного кофе — единственного, что сейчас способен принять мой убитый организм.

Приподнимаюсь на локтях, взлохмачиваю волосы на макушке, матерюсь... И падаю обратно.

Повторная попытка борьбы с гравитацией оказывается более успешной — принимаю вертикальное положение, натягиваю заботливо оставленную Анжелой футболку и, шатаясь, подхожу к зеркалу.

Там обретается иссиня-бледный, смахивающий на зомби чувак: растрепанные патлы, больше похожие на гнездо, дурные глаза оттенка воды из придорожной лужи и такого же цвета круги под ними — наркоманские, хотя я упарывался лишь раз в жизни и тогда едва не склеил ласты.

Вчерашний вечер маячит на задворках подсознания размытым пятном, но почитать сообщения от ребят и освежить память не получается — экран телефона напополам рассечен глубокой трещиной, сенсор не реагирует на прикосновения.

Эпичное падение — единственное, что я помню четко. На ребрах темнеет нехилый синяк.

Тащусь к себе и достаю из тумбочки коробку с айфоном — подарком Энджи к Новому году. Пароли от мобильного банка и нашего паблика надежно сохранены у меня на подкорке, но в чаты войти не удается даже после десятой введенной комбинации знаков и цифр.

Энджи незаметно подкрадывается со спины, обхватывает меня за пояс, запускает холодные ладони под футболку и плавно, но настойчиво поглаживает.

Разворачиваюсь к ней и, превозмогая острейшее омерзение, цежу сквозь зубы:

— Я бы все отдал, чтобы тебя посадили.

Она безмятежно улыбается и воркует:

— Уймись, Владик. Иначе посадят тебя.

Я не в состоянии оценить ее юмор и не выкупаю прикола, и она прищуривает зеленые, подведенные идеальными стрелками глаза:

— Соболев вызывает. Да. Прямо в воскресенье. Что же ты опять натворил, паршивый шакал?

***

Безучастно пялюсь на серые пейзажи, проплывающие за лобовым стеклом, на каждом ухабе страдаю от боли и утопаю в сотнях вопросов без ответов. Воспоминания о вчерашнем вечере обрываются на пронзительно-синем взгляде какой-то неземной посторонней девчонки. Сразу после стакана водки, которым я залил глубинное чувство вины перед ней.

— Приехали, — объявляет Энджи и, вытащив из бардачка косметичку, старательно малюет помадой опухшие губы. Вытряхиваюсь из машины и послушно жду ее под мелким дождем.

В районном ОВД я давно уже свой.

На учет меня поставили в двенадцать, еще при живом отце, когда я по-тупому попался на шоплифтинге. Папа тогда орал, как ненормальный и клялся, что собственноручно засунет мне этот копеечный шоколадный батончик в известное место.

Ну а в последний раз я серьезно накосячил в конце десятого класса. По весне в клубе выдалась особенно жаркая пора, и ко мне прибилась девчонка по имени Ульяна — скромная и тихая, заторможенная, будто больная. Мне скучно по жизни — наверное, голубая кровь дает о себе знать. Забив на предостережения Кнопки, я таскался с этой несчастной за ручку и даже пару раз целовал. Через неделю она призналась, что запала, а я честно ответил, что для любви не создан.

Кто же знал, что она наглотается таблеток и отойдет в лучший из миров.

Все закончилось относительно благополучно, потому что начальник нашего РОВД когда-то был матушкиным одноклассником. А ребята подтвердили, что Ульяна была странной, и я ничего плохого не делал.

Шаркая подошвами грязных вэнсов, волоку себя через сумрачный коридор, постучав, вваливаюсь в тесный прокуренный кабинет, и полковник Соболев, лысеющий мужик под сорокет, здоровается со мной за руку.

Приземляюсь на продавленный дерматиновый стул, Анжела, теребя ремешок сумки, просачивается следом, садится на край дежурной кушетки и лепечет:

— Привет, Сергей.

— Привет, Анжел, — он переводит на меня красные глаза и перестает быть лояльным: — Ну, Болховский, на этот раз ты точно залетел.

Я откидываюсь на скрипящую хлипкую спинку и вздыхаю:

— Вот черт. От кого?

Шутка не заходит.

— Статья сто десятая, до шести лет, — пристально смотрит на меня Соболев, Анжела ахает, а я дебильно лыблюсь, хотя тело свело судорогой:

— Я не в курсе чего-то? С вечера все были невредимы и не собирались накладывать на себя руки, а ночь я провел вот с этой прекрасной дамой.

Анжела кашляет и спешит вывернуться из неудобной ситуации:

— Сереж, это он так шутит. Но он и вправду всю ночь дома был. Могу принести записи с камер в подъезде и дать номер таксиста, тот тоже подтвердит.

— Да что случилось-то? — я уже не чую под собой пола и буквально ору. В висках стучит, а череп вот-вот треснет.

— Дина Морякова найдена мертвой. Выскочила прямо под колеса машины...

На мгновение за окном выключается день.

— Ч-чего?... К-кнопка?.. — я становлюсь долбаным заикой и мысленно продираюсь обратно во вчерашний вечер, но обнаруживаю там только завесу из алкогольных паров и сигаретного дыма.

...Кажется, она просила меня кому-то помочь. Кажется, я наорал, потому что был зол...

— Я ни черта не знаю. Мы дружили. Она ни на что не жаловалась. Я никогда ее не обижал!

Анжела тараторит что-то про решение вопроса, кладет на стол толстый бумажный конверт, и полковник быстро накрывает его папкой:

— Ладно, Анжел, можешь быть свободна. Ты, Болховский, тоже. Посмотрим, что да как, но ничего не могу обещать.

***

Кнопка, ответь мне, наивная дурочка, разве можно любить и быть искренним, когда тебя каждую секунду, каждый день никчемной жизни ржавчиной разъедает вина? Ее пятна ширятся, вгрызаются в душу и уже сожрали все светлое, что изначально там, кажется, все же было...

Тихая забитая Ульяна — не единственная, перед кем я смертельно виноват.

Родная мать умерла в муках, произведя на свет меня. И я бы с радостью поменялся с ней участью, если бы мог выбирать, но такая опция не предусмотрена программой.

Папа запомнился мне резким, хватким, немногословным. Мог отвесить хорошего леща, но старался обходиться мудрыми наставлениями. Много работал, с утра до ночи пропадал в своем офисе, но деньги вкладывал обратно в бизнес, и в роскоши мы не купались. Из транспорта у нас имелся черный японский внедорожник, а из недвиги — вот эта пятикомнатная квартира в элитном жилом комплексе и недостроенный коттедж, стены которого за три года успели покрыться плесенью. Я знаю: отец переживал из-за того, что Князь спивается, а я расту в обществе приходящих нянь, не способных заменить маму.

Он двенадцать лет держал траур, хотя женщин, желающих его окрутить, было предостаточно, но в один ужасный день привел в нашу берлогу Энджи и сказал, что это его девушка.

Стройная, зеленоглазая, улыбчивая, она сразила меня наповал. Отец говорил друзьям, что она из очень бедной семьи, поэтому знает цену деньгам и умеет рачительно ими распоряжаться. Что она честная и искренняя. И что с ней он уверенно смотрит в будущее.

При любом удобном случае Энджи заключала меня в объятия, тискала, трепала по волосам, восторженно разглядывала. Я млел от ее присутствия, ждал встречи, тянулся, как к солнцу. Еще бы: первая девчонка, которая любила меня и безнаказанно лапала... Если всмотреться в глубины моей тьмы, не зажмуриться, не отшатнуться и не обделаться от ужаса, станет заметна одна неприглядная деталь: возможно, я не был так уж сильно против, когда Анжела впервые меня... утешила.

Так что я виноват и перед отцом, точнее, перед его памятью. И мимо его запертого кабинета пролетаю пулей.

Иногда отец является мне в снах и напутствует — грозным голосом несет откровенную белиберду, но, проснувшись, я исполняю все, о чем он меня попросил: купил у строго определенной бабушки на рынке банку соленых огурцов и отдал друзьям Князя — местным алкашам, гонялся по пустырю за трехногой собакой, чтобы почесать ее за ухом, подарил Анжеле клей для вставной челюсти, и она устроила сцену. Кнопка справедливо прозвала меня поехавшим, но я верю, что так очищаюсь от скверны, а отец злится чуть меньше.

...Я настолько ошарашен известием о Кнопке, что, спотыкаясь, покорно плетусь за Анжелой к машине, сползаю в лифте на корточки и даже не помышляю смыться к Князю.

Если к вечеру Энджи решит надраться, меня ничто от нее не спасет, но подспудно я сам хочу вываляться в грязи.

Я не знаю, как осознать, как подступиться к шокирующему факту, что Кнопка завтра не раскроет с ноги хлипкую дверь клуба и не обрушит на меня очередную порцию едкого сарказма. Или не пройдется по моим внешке, стилю и моральному облику. Или не поделится яблоком...

Энджи отводит меня на кухню, кладет на стол таблетку, наполняет водой высокий стакан и встает слишком близко. Холодные ладони опускаются на мои онемевшие щеки, лишая возможности отвернуться.

— Та девочка ведь очень многое для тебя значила, Влад?

Ее взгляд транслирует до оскомины знакомые эмоции: понимание, скорбь, презрение, животный страх. Ее слабость действует как удушающий прием.

Я молчу. На этот вопрос нельзя отвечать «да». И страх в расширенных зрачках Энджи сменяется торжеством.

— Ладно. Я в спортзал, потом заскочу в салон по делам. Ты хреново выглядишь, поспи.

— Окей.

Машинально выполняю поставленную задачу: добираюсь до своей комнаты, заваливаюсь на кровать, но сна нет и в помине. Над головой плавно качается серый потолок с рядами погасших светильников, за окном сгущаются черные тучи.

На миг веки слипаются, и я вдруг отчетливо вижу Кнопку. Она во вчерашней мешковатой толстовке, рыжие волосы выбились из плена резинки и дыбом стоят на макушке. Пальцы с облупленными черным лаком крепко вцепились в рукав моей грязной «счастливой» футболки.

— Ты бы хоть, я не знаю... ресницы подкрасила... Ты же девочка, Дин... — не могу удержаться от шпильки, но она пропускает ее мимо ушей.

— Не заговаривай зубы, аристократ. Ты вкуриваешь? Одному человеку очень нужна помощь!

— Ну так помоги. — Оклеенные постерами стены ВИП-зала причудливо извиваются, я накирялся и не настроен на разговоры, но Кнопка злобно прищуривается и преграждает путь.

— Я и помогаю! Но хочу, чтобы это сделал именно ты.

— Знать бы еще, за что мне такая честь?

— Ты хоть и дебил, но общительный. Помоги ей освоиться...

Я в голос ржу и едва не давлюсь теплым пивом.

— Кнопка, твоя метаирония — это отдельный вид искусства! Я себе-то помочь не могу!

— Идиот, я бросаю тебе спасательный круг! Может, так до тебя наконец дойдет, что ты не один такой и пора выбираться?

— А если я скажу, что не хочу? — язык заплетается, стесанные о землю ребра нехило болят. О навязчивости Кнопки тоже можно слагать легенды, и я потихоньку завожусь.

— Тогда я отвечу, что ты не умнее аквариумной рыбки! — Кнопка уже в ярости, и обрушивает на меня ее безудержный поток: — Ты страдаешь и даже не рыпаешься. Ты тонешь в своем дерьме. Ты... ты меня бесишь!!!

На закидоны Кнопки я обычно реагирую сдержанно, и в целом ценю ее прямоту. Но эти слова пробиваются через заржавевшую броню равнодушия и задевают. Сильно. Еще и Энджи напилась, и неотвратимость встречи с ней бьет по нервам...

И я рычу сквозь сведенные челюсти:

— Ты достала своими шефскими проектами, Кнопка. Займись чем-нибудь другим, и больше не лезь ко мне! Ты понятия не имеешь о дерьме, в котором я тону. Ты даже близко меня не знаешь!

Ее пылающие праведным гневом глаза вдруг гаснут. Это не разочарование, не обида, не злость. Это... признание абсолютного поражения.

— Я отлично изучила тебя и понимаю, что недостаточно хороша. Моей помощи ты никогда не примешь... — Кнопка быстро стирает ладонью слезу, разворачивается и, натыкаясь на столики, выбегает из зала. Оттолкнув возникшего на пути Дэна, нагоняю ее у самого выхода, но она вырывается из моих ослабевших клешней и провозглашает:

— Пошел ты. Вот что я скажу тебе, Владик. Гори в аду!

В помещение врывается сырой ночной ветер, за спиной Кнопки хлопает стеклянная дверь, повисает тишина. Тряхнув головой, плетусь к барной стойке, опрокидываю последний шот и подмигиваю офигевшим ребятам. К крыльцу медленно подползает такси.

«...Ты проклятый. Последний, с кем нужно связываться. Тебя нельзя любить. Из-за тебя оборвалось столько жизней...»

Перспектива, обрисованная Соболевым, вдруг становится суровой реальностью. Меня посадят... И пофиг. Чем не вариант избавления... от такого урода, как я.

В груди воцаряется сказочная беззаботность — работает таблетка Энджи, но скоро ее действие заканчивается, и я пропускаю удар под дых.

Кнопка умерла... Ее больше нет.

Вскакиваю, как ошпаренный, меняю брэндовую футболку на «счастливую» отцовскую, мысленно отдаю Энджи должное — за то, что постирала мои шмотки, — и, побросав в рюкзак айфон и ключи, сваливаю из ее мрачного логова.

***

Городские задворки окутаны изморосью и ранними сумерками, но вокруг «Черного квадрата» уже собрался народ. Угрюмые парни и девчонки молча топчутся у ступеней клуба, и от глухой тишины, накрывшей улицу, у меня подгибаются колени.

Ребята кивают мне, но тут же отводят глаза. Охранник Толя делает вид, что очень занят настройкой монитора, и не спешит выдавать бумажный браслет. Перепрыгиваю через стальной поручень, натыкаюсь на парня в черной бейсболке, — бледного, заторможенного, словно одеревеневшего, и с трудом узнаю в нем Дэна.

— Привет! — под его пустым взглядом я рефлекторно отступаю на шаг. Он игнорит протянутую для пожатия руку.

— А, Влад... Тебе здесь больше не рады.

— Слушай, мне жаль, — рот изрыгает несусветную тупость: все оттого, что мозг в отключке и не задействован в мыслительном процессе. — Как это случилось? Что произошло?

— Переживаешь за свой зад? — понимающе кивает Дэн, но восковая маска на его лице не меняет выражения. — Расслабься, это был несчастный случай. Но это ты довел ее до истерики, и она побежала на красный. Ты постоянно пользовался ее добротой и кидал, в упор не замечая очевидного... Я спускал тебе это, пока она была жива, думал, что Динка сильная и сама со всем справится. А она не справлялась... Отвали, Влад. Я заступлюсь за нее. Хотя бы сейчас...

Дэн сокрушен, он скорбит и едва вывозит, а я давно забыл, что такое сочувствие.

Кнопка всегда была рядом, но я упивался только своей болью. Мне было на всех наплевать... Я даже не могу вспомнить цвет ее глаз.

Мне нечем дышать, сердце не бьется, но я расправляю плечи и снова встаю напротив Дэна:

— Я уйду. И больше сюда не сунусь. Только... Напоследок врежь мне по щам.

Дэн отмирает, трясет запястьем и резко заряжает мне кулаком по зубам. В нос ударяет запах ржавчины, что-то хрустит, но в мозгах проясняется.

— Спасибо, брат, — я сплевываю на пол кровь и, спрятав руки в карманы джинсов, выхожу через освободившуюся от преграды рамку металлоискателя.

Ветер яростно треплет кусты, растущие вдоль исписанного мною бетонного забора, взгляд цепляется за черные строчки стихотворения, и я тихонько продолжаю их вслух:

«...В сонме ангелов — Ленора,

та, чье имя навсегда

В этом мире стерлось —

без следа...»

Все, чем я по-настоящему жил в последние три года, было накрепко связано с Дэном и Кнопкой. Я был малолеткой, но Дэн общался со мной на равных. А у Кнопки для меня всегда были припасены носовые платки, мотивирующие щелбаны и мятные конфетки...

Из разбитой губы течет что-то теплое, но я заслуживаю гораздо больших страданий.

Достаю телефон, на ходу фотографирую окровавленный фэйс, кидаю на стену нашего паблика и пишу в заголовке:

«А вот и возмездие. Прощайте, ребята».

Спустя секунду прилетает первый комментарий:

«Она умерла из-за тебя»

— Справедливо, — я усмехаюсь. — Приглашаю вас плюнуть на мою могилу. Если, конечно, Энджи удосужится меня похоронить.

Словно оплакивая самую добрую девчонку на свете, тучи разверзаются потоком холодного дождя.

Грязь пузырится и шипит под убитыми вэнсами, точно такая же по самую глотку скопилась в моей душе... Ломлюсь вперед, ни черта не видя и не разбирая дороги.

Сцену в парке уже демонтировали и увезли, остался только помост для музыкантов, играющих живую музыку по вечерам, и голый асфальт танцплощадки.

Дождь стучит по темени, плюет в глаза, хлещет по щекам.

Снимаю с плеча рюкзак, бросаю его в лужу и, хлопнув в ладоши, на счет три подлетаю к мутным белым небесам. Электрик буги, нижний брэйк, хаус, стрит-джаз... движения переплетаются и наполняют мышцы чистой энергией, за спиной вырастают крылья, монотонный нойз ливня вдруг обретает мелодию и ритм.

Я зажигаю в последний раз — закрываю глаза, и Кнопка поднимает вверх большой палец. Посылает мне воздушный поцелуй, аплодирует и звонко смеется.

***

В тюлевой занавеске запутался ветер, орхидея, недавно переселившаяся из цветочного магазина на мой подоконник, выпустила еще один бутон.

Сладко потягиваюсь и откидываюсь на подушку, старый диван жалобно скрипит.

В разговоре с мамой я изрядно преувеличила удобства съемной квартиры, но, убегая из дома, была готова ночевать даже на полу в подъезде, так что моя благодарность Кнопке не знает границ.

Раннее пасмурное утро заглядывает в окно. В столице еще глубокая ночь.

Я теперь даже в новый день вхожу раньше, чем Костя...

Отбрасываю плед, шлепаю босиком на кухню, нажимаю на кнопку электрического чайника, засыпаю в пиалу ложку молотого имбиря и осматриваюсь. Пара шкафчиков, плита, холодильник, стол, табурет. Даже не верится, что все это несколько месяцев будет в моем полном распоряжении!

Не хочу думать на перспективу. Отдыхаю душой. Зализываю раны — те, что еще свежи и могут поддаться лечению.

Голова еле слышно побаливает, мучает жажда, пальцы слегка дрожат — кажется, это и есть пресловутое похмелье.

В красках припоминаю прошлый вечер и, прикрыв рот ладонью, хихикаю — я еще не умею радоваться в полную силу и иногда даже не знаю, какая из мыслей или эмоций принадлежит мне самой, а какая — навязана Костей, но вчерашний праздник непослушания точно стал самым ярким моментом в моей жизни.

Отчего-то перед глазами возникает пьяный неприкаянный парень и его улыбка, обращенная сразу всем и никому. Меня покорило то, что он делал на сцене — его раскрепощенность, дьявольская увлеченность танцем и потрясающее владение телом. Его исступленное стремление к свободе и умение управлять толпой.

Я-то на подобное не способна...

Костя высмеивал мои хобби: раз ни черта не умеешь, лучше не браться. Впрочем, сам он в свободное от учебы время только критиковал, бесился и смаковал чужие провалы.

...Я говорил тебе, что не ем грибы. Говорил же? Да? А что тогда у меня в тарелке? Я тебе сейчас эту салатницу на башку надену, дура тупая!..

Раздается щелчок, и я вздрагиваю. Пару секунд смотрю на чайник, но не вижу его — сноп фарфоровых осколков исчезает в тумане, сердце бьется в глотке.

— Сам такой, — проморгавшись, бубню под нос, заливаю имбирь кипятком и возвращаюсь в уютный кокон из пледа.

Набираю номер Кнопки, но автоинформатор грустно сообщает, что она не в сети.

Ну конечно же: спит после ночной тусовки и видит десятый сон. Это мои биологические часы сошли с ума из-за стресса и переезда.

На удивление, верный ноутбук, преодолевший вместе со мной тысячи километров, все еще держит заряд батареи.

Я предусмотрительно снесла все профили, сменила адреса почтовых ящиков, удалила любые упоминания о себе, до которых смогла дотянуться. Теперь у меня пустой аккаунт, озаглавленный чужим именем, и единственный диалог — с Кнопкой.

Раскрываю страницу и пишу ей: «Я навела порядок и немного освоилась. Го после шоппинга в гости». Пару минут ожидаю ответа, но она не появляется онлайн.

Ради интереса просматриваю ее интересы — книги, комиксы, анимэ, молодежные сериалы.

Самое верхнее сообщество из списка посвящено Дэну, их клубу и фестивалю, в нем анонсы мероприятий, релизы новых треков, обсуждения и множество фотографий: выступления, поездки в другие города, катание на продуктовых тележках, скейты, велосипеды, граффити, посиделки с гитарами у костра. Почти в каждом кадре есть этот парень, Влад...

И от него очень трудно оторвать взгляд.

Костя утверждает, что красивых людей в реальности не существует — это природа сыграла с человечеством злую шутку. Достаточно обладать набором определенных черт, которые считываются подсознанием как «беззащитные», «детские», «милые», и дело в шляпе — готов красавчик. А человек при этом может быть полным дебилом или отъявленным негодяем... Возможно, в случае с Владом эта теория действительно работает. Но, как бы там ни было, при рождении он точно сорвал джекпот.

А вот одутловатый, склонный к полноте Костя красавцем никогда не был и ничего не собирался менять — тренажерный зал называл тусовкой стероидных импотентов, а барбершоп — сборищем напомаженных женоподобных мальчиков. Он предпочитал классические шмотки и одну и ту же короткую стрижку, и иногда мне было неприятно на него смотреть.

Я корила себя за это и ощущала ответственность — если бросить такого, он никогда не найдет себе пару... Девочки не станут вешаться на него гроздьями, как вешаются на сияющего друга Кнопки.

Ответственность уступила место инстинкту самосохранения, когда я впервые задохнулась от удара кулаком в живот. Но, если бы форум, помощь Кнопки и ее призыв больше не терпеть, я бы терпела.

В обед звонит мама, и ее тон заставляет напрячься:

— Эрика, я сбросила тебе пару тысяч. Прошел перевод?

— Да, спасибо, мам. Но не нужно было... Пока хватает того, что подарила бабушка.

— Даже ей не скажешь, где ты сейчас?

— Скажу. В свое время.

— Костя... Костя весь вечер у нас просидел. Может, прекратишь его мучить? Лена тоже в недоумении. За что ты так обошлась с ее сыном?..

— Пока, мам.

Отключаюсь и отшвыриваю телефон на диван. В груди буйным цветом расцветает вина, дыхание распадается на поверхностные вздохи. Костя так убедителен в своей непогрешимости, что сомневаться в себе начинаю даже я...

Влезаю в черные скинни и серый свитер, беру рюкзак и спускаюсь на улицу: необходимо проветрить мозги. Крокодильи слезы Кости — игра на публику. Он знает, что мама расскажет мне о них. И знает, что я отреагирую.

И я ненавижу себя за то, что не могу перегрызть опостылевший, истрепанный, но все еще крепкий поводок.

Уютная улочка, поросшая старыми кленами, плутает между кирпичными пятиэтажками с голубятнями на крышах. Тут до слез спокойно и уютно, но мне не хватает нависающих над головой высоток и шумного, продуваемого сквозняками метро — символов насилия над сущностью человека.

Попытка связаться с Кнопкой опять ни к чему не приводит, и смутная тревога холодком пробирается за шиворот.

Готовится к началу учебного года? Но мы договорились вместе пройтись по магазинам... Уловила мой слишком пристальный интерес к ее другу?.. Тогда справедливо. У нее действительно есть повод мне не отвечать.

Сверяюсь с навигатором, на ходу запрыгиваю в тронувшуюся маршрутку и еду в торговый центр.

***

Местные магазины почти не отличаются от тех, что мы с мамой посещали по выходным: похожий ассортимент, одинаковые марки, только цены отчего-то ощутимо выше.

Мысленно благодарю бабушку за подаренные на день рождения деньги, приношу в примерочную целую охапку вещей — ярких, крутых, небанальных, — и вечность кручусь перед зеркалом. Мне нравятся все, к тому же за шторкой нет Кости — не нужно будет отбиваться от его авторитетного мнения. Но выбрать приходится только те, что прикрывают уродливый розовый шрам.

Я ем на фудкорте перченые крылышки, с особенным удовольствием вытираю руки о джинсы, допиваю колу и, подхватив бумажные пакеты, бегу к выходу и ныряю в теплое нутро маршрутки. Снаружи сплошной стеной стоит ливень, мелькают размытые фары авто и огни фонарей.

Стряхнув с волос холодные капли, плюхаюсь на жесткое сиденье возле печки и достаю телефон.

Кнопка по-прежнему не берет трубку, в сети ее тоже нет. Зато со страницы ребят на меня взирают ясные серые глаза Влада, и я словно лечу на качелях над пропастью...

Но, глубоко вдохнув, внезапно осознаю, что он слишком бледный, криво ухмыляется рассеченной губой, а его подбородок испачкан кровью.

Под фото странная подпись: «А вот и возмездие. Прощайте, ребята», и тысячи комментариев:

«Она умерла из-за тебя».

«Позер».

«Конченая мразь».

«Вспомни, как она утирала тебе сопли, а ты постоянно ее динамил».

«А про Ульяну ты еще не забыл?»

С закрепленного поста улыбается Дина, перечеркнутая черной траурной ленточкой.

«Наша любимая сестра и подруга Дина трагически погибла. ДТП. Прощание состоится 2 сентября в кругу родных и самых близких друзей».

Вечная память, Кнопка. Ты навсегда в наших сердцах».

Я чувствую приближение липкого, одуряющего бессилия, перед глазами взвивается рой мелких мушек. Глупо и долго-долго пялюсь на нее, всхлипываю, отворачиваюсь к окну и беззвучно и горько рыдаю.

Мы не успели стать лучшими подругами — я стрессовала, нервничала, боялась не успеть скрыть следы нашего общения... и толком ничего не узнала о ней.

Она была одинокой. Гордилась братом. Безответно любила...

А еще она спасла мою жизнь.

***

«...После тебя закончится моя жизнь...»

Спутанное сознание внезапно возвращает мне зрение, а с ним — сколотую кафельную плитку в грязных мыльных потеках, черную плесень на потолке и тошнотворно грязную, порыжевшую ванну, ежедневно принимающую двадцать человеческих тел. На ее краю пристроились мои ноги в видавших виды вэнсах и клетчатых штанах.

Я лежу в остывающей воде, и толстовка пузырем плавает в ржавой мути.

«...Надо бы сказать деду, что кровь у нас ни хрена не голубая...»

В дверь кто-то осторожно скребется, соседка из девятой комнаты конфузливо интересуется:

— Все еще занято? Там кто?

— Владик там засел, теть Валь. Давно уже. Воду льет, а Князь три месяца за коммуналку не платит.

Раздается настойчивый стук.

— Владюша!

«...Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.

«Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,

Там, за ставнями, забилось у окошка моего,

Это — ветер, — усмирю я трепет сердца моего,

— Ветер — больше ничего...»

— Владюша! Открывай!

«...А вот хрен вам…»

— Владюша!

«...Какой я вам «владюша»…»

— Юль, отца зови. Живо!

Топот Юльки и причитания тети Вали прерывает густой бас:

— Влад! Открывай, придурок мелкий!

Сосед сегодня не на дежурстве. Мне «везет», впрочем, как всегда.

— Раз, два, три!

Дверь с чудовищным грохотом слетает с хлипких петель и осыпает пол вековой трухой.

— Владюша, ты что же это, а?!! — воет соседка. — Кто-нибудь, позвоните его матери!

«...Не надо матери... »

— Расступитесь! Юлька, тащи жгуты! — командует сосед.

К счастью, я снова отключаюсь.

***

— Очнулся, идиот? — из света в конце тоннеля материализуется круглое румяное лицо Юльки. Судя по знакомым выцветшим обоям и годами не мытой хрустальной люстре, торчащей из середины потолка, я заново родился в комнате соседей из седьмой.

— Какого хрена, Юлия? Затащила-таки меня в свою кровать? — хриплю я и не узнаю голос. Юлька злобно прищуривается:

— Ага, мечтай! Если бы не папа, над тобой бы сейчас уже ржал судмедэксперт.

Приподнимаюсь на локтях, и чудовищный «вертолет» заваливает меня обратно на подушку. Я морщусь:

— И почему он бы ржал?

— Потому что не нашел бы в твоей тупой башке мозгов!

Превозмогая дикую боль в запястье, накрываю рукой глаза.

— Ох, Юля. Отчего-то очень многие с тобой солидарны.

— Это факт. Просто смирись, Влад. И давай сюда свою граблю, — она осторожно разматывает бинт, щедро льет на раны перекись водорода и, словно заклинание, приговаривает: — Красота. Ну красота, правда же? Мы швы наложили. Хорошо, что сухожилия целы, а то как бы ты свой брэйк танцевал?

В душе черными крыльями хлопает ворон, но слабость выталкивает меня из пучины скорби обратно в невыносимо солнечное утро.

Только такой придурок, как я, мог надумать вскрываться, когда сосед, работающий врачом на скорой, и его дочь – медсестра хирургического отделения, были дома.

Если бы вчера моя башка варила так, как нужно, я бы сначала проверил их комнату. И сейчас, глядишь, сидел бы рядом с Кнопкой на облаке...

Впрочем, я себе льщу. На том свете меня тоже ждет котел с кипящим дерьмом.

Юлька прячет чистую марлевую повязку под эластичным бинтом, закрепляет его края пластырем и удовлетворенно кивает:

— Все, как новенький. Дуй к себе, Анжела звонила — с минуты на минуту прискачет. Да, надень кофту с длинным рукавом, вчера мы ничего ей не сказали!

***

Выбираюсь из-под Юлькиного одеяла и едва не падаю на пол. Стены кружатся, как адская карусель. Меня мутит.

Юлька ржет вслед:

— Штаны твои на стуле, кисейная барышня!

По пути хватаю постиранный и высушенный прикид, натягиваю штаны и замызганную отцовскую толстовку с надписью Nirvana и вываливаюсь в общий коридор, провонявший сыростью и жареной картошкой.

Я ловлю полноценный приход с потемнением в глазах, яростным свистом в ушах и яркими звездочками на периферии зрения. Умываюсь на кухне ледяной водой, локтем толкаю фанерную дверь, огибаю древний полированный шкаф и, вцепившись в его угол, борюсь с подкатившей дурнотой.

Видимо, плавал вчера я все же долго.

Отдышавшись, одергиваю рукава и матерюсь в голос: в потертом кресле Князя, как на гребаном троне, восседает разъяренная Анжела и вертит в руках мой сдохший айфон.

— Где ты был, шакал? — ее губа, все еще распухшая от недавней инъекции филлеров, жутко дергается. — У этой шаболды ночевал?!

— Не знаю, о ком ты, — без сил опускаюсь на край дивана и жду: оплеухи, истерики или поцелуя с языком... мне пофиг. Все равно ничего не смогу предпринять.

Она подсаживается рядом, проводит кончиком носа по моей шее и вкрадчиво шепчет:

— У вас ведь что-то было, да?

Мотаю больной головой, и в ней катается пудовая гиря.

— Посмотри мне в глаза, — придерживая мой подбородок, воркует Энджи, сканирует меня взглядом и ухмыляется. — Вот так... Хорошо...

То, что она углядела в моем гнилом нутре, моментально улучшает ей настроение.

— Знаешь, Влад, я горжусь, что ты вырос таким, — она гладит меня по волосам, запускает в них пальцы и резко дергает.

— Каким? — зашипев от боли, на всякий случай уточняю я.

— Разборчивым. Холодным. Равнодушным. Разумным...

— Да уродом я вырос, Энджи! — не выдержав, перебиваю ее тошнотворный бред и рывком высвобождаю свои патлы. — Хватит ломать комедию, зачем пришла?

— Чтобы подвезти тебя до университета. Как чувствовала, что ты туда не собираешься, ленивая мразь.

Она встает, снимает с дверки шкафа полиэтиленовый чехол, разворачивает его и бросает на меня черный пиджак, отутюженную белую сорочку и темно-вишневый галстук.

— Ох, как здорово, Анжел! Вот на нем и вздернусь.

— Ты сейчас же отдуплишься, приведешь себя в порядок и спустишься к машине. У тебя десять минут.

Цокая пятнадцатисантиметровыми шпильками, Энджи эффектно удаляется, и ее обтянутый голубыми джинсами зад, покачиваясь, скрывается за углом. Трезвой она круто разруливает проблемы и вполне может сойти за любящего родителя.

Она и по пьянке всегда отдает отчет своим действиям.

Со всех сторон подступает тишина, в груди что-то ноет, раны наливаются болью. Здесь, в компании недопитой Князем бутылки, ощетинившейся бычками пепельницы и разъедающей внутренности вины я рискую тронуться умом.

Слизываю кровь с треснувшей губы, вздыхаю и скептически осматриваю принесенные Анжелой шмотки.

Вкус у нее отменный. Но не имеет ничего общего с моим.

***

Иногда мне на глаза попадаются новости криминальной хроники о таких же чокнутых извращенках, как Энджи. И под каждым постом озабоченные задроты дружно жалеют преступниц: «Почему на месте пацана не я? Уж я бы ее не сдал».

Я впадаю в ярость и долго не могу успокоиться.

Чувак, ты бы е*анулся, если бы был на моем месте.

Это случилось сразу после похорон отца — вся моя скорбь по нему вылилась в парализующий, леденящий душу ужас. Стучали зубы, дрожали руки, разверзалась земля. Я не мог находиться в своей в комнате, Энджи тоже боялась ночевать одна... и позвала меня к себе.

Я не ощутил ничего, кроме дискомфорта, выкрутил все эмоции и чувства на минимум — где-то там они до сих пор и пребывают. А потом лежал неподвижно, прислушивался к ее ровному дыханию и... плакал. Ни хрена не соображал, но отчетливо понимал, что шагнул в ад.

Это и сейчас не приносит мне ничего, кроме ненависти к себе и желания отмыться. Но, стоит услышать, что ей страшно, страшно становится и мне. И хочется спрятаться от одиночества и своих демонов хотя бы под ее одеялом.

— Мы на месте! — солнечно улыбаясь, Энджи паркуется возле университетского корпуса и заботливо поправляет мой галстук. — Будь хорошим мальчиком. Поменьше рисуйся, пореже открывай поганый рот, и все будет окей...

— Спасибо, ма, — обворожительно подмигиваю ей, прихватив рюкзак, вытряхиваюсь наружу и хлопаю дверцей. К каменным колоннам у входя тянутся бледные студенты в строгих костюмах и пуританских платьишках.

Я здесь лишь для того, чтобы огрести еще больше лютого хейта. И тогда, возможно, бедная Кнопка сможет меня простить...

Ослабляю удавку на шее, высвобождаю сорочку из-под ремня и расстегиваю у горла на две пуговицы.

Закидываю в рот мятную жвачку, прячу руки в карманы клетчатых штанов и, расправив плечи, вваливаюсь в огромный мрачный холл.

***

Я всю ночь не спала и совершенно разбита — веки опухли от слез, тяжко болит голова.

Гибель Дины меня потрясла. Завернувшись в плед, я сидела в темноте и рыдала так, что сводило дыхание, немели руки, а зубы выстукивали дробь.

Но за окном затеплилось новое утро, и скорбь постепенно становилась прозрачнее, невесомее, светлее... Я приняла случившееся, смирилась с тем, что отзывчивой маленькой Кнопки больше нет, и я никогда не узнаю, какой она была на самом деле.

И тут же в душу закрался ужас: я одна, в чужом городе, с кучей шрамов на сердце и с одним, самым уродливым, на теле. Я без проводника. Без поддержки. Без друга, на которого так рассчитывала...

***

В телефоне срабатывает будильник, напоминая, что пора собираться на занятия. Встаю, шаркаю в потемках в ванную и, подставив ладонь под струю прохладной воды, пытаюсь отвлечься и найти мотивацию на предстоящий день.

Он обещает быть сложным.

Необходимость поступления в вуз не казалась мне волнительной и важной, скорее удручала — я неплохо училась, но не могу назвать блестящими свои способности в математике. Однако Костя лет пять бредил мехматом и искренне считал, что я тоже потяну.

« — Какая разница, золотце. Я буду делать задания вместо тебя. Ты же все равно не пойдешь работать — содержать семью должен мужик».

Мама была в восторге от его рассуждений: «Исключительно положительный мальчик. Воспитанный, серьезный, с хорошей родословной. И такие правильные взгляды на жизнь!»

Но меня они до чертиков пугали.

И теперь я словно спрыгнула со взбесившейся карусели — все еще штормит, и кружится голова, но под ногами ощущается твердая опора.

Долго отмокаю в душистой пене, впускаю в квартиру свежий утренний воздух и с азартом верчусь перед зеркалом в прихожей — распускаю волосы и наношу макияж.

В нашу первую и единственную встречу Кнопка сказала, что я симпатичная. А Костя всегда подчеркивал, что я — посредственность и буквально вытянула счастливый билет, когда они с мамой поселились в квартире напротив. Я склонна верить Дине. А Костя пусть испытает свои чары на однокурсниках с мехмата. Если, конечно, там будут девушки...

Настроение взлетает вверх — к беленому потолку, а к губам приклеивается глупая улыбка.

Надеваю короткую кожаную юбку и изумрудную водолазку, обматываю шею черным шелковым шарфом и, пожелав себе ни пуха, покидаю квартиру.

***

Ночью я выплакала всю свою боль, и теперь лечу к остановке, едва касаясь тротуара подошвами балеток. В рюкзаке затаились пара тетрадок, ручка, бумажные пакеты и телефон.

Отчего-то вспоминается тот парень, Влад, его счастливая улыбка на огромном мониторе и наша игра в гляделки в автобусе. Сердце не хочет верить, что он причастен к беде. Да, он привык ко всеобщему вниманию, избалован им и не ценит людской интерес, но не может быть настолько ущербным, чтобы...

Однако в комментариях, что я имела глупость прочитать ночью, упоминалась не только Кнопка.

И я не знаю, зачем продолжаю его оправдывать. Вероятно, мы больше вообще никогда не увидимся.

Выпрыгиваю из маршрутки и, сверившись с часами, спешу к университету — судя по буклету, моя кафедра находится в низеньком четырехэтажном корпусе с монументальными колоннами у входа и сине-зелеными елями во дворике.

Душа улавливает сладкий ветер перемен и настраивается на него, как флюгер.

Я легко нахожу аудиторию, здороваюсь с уже пришедшими парнями и девочками, представляюсь им и занимаю последнюю парту в среднем ряду. Мне нужно быть в центре событий, хотя я все еще опасаюсь быть на виду.

— Слышали, с нами будет учиться Болховский, — ребята треплются на отвлеченные темы, плохо скрывая волнение и робость.

— Тот самый? Из клуба?

— Да, из-за которого погибли девчонки.

— Говорят, он специально склоняет их к этому. Типа развлекается, и все такое. Но ему ничего не будет. Отмажет влиятельная мать.

Тайком разглядываю однокурсников, и мне они уже нравятся. Пытаюсь угадать, с кем из них смогу подружиться, но память забрасывает меня в недавнее прошлое, в школу, в просторный класс. Костя раздраженно перечеркивает карандашом мои вычисления и недоумевает, как можно быть такой тупицей. Пишет в блокноте верное решение и стукает им по моему лбу — в шутку, но больно.

Кроме него, у меня не было друзей. В детстве мне льстило внимание мальчика-отличника, а когда потребность в свободе все же возникла, по шее и груди расползся уродливый шрам.

В аудиторию входит классический красавец — высокий широкоплечий блондин, с улыбкой, как у героя фильма золотой эпохи Голливуда. Следом за ним тенью проскальзывает еще один парень — пониже и постройнее... Бледный, растрепанный, с незатянутым галстуком, свободно болтающимся на шее, в рубашке навыпуск и в пиджаке нараспашку. В таком прикиде уместно тусить на концерте какой-нибудь инди-группы, но нельзя заявляться первого сентября в университет.

И тут я дергаюсь, как от удара током.

Это... Влад.

Чертыхаюсь, кожу правой ладони покалывают иголки. Долю секунды я даже рада его видеть, ведь он — единственный мой знакомый на тысячи километров вокруг, но тут же с прискорбием осознаю: это о нем только что трепались ребята. Все, что написано в комментариях, правда.

Всхлипываю от бессильной ярости и нервно постукиваю ногтями по столешнице. Тошнит от себя — я тоже повелась на его улыбочку. Тошнит от него — однажды он подарил мне прекрасные, светлые эмоции, но так цинично отнял.

— Болховский. Мое почтение! — он отвешивает поклон девчонкам, вразвалочку проходит через аудиторию и плюхается за парту слева от меня. Достает айфон и теряет к происходящему всякий интерес.

Бросаю на него быстрый взгляд — выглядит он плохо. Кто-то изрядно подпортил его чересчур идеальную физиономию.

Пошептавшись с компанией, низенькая брюнетка направляется к нему с явным намерением сесть рядом, но Влад молча перекладывает рюкзак с коленей на соседний стул и что-то увлеченно листает в своем айфоне.

Девушка уязвлена, однако не собирается отступать:

— Влад, да? Может, погуляем сегодня после пар?

— Не могу, малыш. Как раз записался к венерологу, — не отрываясь от экрана, доверительно сообщает он, и лицо девчонки перекашивает гримаса брезгливости.

— Придурок! — она отскакивает и, эффектно развернувшись на каблуках, отваливает восвояси.

Тут и там раздаются смешки, но я в досаде прикусываю губу.

Позер и клоун. Просто пустое место. Как можно по доброй воле связываться с моральными инвалидами типа него?..

***

Занятия пролетают на удивление быстро: декан произносит торжественную речь и сам проводит пару по введению в предмет, а потом объявляет, что, по случаю Дня знаний, мы можем быть свободны.

Поспешно собираю вещи и ухожу — по другому ряду, чтобы, не дай Бог, не соприкоснуться плечами с некоторыми одногруппниками.

В сквере по-летнему тепло и солнечно, толпами гуляют школьники, из невидимых колонок звучит легкая музыка. Аниматор в костюме фиксика отделяется от красочного стенда с воздушными шарами, вручает мне дротик и подмигивает:

— Хотите попробовать?

Внутренний голос предостерегает, что я обязательно промахнусь и опозорюсь перед верзилами-старшеклассниками, тоже желающими попытать счастья. В нем слышатся интонации Кости, и я с азартом соглашаюсь.

Выбиваю четыре шарика из шести, остаюсь без приза, но удовлетворена самим процессом, а верзилы одобрительно поднимают вверх большие пальцы и улыбаются.

Я улыбаюсь в ответ.

***

С высоты второго этажа открывается замечательный, милый сердцу вид — маленький двор с песочницей, скамейками у подъездов и буйными зарослями сирени, укутанными в осенние сумерки. Я сижу у окна, пью чай и оттаиваю — отдыхаю после сложного дня, обретаю спокойствие, строю планы на предстоящие дни.

Но мысли упрямо улетают в Москву — к бабушке, к маме, к... Косте.

И в душе вдруг возникает непреодолимое, острое желание проверить, насколько сильнее я стала.

Открываю ноутбук и, задержав дыхание, кликаю по профилю Кости — с основного фото улыбается скромный парень в джемпере и очках. Я словно впервые его вижу, и сейчас мне очевидны изъяны даже во внешности. Он не страшен. Скорее жалок.

Наверное, когда-нибудь я все же сумею его простить.

На его стене появилось множество наших совместных фото: школьная линейка, выпускной, прошлогодний отдых на даче в Подмосковье, фотосессия в парных свитерах. Последний пост обильно украшен сердечками, а сверху капсом набрана фраза:

«Я не знаю, что сделал не так, мое золотце. И очень страдаю. Но мое сердце всегда с тобой. Где бы ты ни была».

... — Я тебя найду! Не думай, что отсидишься у бабушки. Я тебя из-под земли достану, убогая, так что закрой свой рот!..

Ужас мгновенно воспламеняет тело, грудь сдавливает неприподъемный валун, на глаза падает черная шторка, и я захлопываю ноутбук.

Нашариваю в рюкзаке скомканный бумажный пакет и, уткнувшись в него, медленно и глубоко дышу.

***

Я был бы счастлив снова получить по щам, но в универе столкнулся с шепотом за спиной, показным равнодушием и пристальным настороженным интересом.

Отмороженной девчонке с соседней парты, кажется, вообще стало плохо от моего присутствия — она сидела неподвижно, намертво вцепившись в рюкзак, и я уже был готов окликнуть ее, по-отечески похлопать по плечу и заверить, что живьем есть не собираюсь.

В конце занятий мы случайно встретились взглядами, и меня вдруг повело — сердце скрутила пронзительная, необъяснимая печаль, а в мозгах вспыхнули воспоминания о синем небе, свободе, о том последнем вечере, когда невнятная надежда на лучшее еще теплилась где-то вдалеке...

Я пялился на девчонку, как дурной, но она резко встала, повесила на плечо рюкзак и вышла из аудитории.

Она все верно оценила. Кто я такой, чтобы мечтать?..

***

Однако, если дьявол не стал меня прибирать, значит, у него имеются другие планы.

Выхожу на яркое солнышко и, борясь с одуряющей слабостью, чешу в историческую часть города, туда, где от разрушительного влияния ветров и времени из стен старых особняков выпадают замшелые кирпичи. Мне не дает покоя Юлькин возмущенный вопль, что Князь задолжал оплату за ЖКУ, и соседи-крохоборы, вероятно, не разрешают ему пользоваться благами цивилизации.

Когда-то Князь благородно отказался от немалой доли отцовского наследства, справедливо заметив:

— Я при жизни-то от него денег не принимал. На кой они мне? Все равно пропью... — и продолжил существовать так, как привык: бухать, читать книги, задаваться философскими вопросами и ничего для себя не просить.

Пока я кувыркался с Анжелой и жил припеваючи, мой родной дед накопил долги, но не признается, что нуждается, и стойко сносит нападки злопыхателей.

Это и есть достоинство... А вовсе не то, от чего так тащится Энджи.

Я заруливаю в убитый, обшарпанный офис управляющей компании, забираю долговую квитанцию и плачу по счетам. В магазине на углу нагружаю продуктами два вместительных пакета, покупаю в киоске толстенный сканворд и иду к деду.

Пусть Князь пропащий, полностью опустившийся тип, но я тянусь к нему. Он — отец моего отца, единственная в мире родная душа. У нас даже проскакивают одинаковые замашки.

Дверь в комнату не заперта, на столе представлен все тот же «джентльменский набор»: пустая бутылка, кусочки оплывшего сыра в тарелке, до фильтра выкуренные бычки в мутном хрустале пепельницы. Князь отсутствует больше суток.

Раскрываю настежь трухлявые рамы, развернув мусорный мешок, сгребаю в него все отходы и выношу к контейнерам. Вернувшись, снимаю с себя ненавистные шмотки, переодеваюсь в старую толстовку и, прихватив с полки первую попавшуюся книгу с золотым тиснением на корешке, заваливаюсь на диван.

У Князя много коллекционных изданий, и в детстве я мечтал перечитать их все. Самое время наверстать упущенное, но мысли упрямо разбредаются, душа горит от боли, и я не могу сфокусироваться на строчках.

После полудня обо мне вспоминает Энджи — судя по звенящему голосу, пребывающая в отличном расположении духа.

— Владик, я в гипермаркете. Хочу забабахать что-нибудь этакое на ужин. Отпразднуем твой первый учебный день. Что скажешь?

Роняю книгу и еле слышно матерюсь. Самое дьявольское в Анжеле не то, что она со мной спит, а то, как она оперативно переключается в режим заботливой мамочки и правдоподобно его отыгрывает.

— Я не приду, — отрезаю я. — Хочу побыть у Князя.

— Опять? Почему? — теперь ее голос звучит бесцветно и тихо, и такой расклад не сулит ничего хорошего.

— Потому что я скорблю, Энджи. От меня сегодня все равно не будет толку.

Я с ней максимально честен. Этой ведьме бесполезно врать.

— Отлично. Но завтра же ты вернешься, — она вот-вот перейдет к угрозам или прямому шантажу, и я поддаюсь:

— Железно. Вернусь.

— Представляешь, я тебе верю, убогий, — хрипит Энджи и, хохотнув, прочищает горло. — Ты не посмеешь меня предать.

***

Ближе к вечеру, охая и кряхтя, наконец является дед — с грохотом налетает на стул, извиняется перед ним, изящно подхватывает заварочный чайник и, причмокивая, пьет прямо из носика.

Зеваю, взъерошиваю спутанные патлы и вылезаю из-за шкафа:

— Где изволили пропадать, ваше сиятельство?

— А, Владик, здорово! Да так, у Ерохина Женьки юбилей отмечали... — он достает из кармана ветровки бутылку и, поигрывая ею, загадочно подмигивает: — Будешь?

Я не отказываюсь. Сажусь за круглый, покрытый замызганной плюшевой скатертью стол и наблюдаю, как Князь с торжественным блеском в глазах наполняет стаканы.

Он водружает тощий зад на свой потертый трон, опрокидывает стопку за стопкой и быстро косеет: язык развязывается, на опухших веках выступают слезы. Глядя на меня, он становится сентиментальным и в миллионный раз заводит шарманку о том, каким хорошим был мой отец: отлично учился, не боялся рисковать и всего в жизни добился сам.

— А ты... — дед вытирает покрасневшие глаза. — Душа разрывается из-за тебя, Владик...

Задумчиво верчу стакан в руке. Разговор начинает напрягать — я заранее знаю, куда он вырулит.

— Помню я прекрасно, как он за нее переживал, — все нудит и нудит Князь. — И наказывал: в случае чего, ты должен о ней позаботиться. Только вот... Владик, разве же он просил его заменять?..

Я взрываюсь:

— Пошел ты!

Резко заливаю пойло в рот, грохаю стеклянным донышком по столу и шумно выдыхаю. Дед съеживается, и я моментально расслабляю сжатый кулак.

Я виноват перед отцом. У каждого своя карма. Этого не объяснить просто так...

— Полно, не злись, — примирительно улыбается Князь и приглаживает седую шевелюру. — Лучше расскажи-ка про учебу!

Я благодарен за возможность отвлечься от стыда и скорби и сменить тему — перечисляю профильные предметы и жалуюсь, что не потяну, но скоро выясняется, что его интересуют девки. Неужели я буду настолько же озабоченным в шестьдесят пять?

— Вынужден тебя разочаровать. Ни одной не помню. Не присматривался, — пожимаю плечами, а Князь расстроенно качает головой.

На самом деле я лукавлю: взгляд девчонки с соседней парты занозой впился в сердце. Худая, высоченная, бледная, с тонкими чертами и ярко-синими глазами... Ее холод замораживает кровь и не дает опьянеть даже с третьего стакана.

— Хватит на сегодня! — Отнимаю у Князя недопитую бутылку, под крики негодования собираю тарелки, плетусь на кухню и споласкиваю их под ржавой водой.

В темном коридоре нарываюсь на Юльку.

— О, страдалец наш. Дуй за мной.

Она подталкивает меня к своей комнате и вынимает из аптечки свежий бинт. Присаживаюсь на край кровати, закатываю рукав и наблюдаю за манипуляциями Юльки — она перевязывает мне раны, краснеет и часто дышит, светлые, еле заметные волоски на руках стоят дыбом. Девчонки всегда так на меня реагируют. Наверное, моя кожа источает неизвестный науке, дурманящий яд.

***

Проигнорировав утренний будильник, поворачиваюсь на другой бок и нахлобучиваю на голову одеяло, но яркие, навязчивые сны лишь усугубляют разбитость. От «княжеского» пойла ломит в висках, лицо опаляет духотой, и я разлепляю глаза. Обе стрелки настенных часов указывают в небо.

Грудь наполняет тяжелая свинцовая муть — в эти минуты вся моя прошлая тусовка находится на кладбище. Кнопку предают земле. Мне нельзя там показываться, и нет возможности сказать ей — только ей, — как же сильно, невыносимо и искренне мне жаль... Откидываюсь на каменную подушку и, глядя в серый потолок, реву как девчонка.

— Прости, Кнопка. Прости, что не ценил и не осознавал. И ничего уже не исправить... Как же все тупо...

— Ты чего, Владик? — за шкаф заглядывает встревоженный Князь и, хрустя суставами, садится на мой продавленный диван.

— Вилы, дед. Умер друг. — Я вцепляюсь в растянутый рукав дедовой тельняшки, и меня прорывает. — Как мне вывезти?! Зачем жить дальше?!!

— Просто делай, что должен, — вздыхает он и проводит жесткой рукой по моей голове. — То, что подсказывает сердце. Ты очень хороший, добрый мальчишка. Постепенно и ты выйдешь на правильный путь. Я верю: тебя найдет свет.

***

Мы до вечера разгадываем его любимые сканворды и смотрим какую-то лабуду по телику. Жую лапшу из бич-пакета, запиваю водой из-под крана, свыкаюсь с потерей и кайфую от окружающей нищеты, но проклятый айфон просыпается и немилосердно напоминает, что я — всего лишь приспособленец, конформист и мажор.

— Алло? — я готов послать Энджи на три буквы, но вовремя понимаю, что из трубки раздается не ее голос.

— Это Варвара! — торжественно картавит неведомая собеседница, чем несказанно озадачивает.

— Кто?

— Конь в пальто!.. Староста твоей группы! Персонально обзваниваю наших, по списку ты второй. Тебя не было, а мы с ребятами решили организовать совместную гулянку, пообщаться в неформальной обстановке и получше познакомиться! — ее тон по-настоящему пугает. Интересно, кто-то кроме нее еще употребляет слово «гулянка»?

Намереваюсь заговорить старосте зубы и слиться, но внезапно ее предложение перестает вонять тухлятиной.

Девчонка с синими глазами будет там. А мне позарез нужно к ней еще раз присмотреться.

***

С самого пробуждения я занимаю себя делами: подметаю пол, вытираю пыль с полок, проверяю рюкзак, утюжу брюки. Отвлекаясь на чисто механические действия, проще принять простой и ужасающий факт: через пару часов мир навсегда попрощается с Кнопкой.

Еду в маршрутке со злой решимостью заглянуть в глаза этому бездушному чудовищу Владу, влепить оплеуху и высказать все, что о я нем думаю, но, войдя в аудиторию, ахаю от разочарования: его место пустует.

Вряд ли он сунется к семье Дины. И вряд ли скорбит настолько, что не нашел сил подняться с постели. Может, снова пьет... Или спит в объятиях очередной влюбленной дурочки.

Плевать.

Одногруппники кивают мне, и я улыбаюсь:

— Доброе утро!

Располагаюсь за партой, с облегчением расправляю плечи и без стеснения рассматриваю ребят. Они крутые — раскованные, шумные, яркие. Я завидую им, но только потому, что стремлюсь к такому же уровню свободы. А Костя всех презирал, хотя иногда мне казалось, что причина такого поведения — его боязнь опозориться и быть осмеянным.

— Как тебя зовут? — раздается над ухом приятный, чуть насмешливый голос, и я буквально зависаю: развернув пустой стул Влада, ко мне подсаживается тот самый классический голливудский красавец с пшеничными волосами и глазами василькового цвета.

Быстренько собираю волю в кулак и ничем не выдаю волнения:

— Эрика Александрова.

— Елистратов Макар, — он протягивает большую красивую руку. В моей прошлой жизни было бы страшной ошибкой ответить на его жест, и я, затаив дыхание, пожимаю теплые пальцы.

Я жду урагана эмоций, потрясения, как от контакта с Владом, но чуда не происходит: с тем же успехом можно потрогать подлокотник кресла. Ситуацию не спасает даже широкая улыбка Макара.

— Очень приятно. Ты откуда, Эрика? — парень проявляет неподдельный интерес, и это льстит. Я как будто вижу себя со стороны и не верю в происходящее: настолько оно нереально. Отвечаю, что из Москвы, Макар, присвистнув, двигается ближе. Я еще не знаю, как правильно реагировать на внимание красавца к моей скромной персоне и не сразу подыскиваю нужные слова. К счастью, в аудиторию входит пожилой энергичный преподаватель, и студенты живо рассаживаются по местам.

Макар тоже поднимается и уходит, но, оглянувшись, хитро и многообещающе подмигивает.

***

После пар за кафедру взбирается полноватая, коротко стриженная девчонка с фиолетовыми прядями на висках и, картавя, обращается к народу:

— Я Варя, ваша староста. Предлагаю отпраздновать начало учебы и приглашаю вас в гости! Отказы не принимаются! Чтобы не соскочили, после пар каждого обзвоню лично!

Ребята радостно улюлюкают, хватают вещи и разбегаются в предвкушении скорой встречи, а я всю короткую поездку до дома размышляю о прошлом и настоящем.

Стоит ли говорить, что я ошеломлена скоростью развития событий. Чуть больше недели назад я боялась дышать, сидя рядом с Костей у монитора его компьютера, а теперь собираюсь на ночную вписку с ребятами из группы. Туда придет успешный и популярный парень, явно настроенный на дальнейшее общение. И этого придурка Влада там не будет.

***

С каждым днем я все яснее осознаю, насколько ущербной была моя жизнь, и как легко, всего лишь принятием одного верного решения, оказалось ее изменить. Но там, внутри разрушительных, токсичных отношений все казалось логичным, правильным и единственно возможным. Костя внушал: «Ты никогда меня не предашь...»

И я не могла предать.

Бунтовать и заявлять о своих желаниях я тоже пробовала, и тогда над головой с угрожающим свистом пролетали тарелки или книги. Костя неделями изводил меня молчанием, и я страдала от острейшего одиночества и страха перед огромным миром, в котором непременно сгину без его поддержки. Потом Костя менял гнев на милость и иногда даже извинялся, и все начиналось по новой.

Мне не с чем было сравнивать. Казалось, все люди проходят через темные и светлые полосы...

Мы взрослели, с каждым днем Костя позволял себе все больше грубости в мой адрес.

Но черту, за которой разверзся ад, он переступил после выпускного.

Костя сам выбрал для меня платье и туфли, и был удовлетворен моим внешним видом, а я сторговалась с собой на том, что мой кавалер в сером мешковатом пиджаке надежен, серьезен и импозантен. Но от разочарования хотелось разреветься.

В ресторане ко мне подошел парень из параллельного класса — новенький, не успевший до конца разобраться в школьных социальных связях, — и пригласил на танец. Естественно, я отказала, а Костя еще долго веселился:

— Правильно, золотце. Ты все верно сделала. Всегда помни, какое уродство у тебя на шее. Если какой-нибудь залетный парень это увидит, он не сдержит эмоций и обидит тебя. Только я безоговорочно тебя принимаю.

Мы вернулись домой на рассвете — ноги гудели от прогулок по ночной Москве, глаза слипались. На площадке у наших дверей Костя наклонился и загадочно прошептал мне на ушко, что теперь меня ждет сюрприз.

— Золотко, я знаю, что бываю слишком резок и буквально съедаю себя за это. Мне тоже плохо от наших ссор. Но мы приняли решение быть вместе, и я хочу, чтобы эта ночь навсегда осталась с нами. Зайдем на минутку? — он завел меня в свою темную прихожую и щелкнул выключателем. На ковролине — от порога до его комнаты — пролегла дорожка из розовых лепестков, и до меня дошло, к чему он клонит.

Он потащил меня к себе и толкнул на кровать, стянул чертово платье, с треском швов вывернулся из пиджака и сорочки и, хрипя и шумно выдыхая, принялся судорожно елозить на мне. Я превратилась в неподвижную деревянную куклу, закусила губу и закрыла глаза — их жгли слезы. От омерзения и ужаса к горлу подступала тошнота. Все вокруг твердили, что мое будущее предрешено, и оно рядом с Костей. Что он — идеальный для меня вариант...

Он развел мои ноги, навалился сверху и вдруг замешкался. Выругался, сел на край матраса и уставился в одну точку.

Я бросилась его утешать: клялась, что никому не расскажу об осечке, и мы обязательно попробуем снова, как только он отдохнет.

— Заткнись, — процедил Костя сквозь зубы, и тут же под дых прилетел чудовищный, разламывающий кости удар. Я задохнулась и развалилась на части, а когда наконец смогла глотнуть спасительный воздух, Костя как ни в чем не бывало улыбнулся и предложил попить чайку.

Я стала свидетелем его позора, несостоятельности, слабости, и он вознамерился меня уничтожить. Цеплялся к любой мелочи, раздувал дичайший скандал, а потом в ход непременно шли кулаки.

Наши матери всю неделю отдыхали на загородной даче, и мне негде было спрятаться. Вытерпев несколько экзекуций, я озверела от гнева. Решилась попросить помощи у посторонних людей, и откликнулась Кнопка...

Резко жужжит телефон, и я чертыхаюсь.

Староста Варя напоминает о встрече и диктует адрес — ее персональное внимание согревает душу и льстит. А еще приятнее становится от опьяняющей мысли, что в эти минуты Костя в одиночестве корчится от бессильной ярости.

Натягиваю облегающий черный свитер и суперкороткую юбку, обматываю шею шелковым шарфом и улыбаюсь отражению в зеркале.

Я обязательно сдержу обещание, данное Кнопке. Я буду крутой.

***

Неоспоримое преимущество маленького города — возможность не пользоваться общественным транспортом. Варя живет в двадцати минутах прогулочным шагом, в тесной трешке, расположенной на пятом этаже старой хрущевки.

Внутри квартиры полумрак, горят развешанные по стенам гирлянды, звучит громкая музыка, но ее заглушают разговоры и смех. Ребята приветливы — половину я запомнила по именам, остальные представляются заново.

Атмосфера всеобщего угара передается и мне, но в гостиной я вижу придурка Влада, и кровь отравляет досада — снизошел-таки до простых людей. Он бледен, будто готовится умереть, и не проявляет к происходящему ни малейшего интереса.

Девочки уводят меня в комнату, расспрашивают о московской школе и столичных парнях, но я не успеваю сочинить складный ответ: из темных глубин коридора появляется Макар и скалится во все тридцать два зуба. Он треплется ни о чем, угощает меня шоколадкой, но скоро извиняется и отваливает к ребятам — на балконе разгорелся нешуточный спор о футболе.

Жую шоколадку, изображаю, что вовлечена в движуху и веселье, но уже страдаю от смертельной скуки и все чаще посматриваю в телефон. Отдавив пару ног танцующим, бреду на кухню, наполняю стакан прохладной водой, дожидаюсь, когда стихнет шипение и с удовольствием пью.

За спиной раздаются шаги и короткое:

— Привет! — и последний глоток получается огромным и болезненным.

Быстро оборачиваюсь, проваливаюсь в безмятежную серебряную бездну и не могу упорядочить мысли. Я не ошиблась. Это Влад...

Он подмигивает мне, и изможденное лицо на миг светлеет:

— Ради Бога, только не посылай! Ответь всего на один вопрос: мы же знакомы, ведь так?

Эта невинная просьба режет почище лезвия. Оказывается, в тот вечер он был настолько пьян, что попросту меня не запомнил.

— Мы одногруппники, придурок! — рявкаю я, глядя в пустые серые глаза. На его лице включается милая улыбочка.

— Почему ты второй день так агришься? Я в чем-то перед тобой виноват?

Язык отнимается и прилипает к нёбу. Мне нечего сказать.

Мы примерно одного роста. От него пахнет чем-то волшебным. Темные волосы заправлены за уши, но отдельные пряди выбились и упрямо падают на лоб. Он в коротких клетчатых штанах, объемном бежевом кардигане поверх незаправленной рубашки и галстуке, удавкой болтающемся на шее, и убийственно круто выглядит.

«Бог с крылышками, не иначе», — проносится в отупевшей голове, и я яростно ею мотаю. Отставляю стакан, тороплюсь вернуться к ребятам, но ноги подводят — я позорно спотыкаюсь о порожек и едва не падаю.

Влад хватает меня за плечи, помогает обрести равновесие и тут же благоразумно убирает руки. Он явно смущен, а я беспомощно всхлипываю. Под ребрами оживают мотыльки, но я усилием воли прихлопываю их.

Этот монстр пускает в ход обаяние. Просто потому, что может. Просто потому, что я девчонка.

К несчастью, я отлично знаю, что под личинами хороших мальчиков прячется самое страшное зло. И Кнопка... ценой своей жизни тоже об этом узнала.

— Ты правда не понимаешь? — язвительно улыбаюсь и чеканю каждое слово: — Такие, как ты, не заслуживают внимания. Я в упор тебя не вижу. Отвали!

Он вспыхивает, но послушно отступает в сторону, а я, на ходу сняв с крючка рюкзак, выбегаю в прокуренный подъезд.

***

Хлопнув дверью, вываливаюсь в холодную ночь.

Прислушиваюсь к удаляющимся шагам во дворе и жду, когда они смолкнут. Я давно перерос эти детские игры, и вообще не пришел бы, если бы не проникновенная речь Князя о том, что нельзя ставить на себе крест.

Снежная королева — застегнутая на все пуговицы и перевязанная нелепым шелковым бантом чистоплюйка, обычная снобка, выбесила и вывела из равновесия. Сделала больно. Она выше меня в прямом и переносном смысле. Она чище и накрепко засела в голове.

Но я не собираюсь подкатывать или, не дай Бог, выяснять отношения.

Влезаю на спинку сломанной лавочки у подъезда, втыкаю в темноту за деревьями и дышу ртом — ощущение, что горлом вот-вот пойдет кровь, изрядно напрягает, впрочем, в этом нет ничего нового: именно так наружу прорывается желание заорать.

Наваждение, будто пару секунд я держал в руках самое дорогое, что есть на этом свете, все еще обжигает ладони, но постепенно остывает и сдает позиции привычному одиночеству.

Я и сам не знаю, как пропустил от нее этот удар. Но, в общем, согласен по всем пунктам обвинения.

Ее внимания я не достоин. Чувак без планов на будущее, без друзей и привязанностей, с приводами в ментовку и бардаком в мозгах ей точно не ровня.

Только вот приложила она меня по иной причине.

Так уж вышло, что я произвожу впечатление потасканного бабника, зацикленного на сексе и не способного думать головой. Девчонки либо неправильно считывают сигналы и лезут с недвусмысленными намеками, либо презирают, как эта... Эрика.

Ее имя стеклом хрустит на зубах.

Жестокая ирония заключается в том, что кроме Энджи у меня никогда никого не было. И грязная возня, именуемая близостью, не вдохновит на подвиги, даже если перепих предложит Мисс Мира.

Не спорю: я страдаю заслуженно. Однако перед Эрикой отчего-то очень хочется оправдаться.

— Я же... нормальный. Слухи — на то и слухи, детка, ты просто неправильно их поняла...

Да, я равнодушен к чужим проблемам. Но это потому, что свои не вывожу.

Кнопка и не рассчитывала на любовь — не в моих правилах давать людям ложные надежды. Когда находились силы и время, я честно был хорошим другом: старался ее выслушать, приобнять, рассмешить. Только вот... сил и времени на такую роскошь, как дружба, оставалось катастрофически мало. Кнопка добивалась от меня не романтики, а искренности, но я бы на пушечный выстрел не подпустил ее к своему дерьму.

Но я оберегал ее и по-своему любил, и сейчас за ее прощение сожрал бы тонну земли.

***

Мышцы горят от выжигающего их адреналина и дурной потребности в нагрузке, но дорога на танцпол «Черного квадрата» для меня теперь закрыта.

Прошу таксиста тормознуть у полубыдляцкого рестика с пафосной золотой вывеской, озираясь, ковыляю через весь темный зал, плюхаюсь на потертый кожаный диван в самом дальнем углу и, под тяжелыми взглядами местных завсегдатаев, надираюсь так, что немеет лицо.

А потом, шатаясь, бреду вдоль каких-то гаражей и заборов с колючей проволокой, падаю на кочках и в кровь сдираю коленки. Окончательно выбиваюсь из сил и останавливаюсь передохнуть под еще живым одиноким фонарем.

Где-то далеко, в лабиринтах ночного города, сигналят машины, скорбят мои бывшие друзья и видят сны прекрасные синие глаза...

Сверху вниз в молчаливой тоске взирают окна офисного здания. Подбираю увесистый обломок кирпича и, размахнувшись, запускаю в самое ближнее — стекла звенят, разбиваются вдребезги и искрами оседают на поросшем мхом асфальте возле моих убитых вэнсов.

Я всем сердцем желаю, чтобы из-за ржавых ворот выскочил злобный сторож и вломил мне по зубам, или сработала сигнализация, и приехавший наряд меня повязал, но мертвая тишина воцаряется вновь, и ровным счетом ничего не происходит.

На это заброшенное строение всем давно пофиг. Так же, как и на меня.

Невидимый поводок все сильнее впивается в шею. Пора завязывать с бессмысленными мечтами.

***

В теплом салоне такси я вдруг понимаю, где видел этот ледяной взгляд.

...Пьяный вечер, раздолбанная «Газель» Фимы, эйфория, хохот, реки пива...

Это та самая москвичка, приезда которой с энтузиазмом ждала Дина.

Враждебность Эрики основана не на слухах — она тоже винит меня в нелепой гибели Кнопки. И шансов на то, что когда-нибудь я восстановлю в ее глазах свое честное имя — даже не ноль, а все минус двадцать.

Здоровая злость сменяется усталостью. Расплачиваюсь с бомбилой наличкой, хлопаю передней дверцей и пролезаю под опущенным шлагбаумом. Миную спящую парковку и сияющий холл, выхожу из лифта и, с трудом нашарив в кармане ключи, заваливаюсь в квартиру Энджи.

Почти два часа, я стараюсь не создавать шума, но в спальне включается тусклый светильник. Анжела выплывает из полумрака — в крошечном махровом халате и с бокалом вина. Теплая, понятная, податливая и неизбежная, как смертельная болезнь...

— Зализываешь душевные раны? — киваю на выпивку, и жесткая рука Анжелы обвивает тело, как змея.

— Я тебя не ждала, — хрипит Энджи и усмехается: — Хотя нет, ждала. Ни на минуту не сомневалась, что ты придешь.

Она тянется губами к моим губам, пиявкой присасывается к ним, и незажившую ссадину пронзает острая боль. Почуяв кровь, Энджи заводится, стонет и хватает мое запястье, но обнаруживает на нем повязку и дергается.

— Это что? — ее щеки вспыхивают и покрываются пятнами.

— Мне правда нужно объяснять?..

Анжела оставляет бокал на полке у зеркала, нервно заправляет за уши светлые локоны и обрушивает на меня ураган отборного мата, рычания и прерывистых вздохов:

— Как ты можешь принимать такие решения, чертов идиот?! Ты же понимаешь, что без тебя меня не станет?

Она плачет. По-настоящему. В ее сонных глазах я вижу реальный испуг.

— Прости, Энджи, — я шагаю к ней и, поймав за затылок, прижимаю к себе.

— Не смей. Ты даже думать об этом не имеешь права!.. — Я всего лишь хочу тепла и участия, но Энджи не унимается и запускает холодные руки под рубашку. — Отморозок. Эгоистичная мразь. Шакал. Ублюдок...

Она расстегивает мой ремень, опускается на колени, и меня накрывает вязкая, непроглядная тьма.

***

...Привычка, зависимость, вина, разрядка...

И одуряющая пустота.

Падаю на обтянутую шелком подушку и перевожу дыхание. Кровь отливает от висков, тошнит от себя, от произошедшего, от Энджи... Она целует меня в шею, отворачивается и засыпает, а я остро осознаю, что снова близок к побегу с этого гребаного тонущего корабля.

«Ты — мой последний. Без тебя меня не будет...»

В прошлом году, когда я проболтался Энджи, что хочу на свободу, мне пришлось выбивать из ее рук кухонный нож.

Я смотрю на ее тонкие плечи в тусклом свете ночника и борюсь с желанием крепко обнять и заорать от ужаса. Мне жаль ее, я готов взять на себя вину за что угодно, но... также готов лезть на стены от безысходности. Без клуба, без тусовки, без возможности отвлечься со всех сторон подступает кромешный ад.

А я даже сдохнуть не могу без ее разрешения.

...— Эх, в какое же дерьмо ты превратился без твердой руки, аристократ... — из полумрака отчетливо раздается смешок, я приподнимаюсь на локтях и ловлю чудовищный вертолет.

Вглядываюсь в глубину комнаты и вдруг... вижу Кнопку. Она сидит у резного комода Энджи и накручивает на палец шнурок просторного серого худи.

Я знатно офигеваю:

— Ты жива?! Это был розыгрыш, да? Какого черта? — Сажусь на край кровати, и от радости жжет глаза.

— Это не розыгрыш. И я не жива! — отрезает Кнопка. — Прикройся, по*нозвезда. Мне немного неловко.

Стушевавшись, заворачиваюсь в одеяло и глупо улыбаюсь. Неясная тревога никак не оформится в мысль, и я несу чушь:

— Хорош заливать. Призраков не бывает. Признавайся, как ты пролезла сюда?

Кнопка задумчиво барабанит ногтями по белому пластику и пожимает плечами:

— А я и не призрак. Может быть, твоя совесть, хотя, ты не помнишь, что это такое... Или — твое подсознание. Сам выбирай.

Я прислушиваюсь к себе.

Абсурдность нашего разговора, духота и тяжесть в груди слишком странные — точно такие же, как при встрече с отцом, когда тот восстает из мертвых, является во сне и раздает свои зашифрованные напутствия. Но Кнопка реальна, почти осязаема, ее присутствие в комнате явственно ощущается.

Меня берет оторопь: она видит, что я только что переспал с Энджи, но нисколько не удивлена...

— Говорят, ты ищешь моего прощения, иначе не вывозишь, да?.. — в привычной манере издевается Кнопка и возводит очи к светлеющему потолку, — Что ж. Могу подкинуть одну идейку...

Я хватаюсь за ее фразу, как за последнюю спасительную соломинку. На лбу проступает липкий холодный пот, руки дрожат.

— Сделаю все, что скажешь, Дин. Только прости меня...

— А если я скажу, что придется проехать четыре остановки с голым задом?

— Окей. Прямо сейчас? — я выискиваю на полу штаны, и Кнопка констатирует:

— Автобусы еще не ходят. Поздравляю, аристократ, ты дебил!

Утонув в черной яме скорби, я едва не забыл о специфическом чувстве юмора Кнопки. Смеюсь над собой, и горячие слезы катятся по щекам.

— Нет уж, так легко ты не отделаешься. Будем насаждать любовь к жизни насилием, — вздыхает она и вдруг повышает голос: — Для начала ты поможешь одной девочке с большими проблемами.

— Кто это? Как я должен ей помочь? — я тоже кричу; силуэт Кнопки подергивается голубой дымкой, становится прозрачным и исчезает, и до слуха долетают последние слова:

— Эрика. Ты присмотришь за ней. Будешь рядом. Исполнишь все, что она попросит. Станешь для нее тем, кем я была для тебя!..

Выныриваю в реальность, задыхаюсь от слез и судорожно стираю их ладонями. Вылезаю из-под одеяла и, прихватив одежду и рюкзак, тихонько ухожу.

Мне до чертиков стыдно, что Кнопка застала меня здесь, надо было оставаться у Князя.

Вызываю к парковке такси и полной грудью вдыхаю холодный предрассветный воздух. В глазах темнеет, по телу прокатывается ледяной озноб и растекается болезненный жар.

***

Будильник срабатывает внезапно и неотвратимо, как сама судьба.

Послушно поднимаюсь с дивана и, чертыхаясь, плетусь в душ. Прихватив в комнату пиалу с чаем и бутерброд, обматываю полотенцем мокрые волосы, устраиваюсь у окна, наношу на бледное лицо тон и крашу ресницы.

В памяти то и дело вспыхивают желтые огоньки гирлянд, тесная кухня и растерянная улыбка Влада. Его горячие пальцы, на миг обхватившие плечо, магнетическое тепло и аромат волшебного парфюма.

Дыхание сбивается, и я бросаю отражению в зеркальце суровый взгляд.

Влад волнует меня, и это плохо. Это значит, что я подпадаю под его морок. Не для того я сбегала от упыря Кости, чтобы вляпаться в зависимость от какого-то пустого, подлого и циничного ушлепка, и я даю клятву:

— Этого никогда не случится. Ради памяти Кнопки я даже близко к нему не подойду.

Орхидея на подоконнике одобрительно кивает фиолетовым цветком.

***

Со звонком обгоняю нескольких знакомых ребят — те молча бредут по темному коридору, былой непринужденности в их общении нет и в помине. Вчера этот парень — вроде бы Миша — увлеченно целовался с брюнеткой Таней, а вот эти двое — Алина и Ник — прямо перед моим носом захлопнули дверь ванной и задвинули изнутри шпингалет.

Я со странным воодушевлением вхожу в аудиторию и спешу к своей парте, но обнаруживаю, что соседняя — пуста, и пальцы чуть крепче сжимают лямки рюкзака.

Что ж. Наверное, мальчик отлично вчера оттянулся, кого-нибудь снял и не смог явиться на учебу.

В разгар первой пары оживает групповой чат: туда сыплются фото со вписки. На нескольких кадрах виден Влад, и их я зачем-то их увеличиваю и пристально рассматриваю.

В груди засел острый осколок стекла — мне не дает покоя его отсутствие.

Я корю себя за резкость — каким бы он ни был придурком, его... сломленность... вылезает из каждого взгляда и каждого жеста.

Стоит окончательно признать: несмотря на отвратительную подноготную, он красивый — то бишь обладает тем самым набором черт, который запускает восторг в душе смотрящего на него человека.

А... какой кажусь я?

Я не знаю.

Чопорной, скучной, старомодной, осторожной?..

Все это — мимикрия под предпочтения Кости. Но я понятия не имею, кем являюсь на самом деле и кем могу быть.

Молодой препод виртуозно рассказывает о финансах, полусонные ребята сконфуженно кряхтят и покашливают, и я чувствую себя частью общности. В кронах деревьев за окном появились первые желтые листья, по пронзительно-синему небу плывут все еще летние облака, и тени от них проползают по скатным крышам далекого района.

Я испытываю восторг, совсем как на фесте, стоя в толпе возле сцены. Только тогда мою душу нечаянно разбудил Влад, а теперь я сама отпускаю ее на волю...

На перемене ко мне подваливает Макар.

— Привет, Москва! — он кладет на свободную половину парты тетрадь, ручку и телефон, садится рядом и улыбается. В васильковых глазах сияет солнце, припухшие веки и мятная жвачка во рту свидетельствуют о том, что накануне парню было еще веселее.

— Привет! — я не в восторге от его переселения, но представляю физиономию Кости, перекошенную ревностью и злобой, и тихонько смеюсь.

Макар принимает мой смех за безудержную радость, двигается ближе и шепчет:

— Ты вчера рано ушла.

— Да, представляешь, такая подстава... Голова разболелась! — врать я умею в совершенстве, он кивает и настороженно смотрит на мой шарф.

— Кстати, этот, странненький... как его там... Болховский, тоже ушел, сразу после тебя, — сообщает Макар. — Я уж подумал, не за тобой ли он увязался.

У меня беспричинно улучшается настроение.

— Что ты. Я гуляла в гордом одиночестве. Такие мутные друзья мне ни к чему.

— Это правильно. Можешь считать, что один очень хороший, положительный и адекватный друг у тебя уже есть, — Макар подмигивает, но мне становится дурно. Эта фраза запускает в мозгах цепочку ассоциаций, и они приводят к Косте... У них даже парфюм неуловимо похож.

Я моргаю и фокусируюсь на открытом лице невероятного красавчика — таких помещают на обложки молодежных романов и берут на главные роли в кино. Позорно краснею, но Макар понимающе прищуривается, щелкает жвачкой и просит у меня номер.

Оставшиеся занятия он сидит в телефоне, присылает мне мемы и милые гифки, а после пар вызывается проводить до дома.

И я шагаю с ним рядом по тихим улочкам, грею на солнце худые плечи, слушаю смешные глупости и снова представляю, как круто, должно быть, мы выглядим со стороны. Прямо сейчас я доказываю себе, что Костя был не прав насчет меня — на самом деле я достойна лучшего.

Однако правда в том, что даже здесь, на расстоянии тысяч километров, я продолжаю доказывать это ему...

— До завтра, Москва! — Макар легонько дергает меня за выгоревшую прядь, наклоняется с явным намерением чмокнуть в щеку, но я уворачиваюсь — и невинный поцелуй предполагает честность, но мой страшный секрет, надежно скрытый под шарфом, все еще хочется сохранить.

— Спасибо за компанию, Макар! Увидимся!

Вхожу в подъезд и медленно поднимаюсь на второй этаж — я оглушена острыми, яркими, незнакомыми эмоциями, среди которых могу распознать лишь легкую панику и стыд. В кармане рюкзака жужжит телефон — может, Макар вернулся и вознамерился зайти в гости? Эта догадка пугает и отдается тяжестью в груди.

Но с экрана счастливо улыбается мама, и я нажимаю на зеленый кружок:

— Алло? Привет, мам.

— Эрика, привет, детеныш! — частит она. — Как у вас там погода? Как учеба, все нормально? Тебе ничего не нужно?

— У нас жара, все двадцать пять, представляешь, мам? — я соскучилась, беззвучно реву и шмыгаю носом. — Не беспокойся, все у меня есть.

Поборовшись с заевшим дверным замком, вваливаюсь в темную прихожую и избавляю от балеток гудящие ноги.

— Какой предмет нравится больше всего?

Собираюсь ответить и вдруг давлюсь на полуслове. Она пытается выведать, на какую специальность я поступила.

— Я пока не могу сказать этого, но делаю успехи. Мне весело, мам. Появились новые друзья. Тут уютно.

— Хорошо, не буду настаивать, — мама неожиданно легко сдается. — Главное, парней к себе не подпускай. Они в своей массе непорядочные и думают только об одном.

«Да, уж... Костя позаботился о том, чтобы я никого к себе не подпустила», — едва не срывается с языка, но мама уже сменила тему и передает привет от бабушки.

***

Утро четверга выдалось жарким: солнце светит во всю мощь, столбик термометра неумолимо ползет вверх, от духоты не спасают даже распахнутые настежь окна.

Я проснулась с навязчивой идеей сдуть с себя пыль, изменить образ, раскрыться. Чтобы соответствовать Макару. И чтобы больше ничто не напоминало о...

Готовлю легкий перекус, мурлычу под нос дурацкую песенку и листаю ролики известных блогерш, но от их стиля веет приторной фальшью — подражание им не прибавит мне очков.

Щелкает оповещение о входящем, и я в замешательстве замираю у стола — сообщение не от Макара и не из группового чата.

Оно пришло на мой пустой секретный профиль.

«Золотце, это ведь ты? Я знаю, это ты ко мне заглядывала, у меня бот для отслеживания гостей страницы. Соскучилась, да? Не грусти, нет повода. Говорят, рекордно теплая погода установилась за Уралом... Значит, очень скоро мы встретимся, Эрика, и ты представишь меня своим новым друзьям».

Стены качаются и обрушиваются на голову, я задыхаюсь и хватаю воздух ртом. Сползаю по стене, зажмуриваюсь, накрываюсь кухонным полотенцем и глубоко дышу.

— Мама, чтоб тебя... Как ты могла... Зачем ты все это ему рассказала?!.

Зрение проясняется, пульс приходит в норму, но руки все еще дрожат. Дотягиваюсь до валяющегося на полу телефона и, с трудом попадая по нужным буквам, пишу Макару:

«Ты вышел? Может, дойдем до универа вместе?»

Он понимает мое предложение неверно и мгновенно отвечает:

«Уже лечу, Москва!»

***

…Все вокруг тебя умирают. Ты погубишь и меня...

Я плаваю в густом киселе, легкие горят, кости ноют и трещат, словно по ним взад-вперед проехался асфальтоукладчик.

Зубы отбивают дробь, тонкое шерстяное одеяло не греет, а в ребра впиваются жесткие пружины древнего, воняющего плесенью дивана.

Мешком переворачиваюсь на спину, и из груди вырывается стон.

— Владик, ты это... Чаю будешь? — В логово за шкафом заглядывает Князь. — Может, лекарств купить?

Под мышкой пищит градусник, дрожащими пальцами подношу его к глазам и матерюсь. Тридцать девять...

— Как же тебя угораздило? — Князь всплескивает руками, качает головой и приговаривает: — Дурными делами с ней занимаешься, вот Бог и наказывает.

Бог наказал меня уже самим фактом рождения, и я хриплю:

— Захлопнись, Князь, ты реально достал. Хвораю я потому, что всю ночь хлыстал по улицам в одной кофте, а было где-то плюс четыре. Только и всего.

— Зато теперь, вон, жара... — дед благоразумно меняет тему, приносит пакет с таблетками и высыпает их на диван. Нацепив на нос обмотанные изолентой очки, садится на край и сосредоточенно перебирает упаковки. На каждой, помимо названия, его каллиграфическим почерком выведено: «От запора», «От похмелья», «От живота».

— Вот, нашел. От лихорадки... — радуется он, поправляет тельняшку и ковыляет на кухню за водой, а я снова проваливаюсь в забытье.

Тонкий, оттененный эхом голос Кнопки все еще стоит в ушах, ее полупрозрачный образ колышется на фоне белых штор спальни Энджи.

« — Эрика. Ты исполнишь все, что она попросит...»

— Кнопка, ты издеваешься. Почему именно она? Сомневаюсь, что мне можно вообще дышать в ее сторону! А если это вовсе не твое желание, а бред моего поехавшего мозга?..

На заклеенной пожелтевшими постерами стенке шкафа загорается яркий солнечный зайчик и перемещается на лицо. Выдергивает из транса, слепит, греет, смешит...

— Твою мать, Кнопка... — закрываюсь от него предплечьем и шиплю от озноба, накатившего волной. — Твою же мать!..

***

На удивление, просроченные лет на сто колеса Князя работают — изрядно взмокнув, через полчаса я уже способен ясно мыслить, ощущать контроль над телом и даже ржать над дедовыми утонченно-похабными шутками.

Все еще мутит от слабости, но я плетусь в душ, переодеваюсь в отцовский спортивный костюм прямиком из нулевых и показываю «сердечко» встретившейся на обратном пути Юльке.

Она вспыхивает, а я приваливаюсь к стене.

Этот жест на миг выбрасывает меня на сцену феста, и в разгоряченной толпе внизу я ясно вижу испуганные синие глаза. Между нами не задалось с первого взгляда. И даже в моменте, когда я был богом, и звезды целовали меня взасос, я отчетливо понимал, что с Эрикой мне ничего не светит.

Толкаю плечом хлипкую дверь, но на пороге ошалело замираю: Князь на кого-то истошно орет, и от его рыка вибрируют пыльные стекла серванта.

Вообще-то, я присутствую при эпохальном событии. Я ни разу в жизни не слышал, чтобы дед позволил себе общение на повышенных тонах.

— Да болен он, недостойная ты женщина! Лежит и по первому зову явиться не может. Оставь его в покое! Отцепись, изыди... отвали!!!

Я молнией влетаю в комнату и, по одному разжав его побелевшие пальцы, отбираю айфон.

— Да, Энджи, привет! — задохнувшись, вклиниваюсь в ее вопли, и она бесцветным голосом отвечает:

— Влад, пожалуйста, заткни этого недоумка...

Я ухожу за шкаф и валюсь на диван.

— Ты пропал, я не знала, что думать. Ты правда заболел? Как ты, может, вызвать врача?..

— Да, правда. Есть тут врач. Жить точно буду...

Энджи уязвлена моим подлым побегом, переваривает услышанное и раздумывает, как на него реагировать, но остается на удивление спокойной — видимо, ночью я превзошел сам себя.

— Вот еще что, Влад... Только что звонил Сережа, — она выдерживает театральную паузу. — Дело на тебя заводить не стали. Та девочка, Дина, выбежала на дорогу случайно. На красный. Там даже водителя не станут привлекать.

Я не радуюсь, новость проходит информационным шумом. Если бы люди решили, что я виноват, я бы ответил по всей строгости. Однако я вижу в этом тайный знак свыше — перед обществом я уже чист. Осталось очистить душу.

— Спасибо, — я совершенно искренне благодарю Анжелу и чувствую, что она улыбается. Иногда мне кажется, что ей все же бывает стыдно за наши пьяные перепихи. Она и сама увязла так, что не вывозит. От жалости к ней разрывается сердце, хочется разбежаться и впечататься головой в стену, но я сжимаю кулак и ставлю ее перед фактом: — Ма, я пока не смогу прийти. То есть... даже если бы очень захотел. Не жди. Может, оклемаюсь к концу той недели...

— Поняла, — соглашается она. — Мне тоже надо отъехать в пару мест, разгрести накопившиеся дела.

***

Пока я тихо выносил себе мозги разговором с Энджи, Князь успел сгонять в разливайку на другой стороне улицы и вернуться с дешевым пивом. Когда я зависаю у него и спонсирую любую прихоть, он молодеет лет на двадцать и буквально светится изнутри.

— Пропадешь, Владик... — бубнит он себе под нос и достает из серванта стаканы: — Разделишь со мной трапезу?

Я вылезаю из своего угла и усаживаюсь на скрипучий стул.

За окнами сгущаются душные сумерки, над столом зажигается антикварный абажур — Князь клянется, что фамильный, но в детстве я видел, как он тащил его с ближайшей свалки.

Мы допиваем пятую литрушку дешманского пойла, болтаем о жизни и играем в шашки, но данный Кнопке зарок зудит и зудит на подкорке.

Меня всю жизнь тянет в дерьмо. Разве я способен чем-то зацепить Эрику и от чего-то ее спасти?

— Nevermore!... — каркает ворона за окном.

...Ты дебил, аристократ. Ты тупой гребаный дебил...

Голова снова раскалывается, по хребту ползет озноб, в глазах темнеет.

— Дед, я спать... — прерываю пафосную, обильно сдобренную деепричастными оборотами речь Князя и отползаю на диван.

Я ни черта о ней не знаю — кроме того, что в ее присутствии становлюсь еще большим кретином. Я не искал ее в соцсетях, не мониторил интересы и даже не представляю, о чем завести диалог.

Но, как любит говаривать Князь, перед смертью не надышишься.

Прищурившись от режущей зрение подсветки, выставляю будильник на семь утра и засовываю айфон под подушку.

Или блестяще разберусь со всем прямо на месте, или в очередной раз подтвержу репутацию психа.

***

Стресс отпустил, но его отголоски до сих пор покалывают кончики пальцев, в висках стучит, а ноги подкашиваются от слабости.

Я в ярости из-за подлого поступка мамы, но самую большую глупость совершила сама. Нельзя было заходить на страницу этого монстра и обозначать заинтересованность в нем. Пусть живет своей ублюдской серой жизнью, изрыгает бессильную злобу, разбивает о стены кулаки, а утром, нацепив очки, притворяется «серьезным, умным и ответственным мальчиком». Пусть провалится в ад. Там его место.

Неспешно вышагиваю рядом с Макаром, изображаю улыбку и уговариваю себя, что Костя ни за что меня не найдет, но ежеминутно озираюсь по сторонам.

Он не назвал город.

И даже если бы назвал — нелегко найти человека в незнакомом трехсоттысячнике!

Я с досадой признаю, что так и не стала сильнее. Всего одной короткой фразы хватило, чтобы вернулся животный, липкий, мерзкий страх. Мне жутко, тошно и хочется плакать. Мне нужен хоть кто-то рядом — пусть не спаситель. Хотя бы свидетель...

Макар пытается меня разговорить — рассказывает про уличные гонки и намекает, что знает, когда и где проводятся заезды, но все эти милые развлечения будто из другой жизни — не вызывают интереса и не способны меня отвлечь.

Кисло улыбаюсь и поправляю рюкзак. Пора успокоиться. В квартире надежные замки и металлическая дверь, грузный Костя не сможет проникнуть в окно второго этажа, а в качестве провожатого Макар вполне сгодится — Костя никогда не нарывался на конфликты с парнями.

Возле университетских колонн тусуется Варя в компании троих девчонок из нашей группы. Мое появление с Макаром вызывает фурор.

— У вас что, роман, р-ребята? — без обиняков спрашивает староста, я тушуюсь, а Макар, хохотнув, делает загадочное лицо:

— Все возможно...

Его шутка озадачивает и злит. Здороваюсь с обескураженными девочками и спасаюсь от их любопытства в прохладе холла.

***

Судя по расписанию, по четвергам наши занятия проходят в огромной лекционной аудитории, рассчитанной сразу на несколько групп.

Макар обнаруживает ее первым, машет мне и зовет с противоположного конца коридора. Спешу к нему, чуть замешкавшись на пороге, поднимаюсь на самый последний ряд и занимаю место по центру. Вешаю на спинку стула рюкзак и обозреваю просторное, залитое солнцем помещение, красочные плакаты с эмблемой университета и впереди сидящих студентов.

Я высматриваю... Влада. И снова не нахожу.

Что с ним? Почему пропускает занятия? Конечно же, моя резкая отповедь — не причина его прогулов, но она вполне могла стать последней каплей...

Слева от меня Макар скрипит стулом, достает из внутреннего кармана пиджака свернутую трубочкой тетрадь и старательно расправляет.

Девчонки, сидящие через ряд, оживленно перешептываются, и я невольно подслушиваю:

— Как думаете, кто из потока самый симпатичный?

— Макарик, — единодушно постановляют они, но одна задумчиво добавляет: — И этот... Влад.

— Какой Влад?

— Может, вы его еще не видели. Он являлся только первого сентября.

— Я поняла, о ком ты, — подключается девчонка из другой группы. — Немного знаю его по «Черному квадрату». Он странный. Забудь, не стоит с ним связываться.

В этот момент на парту ложится тень, и я в растерянности поднимаю голову. Надо мной стоит Влад, и его серые бездонные глаза с немым вопросом заглядывают в мои.

Сердце сжимается, я стремительно скатываюсь с горки эмоций — их слишком много, чтобы распознать, понять и приструнить.

Он в черном свободном худи и черных джинсах, смертельно усталый и бледный, но щеки болезненно горят. Узнать в нем крылатого ангела с феста можно только с большим трудом.

Его явно что-то гнетет: раскаяние, боль утраты, вина, одиночество? Если, как все утверждают, это всего лишь позерство и работа на загадочный образ, почему он так упорно старается избегать людей?..

Мысли скачут, как испуганные зайцы. Может, прежде чем бросаться обвинениями, стоило с ним поговорить?..

Не моргая, смотрю на него — кажется, непозволительно долго.

Он подмигивает:

— Тут свободно? — и меня мгновенно и дотла испепеляет стыд.

Отворачиваюсь и хватаюсь за ручку, мочки ушей пульсируют и горят. К счастью, Макар считывает мое замешательство и отвечает сам:

— Да, парень, без проблем. Там никто не занимал.

Влад садится рядом, утыкается в айфон и больше не предпринимает попыток заговорить.

Начинается лекция. Подперев кулаком подбородок, честно слушаю введение в экономическую теорию, но от плеча Влада исходит магнетическое тепло, обоняние тревожит уже знакомый, волшебный аромат, и я периодически выпадаю из объяснений препода и слишком часто дышу.

Боковым зрением слежу за каждым движением Влада, его профилем, шеей и пальцами, всхлипываю, паникую и изнываю от жары.

После звонка Макар проявляет чудеса проницательности и предлагает посидеть на лавочке во внутреннем дворике:

— Там курилка и окна балетного класса. Если у «культуры» сейчас занятие, можно приобщиться к прекрасному...

Влад по-прежнему в себе и не собирается идти на контакт, и я плетусь за Макаром на улицу, а когда возвращаюсь, место справа уже пустует — нет ни тетради, ни рюкзака.

Веки щиплет: то ли от облегчения, то ли от уныния. У меня к Владу сотни вопросов — но не в голове, а в сердце. Оно переполнено ими и обливается кровью, но вряд ли я решусь их задать...

***

— Опытным путем проверено: здесь клевый кофе и рогалики с корицей! — сообщает Макар на большой перемене и тащит меня в буфет. Отважно отстояв очередь у кассы, мы покупаем выпечку, а потом еще несколько минут сражаемся с визжащей кофемашиной.

Мы болтаем ни о чем, и я даже признаю, что мне весело, но на пути к столику снова... цепляюсь за пронзительно чистый, выворачивающий душу серый взгляд.

Никогда раньше Влад не смотрел на меня так, и я бы все отдала, только бы он больше этого не делал.

Не меняя хмурого выражения, он отделяется от стены и молча проходит мимо, но случайно задевает рюкзаком локоть Макара — бумажный стаканчик выскакивает и шлепается на пол, по плитке горячей лужицей растекается капучино.

Макар заводится, играет желваками и прет на Влада, но тот примирительно выставляет вперед ладони и, состроив скорбную мину, умоляет:

— Сорян, ребята, споткнулся — полы неровные. Чувак, дай мне две минуты, я принесу тебе другой.

Макар поворачивается ко мне и вопросительно вскидывает бровь, я пожимаю плечами.

— В качестве компенсации с тебя двойная порция, — великодушно соглашается Макар, и Влад, ухмыльнувшись, кивает.

Пока я сижу за столиком, потягиваю латте и, как траву, пережевываю нежнейший рогалик, Влад и правда приносит кофе — ставит перед носом Макара самый большой стакан и быстро уходит. А я долго пялюсь вслед.

***

На последней паре Влад снова не появляется.

Слышала, что он из состоятельной семьи и, вероятно, не переживает из-за посещаемости и сдачи зачетов, но его способность легко нарушать правила, ломать рамки и гулять по краю пугает. Кажется, занудный, педантичный, душный Костя непоправимо искалечил меня, и я уже не смогу жить, не выстраивая в сознании стен и слепо не следуя запретам.

У меня гудит голова.

Макар ерзает на стуле, кряхтит, пьет минералку и стирает со лба пот, но через полчаса не выдерживает: прячет в карман свернутую трубочкой тетрадь и шипит:

— Я отойду ненадолго...

Пригнувшись, он сбегает через боковую дверь, и через секунду от него прилетает смс: «Встретимся в холле после занятий, я тебя провожу».

***

Дребезжание звонка лязгом отдается в ушах. Студенты стройными рядами тянутся к выходу, вскоре в корпусе становится тихо — только ошалелая муха жужжит в окне и бьется в стекло. Переминаюсь с ноги на ногу и кошусь на огромные настенные часы — занятия закончились пятнадцать минут назад, но Макар не пришел и не берет трубку.

Я уже и сама не верю, что до злосчастного сообщения Кости спокойно гуляла одна даже по вечерам. Сейчас разгар рабочего дня, но необходимость самостоятельно добежать хотя бы до маршрутки пугает до судорог.

— Эрика? — Зовет кто-то, и я пораженно замираю: оказывается, мое имя может звучать красиво, если произносить его вот так... — Почему не уходишь?

Передо мной вырастает Влад. Он светло улыбается, снова заглядывает мне в глаза, и я отступаю на шаг и еще полшага.

— Ты не видел Макара? — я только что была на волосок от панической атаки и усиленно культивирую в себе агрессию и враждебность, но сочувствие, проявленное Владом — совершенно искреннее, и в груди кровавым цветком распускается... доверие.

— Видел. Этот Гигачад домой свалил. Давненько уже. Бежал так, что чуть не сшиб, — он прищуривается. — Что-то случилось?

Я уязвлена этой новостью. Черт, да я просто раздавлена.

«Не обольщайся, золотце, даже если мужик проявит к тебе интерес, долго ты его не удержишь...»

Костя в очередной раз оказался прав: я — серость и посредственность, и незачем корчить из себя сильную и независимую...

— Я... плохо знаю город, — шепчу и едва сдерживаю слезы. — Он должен был меня проводить.

— Вот гад! Так давай я провожу, — вызывается Влад и, легонько подтолкнув меня в спину, разворачивает к дверям и галантно раскрывает передо мной массивную створку.

***

Теплый ветер гоняет по воздуху золотые паутинки, желтые листья и запахи костров, игриво треплет волосы, пробирается за пазуху и гладит разгоряченную кожу. Я иду, гордо расправив плечи, Влад молча шагает рядом — руки в карманах, взгляд устремлен вперед.

Я опять ощупываю его боковым зрением, и в груди мечется легкая паника. Меня провожает отщепенец Болховский, красавчик, не удостаивающий простых смертных своим вниманием... И эта информация с трудом укладывается в мозгах.

С каждой секундой неловкость растет, и я не выдерживаю:

— Ты совсем ничего не помнишь, да?

Влад щурится на солнце и, через томительную паузу, вдруг выдает то, что я совсем не ожидала услышать:

— Я не забывал тебя. Не узнал при встрече, потому что не думал увидеть так скоро. Прости, если обидел, — его особая, мягкая и спокойная манера говорить вызывает мурашки. А вдруг это вообще единственный человек в мире, способный вызвать у меня мурашки?..

— Выходит, в тот вечер ты заметил меня? — звучит как самообман, но Влад кивает:

— Ты стояла под сценой и была очень грустной. Кнопка представила нас, но ты не осталась продолжать банкет.

Я едва сдерживаю ликование, рассматриваю его во все глаза, и под ребрами растекается холод. Может, я предаю Кнопку, но... ужасные слухи, курсирующие по городу, не клеятся к этому парню.

Из отношений с Костей я вынесла неприятную, но весьма полезную мысль: большинство может ошибаться. Никто не слышал меня, когда я нуждалась в помощи, мне не верили даже самые близкие люди. А что если Влад тоже незаслуженно страдает от сплетен?..

— Ты можешь не отвечать, но я не могу не спросить... — сомнения, засевшие в сердце, вдруг обретают форму слов, и я решаюсь их высказать: — Влад, Дина правда умерла по твоей вине?

Он замедляется, подставляет лицо порыву ветра и глубоко вздыхает.

— У тебя есть полное право верить этим гребаным слухам. Формально они правдивы.

— А что в реальности? — я не отстаю, хотя напрочь лишена объективности и умираю от желания до него дотронуться. Под любым предлогом убедиться, что он настоящий. И опять почувствовать бабочек...

— Это вообще не важно! — он качает головой, но я перебиваю:

— Это очень важно! Мне важно.

Влад смотрит на меня, как на неизвестное науке явление: устало, хмуро, но не скрывая немалого удивления, и вдруг колется:

— Мы дружили. Но я... был плохим другом, — он сшибает носком кеда камешек и смахивает со щеки темную прядь. — Дружба подразумевает искренность, а я не могу ее дать.

Нас окружают старые, утопающие в зелени дворы с запущенными клумбами и сломанными горками. Я почти привыкла к провинции — низкое небо над крышами больше не напрягает, а подсознание не ищет в зарослях ветвей бесконечные этажи высотных зданий.

На козырьке над крайним подъездом вопит упитанный серый кот, и встревоженная бабушка, выскочившая на улицу прямо в халате и тапочках, преграждает нам путь и дергает Влада за рукав:

— Сынок, помоги! Барсенька мой через окно сбежал!.. Пока хватилась — он по дереву и... сиганул наверх. Три часа слезть не может, бедняга!..

Кот, подтверждая трагическую историю хозяйки, истошно, до хрипа, орет.

— Подержи, ладно? — Влад выпутывается из лямок рюкзака, передает его мне, подпрыгивает и, ловко подтянувшись на руках, ловит виновника переполоха за задние лапы. Прижав его к себе, он бесшумно приземляется на асфальт и вручает зверя хозяйке. Та рассыпается в благодарностях, утирает слезы и угощает Влада конфетами.

Он раскланивается, стряхивает с недешевой толстовки бетонную крошку и пыль и забирает у меня рюкзак. Он явно смущен и не знает, как реагировать на теплые слова в его адрес.

«Это ты-то не можешь дать искренность?.. Рассказывай...» — я довольно ухмыляюсь.

Я тоже люблю усатых, и безусловное проявление доброты в исполнении Влада кажется таким естественным, что я уже не понимаю, как могла принять его за пустого, избалованного вниманием, циничного ублюдка. Он был собой, когда показал мне со сцены «сердечко».

Я растрогана так, что ком в горле мешает дышать.

Уловив мое состояние, Влад едва заметно краснеет и переводит разговор на нейтральную тему:

— Слышал, ты жила в Москве? Почему переехала?

— Захотелось романтики... — я лицемерно хлопаю ресницами, и Влад скользит по мне настороженным взглядом.

— Вот оно как... Назло родителям? Подростковый максимализм?

— Отчасти ты прав. Я не лажу с мамой.

— Дай угадаю! Когда-то давно твой отец «ушел за хлебушком», она не смогла реализоваться в жизни и с тех пор навязывает тебе свое видение мира...

— В точку! — от неожиданности я едва не плюхаюсь на асфальт. — Хорошо разбираешься в семейных проблемах? А что с твоими родителями?

— Они тут, недалеко. За городом.

— Отдыхают на даче?

— На кладбище, — Влад выдает такую беззаботную улыбку, что я охаю, но он как ни в чем не бывало продолжает: — Маму я не знал. А отец... сам виноват. Любил полихачить и в итоге частично превратился в фарш. Поверь, если бы слезами можно было его вернуть, я бы переселился к нему на могилу и сутками плакал, но это же не сработает... Можешь считать меня психом, но я не вижу смысла горевать. Он в лучшем из миров, а меня оставил... в аду.

— Все равно. Соболезную. Это больно. Ты живешь один?

— С дедом. — Он пинает очередной камень и вдруг задает вопрос в лоб: — Эрика, у тебя есть парень?

В любовных романах за этой фразой обязательно следует предложение встречаться, однако не похоже, что намерения Влада настолько серьезны, и я мысленно отвешиваю себе оплеуху. Не стоит обольщаться. И не нужно вываливать на него подробности своего бесславного прошлого.

— Парень... был, — бубню под нос и увлеченно разглядываю балетки.

— Козел и изменник? — на сей раз проницательность Влада дает осечку. Живо представляю толстого очкарика Костю в роли «козла и изменника» и хохочу:

— Наоборот. Слишком правильный. Настоящий сын маминой подруги! А у тебя... есть девушка?

Я уверена: сейчас Влад задвинет лекцию о том, что не признает серьезных отношений и вообще одиночка по жизни, но он лишь пожимает плечами:

— Нет. Девушки нет.

Деревья расступаются в конце тротуара, за ними маячит мой тихий, заросший сиренью двор. Наше общение закончилось и, скорее всего, не продолжится — стоит признать: Владу не до меня. И дело не в его звездности или предполагаемых победах на любовном фронте. Он оберегает что-то. Личное, болезненное, запрятанное глубоко-глубоко в душе.

Он тормозит у подъезда, ждет, пока я отыщу в кармане ключи и подытоживает:

— Мне пора. Приятно было узнать тебя чуть ближе.

Я до дрожи в пальцах расстроена, но изображаю оптимизм:

— Окей, спасибо за компанию. И за помощь.

Влад долго и задумчиво вглядывается в мои глаза, заставляет их отвести и вдруг выдает:

— Эрика, а чем я на самом деле могу тебе помочь?

Под балетками рушится земля. Это мистика, не иначе. Как он догадался, что я в беде?..

Прикусываю губу, глотаю подступившую панику и отшучиваюсь:

— Что за прикол? Хочешь исполнить мое желание? Эта какая-то местная забава?

— Типа того. Представим, что это игра. Хорошенько подумай, а завтра ответишь, — Влад коротко машет мне и отчаливает, а я смотрю ему вслед и безуспешно пытаюсь отдышаться.

***

Пробежав три пролета по гулким ступеням, вхожу в пустую квартиру, запираюсь на все замки и прислоняюсь затылком к холодному металлу входной двери.

Такого развития событий я не могла представить даже в самых смелых мечтах.

Чтобы не свихнуться от токсичного влияния Кости, я привыкла в конечном итоге доверять только тому, что сама вижу, слышу и чувствую. Вокруг Влада я увидела свет. Почувствовала тайну, которую хочется разгадать. Услышала боль, от которой он не может избавиться.

А еще во время прогулки я не озиралась по сторонам — несмотря на свою невесомость, Влад вселил ощущение безопасности, защищенности и комфорта.

— Кнопка, прости, но я... Кажется, понимаю, что ты в нем нашла...

Бросаю на пол рюкзак, встаю у зеркала и стаскиваю с шеи ненавистный шарф. По коже под ним расползлись белые наплывы и розовые язвы.

«...Золотце, знаешь, почему у меня не получилось? Потому что это уродство отобьет любое желание...»

Я отшатываюсь, синий взгляд отражения обжигает животным ужасом.

Я знаю, что попрошу у Влада, хотя очень хотела бы попросить большего.

***

На рассвете я до самого будильника раздумывал над словами Кнопки: что я должен сделать, чтобы, как она выразилась, помочь Эрике?

Подкинуть денег? Но девочка нормально упакована, и не похоже, что она примет мою подачку.

Может, ее нужно окрутить? Идиотская мысль вызвала оторопь. Этим я уж точно ей не помогу, а себя буду чувствовать еще большим дерьмом.

В моей душе пустота, завывает ветер и каркает ворон. Эх, Кнопка, я бы высказал тебе все, что накипело, если бы ты была жива...

В общем, мой план не отличался гениальностью: для начала я решил просто сблизиться с Эрикой, посмотреть, что да как и дождаться от нее внятного ответа.

Однако в универе с досадой обнаружил, что эта дубина с квадратной челюстью — Елистратов — плотно ее охаживает.

Уверен, наличие такой выдающейся челюсти обусловлено генетическим дефектом, который крайне негативно влияет и на коэффициент интеллекта — иначе откуда у ее обладателей столь несокрушимая уверенность в своей привлекательности, оголтелая наглость и полное отсутствие самокритики?..

Вопреки традиции, в школе такие экземпляры меня не буллили и даже предусмотрительно обходили за метр, но солидарность со всеми травимыми фриками все же наличествует в моей черной душонке.

Раз этот жлоб может покорить любую девчонку, пусть отвалит от Эрики. Она нужна мне.

Она нужна мне...

У нас с Макаром разные весовые категории и, чтобы нейтрализовать этого Тарзана на минималках, мне пришлось в середине учебного дня сгонять домой и разжиться убойными таблетками Князя «от запора».

Я подсыпал их в кофе двойной дозой — как жлоб и просил, и через час его унесло в неизвестность.

Контроль над ситуацией перешел в мои руки, но общение с Эрикой обернулось для меня открытием гребаной Америки. Оказалось, что за ледяной неприступной внешностью пряталась добрая, веселая, немного рассеянная девчонка. Ее взгляд транслировал то настороженность, то боль, то страх...

У меня что-то екнуло. До зуда в сердце захотелось ее развеселить.

Если бы я спросил у Князя, что за чертовщина со мной творится, он бы наверняка завернул, что это сострадание. Моя добрая сущность, не знающая покоя, или что-то в этом роде. Но он с пяти вечера отмечает дэрэ роковой красотки Дуси, разведенки с первого этажа, так что меня некому убеждать в моем исключительном милосердии.

Погасив абажур и натыкаясь в потемках на стулья, шаркаю к дивану и принимаю горизонт. Неуловимая слабость все еще плавает в теле, но сегодня с ней можно договориться. Закрываю глаза, и перед ними вспыхивает теплый яркий день в буйстве полинявшей зелени и очень красивая улыбка Эрики. Она... нежная и пробуждает желание расшибиться в лепешку, но пообещать, что все будет окей.

Я отвешиваю себе пару пощечин, но картинка не выключается.

С ней классно. Это в разы упрощает поставленную Кнопкой задачу. Я исполню любую просьбу, которую Эрика завтра озвучит, и мне не придется себя ломать.

Коротко жужжит телефон, прищурившись, осторожно разлепляю веки и тяжко вздыхаю.

Энджи.

«Тебе полегчало?» — беспокоится ма, и я бессовестно вру:

«Еще нет».

С садистским удовольствием нажимаю на «отправить» и накрываю голову подушкой.

***

Будильник срабатывает в семь ноль-ноль. Несколько минут поторговавшись с собой, отбрасываю тонкое одеяло и плетусь в ванную. У дверей собралась очередь из соседа-художника, престарелой склочной самогонщицы Насти и заспанной Юльки — та затаскивает меня в свои владения, проверяет руки и дает добро на полноценную жизнь:

— Зажило как на собаке, страдалец! Но не вздумай повторять. Я больше не буду тратить на тебя бинты, понял?

Я потерял слишком много времени, поэтому, на ходу вытирая полотенцем башку, влетаю в комнату, влезаю во вчерашний мрачный шмот и напяливаю пыльные вэнсы. В мозгах молоточком стучит навязчивая мысль, что этот дуболом Макар все же смог оторвать зад от толчка и уже дежурит во дворе Эрики.

Я бегу к ней через весь район — легкие горят, ветер свистит в ушах, прохожие шарахаются и орут что-то обидное вслед. Пульс задает ритм, мышцы, которые я очень долго не пускал в дело, приходят в тонус, бешеная энергия курсирует по ним разрядами тока. Я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать от восторга, веки жжет от слез.

Заруливаю в ее старый двор, уперевшись ладонями в колени, успокаиваю дыхалку и сажусь на спинку сломанной деревянной лавочки. Спустя пять минут из подъезда показывается Эрика — в умопомрачительном мини, обтягивающей синей блузке и с дурацким шелковым бантом на шее. Я приветливо скалюсь, и в ее взгляде читается шок.

— Влад? Что ты тут делаешь?

— Заменяю твоего Базза Лайтера.

Она смеется, и я прихожу в неописуемый восторг просто оттого, что ей весело.

— Что ты надумала? — я слишком явно обозначаю свой шкурный интерес, но она держит интригу:

— Не так быстро. Я все скажу, но позже. Я и сама пока не пойму, что можно от тебя поиметь.

Уязвленно, но покорно киваю, забираю у нее рюкзак и вешаю на свободное плечо.

***

У монументальных колонн университетского крыльца обретается староста и ее верная паства — они увлеченно беседуют о науке, но наше появление встречают гробовой тишиной — в ней ясно слышится хаотичное вращение заржавевших шестеренок в их головах.

Я сопровождаю Эрику через холл, несу какой-то бред, но тут звонит Энджи, и я, извинившись, отстаю и быстро отхожу к окну.

— Ты же где-то шляешься, я слышу шум. Просто ответь, как ты себя чувствуешь? — ноет Анжела, вытягивая силы и выжигая всю мою радость, и я огрызаюсь:

— Да говорю же: хреново! Князь дал жаропонижающее, я решил в кои-то веки появиться в универе.

— Поняла, — мямлит она. — Раз так, выздоравливай. Я уезжаю до следующей субботы, но в выходные буду ждать тебя дома.

— Твоими молитвами. Спасибо, ма.

Мне удалось благополучно заболтать Энджи, и я врываюсь в аудиторию победителем, но с досадой обнаруживаю, что гамадрил Елистратов жив-здоров и опять заигрывает с Эрикой. Холодная ярость бьет кулаком между глаз.

— А что, чувак, твой понос перешел в словесный? — Я нависаю над партой Эрики и оскаливаюсь коронной отмороженной ухмылкой. Макар офигевает и мрачно пялится, но его примитивный ум не может сложить два и два. Девочка прыскает в кулак, и в ее синих глазах загорается бес. Я как будто пьянею.

Детка, мы на одной волне...

Пусть Макар и дурак, но интуитивно просекает, что между нами в его отсутствие что-то произошло, и нехило озадачивается.

— Л-ладно, Москва. Пообщаемся позже, — он медленно собирает манатки и переползает на другой ряд. Я сажусь на свое место — в метре от Эрики, перехватываю ее взгляд и отправляю воздушный поцелуй. Она вспыхивает и закусывает пухлую розовую губу.

Видеть, как она оттаивает, прикольно. Я не пил и не жрал антидепрессанты, но эмоции на небывалом подъеме, в голове проясняется, в теле пульсирует неуемная энергия.

Пожилая преподавательница рисует на доске «самолетики» проводок, а я, подперев ладонью подбородок, долго и пристально пялюсь на Эрику — на блестящие волосы, длинные ресницы и светлый пушок на щеке, и в конце концов она демонстрирует мне средний палец.

После звонка я цепляю ее под ручку и, под враждебные взгляды соучеников, тащу в буфет.

— Что будешь? Я угощаю.

— Что за аттракцион неслыханной щедрости? — Она явно растеряна, но выбирает сок и салат, и я покупаю себе точно такой же.

Еда тут довольно тошнотная, но после многих тонн дошиков и дешманского пива, употребленных в гостях у Князя, мой организм способен усвоить любой адский трэш.

Расставляю салаты на столе, пытаюсь изобразить из салфеток, стаканов и вилок подобие сервировки, отодвигаю стул и приглашаю Эрику к трапезе. Она пораженно вглядывается в меня, словно ищет подвох или ставит диагноз, но я сажусь напротив, скрестив руки, произношу молитву и приступаю к еде.

— Погоди, не ешь! — подрывается она и бледнеет. Аппетит пропадает.

— Отравлено? В чем проблема?

— Там грибы, — уточняет Эрика и вжимает голову в плечи.

— Обожаю грибы! — объявляю я, но в душе поднимается горькая муть. С ней что-то не так. Сломленность, вечный напряг, скованность в каждом жесте... Мы на одной волне, вот только... какая эта волна?..

Неподалеку топчется Макар — глыбой возвышается над витриной, грустно втыкает в меню и предостерегает дамочек, желающих выпить кофе:

— Не берите эту бурду, я вчера здесь что-то подхватил!

— Шли вторые сутки, объект по-прежнему ничего не заподозрил... — мурлычу себе под нос, Эрика откладывает вилку, смотрит на него и на меня, в синем взгляде вспыхивает подозрение и... понимание.

— Только не говори, что это твоих рук дело! Не-е-ет! Нет, Влад!

Жую шампиньон и храню загадочное безмолвие, Эрика, едва успев прикрыть рот салфеткой, закашливается и звонко хохочет.

***

Мы прогуливаем последнюю пару — сидим на лавочке в курилке и, подставив лица теплому солнцу, просто молчим. С ней комфортно молчать.

Из огромного окна балетного класса доносятся звуки фортепиано, девочки в черных обтягивающих трико, облокотившись на станок, отдыхают от изнурительных занятий и надменно пялятся на нас. Под такими уничижительными взорами я успеваю почувствовать себя земляным червяком, Эрика, поерзав, громко и внятно матерится. Не ожидал от нее такого речевого оборота и в голос ржу.

— Ну и сучки... Покажи им, — шепчет она и заглядывает мне в глаза. Из-за морозно-синего дна проступает второе — сияющее черным огнем. По хребту пробегает озноб, коленки слабеют, я шумно глотаю слюну.

Тогда, под холодным ливнем, я поклялся себе, что танцую в последний раз. Единственный человек, который мной искренне восхищался, болел за меня и переживал, ушел навсегда, и я попрощался с мечтой о свободе. Даже если попробую, все равно ни черта не выйдет. Прошлое похоронено, а будущего у меня нет.

Я вяло протестую:

— Видишь ли, моя девочка, я отошел от дел. Я на пенсии. Доживаю последние деньки, и хотел бы провести их спокойно.

— Слабо, да? — насмешливо прищуривается Эрика и надувает губы. — Так я и думала.

— Отчего же?.. Не слабо!

Нашариваю в кармане рюкзака верную шапочку, натягиваю ее на башку, выхожу на загаженный бычками асфальтовый пятачок и, вдохнув, на счет три выполняю связку из нескольких элементов: jackhammer, гелик, свеча, freeze... Я рывком переношу вес на ноги, обретаю вертикальное положение и прислоняю к груди «сердечко» из пальцев. Изображаю биение, в пояс раскланиваюсь Эрике и девчонкам, сдергиваю шапку и плюхаюсь на скамейку. Толстовка убита, ладони разодраны в швах, зато уязвленные балерины со скорбными минами отваливают от окна.

Эрика шмыгает носом, прячет глаза и, неловко разорвав пачку влажных салфеток, берет меня за руку и стирает с нее пыль, песок и кровь. Мне не больно — прикосновения тонких теплых пальцев работают как анестезия. Но за пазухой разливается кипяток, и я вынужден часто вдыхать и выдыхать ртом.

— Я придумала кое-что. И мне понадобится твоя компания. Можешь пообещать, что не отвернешься от меня? — всхлипывает она и отважно улыбается сквозь потоки слез. Настроение скатывается в гребаную яму — она ни много ни мало замахивается на мою душу. Все что угодно, но только не это... Но я как под гипнозом шепчу:

— Окей.

***

Зеленые кроны, голубое небо над кирпичными стенами и безмятежные серые глаза Влада возвращают почти утраченную уверенность в себе: упыря Кости здесь нет, мне ничто не угрожает, я свободна.

Влад отдает мне рюкзак, прячет израненные руки в карманы толстовки, но прощаться отчего-то не торопится. Из подъезда выходит хмурая бабушка и подозрительно на него косится, он отвешивает ей свой коронный поклон, а меня разбирает счастливый смех. Все это слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

— Когда приступим к исполнению желаний? — Влад демонстрирует до мурашек красивую улыбку, и душный скептик, живущий внутри меня, глухо бубнит:

— И все же: что за игра? Что тебе от этого, в чем профит?

— Пытаюсь почистить карму, — вздыхает он. Звучит как шутка, но мне больше не смешно: Влад мог бы просто сказать, что я ему нравлюсь, однако не сделал этого.

Значит, причина не в симпатии. Наверное, это сильно все упрощает.

— Тогда... до понедельника! Встретимся в универе! — вешаю рюкзак на плечо и достаю связку ключей, Влад понимающе кивает, коротко машет и скрывается за углом.

Мгновенно возникает желание треснуть себя по упрямому лбу: я взяла два дня передышки, но теперь, утратив с Владом зрительный контакт, прихожу в неописуемый ужас.

Эйфория, легкое головокружение, жар в животе и напрочь отключенные мозги — вот что творилось со мной в его присутствии. Растерянность, одиночество, холод и ощущение потери накрыли мутной волной, как только он ушел.

Этот парень — как солнце. Освещает, направляет, согревает, но способен больно обжечь.

Перепрыгивая через ступени, влетаю на свой этаж, закрываюсь на два поворота замка, избавляюсь от балеток и дурацкого шарфа и шаркаю в комнату. Орхидея в знак приветствия качает головой, и я с ногами забираюсь на стул у окна.

— Все же он пошутил. Неудачно. Он же первым проявил инициативу, да так рьяно, что бедный Макар поплатился нормальным пищеварением... — я вожу пальцем по хрупким листьям и воздушным корням своей безмолвной подружки и делюсь с ней подробностями сумасшедшего дня. — Кстати, слухи про влиятельную мать Влада оказались просто слухами. Хотя, если судить по дорогой одежде и наплевательскому отношению к ней, деньги у него точно водятся...

Я опять задумываюсь о прошлом.

Костя вовсе не бедный — его мама возглавляет отдел в том же банке, где работает и моя мать. Но он рачительно берег каждую копейку — перед походом в кафе я предусмотрительно засовывала в его карман деньги, чтобы он имел возможность за меня заплатить и показать официантам, кто здесь настоящий мужик.

Он всегда делал вид, что разруливает мои проблемы, но решал их за мой счет.

В его версии событий именно он ограждал меня от школьных придурков, но все было не так: в первом классе буллили Костю. Его дразнили из-за лишнего веса, занудности и очков, а я, худенькое существо с огромными бантами, отважно за него заступалась. Мною двигало сострадание. Всегда. Я подстраивалась под его настроение, планы и запросы, чтобы ненароком не обидеть — мир и так был к нему жесток, и я сглаживала углы. Прозрение обеспечил кипяток. Он же вселил в меня липкий, парализующий волю страх.

Костя не ест грибы.

Костя не умеет танцевать.

Костя никогда не исполнял моих просьб и не способен на красивые поступки.

Он вчистую проигрывает Владу — его легкой ненавязчивой заботе, потрясному чувству юмора, доброте и... шикарной внешности.

...Блеклая серая масса. Когда-нибудь я обязательно заткну твой голос в своей голове!

***

Мой покой надежно стерегут металлическая дверь и хитрые замки, за окнами сгущается тихая синяя ночь, над домами загораются желтые звезды.

Я глотаю ромашковый чай, расчесываю влажные волосы, расправляю на лице прохладную тканевую маску и думаю о Владе. Милые черты, детская улыбка и тоска в глазах, граничащая с отчаянием... Кажется, он и сам не понимает, какой дьявольской притягательностью обладает.

Что с ним не так? Почему он убежден, что не может дать искренности?

Мне уже до боли стыдно за бурную реакцию в курилке — Влад уделал надменных балерин, пялившихся на меня, как на мусор, только потому, что я его попросила. Я ни от кого еще не получала такой безусловной поддержки и поплыла...

Я слишком быстро, глубоко и опрометчиво нырнула в него, не имея запасного плана. Жизненно необходимо отмотать назад, и я уговариваю себя:

— Что с того, если я включусь в игру? Я же не предложу ему жениться. Он просто пошатается со мной по магазинам и поможет подобрать новый образ — в этом он точно профи. Я не буду вечно его эксплуатировать. Но если он сдержит слово и подпишется под моей затеей, я точно буду довольна как слон.

***

Я сплю с открытой форточкой, сбросив на пол одеяло, но вижу слишком яркие, горячие и выматывающие сны. Задыхаюсь от желания, в панике вскакиваю и с облегчением обнаруживаю, что в комнате темно, и пижамная футболка по-прежнему на мне: Влад ее не снимал, не лез с поцелуями, не распускал руки. Кроме меня здесь никого нет.

Проснувшись в серой реальности, некоторое время сконфуженно пялюсь в потолок, вздыхаю, краснею и признаю, что соскучилась как сумасшедшая. Вот только не имею на это никакого права.

Субботу мы с орхидеей посвящаем уборке. Под песни из любимого плейлиста ликвидирую пыль в углах и на полках, драю полы, исследую шкафы. Я впервые примеряю на себя ощущение дома, и оно очень нравится мне — здесь все по-моему: безопасно, уютно, удобно.

На улице накрапывает дождь, но настроение он не портит — паранойя отступила, я каждую секунду думаю о Владе, но в разгар битвы за чистоту звонит Макар.

— Привет, Москва! Сегодня ночью заезд, я тоже участвую. На «Субару». Поддам такого газу, что всех соперников снесет. Хочешь за меня поболеть? — он старается казаться брутальным, но его слова вызывают у меня неожиданные ассоциации и гомерический хохот.

— Ты чего, Москва? Этот упоротый Болховский рядом, да? — недоумевает Макар, и я нарочито громко закашливаюсь:

— В каком смысле? Нет, конечно! Просто я тут чай пила. С печеньками. И подавилась...

Я ссылаюсь на занятость, но вру, что в следующий раз приду обязательно. Макара нельзя сбрасывать со счетов, просто потому, что мне... льстит его внимание. Оно — как еще один шикарный повод показать Косте средний палец.

***

К ужину я по памяти воспроизвожу вчерашний салат из университетского буфета — ингредиенты чудом обнаруживаются в кладовке и в морозилке. Видимо, это Кнопка подсуетилась и создала для меня уют, и сердце сжимается от невыносимой грусти.

...Где же ты, дорогая Кнопка?.. Сколько надежд не сбылось... Как мне не хватает тебя!..

Острый нож, мерно постукивая по доске, разрезает шампиньоны на полупрозрачные ломтики, из крана капает вода, реальность подергивается и плывет, и вокруг вдруг возникают знакомые стены в синий цветочек, голубые льняные занавески и мамины герани на подоконнике.

По полу разбросаны фарфоровые осколки и гребаный салат, я стою на коленях и собираю этот трэш салфеткой.

— Когда-нибудь ты настолько меня выбесишь, что я... — шипит Костя мне в ухо и тяжело дышит. — Пришибу тебя наглухо, мое золотце...

Жужжание телефона пугает до судорог. Одно неловкое движение стальным лезвием, и на пальце расцветает порез. Накрываю его губами, смотрю в мамины ясные глаза на экране, и веки обжигают едкие слезы. Интересно, что еще этот гад предпримет после нашего с ней разговора?

— Алло? — я включаю громкую связь, откладываю нож и опускаюсь на табуретку.

— Эрика, детеныш, привет! Несколько суток молчишь!.. Как ты там? — мама притворяется нормальной, но я не ведусь на ее ужимки.

До скрежета зубов сжимаю челюсти и не узнаю собственный голос:

— Он сидит рядом? Или ты ведешь подробную стенограмму и сейчас же побежишь зачитывать ее дорогому Косте?

— Ты что себе позволяешь? — ахает она. — Что за тон?

— Зачем, мам?.. Ты же понимаешь, что я сбежала не из-за подросткового максимализма и желания побунтовать. Мам, последние два месяца он меня бил. Ногами, кулаками, чем придется. Поклялся, что не успокоится, пока не убьет или не сделает овощем...

— Эрика, а ну-ка замолчи! — мама задыхается, где-то на фоне шуршит фольга блистера, и в емкость с шипением заливается вода. — У тебя и раньше были к Косте придирки, но теперь ты все рамки перешла: обвиняешь его в преступлении! Позволь спросить, где, в таком случае, синяки? Почему я их не видела?

— Он знал, как бить. Он не оставлял синяков...

Мама щедрым глотком запивает таблетку и рявкает:

— Бред! Полный бред!

От обиды, боли и бессильной ярости темнеет в глазах, к вискам приливает кровь, уши закладывает. И я кричу, в истерике срывая связки:

— Скажи, зачем вы с тетей Леной уехали аккурат перед выпускным? Не для того ли, чтобы оставить квартиры свободными?.. Так боялась, что Лена понизит тебя в должности, если я откажусь от ее психопата-сынка и свалю?! Срочно решила меня под него подложить?!

— Ты что плетешь, а? — заикается мама. — Сколько хорошего Костя для тебя сделал: помогал с оценками, натаскал по всем предметам перед ЕГЭ, привил правильный образ мыслей, оградил от плохих компаний, предложил пожениться. А что ты? Испугалась ответственности? Да ты же точно такая, как твой папаша...

В груди что-то лопается и окончательно умирает. Вместо шквала эмоций под ребрами воцаряются тишина и ледяная пустота.

— Ради бога, исполни мою просьбу... — я чеканю каждое слово, и оно железом лязгает в мозгах, — Прямо сейчас иди к Косте и передай ему, что у меня есть парень. Красивый, богатый, крутой и безбашенный. Мы вместе прожигаем жизнь, бухаем и трахаемся. Передашь?

— Эрика, ты с ума сошла? Ты ради этого мальчика и сбежала, да? Как я Елене в глаза посмотрю...— визжит мама, но я усмехаюсь:

— Ты больше никогда обо мне не услышишь. Забудь, что у тебя была дочь.

Я сбрасываю вызов, онемевшими пальцами извлекаю из телефона симку и, сняв сетку со слива раковины, с садистским удовольствием выворачиваю оба крана и смываю ее в канализацию.

***

С утра нудит мерзкий дождь, постукивает по карнизам, капает с крыши и шумит в водосточной тубе. Наступила настоящая осень — с сонливостью, простудами и перманентным желанием сдохнуть, но я заряжен странной эйфорией: словно неведомые силы закинули меня в разгар теплого, полного надежд мая.

Энджи занята — вечером ограничилась лишь коротким смс с пожеланием сладких снов, а Князь, вернувшийся в приподнятом настроении, пришел в восторг оттого, что я собираюсь остаться и полночи показывал мне свой дембельский альбом.

Неделя учебы позади, психика справилась — я смирился с утратой Кнопки, и жизнь продолжается даже с еще одним валуном на шее.

Я готовлюсь в понедельник бежать в универ со всех ног.

Не знаю, с каких это пор я стал гребаным оптимистом, но поводы для радости действительно имеются.

Самый неожиданный и сбивающий наповал — это Эрика. Красивая, чуть замороженная девочка, перебравшаяся в нашу мухосрань аж из столицы. Не могу понять свою реакцию на нее — с самой первой встречи взглядами я захотел, чтобы она мне улыбнулась. И когда она исполнила мою мечту — солнечно, волшебно, прекрасно, — я размяк, растекся соплей у ее длинных ног и на несколько часов поверил, что все еще может быть хорошо.

...Кнопка, срочно приснись и признайся, что же такого ты знаешь обо мне и о ней?..

Плывя по течению, упиваясь своей болью, я никогда не помышлял об альтернативном развитии событий.

Но если бы отец не погиб, он, вероятно, по-прежнему был бы счастлив с Энджи, а я... нашел бы счастье с кем-нибудь другим. Возможно, с такой девчонкой, как Эрика — от общения с ней легкие наполняются чистым воздухом, я глупею, но становлюсь кем-то новым: справедливым, неравнодушным, живым.

Я до чертиков пугаю себя, и вчера, после расставания с ней, сумел вернуть разум лишь оплеухой, которую сам себе щедро отвесил.

Интересно, как и когда приходит понимание, что ты нашел своего человека?

Хочешь его во всех смыслах? Или бескорыстно желаешь, чтобы ему было хорошо?..

Память выдает синие глаза Эрики с черным огненным дном, и я беспомощно откидываюсь на подушку.

Я бы спросил у отца, почему, спустя столько долгих лет одиночества, он остановил свой выбор именно на Энджи. Жаль, что он никогда не сможет мне ответить и не даст нормальное, нужное наставление...

Из осеннего утреннего сумрака проступают очертания предметов: заклеенная старыми постерами стенка шкафа, стол под плюшевой скатертью, кресло, абажур. Этот желто-оранжевый абажур — одно из самых ярких воспоминаний моего детства.

Отец всегда переживал из-за Князя — если не случалось форс-мажора, мы каждую субботу закупались в ТРЦ и навещали старика. Папа привозил ему продукты, хороший алкоголь и все необходимое, садился на тот самый стул, где на днях я глушил пиво с дедом, и заводил разговоры о жизни.

Несмотря ни на что, отец уважал Князя и ценил его мнение.

Однажды, играя за шкафом в телефон, я услышал, как мой крутой, уверенный в себе отец просит совета:

— Анжела настаивает на свадьбе, пап. А я все откладываю. Да, у нее трудная жизнь, безденежье, нет родни и некуда возвращаться. Но что-то гнетет, понимаешь?.. Я собираюсь совсем отказаться от этой затеи.

Тогда я разозлился на отца: искренне, сильно. С его стороны было не по-мужски с ней так поступать!.. А мне... страшно хотелось хвалиться перед ребятами, что по утрам в школу меня провожает не какая-то посторонняя, нанятая за деньги тетка, а мама. Настоящая мама.

Но проклятый старик был с ним солидарен:

— Все верно, сынок. Хоть ты еще молод и полон сил, но... иногда человек внезапно смертен, вот в чем фокус! Она хваткая и умная женщина, и нигде не пропадет. Саша, ты должен думать о Владе... Кроме тебя, у него никого нет.

— О нем и думаю, — согласился отец. — Он порядочный и не бросит ее в беде. Он о ней позаботится...

Прерывисто вздыхаю и, отбросив одеяло, плетусь умываться. Долго пялюсь на свое помятое отражение в заляпанном мутном зеркале и усмехаюсь.

Отец не просил его заменять. Так распорядилась сама Энджи. А я никогда не вылезу из этого дерьма, потому что он решил оставить ее ни с чем.

***

Разбираю шкаф отца — аутентичные вещи из нулевых и мой дорогой развеселый шмот давно соседствуют на вешалках и полках. Это логово стало моим настоящим домом, здесь я могу хоть немного расслабиться, пока в отцовской квартире безоговорочно властвует Энджи.

Накрапывает дождь, из треснувшей форточки тянет сыростью. Я задумываюсь: почему в этот вечный холод, промозглость и хтонь переехала Эрика. О чем она мечтает? Чем мы займемся в понедельник, и чем она занята сейчас?..

Не выдержав, отправляю ей несколько смайликов в «телеге», но они так и висят непрочитанными. Мне не хватает общения. Не хватает движухи на пределе сил и возможностей. Не хватает Кнопки и ее забористого мата.

А на кладбище, должно быть, жутко холодно и скучно одной...

— Владик, сынок... — страдающий похмельем Князь подает голос с продавленной кровати. — Ты только полюбуйся, как испортилась погода... Унылая пора, очей очарованье... Ошибается классик, ох как ошибается!..

— Что нужно, дед? — я сдуваю со лба патлы и отхожу от окна. — Как будем реабилитировать классика?

— Э-э-э... Пивка бы. Ледяного, пенного. Встану, и начнем кроссворды разгадывать — разгонять эту проклятую хмарь мозговым штурмом!

Молча влезаю в толстовку и ветровку, накидываю на башку капюшон и, прихватив рюкзак, вываливаюсь в дождь. Затариваюсь в разливайке двумя баллонами пива, но кеды сами несут меня в элитный район — новоделы из стекла и пластика видны со всех точек города и, словно в насмешку, нависают над древними особняками исторической части.

Давно хотел забрать разбитый телефон и попытаться его восстановить.

Я прохожу через залитый светом холл, стоя в лифте, мысленно отсчитываю этажи и наведываюсь в пустую квартиру — Энджи нет, меня с порога накрывают оглушающая тишина и тоска. На спинке стула висит махровый халат. Тихонько сопит холодильник на кухне. В глубине коридора чернеет дверь отцовского кабинета, и я, на ходу стягивая вэнсы, в панике линяю из прихожей.

Пожалуй, теперь я понимаю, почему, оставаясь в одиночестве, Энджи столько пьет.

***

Когда-то ее спальня была вечно пустующей гостевой, и я любил устраивать гонки на машинках вокруг этой кровати. Сейчас я тоже большую часть времени провожу здесь, но детские игры закончились — внезапно и безвозвратно. Присаживаюсь на угол матраса и прикрываю глаза. Мозг вот-вот взорвется.

Из небытия выплывает растрепанная запыхавшаяся Кнопка с розовыми дредами, рассыпавшимися по плечам — в прошлом году она все лето гоняла с такой прической.

Она смачно харкает на асфальт и, уперев руки в бока, наступает:

— Давай, милый принц! Ты и так постоянно с нами, перебирайся в сквот. Забабахаем очередное мероприятие, и твое креативное мышление лишним не будет. Это всего на месяц, и ты уже большой мальчик!

— Дина права. Так будет удобнее всем, — кивает Дэн. — Если хотим придерживаться одной концепции, надо продумывать и согласовывать все элементы в реальном времени. Как единый организм.

— Я подумаю, — набиваю себе цену. Лучше прослыть надменной скотиной, чем показать, как на самом деле обстоят мои дела.

Я плетусь домой, не чувствуя ног — ребята безоговорочно приняли меня, и я могу помочь с организацией лучшего фестиваля в округе, но понятия не имею, как заговорить об этом с Энджи. Она никогда не одобряла мои увлечение и друзей, великодушно позволяла с ними тусоваться, только если я доказывал ей свою преданность. Но сейчас совсем другой расклад: я собираюсь попросить еще немного свободы.

Прячу ключи в карман и тихонько просачиваюсь в прихожую — в ней кромешная темнота, но в спальне горит приглушенный ночник.

— Привет! — шагаю на свет, прислоняюсь к дверному косяку и улыбаюсь. Энджи отодвигает ноутбук, снимает с носа очки и долго и пронзительно смотрит.

— Чего тебе? — наконец вздыхает она. Я явно не вовремя.

— Хотел сказать, что на месяц съеду. У меня выступление на фестивале, будет здорово, если я поучаствую в подготовке. Ребята просили.

— Мне не нравится твоя компания, — Энджи устало трет виски. — Сколько лет этому Дэну?

— Двадцать пять.

— А тебе семнадцать, дорогой, и ты идешь в выпускной класс. Я за тебя отвечаю перед школой, соцслужбой и ментами. Хватит приводов. Что там будет? Наркотики, алкоголь?

— Заткнись, а... — я морщусь от омерзения. — Ты же сама регулярно мне наливаешь!..

— Замешана девочка? — она поднимается из-за стола, с грацией кошки приближается ко мне и жесткими ладонями фиксирует мое лицо. — Так... значит, тебя надоумила девочка...

Ее зеленые ведьминские глаза читают мысли, обездвиживают тело и проникают в самое нутро. Сколько ни репетируй, я не пройду этот тест. Отвожу взгляд и, мотнув головой, выворачиваюсь:

— Да мы с Динкой просто друзья. Мой переезд — даже не ее идея. Быть с ними — это моя мечта, понимаешь? Мне хорошо там, там я забываюсь!

— Ах ты, неблагодарная мразь... — Энджи вспыхивает, закусывает дернувшуюся губу и изо всех сил отталкивает меня. Не ожидал от нее такой прыти, заваливаюсь на бок и до ссадины проезжаю плечом по стене.

Она бежит на кухню, включает лампы, с грохотом раскрывает и закрывает дверцы, звенит посудой и столовым серебром, и я, матерясь, подрываюсь следом. Выхватив из подставки огромный разделочный нож, она заносит его над запястьем и, захлебываясь слезами, шипит:

— Иди куда хочешь, Влад. Иди и бери столько свободы, сколько осилишь. Я знала, что когда-нибудь ты перерастешь всю эту боль и захочешь двинуться дальше. А я... еще одну потерю я просто не вынесу. Ты — мой последний. Без тебя меня не будет — я давно решила, что все закончится именно так.

В глазах темнеет.

Мать, Ульяна, а теперь Энджи... на тот свет уходят девчонки, которые имели несчастье меня полюбить.

Она с двенадцати лет заботилась обо мне: помогала с уроками, устраивала сюрпризы и дарила подарки. Каждый ее визит сюда был гребаным праздником. Она утирала мне сопли и обнимала, когда я ловил мутняки, стоя у гроба отца. Она не отдала меня в приют и добилась опеки. Два года мы только вдвоем, она знает, как вести отцовский бизнес. А еще она... знает, как сделать так, чтобы я улетел.

— Не надо. — Я одним ударом выбиваю нож, он падает из ее тонких пальцев и со звоном приземляется у барной стойки. — Я останусь с тобой. Я никуда не уйду...

Я прижимаю Энджи спиной к своей груди, крепко держу за тонкие запястья, и она судорожно всхлипывает и дрожит.

Сквозняки колышут белую штору, моргнув, я возвращаюсь в реальность. Я один в холодной сумрачной комнате, за окном стучит дождь.

Я в тупике, на самом дне чана с дерьмом, и инстинкт самосохранения кричит, что пора выбираться. Может, что-то подобное он нашептывал и моему отцу...

Плетусь к себе, достаю из тумбочки сломанный айфон и отваливаю из сонного царства.

Возвращаюсь в особняк Князя и, стукнув кулаком по хлипкой двери дедова собутыльника Жоры, сдаю разбитый аппарат ему на ремонт.

***

«Жили-были девочка и мальчик — лучшие друзья с самого детства.

Они всегда были вместе — во дворе, дома и в школе, и мамы не могли нарадоваться на своих чад.

Когда-то мама девочки потеряла работу и переживала личную драму, и мама мальчика великодушно взяла несчастную под свое крыло.

Они тоже стали «добрыми подругами» — мама девочки всегда старалась угодить благодетельнице и буквально заглядывала ей в рот.

Девочка никогда не доставляла проблем, ее друг был самостоятельным, очень умным, на все имел собственное мнение, только вот в детском коллективе пришелся не ко двору и едва не угодил в разряд школьных изгоев.

Девочка горой заступалась за друга — восхищалась, боролась, сочувствовала, но он принимал ее сочувствие за жалость и часто обижал.

Дети взрослели, мальчик становился все более жестоким. Он знал, как навязать свое мнение, как заставить уступить, как внушить чувство вины. Девочка не молчала: могла оттолкнуть или отбрить острым словом, и тогда мальчик на несколько дней включал полный игнор. Девочка уступала и первой протягивала руку.

Мама девочки только отмахивалась: хороший, положительный мальчик. Нужно беречь такую дружбу... И девочка знала: жаловаться нельзя.

Потом он облил ее кипятком — отомстил за стремление девочки к свободе. Тогда все заняли сторону мальчика, и в девочке что-то сломалось — она перестала мечтать.

Спустя три года парень перешел к рукоприкладству. Он не знает, что девушка не сдалась и ищет пути для побега... Пожалуйста, спасите меня!»

Именно этот пост я разместила на форуме, и он привел ко мне Кнопку. Я до сих пор помню его наизусть и как заклинание повторяю про себя.

Верчу в руках бесполезный телефон, опираюсь на спинку стула и пялюсь на дождь за окном. Возможно, мама слово в слово передала мое послание Косте, и он вторые сутки бьется в конвульсиях. Хотя, скорее всего, она не посмела, и он все еще живет в счастливом неведении и с уверенностью, что почти победил.

«Добрый толстячок, милый плюшевый мишка» — так она называла его и умильно улыбалась. Справедливости ради, к нему и правда не клеился образ тихого подонка, отмороженного психа, каким он на самом деле является.

Меня опять снедает раскаяние: вчера я была чересчур груба. Мама может быть какой угодно: глупой, слепой, одурманенной, но о побоях она ничего не знала. Однако ее реакция на горькую правду оказалась предсказуемой — мама по привычке спрятала голову в песок. Если бы я рассказала ей раньше, еще в Москве, я бы уже не смогла сбежать.

***

Пустота на душе созвучна с мерзким осенним ливнем. Без сим-карты я лишена связи и интернета, и полдня овощем лежу на диване.

Я порвала с мамой, но ничего по этому поводу не чувствую...

Лишь мысли о Владе мелькают отголосками странной радости. И вот он уже стоит перед глазами в полный рост — невысокий, но классно сложенный, потрясно владеющий телом, загадочный, стильно одетый, красивый...

Сквозь меня проходит разряд тока, и воображение подкидывает ворох блестящих идей.

Черта с два я ограничусь походом в магазин! Я буду отрываться, да так, что самой станет тошно! Напрасно мальчик затеял эту игру, и едва ли его карма очистится от того, что я ему уготовила!

Конечно, я не собираюсь склонять его к интиму, но наверстаю все, что Костя попытался у меня отнять.

Я вмиг лишаюсь спокойствия — стены плывут от дурного азарта и предчувствия встречи, я весь день сшибаю углы и роняю предметы из рук. Кроме глупого уговора, нас с Владом ничто не связывает, но находиться рядом с ним — словно проваливаться в другое измерение, где мир переливается яркими красками, а я впадаю в эйфорию и себя не узнаю.

Странно, но я могу быть дерзкой, смешной, остроумной, красивой, хрустальной... Или это он делает меня такой.

Ветер задувает в окно, путается в прозрачной тюлевой занавеске, и я убираю замерзшую орхидею на стол. Лето уже не вернется, но, уезжая, я не подумала о теплых вещах. Завтра по расписанию физкультура, а у меня нет спортивного костюма.

Я задаюсь насущными вопросами: денег, подаренных бабушкой на восемнадцатилетие, даже при очень скудных тратах хватит еще месяца на четыре. К тому же, стоило бы разыскать состоятельного друга Кнопки, снявшего эту квартиру и оплатившего билет, и вернуть ему долг...

Как бы там ни было, мне предстоит путешествие под осенним дождем в уже знакомый торговый центр и я, тяжко вздохнув, открываю шифоньер.

***

В бесполезных попытках удержать отлетевший сон, ворочаюсь под шерстяным пледом. Перед глазами вспыхивают картинки из прошлой жизни — одна веселее другой: вот мама наконец осмыслила то, что я ей сказала, и идет разбираться с Костей, а тот, оправдывая звание самого трусливого ничтожества в мире, часто моргает и клянется, что никогда меня пальцем не трогал. Мама плывет. Мама верит.

Так было всегда. Больше не нужно оглядываться на этих никчемных людей.

Вожделенная свобода наваливается пудовым камнем, граничит с отчаянием и изрядно напоминает ужасающее одиночество.

Не дожидаясь будильника, встаю и топаю в душ, задумчиво жую бутерброд на сумрачной кухне и приступаю к сборам в универ.

Первым занятием значится физра, и я влезаю в черные леггинсы, просторную футболку и олимпийку, купленные вчера в массмаркете по скидке в полцены. Застегиваю молнию у самого горла и прищуриваюсь: розовые борозды на коже щупальцами неведомого монстра тянутся к щеке, и я вынужденно обматываю шею шелковым шарфом. Выглядит смешно и нелепо, но пусть лучше одногруппники считают меня экстравагантной фрикшей, чем созерцают увечья и воротят носы.

Настроения нет, я бы предпочла весь день проспать дома, и уже не уверена, так ли мне нужно общество Болховского. Пусть найдет для своих игр кого-то более подходящего и оставит меня в покое...

Отрываю бирки от новых кроссовок, втискиваю в них стопы и, собрав остатки выдержки и сил, покидаю жилище.

Я шагаю к остановке расправив плечи — несмотря на пронзительный ветер и проливной дождь. Паранойя оживает в солнечном сплетении, страх холодными мышиными лапками пробегает по спине, но я не оглядываюсь: в такую погоду Костя не высунет на улицу свой зад даже ради убийства с особой жестокостью.

***

Я с огромным трудом нахожу в корпусе спортзал — просторное полутемное помещение притаилось за лестницей, ведущей во двор. У входа толпятся девчонки: кисло улыбаются, машут, странно косятся на мой черный бант и ноют:

— Говорят, физрук — монстр. За любую провинность может не допустить до зачета.

— Да, а потом заставит чуть ли не армейские нормативы сдавать...

Я в ужасе повожу плечами. Ненавижу физру — не дружу со своим худым телом, с бегом, прыжками, командными соревнованиями...

Парни возвращаются из курилки, шумно приветствуют нас, Макар, облаченный в дорогой, обтягивающий бицепсы спортивный костюм, многозначительно подмигивает:

— Москва!.. Отлично выглядишь!

Я скалюсь до треска в челюсти, но умираю от разочарования: Влада среди пришедших нет. Его снова нет...

Скорее всего, он забыл о нашем уговоре, у него есть куча дел поважней, и я никогда не стану частью его насыщенной жизни. Зато за спиной раздается отчетливый шепот:

— Она меня бесит. Почему все внимание именно ей? Неужели только потому, что она москвичка?..

— Знаешь, да. Она и меня раздражает. Видела, как в пятницу ее охаживал Влад?

— А Макар?.. Он сказал, что они встречаются...

— Ага. И с кем, по итогу, она? С обоими?

С досадой закусываю губу, но в дверях показывается физрук — тщедушный дядечка в футболке и трениках с отвисшими коленками, — и высоким, почти женским голосом приглашает всех на занятие. Судя по скучающему в центре зала мячу, нас ждет баскетбол, и я съеживаюсь — мой рост обязывает поучаствовать, но я терпеть не могу эту игру.

Нас заставляют повесить олимпийки на крючки и выстраивают в шеренгу.

Препод орлиным взором окидывает растерянных студентов и останавливается точно на мне:

— Фамилия?

— Александрова... — буркаю я, уставившись в пол.

— Под кольцо! Только... сними свой дурацкий шарф!

Я вспыхиваю и не могу сдвинуться с места. Повисает гробовая тишина, все с интересом наблюдают за сценой — за неделю этот аксессуар вызвал массу вопросов и многих успел реально допечь.

— Александрова, выйди из строя! — я послушно выхожу и встаю рядом с преподом, и тот, уже заметно нервничая, продолжает внушение: — Ты срываешь занятие. Украшательства не положены по технике безопасности, пойми! Упадешь и удушишься!

Я оглушенно молчу, хмуро смотрю на препода и судорожно подыскиваю оправдания, но он принимает мой ступор за дерзость, резко тянет шарф за край и легко сдергивает. По залу проносится громкий вздох, застоявшийся, пропитанный пылью воздух холодит тонкую, покрытую рытвинами кожу и мои щеки, вспыхнувшие от невыносимого стыда.

У меня закладывает уши. Я не планировала обнародовать свой изъян так эпично...

«...Симпатичная девушка, и такое уродство...»

«...Она как рептилия, фе-е-е...»

«...Это даже видеть неприятно!..»

«...Ну, теперь ни Макар, ни Болховский точно к ней не подойдут!» — шуршит со всех сторон.

Словно в подтверждение, Макар быстро отводит виноватый взгляд и опускает голову.

Я проваливаюсь в яму чудовищного позора. Какие мечты? Какая дружба... Какая новая жизнь?!

С этими отметинами на теле я не смогу быть им ровней...

«...А я говорил тебе, золотце... Теперь ты нужна только мне...»

Веки печет, горло сводит спазм, но слез нет. В легких не хватает кислорода, а в сжатых кулаках — силы. Мне никогда еще не было так страшно и больно.

И только серые волшебные глаза пристально смотрят на меня через весь зал, удерживая мое ускользающее сознание.

***

Дождь царапает по стеклу, на улице каркают вороны, за фанерной дверью раздается возня и вопли соседей — выругавшись, открываю глаза и подскакиваю как ужаленный. Настенные ходики Князя показывают без четверти восемь, через каких-то пятнадцать минут начнется первая пара.

— Е*ушки-воробушки... — я выпутываюсь из одеяла, сдираю с гвоздя полотенце и выбегаю из комнаты. Обогнув сошедшихся в клинче самогонщицу Настю и алкаша Жору, пугаю их полицией и, как дурной, ломлюсь в ванную.

Мозги звенят от резкого пробуждения и легкого похмелья — если не желаю становиться более молодой и хреновой версией Князя, пора завязывать с выпивкой.

Однако проспал я не из-за дешманского пива или вселенской усталости, а потому, что впервые за долгое время дрых как убитый.

Вчера я вернулся с ощущением принятого решения — может, я чертов предатель, но собираюсь подло воспользоваться отсутствием Энджи и ненадолго примерить на себя жизнь обычного, не обремененного проблемами восемнадцатилетнего придурка. Еще месяц назад я бы забурился в «Черный квадрат», до потери пульса отжигал на техно-рэйвах и тусил с ребятами, но сейчас у меня есть только... Эрика. От нее зависит, выберусь ли я из болота вины перед Кнопкой, решусь ли когда-нибудь сказать Энджи «нет» и выйду ли к свету, обещанному Князем.

Знаю, что не смогу дать Эрике ни любви, ни мало-мальски нормальной дружбы, ни искренности, и не стану их предлагать. Но что-то болит и ноет в груди, я хочу быть с ней рядом — просто видеть смущение, смотреть в глаза, говорить о разном и слышать хрустальный смех.

Засыпая, я в красках представлял, как встречу Эрику возле подъезда, приятно удивлю и заработаю очки к карме, и мы, вызвав шлейф сплетен и пересудов, явимся в универ под одним зонтом. Но блестящий план досадно сорвался: теперь я опаздываю даже к началу физкультуры.

Я считаю физру пустой тратой времени, предметом дуболомов, абсолютно лишней дисциплиной для будущих финансистов. У меня и формы-то нет — точнее, есть отцовский спортивный костюм, в котором тот гонял в далекой юности. Он дорог мне как реликвия, как винтажная модная вещь, как память, и убивать его прыжками через гребаного козла или лазаньем по канату я не намерен.

Слышал, наш препод лютует, как заправский гестаповец, и валит всех на зачете, но специально испытываю судьбу и прихожу на знакомство с ним в драных джинсах и классическом пиджаке.

Нагоняю свою группу на подступах к спортзалу, пристраиваюсь в самом хвосте, но физрук преграждает мне путь и мерзким фальцетом визжит:

— Почему в таком виде? Фамилия???

— Болховский.

Его пронзительный голос, в сочетании с моим похмельем, способен свести с ума, и я мучительно раздумываю, как нейтрализовать этого опасного и озлобленного на весь мир мудака. Подхожу к нему вплотную и доверительно сообщаю:

— Вообще-то, у меня освобождение, — в карман его спортивных штанов перекочевывает пятерка наличными, заработанная Энджи непосильным трудом, и препод чудесным образом становится лояльным.

— Понял. Болховский, посиди-ка ты на скамейке для запасных.

Он отваливает, орет на толпу полусонных студентов, выстраивает их по росту и в ряд, а я прислоняюсь затылком к прохладной стене, борюсь с мутняком и легкой дрожью в пальцах и в сотый раз зарекаюсь пить с дедом его бурду.

Эрика стоит ко мне спиной и, естественно, не может меня видеть, зато я нагло глазею на ее обтянутую леггинсами и футболкой фигуру и с глубоким удовлетворением отмечаю: помимо длинных стройных ног, у нее имеется тонкая талия и классный, шикарный, совершенно умопомрачительный зад.

— Мля... — я чувствую, что завожусь, сконфуженно трясу головой и лезу в свой айфон. Энджи прислала голосовое, и я, прикрыв свободное ухо ладонью, несколько минут вслушиваюсь в трагическую историю ее разборок с «наглой овцой с гостиничного ресэпшена».

Из небытия меня выдергивает вопль физрука: он уже успел вывести Эрику в центр зала и откровенно жестит:

— Ты срываешь занятие. Украшательства не положены по технике безопасности, пойми! Упадешь и удушишься!

Ей явно не по кайфу происходящее, но, пока я соображаю, как вмешаться и прекратить экзекуцию, препод подается вперед и резко стаскивает с ее шеи шелковый шарф. Она вздрагивает, бледнеет и застывает, как мраморная статуя, а на месте банта обнаруживается... обширный розовый след от ожога.

Я в голос матерюсь. Кажется, рубец сильно ее напрягает. Он — ее тайна, давняя боль, именно поэтому она так настойчиво пыталась спрятать его ото всех...

И меня вдруг нахлобучивает от внезапного открытия — мы с Эрикой похожи. Только ее изъян — на теле, а мой — глубоко в душе.

По залу проносится гул. Грянула сенсация местного значения.

Одногруппнички горячо перешептываются, самые шустрые уже успели достать телефоны, наводят на Эрику камеры и нажимают на запись. Особенно усердствуют всратые серые мыши и прыщавые ботаны, которым до ее красоты никогда не дотянуться.

Дуболом Елистратов трусливо прячет глаза, и Эрика совершенно точно это замечает...

— Вот крыса! — я несказанно удивлен скорости, с которой супермэн Макарка переобулся в воздухе и сдал назад, и люто, до хруста в костяшках, его презираю. — Конъюнктурщик хренов. Когда-нибудь твоя холеная рожа налетит на дверь. Или на чей-нибудь кулак...

За несколько секунд Эрика сделалась абсолютно прозрачной, превратилась в тень самой себя, но так и стоит с прямой спиной, а ее пронзительно-синие глаза шарят по лицам собравшихся и вдруг... насмерть впиваются в меня.

«Ты пообещал, что никогда не отвернешься...»

Я дергаюсь, как от разряда тока.

«Потерпи, детка, я сейчас. Только не упади, ладно?» — мысленно отвечаю ей, включаюсь в реальность и срываюсь с места.

Нахожу в кармане еще несколько оранжевых бумажек, забираю у обескураженного физрука шелковый шарф и незаметно сую в его руку купюры:

— У нее тоже освобождение. До конца семестра. Потом продлим.

Я стаскиваю с себя пиджак, набрасываю на острые плечи Эрики и, поймав ее за холодное тонкое запястье, тащу прочь из зала.

***

Эрика поддается, бежит за мной, но, как только за нами захлопывается дверь, и в пустом коридоре воцаряется тишина, высвобождается из моего захвата, опускается на подоконник и прикрывает лицо ладонями.

— Мрак. Полное дно, черт побери, ну как же так вышло? — она задыхается явно не от быстрого бега, ловит ртом воздух и дрожит. Из-за массивной полированной створки робко высовывается Варя и услужливо протягивает мне олимпос и рюкзак:

— Вот, Влад, это ее...

Она замирает возле Эрики, с любопытством рассматривает шрам, и я сквозь сведенные челюсти рявкаю:

— Варвара, прошу тебя, сию же секунду свали!

— Псих ненормальный! — староста вздергивает подбородок и с достоинством удаляется обратно в спортзал, а меня запоздало настигает осознание: в красивых жестах, в позерстве и игре на публику я признанный мастер, почти что профи, но не представляю, что предпринять сейчас, когда мы с Эрикой остались наедине.

Девочка что-то настойчиво ищет в своем рюкзаке, достает смятый бумажный мешок, судорожно разворачивает и зарывается в него носом.

Я слабак и кретин: не знаю, чем ей помочь, что сказать, как утешить, и молча усаживаюсь рядом. Рассматриваю бесполезные кулаки, торможу, как последний идиот и дышу вместе с ней по системе. Ступор проходит, я собираюсь с духом и мыслями и двигаюсь чуть ближе:

— Забей, самое страшное позади. То, чего ты так долго боялась, случилось, но земля не разверзлась, а через неделю об этом все забудут, — я уплываю от запаха ее волос, тепла кожи, хрупкости, нежности и беззащитности, и страстно желаю убедить, что она ни черта не права... — Эрика, скажи, чего ты хочешь прямо сейчас. Я впишусь. Я впишусь в любой кипиш, если тебе от него полегчает.

Прерывистые вдохи и выдохи постепенно выравниваются, она осторожно отстраняет мешок от лица и я вижу... ее улыбку. Тушь, размазанную вокруг синих глаз, пряди, прилипшие ко лбу и к покрасневшим щекам и... упрямую, широкую, дьявольски прекрасную улыбку.

— Ты серьезно, Болховский? — хрипит она и закусывает губу. — Дай-ка подумать... Я хочу курить. Никогда не пробовала, но... после такого грандиозного события сам Бог велел, разве нет?

— Кто мы такие, чтобы спорить с богом! — Я поражен ее собранности, смелости и чувству юмора. Спрыгиваю на пол, собираю наши вещи и через весь пустой корпус провожаю ее в курилку.

Дождь прекратился, вместе с ним стих и ветер, стало ощутимо светлее, балерины в огромном окне репетируют, вытянувшись в струнку вдоль станка. Нацепив на физиономию самое милое и приторное из выражений, стреляю у старшекурсниц сигарету и, прикурив, машинально затягиваюсь. Нутро забивается ядерным пеплом, не хватает воздуха, некстати припоминается Энджи с ее назойливыми просьбами и капризами...

Эрика сидит на скамейке под высоченной елью и безмятежно любуется серым небом — она неплохо держится, хотя предусмотрительно подняла воротник пиджака. Плюхаюсь рядом, снова затягиваюсь, задерживаю отраву внутри и вручаю ей сигу. Она подносит ее к губам, но тут же мучительно закашливается. Не в силах больше сдерживаться, я тоже надсадно лаю и, кажется, вот-вот выплюну собственные легкие.

Наш синхронный богатырский кашель перетекает в громкий хохот:

— Ну какое же это дерьмо! — сознается Эрика, и я соглашаюсь:

— Редкостное дерьмо!

Отщелкиваю окурок подальше, стираю проступившие слезы и угощаю Эрику мятной конфетой, добытой при спасении кота. Она благодарит, отправляет ее в рот и блаженно щурится на показавшееся из-за туч солнце. Я сейчас совсем как Кнопка — с ее своевременными леденцами, влажными салфетками и дельными советами. Кажется, я на верном пути и скоро стану для Эрики кем-то вроде доброй подружки. Тем, кем Дина была для меня.

— Откуда шрам? — я не гуру тактичности, но едва ли Эрике нужны церемонии. Девчонка расправляет на колене блестящий фантик и буднично отвечает:

— Пролила на себя чай. А у тебя откуда? — она кивает на мои руки. Я запамятовал о маскировке и запалился, зато эффектно и эпично сорвал с себя пиджак.

— Пролил на себя жизнь... — пожимаю плечами. Она понимающе хмыкает, но в душу не лезет. Возвращает мне мое барахло, надевает свою олимпийку и долго и пристально смотрит в глаза, утягивая меня в бездонную пропасть низменных желаний и не поддающихся осмыслению эмоций.

— Спасибо, Влад. Если бы не ты, я бы там... умерла.

— Забей... — я нехило смущаюсь. — Дальше финансы. Пойдешь? Уверена, что справишься?

На всякий протягиваю ей шарф, но она комкает его и, вместе с фантиком, метко забрасывает в урну.

— Пойду, конечно. Ты прав: уродливее чем есть, этот шрам уже не станет. Точно так же, как и вся моя жизнь. Пусть любуются. Мне все равно придется идти вперед.

Она бодрится, как настоящий герой, и адская боль, которую ей пришлось когда-то вытерпеть, делает ее еще круче.

Если бы вот так же внезапно и нелепо открылась моя дерьмовая подноготная, я бы слился, сбежал, спрятался от всего мира и до конца своих дней не выходил к людям.

Да я и прячусь. Постоянно прячусь... А Эрика сражается. За себя. И за меня...

Я по-настоящему восхищаюсь ею. Она красива. Она самая прекрасная девчонка на свете, и я готов разорвать любого, кто посмеет в этом усомниться.

— Погнали? — Галантно подставляю ей ладонь, и она, миг поколебавшись, принимает мою помощь.

***

В аудитории гудят голоса, скрипит мебель и шелестят бумаги, но, как только мы показываемся на пороге, все звуки как по щелчку выключаются. Держась за руки, мы в гробовой тишине проходим к галерке, и я без спроса занимаю место рядом с Эрикой. На нас откровенно пялятся, но, нарвавшись на мою отмороженную ухмылку, тут же отводят глаза.

Эрика как ни в чем не бывало достает тетрадку и ручку и, заправив за уши светло-русые локоны, смотрит вперед — на пустую доску за кафедрой.

Ничтожная крыса на стероидах, тупица Макар, сидит набычившись, дергается и мрачно зыркает на нее исподтишка. Наверняка проклинает себя за длинный язык и прикидывает, как теперь поступить с непосильными обязательствами. Эрика больше ему не нужна, но и проигрывать какому-то бледному психованному ушлепку типа меня ему не к лицу.

Он до изжоги, до зубовного скрежета меня бесит.

В очередной раз перехватив его мутный, направленный на Эрику взгляд, я взрываюсь от ярости и рычу:

— А что, Макарушка, разве тут есть хоть что-то, что сможет осмыслить твой микроскопический мозг?

Эрика ахает, присутствующие как по команде оглядываются. Дуболом на пару секунд подвисает, с грохотом отодвигает стул и подгребает к нашей парте.

— Ты что-то борзый какой-то, Болховский... — он вальяжно растягивает слова, но опасно играет желваками. — Выйдем?

— Пошли.

— Что ты делаешь? — Эрика в шоке хватает меня за рукав, но я подмигиваю, накрываю тонкие пальцы ладонью и заверяю:

— Все будет хорошо.

Поднимаюсь, вразвалочку шагаю за Елистратовым, попутно оценивая его габариты. Он выше на полголовы и шире в плечах, и у меня бы не было никаких шансов его завалить, если бы не одно но: на вписке у Вари он весь вечер рисовался перед девчонками и раз сто повторил слезливую историю о том, что был футболистом областной юношеской сборной, но повредил левую коленную чашечку и навсегда распрощался со спортом...

Не доходя до двери, гамадрил резко разворачивается, и в миллиметре от моего уха со свистом проносится его здоровенный кулак. Я успеваю среагировать — отклоняюсь, со всей дури пинаю его под колено и от души, с оттяжкой, заряжаю по смазливой морде. Покачнувшись, он оседает на пол, но быстро встает и, пообещав мне неприятности, посрамленным отваливает восвояси. Группа безмолвно и внимательно наблюдает за действом — не хватает разве что карамельного попкорна.

Отвешиваю публике поклон, но победу не праздную — сплевываю под ноги остатки адреналина, пробираюсь обратно к Эрике и сажусь на свой стул. В ее зрачках сияет тот самый колдовской огонь.

— Спасибо. Знаю, это меня не красит, но мне... было приятно. Словно я сама ему врезала! — она заикается от волнения, прикрывает рукой шрам но тут же исправляется и улыбается мне. — Как ты сумел?! Он же тупо здоровее физически!

— Страх — лишь наша реакция на реальную или воображаемую опасность! — вдохновенно поучаю я. — Он только в нашей в голове, детка. Я знаю слабости этого придурка, и у меня больше мотивации. В конце концов, я просто круче его, вот и все!

Эрика склоняет голову на бок, словно раздумывая над чем-то, и хитро и зловеще прищуривается:

— Значит, Болховский, ты говоришь, что через неделю они забудут об инциденте, и ты знаешь, как это провернуть?

— Железно... — я отчего-то краснею как рак.

— У тебя нет девушки... И ты совершеннолетний... — Эрика перечисляет мои cомнительные достоинства и спохватывается: — Кстати, ты точно совершеннолетний?

— С утра вроде был, — заверяю я.

— Отлично, — кажется, она удовлетворена ответом, вспыхивает и постукивает ногтями по столу. — Раз уж ты сам разрешил, я... В общем, Влад, я собираюсь вписаться в твою игру и тобой воспользоваться.

***

— Так сразу? Без прелюдии? — Влад изображает смирение, но в следующий миг сбрасывает клоунскую маску, и по его лицу скользит легкий шок.

От смущения на моей коже проступает липкий пот, но я не отвожу взгляд. Я прекрасно уяснила, что не нравлюсь ему как девушка, и мутить с ним не собираюсь. В ночь после выпускного Костя окончательно убедил меня в том, что мой первый раз случится исключительно по любви.

Строго зыркаю на Влада и прищуриваюсь:

— Влад, ты болен? Я не намекала на секс, — он сконфуженно захлопывает рот, но явно расслабляется, а я усилием воли подавляю неожиданно острую обиду. — Ты умеешь жить легко, а меня... очень жестко контролировали там, дома. Мне нужно выйти за рамки, получить свой собственный опыт, научиться думать только своей головой и решить, что по-настоящему важно, а что — совсем не мое. Давай, ты обещал мне помочь. Поиграем в это всего неделю и разойдемся в разные стороны.

— Эрика, знала бы ты, насколько не по адресу обращаешься... — Влад тяжко вздыхает, но без боя сдается. — Ладно. Я попробую. Окей.

В его огромных серых глазах проступает неизбывная, страшная тоска, и я с трудом сдерживаю порыв его обнять. Без его теплой руки, дурацких фразочек и резких, эффектных поступков я бы не выдержала кошмара в спортзале... Главное, не позволить благодарности превратиться во влюбленность. Этого не нужно ни мне, ни ему.

— Если бы тебе выпал шанс начать жизнь с чистого листа, что бы ты в себе поменял? — задаю Владу главный вопрос, тот, что не успела адресовать Кнопке, и явно задеваю его за живое.

Он надолго задумывается, скользит взглядом по спинам одногруппников и сборищу поклонниц, утешающих бедняжку Макара, и грустно усмехается:

— Если бы я был девчонкой, я бы кардинально сменил гардероб, подстригся под каре и сделал тату на сиське.

То, что он выдал, никак не вяжется с трагическим выражением его лица, но поразительно совпадает с моими желаниями и... звучит довольно тупо. Чтобы не заржать, закусываю изнутри щеку и отвечаю в том же духе:

— Да, Болховский, тату на сиське — это мощнейший манифест. Но, к сожалению, я могу позволить себе лишь пару новых вещей. И каре.

Влад становится крайне загадочным, но молчит. В аудиторию входит преподаватель, призывно стучит по кафедре пультом, и студенты с грохотом рассаживаются по местам.

***

Ну что, Костя, вот я и избавилась от надоевших платков и шарфов.

Гребаный придурок, ты ошибся — одна я не осталась. Да, я чуточку разочаровалась в некоторых людях, но даже хорошо, что их истинные личины открылись при таких обстоятельствах. Зато рядом со мной сидит самый крутой парень в городе и, потирая ушибленный кулак, довольно улыбается — его не пугает мой шрам. Когда он смотрит на меня, у него расширяются зрачки, и в них я отражаюсь красивой...

Мы договорились на время стать парочкой фриков, и быть фриком намного прикольнее, чем бледной и дисциплинированной молью. Такой, как ты.

Мое увечье — больше не повод для стыда, это вызов, брошенный всем моральным уродам. И, хоть шея все еще мерзнет без шарфа, а грудная клетка покрывается инеем от мучительного желания спрятаться, я упрямо поднимаю голову.

«Разорванный поводок дает свободу» — разными шрифтами вывожу на тетрадных полях и ощущаю скользящие по коже взгляды. Я разбита, в ушах все еще звенит от пережитого горя, но от плеча Влада исходит все то же надежное, уже ставшее родным тепло, и меня клонит в сон.

Шрамы на запястьях не возникают у равнодушных. Из-за отсутствия искренности не бросаются защищать слабых. Огромное сердце не скроешь за шторкой пустых самооговоров...

Правда ведь, Влад?

***

Благодаря дурацким шуткам и комментариям Болховского, к концу занятий от смеха натурально болит лицо, и даже почти удается забыть про происшествие на физре и отсутствие скользкого шелка на шее.

Макар хмуро оглядывается и, не удостоив меня традиционным «До свидания, Москва», покидает аудиторию, вслед за ним тянутся остальные ребята.

— Ты точно доверяешь моему чутью? — Влад закидывает на плечо рюкзак, ждет, когда я застегну молнию на олимпийке, и мы выходим в опустевший коридор.

— Я немного за тобой понаблюдала. На тебя пялятся абсолютно все. Ты стильно выглядишь даже в обычных джинсах и футболке. Ты яркий, а ярким людям легче преуспевать.

— Ну да, это как с бродячими котятами — подбирают тех, у кого лучше экстерьер, — Влад обгоняет меня в холле, галантно распахивает створку трехметровой двери и повелевает: — Пошли!

— Куда? — я замираю под сенью колонн, но тут же съеживаюсь от порыва ледяного ветра и готова следовать за Владом хоть прямиком в ад, лишь бы в нем было тепло.

— В ТРЦ. Там есть несколько нормальных шопов. Сделаем из тебя другого человека.

Не замечая непогоды, Влад вразвалочку шагает по оживленной улице, я послушно шаркаю следом. Он больше не пытается взять меня за руку или как-то по-иному обозначить интерес. Несбывшиеся надежды — та еще дрянь, хорошо, что я не дала им ход.

***

Несмотря на яростный протест Влада, я заруливаю в массмаркет — еще при прошлом посещении приглядела здесь годную куртку для промозглой осени и не очень морозной зимы. Нахожу свой размер и удовлетворенно кручусь перед зеркалом, но Влад, скрестив руки на груди, в смертельной скуке качает головой.

Все же есть в нем что-то противное, заносчиво жлобское, надменное... Я бешусь, не выдерживаю и реагирую на его вздернутый нос средним пальцем.

Влад смеется, и налет высокомерия мгновенно рассеивается.

— Ты хотела найти что-то свое. А это не твое, — он возвращает куртку консультанту и, поддерживая меня за плечи, настойчиво подталкивает к магазину известного брэнда.

Что ж, небедному парню сложно понять, что желания напрямую зависят от возможностей.

— Вот это достойно. И вот это — вполне. Холодает, так что бери еще это и это, — он снимает с металлических перекладин вешалки с очень крутыми, но катастрофически дорогими вещами и сует в мои руки. По мере приближения к примерочным их набирается целая охапка.

Зачем мы это делаем? Чтобы тайком сфотографироваться в шмотках новой коллекции и похвастаться несуществующим богатством в соцсетях? Но у меня больше нет там страницы...

— Я не смогу за это заплатить и не планирую оформлять кредит, — торможу у кабинок с твердым намерением прекратить балаган, но Влад срезает меня пугающе серьезным, усталым взглядом и заверяет:

— Я смогу, — он достает из внутреннего кармана пиджака золотую банковскую карту, кокетливо вертит в пальцах и прячет обратно.

Я обескуражена. Реклама этих карт часто мелькала на экранах в вагонах, и Костя возмущался, что владельцы миллионных счетов, на которых она рассчитана, не ездят в метро. Это даже для Москвы неплохой уровень достатка...

— Дед получает хорошую пенсию, да? — я врастаю кроссовками в пол и еще крепче сжимаю ворох одежды с шуршащими ценниками. — Или ты торгуешь наркотой?

— Я торгую натурой. — Влад снова паясничает, но мне не смешно.

— Я же очень долго не сумею с тобой расплатиться!

— И не надо. Считай, что тебя спонсирует Кнопка. Что это ее инициатива, — тихо говорит он и опускает глаза, и пронзительная, чистая, невыносимо светлая грусть передается и мне.

Я погрязла в волнениях последних дней и совсем забыла, что Влад и Дина были лучшими друзьями. А это означает, что он может быть точно таким же бескорыстным и щедрым...

Безропотно шагаю в зеркальный закуток и задвигаю за собой плотную штору. Влезаю в голубые джинсы, тонкий кремовый свитер и мягкое кашемировое пальто и по-настоящему, до восторга, нравлюсь себе. И снаружи меня ждет не раздраженный Костя, позорно боявшийся потеряться на моем фоне, а невесомый и очень красивый Влад...

***

— Теперь по плану каре! — Влад переводит дыхание и поудобнее перехватывает тонкие ручки бумажных пакетов. Крутящиеся двери остаются позади, за фонтаном простирается центральная площадь, а на фасаде офисного здания переливается огнями огромная витрина салона красоты.

Я уже усвоила правила жизни в провинции и могу небезосновательно подозревать, что этот салон — самый дорогой в городе. Все, что рассчитано на элиту, находится в исторической части, агрессивно сияет и до одури пугает расценками обычных обывателей.

Звякнув китайскими колокольчиками, мы забуриваемся в пахнущий парфюмерией и ароматическими палочками зал, администратор радушно приветствует нас и тактично отводит глаза от моей изуродованной шеи.

— Владислав Александрович! — дама елейно улыбается Владу, но он быстро прижимает палец к губам, и она прикусывает язык. Не улавливаю смысла в происходящем. Может, у них была интрижка?.. Версия логичная, хоть и активно не нравится мне.

— Здравствуйте! Есть свободные мастера? — он сваливает на пол пакеты, по-хозяйски осматривается, и из воздуха материализуется миниатюрная девушка в черном фартуке.

Меня усаживают в кресло, накрывают пеньюаром с витиеватым логотипом, Влад, полистав какой-то журнал, тычет пальцем в глянцевую картинку с приглянувшейся прической и плюхается на кожаный диванчик.

Мастер вооружается расческой, машинкой и феном, и через четверть часа из огромного, подсвеченного яркими лампами зеркала на меня смотрит неуловимо знакомая блогерша, актриса или модель.

На веках предательски наворачиваются слезы. Сколько времени я потеряла... Почему я вообще велась...

От души благодарю стилиста, иду к стойке, чтобы расплатиться, но администратор, метнув красноречивый взгляд на Влада, плетет какую-то несуразицу про акцию для нового клиента и отказывается брать наличку.

— Влад, пойдем... — я смущенно заправляю за ухо непривычно мягкие, короткие и пышные волосы, но он не реагирует — чертыхаясь, с кем-то увлеченно переписывается в своем айфоне. Наконец он поднимает голову, рассеянно моргает, узнает в подошедшей «блогерше» меня и, присвистнув, радостно скалится.

— Эффект почти достигнут. Осталось самое главное! — он легонько похлопывает по дивану, приглашая меня сесть рядом, тянется к верхней полке стеклянного столика и торжественно вручает мне планшет. — Детка, выбирай!

— Ты серьезно?

Покорно опускаюсь возле него, потому что... колени подкашиваются. Кажется, пора бы уже привыкнуть, что все шуточки Влада оборачиваются чистейшей, немилосердной, кошмарной правдой... Он шарит по мне потемневшими горящими глазами и дьявольски улыбается — пускает в ход чары, откровенно издевается и берет на слабо.

«Тату набивают только дешевки!» — через губу гнусит Костя, некстати возникший на задворках сознания, и я закипаю от гнева.

На самом деле он до чертиков боялся боли. Его же стараниями физической болью меня уже не испугать.

Влад выжидает, я отчетливо слышу его учащенное дыхание, и в солнечном сплетении взрывается волна тепла. Азарт бьется под ребрами, шумит в ушах и покалывает кончики пальцев.

— Раз так... Давай-ка его сюда! — Я забираю планшет, пропускаю несколько эскизов и натыкаюсь на легкомысленную, щедро приправленную звездочками и сердечками надпись «b*tch».

— Эрика, нет. Это даже для меня было бы слишком! — Влад приходит в ужас, но эксперимент окончательно вышел из-под его контроля, и мальчику стоит это признать.

Поигрываю бровями и цежу сквозь зубы:

— Да, Влад.

— Хотя... — он тут же идет на попятную, с видом знатока рассматривает трэшовую татушку и из последних сил сдерживает хохот. — Вайб гламурных нулевых... На твоей шикарной груди... В этом определенно что-то есть!

Мы стукаемся кулаками, и я решительно направляюсь в зал с вывеской «Тattoo». Я собираюсь сотворить самую большую глупость в жизни, и завтра обязательно пожалею об этом, но прямо сейчас готова во все воронье горло заорать от ликования.

***

В рассохшейся форточке дребезжит треснутое стекло, от храпа Князя дрожат стаканы в пыльном серванте и мои расшатанные нервы. Сегодня в груди разжалась до предела взведенная пружина, и я истратил весь накопленный за последние недели адреналин.

Уставившись в черный потолок с отсветами уличных фонарей, пытаюсь проанализировать происходящее и сам себя не узнаю.

Я махал кулаками, злился, ржал в голос, заступился за замороженную одинокую девчонку и подбил ее сделать тату, а еще — ходил за ней как привязанный, всячески угождал и без стеснения любовался ею. Я творил дичь и совершал гребаные подвиги только для того, чтобы растормошить ее и развеселить...

Самое время остановиться, оглядеться и отмотать назад.

Накрываю лицо ладонями, ожесточенно тру виски и обжигаюсь о мысль что... кажется, схожу с ума. Князь вон тоже, когда чересчур воодушевлен, начинает гонять чертей.

За ужином я даже спросил у деда, чем он цеплял своих многочисленных подружек, и тот, стерев скупую мужскую слезу и высморкавшись в салфетку, изрек, что в основе любви должна быть искренность.

— Сашка тоже покорил твою маму искренностью, Влад... Хорошая была пара!

Что и требовалось доказать. Такая роскошь, как отношения, мне не по зубам.

Пока он окончательно не расклеился и не поплыл по бурным волнам своей памяти, я свалил за шкаф и растянулся на диване.

Не помню, когда в последний раз вылезал из зоны комфорта и хотя бы пальцем шевелил ради блага ближних.

Нет, я старался помогать Князю и... Энджи частенько нуждалась во мне, но эти двое — моя ненормальная семейка. Зато проблемы других людей, даже Кнопки, всегда ввергали в уныние и апатию.

В моей жизни предостаточно дерьма. Я не могу позволить себе быть во что-то вовлеченным.

«Очнись, Влад... Что тобой движет? Просьба мертвой девочки, услышанная в пьяном горячечном бреду?.. Или взгляд синих, наполненных болью и страхом глаз, пролезший прямиком в душу?

А может, у тебя все же внезапно и стремительно уехала крыша?..»

Эрика боялась быть разоблаченной, но выстояла в первом неравном бою, я помог ей, чем мог, и теперь... до паники боюсь продолжения. Я боюсь ее. И боюсь себя.

И потому, когда она объявила, что через неделю освободит меня от данного по глупости слова, я возрадовался, как последняя скотина.

Пока я чилил на мягком диванчике и ждал чудесного преображения Эрики, Анжела, будто углядев неладное в хрустальный шар, появилась в сети и принялась выносить мне мозги:

«Скучаю, очень. Ты нормально питаешься? Или только пьешь с этим отбросом?»

«Я тоже. Нормально. Он не отброс», — поморщившись, быстро ответил я, и тут же пожалел о содеянном — Энджи накрыла жесточайшая паранойя:

«Как смешно. Радуешься моему отсутствию, шакал?»

«Да о чем ты, я рыдаю в подушку и считаю минуты до встречи».

«Ты с девочками? Ублажаешь их и рассказываешь обо мне гадости, а они тебя утешают, да?»

Вообще-то, меня до чертиков пугает чутье Энджи на мои похождения. Она билась в истерике каждый раз, когда я гулял с Ульяной или тусовался с Кнопкой, даже если по официальной версии находился в школе.

«Энджи, проспись. Не понимаю, о чем ты, мне сейчас слегка некогда», — я нажал на значок отключения, однако сообщение, присланное вдогонку, успел прочитать.

«Влад, не забывай: мне известно, на что способен твой поганый язык. Мне очень хорошо это известно!»

Так и есть: подписав договор с поставщиками, она вернулась в гостиницу и накидалась до скотского состояния. Ей скучно, и в ход пошли необоснованные претензии и грязные намеки.

Я чуть не взвыл от стыда, лютой безысходности и бессилия, но в последний момент зацепился за улыбку Эрики и залип на ее новый, сияющий и до остановки дыхания прекрасный образ.

«Разорванный поводок дает свободу...»

Девочка, это всего лишь крутая фраза. Но верь в нее, пока можешь верить. Я тоже недолго подышу чистым воздухом рядом с тобой...

По приезде Энджи обязательно проверит записи с камер в салоне, и меня ожидает грандиозная разборка с истерикой и заламыванием рук, но формально я чист перед ней: я не собираюсь никуда уходить. Ценой своей собственной совести я смогу ее успокоить, но сверкающая новыми гранями красота Эрики и ее горящие восторгом глаза стоят любой экзекуции.

Я вызвал к салону такси, помог Эрике донести пакеты, усадил ее на заднее сиденье и помахал ручкой вслед. Я прощался с яркой и дерзкой столичной штучкой, а не с бледным оглушенным существом из спортзала, и испытывал гордость, раздирающую сердце.

Мне всего-то нужно было отвлечься от неприглядной реальности, но внезапно я нашел себя... в Эрике. Это наваждение почище гипноза, только девчонка свободна, а я согнут обстоятельствами в бараний рог.

«...Ты стал настоящим мужчиной, Влад. Это наша маленькая тайна, и мы будем ее хранить, ведь так?..»

Не стал, Энджи. Настоящий мужик умеет не только трахаться.

Князь причмокивает и что-то бормочет во сне, соседи за хлипкой стеной смотрят фильм с погонями и мордобоем, и на меня вдруг снисходит божественное озарение: да, я не смогу стать для Эрики никем, кроме придурка-одногруппника, но попробую сделать так, чтобы она научилась справляться со всем сама.

Замысел Кнопки разгадан: мы с Эрикой — как мастер кунг-фу и его способный ученик из старых гонконгских боевиков. Я наставляю и прикрываю ее, и она становится сильнее. Меня радуют ее успехи. Но в условленный срок я должен буду ее отпустить.

***

Натянув на башку верную шапочку, прячу кулаки в карманы ветровки и, как влюбленный дурачок, топчусь возле подъезда Эрики под мерзким холодным дождем. Она с достоинством королевы показывается из-за двери, и я робею — не срабатывает даже моя голубая, правда, изрядно разбавленная нормальной, кровь.

Подкрадываюсь к Эрике со спины, выдергиваю из рюкзака зонт и эффектно раскрываю над ней, она резко оглядывается, и ее на миг побледневшее лицо озаряется счастливой улыбкой.

Я и сам, как ненормальный, рад встрече.

— Доброе утро! Как ты? Как поживает тату? — широко скалюсь, и Эрика трогательно краснеет:

— Тату и я в порядке. Я бы показала его тебе, но...

— Слишком хорошо воспитана, — с трудом усмиряю разыгравшееся воображение, но тут же пьянею от аромата ее духов.

— Нет, Болховский, — отбривает меня Эрика. — Просто боюсь, что ты умрешь от зависти.

***

По традиции, группа встречает нас гробовым молчанием, впрочем, виной тому не всеобщее презрение, а глубочайший шок и ступор присутствующих.

Девчонки застывают с открытыми ртами, у прыщавых ботаников запотевают очки, слышны только шумные вздохи отчаяния и натужный гул люменов под потолком.

Макар, вальяжно развалившийся за второй партой, вдруг подбирается и взглядом потерянного щенка пялится на Эрику, но, нарвавшись на мою отмороженную ухмылку, резко сникает. Дуболом читается, как открытая книга. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: он впечатлен ее преображением и опять готов подвалить, но как огня боится меня.

— Вы что, встр-речаетесь? — Варвара, прокашлявшись, озвучивает назревший в коллективе вопрос, и я брякаю:

— Мы ждем тройню и готовимся к свадьбе.

Глаза старосты округляются, Эрика, опешив, падает на свой стул, прикрывает ладошкой рот и тихонько смеется. Нас со стопроцентной вероятностью накроет волна новых слухов, но ради ее улыбки я готов нести любые репутационные издержки. Хотя признаю — дурацкая фраза предназначалась для ушей Макара.

***

После пар Эрика забирает рюкзак и пальто и, загадочно подмигнув, уплывает по тускло освещенному коридору. Схватив свои пожитки, я подрываюсь за ней.

— Эрика, подожди! Какие планы на сегодня? — нагоняю ее только в холле, придерживаю тяжелую дверь и улавливаю легкую панику от того, что она, возможно, передумала. К счастью, Эрика не собирается нарушать наш уговор и хитро прищуривается:

— Продолжим операцию «очень плохая девчонка». Загибай пальцы. Я еще не пила водку и не попадала в полицию...

Я знатно офигеваю от ее незамутненных желаний и не могу сдержать истерический смешок.

«Какая прелесть, моя девочка. Я как раз алкаш со стажем, и в ОВД давно как родной...»

— Курить — отстойно, тату у меня уже есть... — перечисляет Эрика. — Что там еще осталось?

— Заброшки? — услужливо подсказываю, и она решительно кивает:

— Да! Организуешь экскурсию?

***

Дождь прекратился, но теплее не стало — ветер рассвирепел и мечется по скверу, налетая на прохожих и обдавая лица ледяным дыханием скорой зимы. Эрика изящно набрасывает капюшон и на все пуговицы застегивает пальто, а я кутаюсь в черную мешковатую ветровку и до ушей натягиваю шапочку.

Ощупываю Эрику быстрыми цепкими взглядами, но она и не думает вешаться на меня — видимо, я теряю сноровку, или же у нее имеется иммунитет к моим отравленным флюидам.

Поторговавшись с собой, зазывно отставляю локоть, и девчонка осторожно и невесомо его обхватывает.

— В Москве, недалеко от моего дома, много лет стояла легендарная заброшка — недостроенная больница, обросшая шлейфом городских легенд и реальных трагедий. Каждый уважающий себя ученик нашей школы туда залезал, в детстве я тоже мечтала там потусоваться. Нужно было доказать себе, что я смелая и не хуже других ребят. Но... так и не вышло. Ее эпично снесли, и мои грандиозные планы похоронил слой бетонной пыли. Она до сих пор снится мне в полусчастливых-полукошмарных снах. Надо закрыть гештальт.

— Неужто ХЗБ? Дэн бывал там несколько раз, даже снимал видосы. Я тоже грезил вылазкой туда, и тоже мимо, — совпадение по-настоящему меня веселит. — У нас нет таких монументальных объектов, но, так и быть — атмосферное местечко я для тебя найду.

Мы ныряем в подошедший автобус и, повиснув на поручнях, играем в гляделки — Эрика, не моргая, сканирует меня, будто я — сказочное существо или неизвестная науке форма жизни, а я погружаюсь в ее синий космос, теряю контроль над мыслями и едва не пропускаю нужную остановку.

Историческая часть быстро сменяется промзоной — нагромождением давно умерших строений, отделенных от цивилизации бетонным забором. Острая, болезненная тоска скручивает нутро — отсюда я почти каждый вечер держал путь к «Черному квадрату» и был уверен, что наша компания не распадется никогда...

Сейчас они даже не обновляют страницу, а под моим последним постом в геометрической прогрессии множится хейт.

Вываливаюсь из средней двери, подаю Эрике руку, но она реагирует на жест с промедлением в доли секунды. Бытовые, будничные проявления заботы ей явно в новинку, и я опять озадачен — неужели этот шрам покалечил ее и ментально?

«Никто не умрет девственником — реальность всех поимеет»

— Интересно, чьи это художества? — Эрика медленно проходится вдоль изъеденных ветром и временем стен и гладит пыльные черные буквы. — Я уже видела их. Задевают за живое.

Отвожу глаза и не признаюсь, что это я маялся дурью и, от непреходящей скорби, исступленно спорил с пустотой. Естественно, мне никто не ответил. Ни одна живая душа, кроме Князя, еще не видела меня в раздрае.

Матрица дала сбой, я впервые тут не один.

Над поредевшими кустами зловеще нависает административное здание, задолго до моего рождения покинутое людьми.

— Как мы туда попадем? — Эрика оценивает высоту забора и свое новенькое пальто, и я с готовностью подставляю руки:

— Я тебя подсажу.

Она не протестует — цепляется за выщербленную, поросшую травой верхушку бетонной плиты, подпрыгивает и пробует подтянуться.

Подталкиваю ее под шикарный, вызывающий нечестивые помыслы зад и сконфуженно прочищаю горло. Эрика довольно ловко преодолевает препятствие, приземляется на территории завода и зовет:

— Влад, поторопись, тут немного стремно!

Поплевав на ладони, перемахиваю на ту сторону, и мышцы ликуют от мгновенной нагрузки — может, я помешался как раз от безделья, и нужно срочно записаться в спортзал.

Поправляю куртку, выпрямляюсь, и со всех сторон наползает оглушающая, смертельная тишина...

Трехэтажная постройка, изрисованная психоделическими картинками, зияет разбитыми окнами и вселяет первобытный, сковывающий движения ужас, но красивое лицо Эрики пылает от неподдельного интереса, и я, по мягкому зеленому мху и осколкам бутылок, провожу ее внутрь.

Она завороженно рассматривает обстановку и, уже без стеснения, крепко держится за мой рукав.

В просторных кабинетах валяются сломанные столы, опрокинутые шкафы и побуревшая от времени техническая документация, пахнет плесенью и истлевшей бумагой. Длинный коридор, извиваясь, скрывает за поворотом маньяков с бензопилами наперевес, и по спине проходится озноб — все-таки я не мастер кунг-фу, какой бы залихватской ни была та метафора.

Эрика останавливается, заправляет за уши каре, глубоко вдыхает и вдруг... кричит во весь голос. От звенящего крика врассыпную бросаются сквозняки, птицы взмывают из невидимых гнезд и, хлопая крыльями, кружатся под бетонными сводами.

Дергаюсь от испуга, с открытым ртом смотрю на сумасшедшую прекрасную девчонку, и сердце колотится в горле.

Она отрывается, отпускает себя на волю, бунтует, задает обстоятельствам жару.

Кричи, детка. Кричи и за меня...

Пронзительно высокая нота сменяется безудержным хохотом. Глаза Эрики сияют, как у счастливого ребенка, и мне по-настоящему трудно в них смотреть.

***

На пожарной лестнице, где много лет назад обрушился марш, Эрика подходит к самому краю плиты и заглядывает в пропасть с бетонными обломками и кусками ржавой арматуры на дне.

— Я ужасно, до одури, боюсь высоты. Нет, не держи! — она уворачивается от моей руки. — Я хочу избавиться от страха. Вся моя жизнь — вот такая заброшка. Построенная не мной, бесполезная, не населенная людьми....

Эрика делает еще один шажок, покачнувшись, едва не падает, и я рефлекторно ловлю ее за капюшон, обхватываю за талию и прижимаю к себе. Сердце замирает и взрывается, в глазах темнеет. Я не могу ее потерять. Без нее я не потяну даже жалкое существование вечно постороннего придурка.

Оттаскиваю ее на безопасное расстояние, ощущаю податливое тепло и обжигающий сенсоры аромат духов, и в ужасе отскакиваю едва ли не на метр.

Эрика часто моргает, неловко приглаживает растрепавшиеся волосы, а я едва держусь на ногах от оглушительного чувства утраты. Только что она была рядом, а теперь от меня словно с кровью оторвали огромную и важную часть...

Мотнув головой, стряхиваю наваждение и, как последняя зануда, хриплю:

— Детка, отвага на заброшках сродни слабоумию. От какого-нибудь поехавшего чувака в хоккейной маске только страх и поможет спастись.

***

Положив на подоконник рюкзаки, мы садимся на них и молча разглядываем потолок с облупившейся краской и потеками ржавчины. С трудом прихожу в норму и клянусь сам себе, что больше не распущу свои чертовы грабли.

Эрика не смущена, или не подает виду — счищает соринки с полы пальто и, широко раскрыв глаза, любуется разрухой, царящей вокруг.

— Я не хочу уходить. Я вдруг поняла, что даже вот в таком запустении может быть уютно, когда ты не один... Блин, это вдохновляет!.. А еще я толком ничего не знаю о тебе. Может, расскажешь еще хоть что-нибудь?

Мне нечего ей поведать, и я технично сползаю с темы.

— Кнопка любила игру «самый дурацкий вопрос»: подозреваю, она сама ее и придумала. Главное условие — говорить только правду и ничего, кроме правды, как будто у тебя рука на Библии. Если не можешь ответить — щелкаешь пальцами. Давай, ты первая.

Эрика задумывается, над ее темными бровями появляются до чертиков милые ямочки — от их вида я растекаюсь соплей и готов прослезиться, совсем как Князь.

— Что ты делал после первого секса? — выпаливает она, и я громко матерюсь. Интересно, какие бесы живут в ее хорошенькой голове, если даже я — прожженный циник — иногда выпадаю в осадок от хода ее мыслей. Но врать запрещено правилами, и я колюсь:

— Плакал.

— Дурак, — обижается Эрика, и я смиренно киваю:

— Справедливо. А что делала ты?

Перед моим носом раздается звонкий щелчок, Эрика прячет руку в карман и усмехается:

— Так я тебе и сказала.

— Да ладно. Ты ни с кем не встречалась? — мое смутное подозрение крепнет, но я все равно до глубин души поражен. Эрика красивая, умная, веселая, по-хорошему отбитая, тот, кто будет с ней, сорвет джекпот. Куда же смотрели московские альфачи, которые там ее окружали?

— У меня был парень, — выпаливает она, и к бледным щекам приливает кровь. — Сын маминой подруги, реально. Мы с трех лет были вместе, но... поняли, что не сошлись характерами. Вот так.

Я опять обнаруживаю в себе скотское, трусливое облегчение — даже если не сдержусь и замучу с Эрикой, я не наслежу в ее жизни: не стану первым парнем и первой любовью. Я вылавливаю недостойный порыв и давлю его, как блоху.

— Почему у тебя нет девушки? — она снова застигает меня врасплох, и я быстро щелкаю пальцами.

Эрика долго молчит, что-то выискивает во мне синим рентгеновским зрением, но упрямо улыбается, хотя губа заметно дрожит.

— Как ты будешь ко мне относиться потом? После того, как наш уговор закончится?

— Если захочешь, будем и дальше сидеть за одной партой. Я прикрою тебя, если кто-то вздумает распускать сплетни. Просто, понимаешь... вне универа я другой человек. Я... не очень хороший человек.

— Перестань. Никто не идеален! — перебивает Эрика. — А ты... разный. То душка и светлое теплое солнышко, то... отстраняешься и напоминаешь гребаного призрака. И тогда я задаюсь мучительным вопросом: кто ты? Думаю, ты и сам не найдешь на него ответ.

— Ты права, — я сжимаю и сжимаю кулаки, но спасительная броня не выстраивается, и я чувствую себя абсолютно голым. — Я не знаю, кто я. Но таким, как сейчас, я еще не был.

— И я... Еще никогда не была такой, как сейчас.

Я хочу, до нехватки воздуха хочу все про нее узнать, но намеренно не задаю вопросов.

Где-то на нижних этажах ветер гремит разломанными рамами и шелестит ворохами бумаг, эхо голодной собакой все еще треплет отголоски наших разговоров.

— По домам? — я встаю, Эрика вырастает рядом и протягивает мне прозрачную руку.

— По домам.

Холодная синева растаяла, теперь в ее омутах плещется апрельское акварельное небо. Я обхватываю хрупкие пальцы Эрики и... не могу отпустить.

— Влад, угадай, чем я занималась всю ночь? — лепечет она.

— Не могу. Чем же ты занималась?

— Я ревела. Потому что раньше не знала, что существуют такие люди, как ты. Никто за всю жизнь не сделал для меня столько, сколько ты в эти дни. Рано или поздно я все тебе верну. И отблагодарю. И никогда тебя не забуду...

У меня предательски жжет глаза. До ожога горит душа, очищающий огонь испепеляет сердце.

Руки сами смыкаются на ее тонкой талии, губы тянутся к ее губам. Она чуть слышно ахает, но, в миге от падения в бездонную пропасть, я обретаю контроль над собой, прижимаюсь лбом к ее лбу, закрываю глаза и дрожу.

***

Весь вчерашний вечер я вертелась перед зеркалом и не могла поверить, что чудесное преображение случилось со мной. Я нравилась себе в дорогих шмотках, с новой прической, с горящим взглядом и... с открытой шеей. Шрам больше не пугал, а чуть саднящее, яркое и пошлое тату вызывало улыбку и ассоциации с отмороженными, озорными глазами Влада.

А ночью я ревела в подушку — от признательности ко всем, кто дарил мне добро, от облегчения и любви к жизни, и твердо решила, что больше не потеряю ни дня.

Понятия не имею, как проходят будни обычных, полноценных девчонок, может, нормальные парни всегда так себя и ведут, но, по итогам нашего похода в ТРЦ и салон, я смогла припомнить только... историю Золушки. Я чувствовала себя ею и в магазине, и в кресле стилиста, и в такси, на манер кареты уносящем меня домой. Иллюзия продолжилась и сегодня — под огромным черным зонтом Влада, в универе, под офигевшими взглядами ребят и растерянного Макара, и в пыльном заброшенном цехе, где я выпустила на волю свой крик...

Я жила в волшебной сказке до момента, когда Влад обнял меня, прижал к себе и почти коснулся губами, но не рискнул перейти черту.

По сердцу прошла болезненная трещина, но разум включил аварийный режим, и я вполне достоверно отыграла равнодушие: «Спасибо еще раз. За все. Темнеет, пора на остановку...»

У меня не случилось с Владом первого поцелуя. Может, это и к лучшему.

— Он и не обещал поцелуев, — подливаю орхидее воды из бутылки и, подперев ладонью подбородок, размышляю вслух. — И больше не позволял себе лишнего. Усадил меня на единственное свободное сиденье в автобусе, встал рядом и молча уткнулся в айфон. Он с кем-то переписывался, а я безучастно втыкала в окно. И, знаешь, что я поняла, дорогая? Именно там, в эмоциональном общении с другим человеком, у Влада и происходит настоящая жизнь, в которой мне нет и никогда не будет места.

Во дворе сгустилась маслянистая чернота, зажегся одинокий фонарь, в комнате нестерпимо похолодало. Пожелав орхидее спокойной ночи, гашу свет и ныряю под плед и тонкое одеяло, по счастливой случайности обнаруженное в шкафу. Но благословенный сон не приходит — я слишком явственно помню тепло и надежность объятий Влада и выключающий сознание аромат парфюма. Лоб ко лбу, горячие губы в миллиметре от моих, громкие вдохи и тяжкие выдохи... Всхлипываю, смертельно мерзну и дрожу.

Мне осталась всего пара пунктов из намеченного плана — я вынырну в социум готовой ко всему. Влад не подписывался на роман, я тоже не стремлюсь к отношениям — по неискушенности можно наломать еще больших дров, а я запала буквально на первого встречного!

Но теперь уже Костя кажется мне смазанным, полузабытым кошмаром, и обида на маму не так остра.

Наверное, она волнуется и не находит места, и в понедельник я обязательно дам о себе знать. Ведь моя цель не в том, чтобы спрятаться и долгие годы жить в вакууме. Я сумею победить свои страхи только глядя в лица тех, кто пытался их мне внушить.

***

На улице ясно, нестерпимо ярко от желтой листвы и запутавшихся в ветках лучей, но утро бодрит отголоском ночного морозца, и изо рта вырываются облачка пара. Блики от стекол скачут зелеными зайчиками, в носу щекочет и свербит.

— Привет, детка! Волшебно выглядишь, — Влад легко спрыгивает со спинки скамейки, перенимает у меня рюкзак, но я на секунду зажмуриваюсь — на его сияющую белизной куртку невозможно смотреть. Проморгавшись, утираю слезы, фыркаю и смеюсь, Влад улыбается. В его серых, почти прозрачных глазах отражается сентябрьское солнце, и я утопаю в их безмятежной глубине.

Вчера он казался мне призраком, порождением тоски и мертвого запустения, неприкаянной душой, но сейчас передо мной снова стоит прекрасный, сотканный из света добрый ангел.

— Привет, ты тоже... — с трудом отвожу взгляд и сконфуженно бубню: — Что там по расписанию? Первой парой статистика? Скука смертная. Боюсь, что усну...

Влад хватается за подброшенную мной тему и, все три квартала до универа, болтает про то, что собирается заводить знакомства со старшекурсницами, чтобы стрелять у них контрольные и курсовые. Он не вспоминает о вчерашнем, и я искренне благодарна ему — за чуткость и уважение к моим чувствам.

Совместное появление в корпусе уже не вызывает бурной реакции, но девочки все еще с пристрастием разглядывают мой наряд, наши сцепленные руки и Влада — под стать погоде и моему луку, он тоже в светло-голубых джинсах, белом худи и белой ветровке, и выглядит на сто из ста.

Варвара, как ей и положено по статусу, изображает радушие, а Макар обескураженно кряхтит и сжимает кулаки.

Мое увечье действительно отошло на десятый план, померкло перед сенсацией по имени Влад Болховский и уже никого особо не волнует.

Умиротворенно развалившись на стуле, Влад отвечает на приветствия кивками и приторными улыбочками, но его айфон разражается настойчивым жужжанием и он, извинившись, быстро выбегает из аудитории. Мне остается лишь брендовая ветровка, сиротливо висящая на изрисованной спинке, и ворох неудобных, ранящих вопросов в пустоту.

Раздается грохот, чья-то тень скользит по парте, справа подсаживается Макар — на его скуле темнеет еле заметный, явно замазанный консилером синяк, в глазах застыла не то обида, не то боль, и я отодвигаюсь до тех пор, пока ножки стула не упираются в стену.

— Слушай, Москва, — сипит он. — Зачем ты так, а? Все же было хорошо... Я имею в виду, между нами.

Напрягаюсь от смутного дежавю — неужели Елистратов пытается обвинить меня в собственном малодушии?.. Манипуляция, знакомая до тошноты, отныне на мне не работает, и я сохраняю олимпийское спокойствие.

— Макар, я все понимаю и не обижаюсь. Я всегда отдавала себе отчет, что мой шрам может стать проблемой, и ни на что особо не надеялась. Рано или поздно ты бы узнал о нем, так что... не кори себя!

— Да нет, Москва, я морозился не из-за шрама, — Макар облокачивается на мою парту и скорбно вздыхает: — Я знал, что этот мутный с четверга к тебе подкатывает, и что ты вроде как не против. А вчера вы заявились открыто... Выходит, ты обманывала меня.

С моих губ срывается нервный смешок — Макар разыгрывает сцену ревности, но его брезгливый взгляд на мой шрам я помню как сейчас.

Он жалок. По-настоящему жалок и окончательно похерил добрые отношения, еще недавно возможные между нами.

— Нафига тебе этот Болховский, — быстро шепчет Макар. — Он же слизняк, позер и редкостная тварь. Я не стал давать ему сдачи, потому что не сдержался бы и загасил. Он бросит тебя, вот увидишь. Ты у него не первая... Весь город говорит, что он моральный урод. Ты хоть комменты в интернете читаешь, Москва?

— У меня его нет, — отрезаю я и, подняв голову, с надеждой смотрю на дверь, но Влад где-то запропастился, а Макар продолжает наседать:

— Эрика, я же не предлагаю тебе ну... интим, и не зову замуж, можно же просто общаться, вместе проводить время... Но этот... ушлепок никого к тебе не подпускает! Я могу познакомить тебя со своей тусовкой, а ты представишь меня своим друзьям из Москвы...

Разговор начинает откровенно забавлять, и я смеюсь уже в голос:

— Чтобы что, Макар?

— Ну, у меня есть мыслишки в следующем году перебраться в столицу...

— А я не собираюсь туда возвращаться. У меня нет там друзей! И ты... отвали! Просто отвали, ладно?..

Макар бледнеет, захлопывает рот и прищуривается. Силится придумать складную отповедь, что-то беспомощно выискивает в моем лице, но я еще шире скалюсь, и он в ярости выплевывает:

— Ладно, Александрова. Я не гордый и пока отвалю. Но цыплят по осени считают.

***

Макар уходит восвояси, нервно поводит плечами, играет желваками и отворачивается, но даже вид красавца со спины признан внушать девочкам трепет и восторг. Елистратов слишком глуп и самовлюблен, чтобы зацикливаться на мести — залижет душевные раны, переключится на другую, и его детская обида пройдет.

Попытка меня запугать вызвала не страх, а ответную агрессию — значит, я делаю большие успехи.

Влад возвращается, вразвалочку проплывает по аудитории, плюхается на свой стул и подмигивает мне, но утренний тихий свет в его глазах больше не сияет, в них темно, как в глубоком колодце.

— Все нормально? — не сдерживаюсь я, и он буднично кивает:

— Да, все в норме. Мать звонила.

— Кто?! — у меня обрывается сердце.

Костя постоянно внушал, что я не разбираюсь в людях и обязательно обожгусь, и недавние слова Елистратова о моральном облике Влада упали на благодатную почву. Неужели эти двое оказались правы, и Влад меня обманул?.. И трагическая история об умерших родителях — всего лишь слезливая выдумка, о которой он уже и сам не помнит?..

Влад считывает мое замешательство, хмурится и трясет головой:

— Черт. Мачеха. Девушка отца. После его смерти она была моим опекуном... Короче, все сложно.

Он опять расстроен и явно не желает развивать тему, пришедший препод начинает лекцию, и я поспешно раскрываю тетрадь.

Но объяснения статистических методов звучат монотонным фоном — я проваливаюсь в размышления о прошлом и настоящем.

Почему я все еще ведусь на нелепые сплетни, ведь Влад ни разу не давал повода ему не доверять? Может, всему виной моя травма — я до сих пор не понимаю, зачем он вызвался мне помочь и предложил дурацкую игру и, несмотря на бабочек, привычно оживающих в груди при его появлении, позорно и подло в нем сомневаюсь...

Если вдуматься, я счастливица — мой отец невредим, живет в трех станциях метро по той же ветке, при желании я могу написать ему или встретиться, только... желания нет. Мама тоже в порядке и, несмотря на тотальное непонимание, я бы предпочла, чтобы с ней все было хорошо.

А Влад... в раннем возрасте потерял родителей, у него есть только дед и, по всем канонам, не ладятся отношения с мачехой. Я сама избавилась от своего окружения, а Влад такой участи не выбирал. Не мне осуждать его скрытность, но, черт, как же хочется узнать о нем хоть чуточку больше!

***

Мы весь день тусуемся вместе, Влад исправно поддерживает иллюзию благополучия, но меня не проведешь: я видела его по-настоящему счастливым. Я достаточно хорошо его изучила и могу с уверенностью сказать: чем тяжелее у него на душе, тем развязнее он себя ведет, а его остроумные отповеди отравляет едкий сарказм.

Именно поэтому к нему прицепился имидж холодного скользкого типа, и люди, даже знакомые, охотно верят нелепым слухам.

На большой перемене он тащит меня в столовку, быстро наводит подобие сервировки, отодвигает стул, помогает поудобнее усесться, приносит рогалики и два больших стакана кофе. Макар за соседним столиком в одиночестве восполняет запас потраченных калорий пирожком с мясом и косится на нас, как на самоубийц.

— Что с планами на сегодня? — Влад откладывает пластиковую вилку, пару секунд вглядывается в меня и глубокомысленно изрекает: — Чрезмерные возлияния среди недели — так себе вариант, предлагаю перенести их хотя бы на завтра. В нашем списке осталась только ментовка?..

Как бы я ни бахвалилась, мысль о попадании в полицию вызывает содрогание и животный ужас. Другая идея кажется гораздо более занятной, и я осторожно прошу:

— Научи меня танцевать? — Влад скептически морщится, и я заливаю досаду щедрым глотком горячего кофе.

— Деточка, разве я не говорил, что ушел на пенсию?.. — он намерен слиться, но я сжимаю кулаки и включаю эгоистичную ведьму:

— Это тоже моя мечта. Покажи хотя бы несколько несложных движений, я что, многого требую? Неделя еще не закончилась, а ты обещал помогать!

Все, что связано с танцами, с недавних пор ломает Влада, но мои просьбы действуют на него магически, и я ума не приложу, откуда у меня столько власти над этим неземным существом. Вот и сейчас Влад обреченно вздыхает, комкает салфетку, но неожиданно легко соглашается:

— Окей.

Я допиваю капучино, пялюсь на его красивое лицо, и внезапно по нейронам проносится разряд тока.

Влад не опровергает грязные сплетни, так как уверен, что был для Кнопки плохим другом. Он чувствует вину перед ней. Неужели, помогая ее новой знакомой, он пытается облегчить свою душу?..

Выходит, его дурацкая шутка про карму шуткой никогда не была.

Умеет ли он вообще шутить?..

Мой вывод основан только на плохо работающей интуиции, но отчего-то идеально укладывается в логику событий. Возможно, я выдаю желаемое за действительное, но... Если это не так, значит, Влад нуждается во мне едва ли не больше, чем я — в нем!..

***

Вечереет, мы заруливаем на опустевшую детскую площадку — ее пол устлан мягкими панелями из вспененной резины, в песочнице скучают забытые малышами игрушки, качели сиротливо качаются на ветру.

Влад устраивает наши рюкзаки на основании разноцветной пластиковой горки и становится сосредоточенно-серьезным:

— Экстрима не будет. Одежда неподходящая, да оно тебе и не надо. Как я понял, тебе нужно... дать огня, так?

Я сбрасываю пальто, укладываю его поверх рюкзаков и с готовностью встаю напротив Влада:

— Да. Мне нужно раскрепоститься. Доказать, что меня слишком рано списали со счетов.

— Тогда... Руки на пояс, ноги шире. Смотри, что я делаю, и, по возможности, повторяй.

Он резко, будто стряхивает с лица длинные волосы, склоняет голову влево, изображает бедрами что-то наподобие восьмерки, так же страстно кивает вправо и снова изображает задом восьмерку. Стеснительно скрещивает руки на груди, убирает их к плечам, отворачивается, расправляет спину и бросает на меня надменный и распутный взгляд. Движения смотрятся донельзя вызывающе, и, если бы на месте Влада была девушка в мокрой майке и с копной пышных локонов, мужики на танцполе точно сошли бы с ума.

Я замираю с отвисшей челюстью, но Влад уже превратился из гламурной дивы обратно в обычного парня и, хитро прищурившись, подначивает:

— Давай, сначала по элементам, а потом соединим их. Руки на талию. Раз — голова. — Два — бедра. — Три — голова. Бедра. Плечи. Взгляд! Окей. Теперь под музыку, — он врубает в айфоне какой-то клубняк и, пристально наблюдая за мной, повторяет, как заклинание: — Больше страсти. Просто отдайся музыке. Ты прекрасна — никогда об этом не забывай!

Угрюмые пятиэтажки, детские горки, желтеющие кроны тополей и розовеющее небо над ними размываются и превращаются в смазанный градиент, я представляю себя на школьном выпускном где-то в параллельной вселенной. Стянув с шеи шарф и, до самого бедра разорвав разрез на чопорном платье, я зажигаю на танцполе с Владом, а Костя задыхается от ужаса, но не может приподнять свою грузную тушу из-за стола.

Я три раза кряду без запинки проделываю все движения, и серые глаза Влада вспыхивают бликами закатного солнца. Я снова отражаюсь в них красивой... Мучительно краснею, запрокидываю голову и перевожу сбившееся дыхание. Мышцы горят, сердце колотится на запредельных скоростях, в горле пузырьками лимонада бурлит ликование.

— Проститутка, ты что там устроила? Там дети должны играть! — кричит в форточку какая-то бабушка, Влад озадаченно оглядывается, чешет репу и в голос хохочет.

— Ну ничего себе комплиментище! Эрика, да ты способная ученица!

Такого эпитета в свой адрес я еще не удостаивалась и тоже смеюсь до слез.

— Представь, какого жару я задам, если потренируюсь перед зеркалом! — влезаю в пальто и поправляю растрепавшееся каре, Влад забирает наши пожитки, и мы прогулочным шагом направляемся к моему подъезду.

Смеркается, заметно похолодало, двор опустел, в окнах домов зажглись первые огни, но Влад не уходит, и у меня нет сил с ним расстаться. Только что он подарил мне минуты чистейшего, острого счастья, и я не могу вернуться назад, в разбавленную гулом холодильника пустоту.

Взбираемся на спинку кем-то изломанной лавочки и некоторое время молчим — мне нужно столько всего сказать Владу, что закоротило мозги. Его плечо опаляет надежным теплом, хочется положить на него голову, услышать тонкий аромат парфюма и задохнуться от восторга, но я не решаюсь.

Поднимаю капюшон и тихонько шепчу:

— Не поверишь, я танцевала впервые в жизни, — Влад вздрагивает, странно на меня смотрит, но, к счастью, вопросов не задает, и я стремительно меняю тему: — Занятие не из простых!

— Да, бывают синяки, ссадины, растяжения, вывихи. Но, если ты на сцене, нужно работать, пока держишься на ногах.

— Должно быть, это очень больно.

— У меня вообще интересные отношения с болью, — откликается Влад. — Мое тело — оболочка для боли. Через него мне причиняют боль. С его помощью я от боли избавляюсь. И все эти травмы — пустяки. Потому что тело никогда не болело сильнее, чем душа.

Оглушенно всматриваюсь в глубину старого, окутанного сумерками и кустами сирени двора и борюсь с легким головокружением. Я могу подписаться под каждым его словом...

— Ты долго тренировался?

— Серьезно увлекся три года назад — Кнопка увидела, как я танцую, и убедила своего брата дать мне шанс. Как только попал к Дэну, начал тренироваться как сумасшедший. Не хотел подводить его, ну и... сам лишний раз убеждался, что хоть что-то умею делать неплохо. Получается, это Динка дала мне на старте хорошего пинка. Без нее все закончилось...

Мне казалось, что грусть по Дине я выплакала в ту ночь, когда мысленно с ней попрощалась, но горячие слезы опять проступают на ресницах, а сердце жжет от горечи и тоски. Влад тоже прячет взгляд и что-то быстро смахивает со щеки, и отчаяние в груди сменяется нестерпимой, пронзительной, трепетной нежностью.

У нас с ним есть и еще кое-что общее.

Одна на двоих потеря...

— Влад, понимаю: Дина многое для тебя значила... — я вцепляюсь в шершавые доски скамейки и смело врываюсь на запретную территорию: — Но, даже если ты не смог проявить нужной чуткости, не стоит себя корить. Она очень любила тебя и точно не хотела твоих мучений. Ты же наверняка слышал про ее список спасенных душ? Так неужели реально думаешь, что она держала бы обиду?

Влад ошалело на меня пялится, и в покрасневших глазах проступает та самая боль — неизбывная, навязчивая, бесконечная, выматывающая...

— Знаешь, что Кнопка сказала мне перед тем, как нас представить? — я уже реву навзрыд и улыбаюсь, вспоминая недавний, но уже безвозвратно утраченный вечер: — «Эрика, я сейчас познакомлю тебя кое с кем. Он малахольный и может казаться полным придурком. Но он — самый лучший чел из всех, кого я знаю». Это что-то да значит, да, Влад?..

Он взъерошивает волосы и всматривается в небо над черными крышами, будто выискивая среди тусклых звезд новый дом Кнопки и мысленно отвечая ей, и, помолчав, дрогнувшим голосом спрашивает:

— Ты долго с ней дружила?

— Я не успела стать ей подругой, хотя приехала сюда с таким намерением. Она купила мне билет, подыскала универ, помогла обустроиться, сняла квартиру. И унесла с собой все мечты, идеи и планы. Мне сложно без нее, и я бы, скорее всего, сдалась, но появился ты. Сейчас у меня есть цель: понять, чего я хочу, а потом — найти человека, занявшего Кнопке денег. Я все верну, хотя бы частями. Нельзя, чтобы он плохо думал о ней.

— Ты его нашла, — брякает Влад, и я подвисаю:

— Что?

— Что слышала.

Я все еще не могу сложить два и два, хотя Влад — действительно самый подходящий кандидат на роль благодетеля из всего ее окружения...

— Кнопка просила взаймы для какого-то срочного дела, но велела не заикаться о деньгах при тебе, — поясняет он. — Так что забудь, как уже забыл я. Это мизер. Я не возьму с тебя ни рубля.

— Как тесен мир... — я хриплю и шмыгаю носом. Открывшийся факт еще сильнее сближает нас. Интуиция не подвела, и моя теория о Владе оказалась верной!..

Он безмятежно улыбается, наслаждается произведенным эффектом, и я бесстрашно забуриваюсь еще глубже в его тайны:

— Спасибо... Но... Если серьезно? Откуда у тебя столько денег?

— Наследство отца. Он типа был одним из самых крупных бизнесменов области и всегда выручал нуждающихся. Только не обольщайся, детка: деньги я отстегивал не для того, чтобы помочь неведомой подружке Дины. Я всего лишь хотел приблизиться к отцу и... хоть немного побыть хорошим.

Влад сокрушенно вздыхает и застегивается под горло. Его белоснежная ветровка в сумерках кажется голубой, растрепанные темные волосы падают на глаза, щеки пылают. Он больше не прячется за броней из сарказма и отстраненности и просто разглядывает меня... А я задыхаюсь.

Что у него в голове? Почему он так сломлен?..

— Влад, ты считаешь себя плохим человеком, но это неправильно! — срывается с моих губ прежде, чем я успеваю осмыслить. — Ты... хороший. Умный, добрый и чуткий. Ты красивый. И очень талантливый. Ты неравнодушный и справедливый! С тебя началась моя настоящая жизнь...

***

Я весь вечер уничтожал себя за несдержанность: за то, что полез к Эрике на заброшке и едва не поцеловал, и сейчас поджидаю ее у подъезда с намерением больше не нарушать границ: не пялиться, словно между нами что-то есть, не подавать смешанные сигналы и не пускать слюни на ее шикарный зад. Но она выплывает из-за железной двери, настороженно осматривается, и, завидев меня, одаривает такой прекрасной улыбкой, что ноги подгибаются, а асфальт стремительно уплывает. Я безумно рад видеть ее синие, смеющиеся глаза, и, как в мед, влипаю в осознание: кажется, я реально становлюсь ее рабом...

В лучах утреннего солнца Эрика похожа на ангела, и я глупо моргаю, не в силах выдержать исходящий от этой девчонки свет.

Энджи с семи ноль-ноль заваливает сообщениями, но я не хочу отвечать — молчанием я усугубляю свою и без того незавидную участь, но лучше уж так, чем нарушать хрупкое волшебство момента истериками и выяснением отношений.

За десять минут до начала пары Энджи принимается настойчиво звонить, и я вынужден извиниться и выйти в коридор.

— Привет, Энджи! Прости, телефон на беззвучном, — я с ходу вру, но Анжела нынче не в меру сентиментальна и, судя по осипшему голосу, снова страдает похмельем:

— Влад, я соскучилась, правда. Сложная неделя, столько всего пришлось разгрести... — ноет она. — А сколько недоумков не выполняют свои прямые обязанности! Да над ними надо буквально с кнутом стоять!.. Мне нужно расслабиться. В общем, я перенесла все оставшиеся встречи на сегодня и на четверг, и уже в пятницу буду с тобой.

На плечи наваливается гребаный камень, руки дрожат. Энджи приумножает наши активы, старается ради меня, а я... не знаю, что со мной в последнее время творится. Раньше я и сам терпеть не мог ее отъезды — потому что за отлучки она методично выносила мозги и мне, и себе, а сидеть в одиночестве дома было выше моих сил.

Но сейчас я умираю от острого, похожего на горе сожаления — она забирает у меня целые сутки. Двадцать четыре часа пусть условной, но все же свободы.

— Окей, — я говорю Энджи, что все наладится, отвязываюсь от нее и, шатаясь, отхожу к пыльному подоконнику. Проваливаюсь в темный бездонный тоннель из обреченности, отчаяния и стыда, но кровь предательски вскипает от предвкушения — все выходные придется глушить ее любимое вино, выслушивать оскорбления, делать ей массаж и тупо трахаться. Так она избавляется от стресса, а я прокачиваю навыки отстраненности и равнодушия.

Прислоняюсь лбом к холодному стеклу и разглядываю пожелтевшие деревья, серые крыши и безмятежные белые облака в лазурном небе. Как же снаружи красиво. Как же я ненавижу себя...

Возвращаюсь в аудиторию, только чтобы собрать пожитки и под благовидным предлогом свалить, но вижу Эрику и ее теплую, чуть встревоженную улыбку, и черное отчаяние отпускает.

Еще целых два дня я смогу дышать полной грудью, веселиться и быть счастливым. И, даже когда наш уговор закончится, и Кнопка меня простит, я буду лететь в универ как на крыльях — чтобы наблюдать за Эрикой со стороны и убеждаться, что у нее все в порядке.

***

Ни черта не видя и не разбирая дороги, заваливаюсь к Князю — в темноте налегаю на фанерную дверь, щелкаю выключателем и щурюсь от источаемого абажуром тусклого свечения. Сбрасываю рюкзак и ветровку, прохожу за шкаф, падаю на диван и пытаюсь продрать кулаками глаза — в них словно сыпанули щедрую горсть песка. В горле саднит, в груди бушует невыносимая, нестерпимая легкость, сердце колотится, как после забористого часового сэта Дэна.

Я попал. Как же я попал!..

Я отдал Эрике рюкзак, изобразил широкую улыбку но, едва она вошла в подъезд, согнулся напополам и задохнулся, словно от удара под дых.

Почти не знакомая девочка из далекого города непостижимым образом прочитала меня, передала послание Кнопки и освободила от огромного груза вины. Наверное, Кнопка столкнула нас именно для того, чтобы я смог услышать ее слова...

До особняка Князя я бежал на пределе скорости — слезы самотеком лились по щекам, и я без особого успеха утирал их рукавом. Я намеренно держался неосвещенных улиц, и многочисленные прохожие испуганно шарахались, а какая-то женщина, налетевшая на мое плечо, заорала вслед, что заявит в полицию.

Чем дальше я убегал, тем сильнее становилась потребность вернуться. Только что я говорил со старым другом, любимой девушкой и самым близким человеком в одном лице. Никогда еще я даже близко не подбирался к такому уровню взаимопонимания, но остро и безнадежно в нем нуждался.

Я в раздрае, готов поверить в любые чудеса, и робко надеюсь, что когда-нибудь меня простят и другие дорогие мне люди...

Рассыпаясь в проклятиях, в комнате появляется Князь и, дуя на руки, опускает на стол шипящую сковороду с чем-то жареным. Он загадочно посматривает в сторону моего убежища, обнаруживает мое присутствие и зовет:

— Владик! Окажи любезность, присоединяйся к трапезе!

Проморгавшись, выхожу из-за шкафа и натягиваю улыбочку:

— Привет, дед. Что за шедевр?

— Картофельный гратен, — гордо заявляет Князь и, всплеснув руками, оседает на «трон». — Владик, ты чего такой опухший? Что стряслось?

— Перцовкой во дворе залили, — бурчу и занимаю свой стул. — Гады. Неместные. Еле отошел.

— Ах, пакостники... — тяжко вздыхает дед. — Не иначе, девяностые возвращаются. Сколько раз Санька в такие же неприятности попадал, и не счесть!.. Даже куртку ножом порезали, было дело...

Дед пускается в рассуждения о несправедливости этого мира, а я ковыряюсь серебряной вилкой в слоях пригоревшей картошки и никак не могу прийти в себя. Эрика с надеждой и нежностью смотрит из светлых, похожих на сон воспоминаний, убеждает, что все будет хорошо и я достоин лучшей участи, и я ловлю легкое головокружение, прячу глаза и снова тайком вытираю их.

Отродясь не знал, что умею быть сентиментальным придурком.

Дед крякает, надевает на нос перевязанные изолентой очки и деловито проводит пальцем по настенному календарю с полуобнаженной мадам, приклеенному к обоям все той же синей изолентой. Он задумчиво возводит очи к потолку, что-то шепчет, и до меня запоздало доходит: у старика завтра днюха!

Подпираю подбородок ладонью и усмехаюсь:

— Дед, да помню я, не переживай. Организуем в лучшем виде!

Достаю айфон, залезаю в приложение службы доставки и оформляю в ресторане заказ на десять персон. Несмотря на образ жизни, дед феноменально различает все оттенки вкуса и поэтому неравнодушен к изысканным блюдам.

— Только водку не бери. Бодягу эту... Я лучше у Насти... У Насти куплю... Свое, экологически чистое, — приговаривает Князь, и я киваю:

— Будет исполнено!

***

Фосфорные стрелки старинных часов показывают без четверти два, но я не могу уснуть — стоит прикрыть веки, на их фоне вспыхивают яркие, словно расцвеченные фильтрами кадры осеннего вечера и плавные, раскованные движения Эрики в закатных лучах...

Мозги закоротило, я любуюсь ею и вновь и вновь офигеваю от внезапного прозрения: какая она красивая и сексуальная...

Дурная кровь приливает к голове, вязким горячим желанием растекается по венам, я не на шутку завожусь. Матерюсь и пытаюсь вытащить из памяти какой-нибудь мерзкий тошнотный треш, но легче не становится — я слишком отчетливо помню приоткрытые губы в миллиметре от моих, податливое тепло стройного тела и черное, мерцающее звездами небо в синих глазах. Воображение выходит из-под контроля, рисует Эрику без одежды, и я рискую окончательно сойти с ума.

Невероятным усилием воли включаю разум и договариваюсь с собой: я не озабоченный подросток, чтобы представлять девчонку и тайком передергивать под одеялом на ее вожделенный образ, да еще и под аккомпанемент мозговыносящего храпа деда, спящего в той же комнате.

Ну и... если перейду черту даже мысленно, уже вряд ли смогу остановиться, а это не нужно ни мне и ни ей...

Смачно заряжаю себе кулаком в дубовый лоб, бодро вскакиваю, натыкаясь на соседские ящики и тазы, тащусь в ванную и встаю под ледяной душ.

«Ты никчемный!..» — внушает прокуренный, глухой, до удушья знакомый голос, но высокий и чистый звучит громче и убедительнее:

«Ты талантливый!»

«Ты холодный и равнодушный!» — не унимается первый, но второй отчаянно спорит с ним:

«Ты чуткий и добрый!»

«...На тебе закончится моя жизнь...» — безнадега хлопает черными крыльями и хрипло орет: «Nevermore!», но свежий весенний ветер раскрывает в моей душе форточку и изгоняет прочь мрак и хтонь.

«С тебя началась моя новая жизнь!»

В отражении мутного зеркала горят мои ненормальные, красные глаза, с волос ручейками стекает вода, зубы сжаты до ломоты в челюстях.

Я никогда никого не любил, не хотел, чтобы меня любили, ничего не просил и не собирался меняться, но внезапно в моей жизни появилась девчонка из другого измерения, и я... ей поверил.

И теперь вряд ли смогу существовать по старым правилам.

***

«...Мать всегда говорила, что я — лучше, чем отец. Я умный, серьезный, целеустремленный и знаю, чего хочу от жизни. И я никогда бы не повел себя так безответственно, как мой или твой папаша. Эрика, золотце, мы дружим с трех лет, ты подходишь мне по всем параметрам, я для тебя — настоящая находка. Закончим одиннадцатый класс, поступим в универ и поженимся...

— О чем ты, мы вроде даже не встречаемся?..

— Теперь встречаемся. Какие-то проблемы?..»

Прошлогодний разговор на школьной линейке, испугавший меня до судорог, сейчас кажется досадной смешной нелепостью.

— Нормальная семья — это про понимание и любовь. Сделай таким тоном предложение другой девчонке и поделись с ней своими наполеоновскими планами. Посмотрим, как далеко ты будешь послан...

За неимением интернета я снова проверяю себя на прочность — шарю по папкам с фотографиями двух последних лет и внимательно рассматриваю запечатленных на них подростков. Почти на каждой я с Костей — в школе, возле музыкалки, на концерте его любимой группы, дома, у него в гостях... Бледное запуганное существо с пустым взглядом и нелепым бантом на шее — пожалуй, я и впрямь подходила этому рыхлому закомплексованному ботанику.

Если вдуматься, я никогда не собиралась с ним встречаться. До выпускного надеялась, что проблема разрешится сама собой, и мне удастся соскочить, но страх перед будущим основательно подточил волю к сопротивлению. Я слепо верила в бредни Кости про то, что не справлюсь — общество не примет меня, а гипотетические друзья предадут, сделают больно и посмеются. И что Костя, конечно же, меня простит, но мне будет во сто крат тяжелее смотреть ему в глаза.

Вранье. Вранье для несчастного, зависимого ребенка.

Прошлое, которое никогда не должно повториться.

Щелкаю мышкой, и обе папки летят в корзину.

В понедельник обзаведусь новой сим-картой и отвечу на его сообщение, призванное запугать и усмирить. Пусть поймет — я стала намного сильнее. Я справлюсь, чего бы мне это ни стоило.

В душе сияют огоньки гирлянд, и порхают трепетные бабочки. Влад...

Поливаю благодарную орхидею, пробегаюсь по недельным лекциям, готовлю полезный ужин, лежу в ванне в облаках благоухающей пены, и Влад не выходит из мыслей и сердца. У него нет девушки, а у меня нет парня. Я не знаю всех обстоятельств его жизни, но уже очень многим ему обязана. Может, я фатально заблуждаюсь, но Влад ни с кем не ведет себя так, как со мной — не боится показаться смешным, грустным, слабым, но всегда остается надежным, красивым и сильным.

С ним не страшно и не приходится ничего доказывать окружающим. От его бережных прикосновений, обжигающего сенсоры тепла и волшебного парфюма я впадаю в сладкое оцепенение, качаюсь и уплываю, как бумажный кораблик на волнах спокойного моря. Нам хорошо вместе, и... если бы он открылся мне, я бы очертя голову нырнула в его омут.

***

Сегодня снова ясно и солнечно, на стенах застыли золотые блики и бледно-фиолетовая сетка теней, из форточки тянет прохладой, душа звенит от предчувствий. Я кручусь перед зеркалом в новых брюках и кремовой шелковой блузке — да, это классика, но, благодаря нестандартному вкусу Влада, даже в ней я умудряюсь выглядеть дерзко и по-хорошему вызывающе. Подумав, расстегиваю две пуговицы у горла и, без страха и отвращения, разглядываю шрам — он говорит не о позоре, а о пережитой боли и ее преодолении.

Незримого поводка больше нет: разорван и выброшен в урну, где ему самое место.

Накидываю пальто и рюкзак и, повернув ключ в замке, быстро спускаюсь по бетонным ступеням, но у выхода застываю в приступе дурного волнения: вчера, под покровом темноты, я без спроса влезла Владу в душу. Между нами что-то неуловимо изменилось, и я не знаю, чего теперь ожидать. Если Влад, как обычно, сыграет в приятеля и сделает вид, что забыл о том разговоре, мне будет больно. Но... если он рискнет, проявит инициативу и предложит что-то большее, я... точно умру.

Набравшись храбрости, выхожу в студеное сентябрьское утро, но тут же отступаю и в панике хватаюсь за широкие лямки — я вижу, как ужас, удивление и смирение в пристальном сером взгляде сменяются железной решимостью.

— Привет! — пищу чужим голосом, и тело превращается в желе.

— Привет!.. — Влад слезает с лавочки, подходит слишком близко и вдруг... обнимает.

Чуть слышно ахаю, и, чтобы не упасть, вцепляюсь в его белую ветровку, но вскоре оставляю попытки сохранить остатки здравого смысла и обнимаю Влада в ответ. Посторонние звуки отключаются, в ушах мерно колотится сердце. Мы стоим так долго-долго — Влад еле заметно дрожит, а на моих ресницах проступают горячие слезы.

Мне не нужна никакая Москва, и больше нет сожалений о прошлом. Можно полжизни ошибаться, блуждать в тумане, а потом внезапно наткнуться на своего человека и выйти на верный путь. Я все сумею, если Влад будет поддерживать и вот так обнимать...

Наверху хлопает оконная рама, мы вынужденно отрываемся друг от друга, но Влад мгновенно ловит мою руку, сжимает и медленно проводит большим пальцем по покрывшейся мурашками коже.

— Чем займемся сегодня? — свежий воздух распирает тесные легкие, головокружение отдается болью в висках. Мне необходимо, чтобы Влад сказал, что ждет нас хотя бы в ближайшие часы, и он задумывается:

— Что там по списку? Напиться? — смеется и еще крепче перехватывает мое запястье.

***

В университетском корпусе по обыкновению многолюдно — студенты сидят на подоконниках, подпирают обшарпанные стены и толпятся у деканата в ожидании преподавателей. Я спиной ощущаю исходящее от зевак любопытство, но упрямо расправляю плечи — девочка со страшным шрамом идет за ручку с самым загадочным и противоречивым героем сплетен, и в пыльном воздухе витает перманентный дух сенсации.

Входим в огромную лекционную аудиторию, и Варя удовлетворенно кивает — словно мы — участники неведомого социального эксперимента, и ее выводы насчет нас оказались верными. Переместившийся на два ряда ниже Макар с кем-то увлеченно переписывается и не поднимает головы — кажется, бедняга окончательно смирился с фактом, что я не собираюсь устраивать ему сладкую жизнь в столице, и нашел новую собеседницу — на сей раз в сети.

Влад снимает ветровку, вешает на спинку стула и оказывается в той самой просторной футболке с крылышками, в которой был в вечер нашей первой встречи. Уловив мой восторг, он плюхается рядом, довольно щурится на солнышко и поясняет:

— У этой вещи богатая история — в нее посвящены только избранные, и тебе я тоже поведаю... Будучи юным, отец украл ее в секонд хенде, потому что в семье не было денег на нормальный шмот. Тогда же он едва не попался и поклялся, что никогда больше не опустится до воровства, а еще — что обязательно разбогатеет, и каким-то чудом сдержал слово. А еще история гласит, что в этой футболке он познакомился с моей матерью. Теперь это моя счастливая футболка, я надеваю ее только по самым значительным поводам.

— И какой повод сегодня? — сердце сладко сжимается, Влад разглядывает меня, как произведение искусства, и загадочно улыбается, но увиливает от прямого ответа.

— Когда еще доведется накиряться в обществе прекрасной столичной дамы? По-моему, повод шикарнейший. Только, умоляю, давай сделаем это не на заброшках, не в падике и не на трубах теплотрассы — я слишком стар для такого дерьма.

— Отлично. Но и не ресторан. За твой счет я больше никуда не пойду! — я скрещиваю на груди руки и изображаю обиду.

Влад зловеще прищуривается и сдается:

— Окей. Сама напросилась. Обеспечу тебе еще более трешовый опыт.

***

Окраина исторической части города навевает тоску и тяжкие мысли о скоротечности жизни. В тени узловатых деревьев расположились покрытые мхом и плесенью особняки позапрошлого века — по окна вросшие в землю, они медленно разрушаются под натиском времен и стихий. Вдоль фасадов тянутся полосатые ленточки, предупреждающие об опасности, кое-где на асфальте валяется осыпавшаяся штукатурка. Таблички гласят, что передо мной настоящие памятники федерального значения.

— Вот это архитектура, впечатляет! У нас почти не остается таких улочек: аварийные здания либо сносят, либо до неузнаваемости реставрируют... — я в священном трепете перехожу на шепот, но Влад усмехается:

— Осторожно, здесь можно нехило получить кирпичом по башке...

Предусмотрительно отскакиваю подальше и прижимаюсь к его надежному плечу. Вероятно, мы здесь для того, чтобы найти полностью расселенный дом и нажраться в нем водки, хотя Влад и умолял избавить его от столь экзотического досуга.

— Куда мы идем? Я точно останусь в живых? — я больше не в силах усмирить любопытство, клокочущее в груди, и Влад огорошивает:

— На днюху моего деда.

На миг подвисаю и ошалело хлопаю ресницами. Это неудобно. Это чертовски неожиданно и поражает до мурашек!..

Я не рассчитывала на знакомство с семьей Влада, однако спорить не собираюсь — мне слишком интересно все, что связано с ним и с его окружением.

— А подарок? Что ему подарить? — спохватываюсь я. — Знала бы, позаботилась об этом заранее...

За углом вырастает газетный киоск с похожей на лоскутное одеяло витриной. Порывшись в кармане, Влад склоняется к приоткрытому окошку, покупает увесистый, страниц на шестьсот, сборник сканвордов и торжественно вручает мне:

— Вот. Предвосхищая твой вопрос: Князь... то есть, дед, будет поистине счастлив. Ничего дороже он все равно не примет, так что не грузись. И еще: Эрика, тебя может шокировать то, что ты там увидишь — обстановка в комнате, люди... В общем-то, большую часть времени я провожу не здесь, а в квартире отца. Но дед — тот, кого я по-настоящему уважаю. Он — моя совесть. Единственный живой человек, с которым я связан кровью.

Трухлявые стволы и заросли кустов расступаются, Влад заводит меня в просторный, воняющий жареной картошкой и аммиаком подъезд и тянет за собой на второй этаж. Мы в типичной коммуналке — подруга бабушки жила примерно в такой же, и визит к ней стал самым страшным воспоминанием моего детства. Но золотой луч, проникший сквозь грязное сводчатое окно и сетку черной паутины, шарит по стенам и освещает элементы интерьера — витые балясины, кованые решетки, лепнину на потолке, и красота, величие и благородство проступают даже сквозь слои пыли и тлена.

Ангел с огромной душой и легкими крыльями под белой ветровкой уверенно шагает впереди, и внутреннее оцепенение окончательно отпускает — если дедушка Влада хоть немного похож на него, знакомство пройдет отлично.

— Приветствую! — Влад налегает на хлипкую дверь, притаившуюся почти в самом начале захламленного коридора и вваливается в проем. Я следую за ним, и беспомощное зрение пару долгих секунд привыкает к тусклому свету.

— Влад, здорово! — собравшиеся за круглым столом люди как по команде оборачиваются и застывают с открытыми ртами. Первым отмирает мужчина в голубой отутюженной сорочке и с длинными седыми волосами, собранными на затылке в хвост. Он проворно поднимается, завороженно меня разглядывает, искренне улыбается, и я смущаюсь как школьница.

— Мое почтение... Николай Эдгарович! — он аккуратно пожимает мою руку, принимает у меня пальто и рюкзак и бережно вешает на крючок.

— С днем рождения, дед! Долгих лет. Просто будь, будь всегда, — Влад душевно его обнимает, и для меня тут же становится очевидным их сходство — на уровне мимики, жестов, взглядов. Помявшись, вручаю имениннику подарок, тот многословно благодарит и пускает скупую слезу, и Влад легонько подталкивает меня в спину:

— Проходи, будь как дома. Здесь все своего рода уникумы, с переменным успехом ищущие и теряющие себя.

Осторожно осматриваюсь: обстановка и впрямь могла бы показаться удручающей и бедной, но тут полно старых книг, антиквариата и других крутых вещей — о таком винтажном абажуре я давно мечтала, а часы с радостью повесила бы над своей кроватью...

Присутствующие мужчины и женщины представляются мне и быстро организуют место за столом. С благодарностью занимаю один из освободившихся венских стульев, Влад приносит тарелку и серебряные столовые приборы и садится справа от меня.

— Это Эрика. Моя... хорошая подруга, — объявляет он, и я густо краснею — прозвучало крайне двусмысленно, да еще и его дед, как нарочно, подливает масло в огонь:

— Владик, как же долго я этого ждал! Какая прекрасная девушка! Вы идеально друг другу подходите, разве это не счастье... — он утирает покрасневшие глаза бумажной салфеткой и до краев наполняет мою рюмку из тонкого хрусталя: — Я прошу Вас...

— Первую — до дна! — подначивает Влад, и я, словно под гипнозом, залпом выпиваю янтарную жидкость. Горло обжигает, во рту остается терпкий вкус полыни и орехов, ноги мгновенно превращаются в вату.

Серые глаза Влада насмешливо прищуриваются, и горячее дыхание щекочет кожу за ухом:

— Закусывай. И помни: ты среди профи, у них самый продвинутый уровень. Если не сможешь продолжать, моргни два раза — потихоньку свалим отсюда.

— Нет, я смогу! Во-первых, мы не будем обижать твоего дедушку, а во-вторых, я должна понять, что же такого предосудительного в состоянии опьянения! — я взвиваюсь, и Влад начисляет всем новую порцию настойки. Я жадно пью, но не потому, что желаю напиться до чертиков — его близость и неопределенность в отношениях будоражат и бьют по нервам.

***

Несмотря на разновозрастную компанию, разговоры льются рекой, темы затягивают, я с удовольствием участвую в обсуждениях, пью и ем. Всем пофиг на мой шрам, никто не вешает на меня ярлык неумной или косноязычной, я периодически ощущаю на себе внимание Влада, и от сладкого волнения поджимаю пальцы на ногах.

Молодой мужчина, назвавшийся Жорой, куда-то отлучается, и тут же из невидимой, чуть хрипящей колонки за шторой раздается культовый медляк девяностых. Николай Эдгарович встает, прикладывает ладонь к груди и кланяется, и до меня запоздало доходит, что так кавалеры приглашают на танец прекрасных дам. Влад хмурится, сражает деда гневным взглядом, откидывается на спинку стула, но я с азартом соглашаюсь и, пошатываясь, иду в центр гостиной.

Раньше я пыталась танцевать только с Костей — он до синяков отдавливал мне ноги и обвинял в неуклюжести, но Николай Эдгарович галантно придерживает за талию, плавно и уверенно ведет, и я чувствую себя настоящей принцессой из сказки — неземной, хрупкой, красивой.

— Эрика, милая... — тихонько начинает он. — Влад — очень хороший и добрый мальчик, но у него трудная жизнь. Поверьте, я не лукавлю — с тем, что на него свалилось, справится далеко не каждый... Он борется, хоть и получается не всегда. Поэтому... позвольте вас кое о чем попросить!

— О чем? — с готовностью пищу я.

— Если вдруг он... сделает вам больно... можете ли вы пообещать, что попробуете его простить?

— Конечно. Обещаю. Только, возможно, вы к нему несправедливы? Он никогда не обидит меня!..

Влад не выдерживает — резко встает, решительно шагает через всю комнату и разбивает нашу пару. Обхватывает мои запястья, кладет их на свои плечи, крепко меня обнимает и гладит горячими ладонями по спине.

— Только не говори, что запала на моего деда, — он с досадой морщится, но в его потемневшем взгляде теплятся озорные огоньки. — Предупреждаю, этот гад меняет девчонок как перчатки. Не бросай меня ради него, ладно?..

— Не брошу, — я включаюсь в игру и, будто в подтверждение сказанных слов, без стеснения повисаю на его шее. Самое естественное, приятное и правильное, что можно себе вообразить — прижиматься к нему всем телом, качаться в такт музыке и, закрыв глаза, улавливать мятное дыхание у губ...

Их вдруг обжигает прикосновение — сначала осторожное, потом настойчивое и нежное. Я еще не в полной мере осознаю происходящее, но внизу живота уже разливается сладкий, густой и тягучий мед. Я на грани сна, потери сознания, эвакуации души...

Влад прерывает поцелуй, но предусмотрительно не разжимает объятия — иначе я бы без чувств грохнулась на пол.

Он знает, что делает. У него точно есть опыт.

И я наверняка вчистую проигрываю всем его бывшим бывалым подружкам...

Если не посмотрю в его глаза прямо сейчас — уже никогда не решусь. А мне так нужно убедиться, что в них нет разочарования и презрения!

Храбро вздергиваю подбородок и... проваливаюсь в пораженную, обреченную, пугающую черноту его зрачков. Всхлипываю, и Влад растерянно моргает.

— Ребятки, извините, что помешала. Танцы давно закончились, основное блюдо стынет! — между нами вклинивается круглолицая девушка с подносом, заставленным грязной посудой, и, подмигнув Владу, скрывается за дверью.

Музыка уже не звучит, гости тактично не обращают на нас внимания, говорят о настоящем времени и о семидесятых, кто-то предлагает тост за молодость и любовь. Сконфуженно сажусь на свой стул, Влад, красный как рак, падает рядом.

Я в ужасе — судорожно выискиваю в голове связные мысли, но безуспешно — сейчас их там попросту нет. До дна выпиваю шестую рюмку, Влад молча подкладывает в мою тарелку стейк и гарнир, и я сосредоточенно ем, боковым зрением наблюдая за его красивыми руками.

Разум гудит, как провод под током, искрит, коротит и вдруг выдает озарение:

«Тебя только что поцеловали... Впервые. И это сделал не Костя, а... Болховский. Красавчик и отщепенец, который офигевает от случившегося не меньше, чем ты...»

— Эрика, а откуда вы, чем занимаетесь, как относитесь к Владу? — Николай Эдгарович, ловко орудуя вилкой и ножом, перехватывает мой взгляд и возвращает меня к жизни, но язык накрепко прилипает к нёбу, и я не могу придумать внятный ответ.

Как я к нему отношусь... Боже, как я к нему отношусь?..

— Дед, не душни! — отшучивается Влад. — Мы просто вместе учимся.

— А у тебя какие намерения относительно юной барышни? — не унимается Николай Эдгарович, и Влад, состряпав прилежную и смиренную мину, отчеканивает:

— Самые серьезные. Доволен?

Я закашливаюсь — мучительно, до икоты, Влад заботливо протягивает мне стакан с минералкой, но дед словно не замечает едкого сарказма в тоне внука.

— Ну конечно же, я доволен, Владик. Скажешь тоже... — он обращает ко мне одухотворенное лицо: — Молодцы, что почтили мой скромный праздник своим присутствием. Эрика, к сожалению, Влад нечасто тут бывает. А я... совсем к нему не хожу. После того, как в прошлом году случайно заглянул не вовремя...

Влад вздрагивает и неожиданно грубо перебивает:

— Настало время офигительных историй. Князю больше не наливать... — он берет меня за руку и настойчиво уводит из-за стола.

Комната разделена внушительных размеров шкафом — за ним обнаруживается закуток с тумбочкой, пожелтевшими от времени постерами ныне постаревших знаменитостей и разложенным диваном. Диваном Влада...

Стоит признать — в пьянке я нуб. Тело не слушается и горит изнутри, губы зудят и жаждут продолжения увлекательного занятия, которое было бесцеремонно прервано Юлей. Плюхаюсь на тонкое шерстяное одеяло, и, не успев опомниться, ловлю еще один поцелуй — обжигающий и исступленный. Влад встает передо мной на колени, фиксирует ладонями мое лицо и ласкает губами губы — долго, отчаянно и даже немного больно. Я поддаюсь, и он окончательно слетает с катушек: пускает в ход язык, тяжело дышит и еле слышно стонет. Концентрируюсь на ощущениях, раскрываюсь, пробую отвечать, и вдруг понимаю — еще миг, и отмотать назад не получится.

Влад прерывается для глубокого вдоха, и я отстраняюсь и откидываюсь на локти. Голова кружится — не так-то просто разорвать зрительный контакт и восстановить дыхание, поймавшее единый ритм с дыханием другого человека.

— Прости, я перепил... — Влад отшатывается, похлопывает себя по пылающим щекам, поднимается на ноги и прислоняется лбом к оконному стеклу. Снаружи сгустилась синяя сентябрьская ночь, и ажурный прозрачный тюль, ведомый сквозняками, вьется вокруг него, как неприкаянная светлая душа...

Я могла бы всю жизнь провести тут, за шкафом — в компании Влада, в его объятиях, под его одеялом. Но нужно ли это ему — ведь он так ничего не прояснил, не пообещал и не предложил...

Сжимаю никчемные, слабые руки в кулаки и улыбаюсь:

— Итак, еще один пункт можно смело вычеркивать. Спасибо за отличную компанию и этот вечер. А теперь, по традиции, мне пора возвращаться домой.

***

— Ладно, дед, мы, пожалуй, пойдем. Ты уже большой мальчик — постарайся обойтись без драки, не устроить пожар и не разнести к чертям дом, — накидываю ветровку, подаю Эрике пальто, и она, чуть помедлив, просовывает в рукава тонкие руки.

Князь держится за обшарпанную стену и едва не плачет от умиления — даже если бы я притащил с собой резиновую куклу из секс-шопа, он был бы счастлив, но появление сногсшибательной красавицы Эрики повергло его в глубочайший шок.

Энджи и при живом-то отце не скрывала брезгливости к деду, никогда не называла его по имени и почти не навещала, а потом и вовсе постаралась свести любое общение к нулю. Зато Эрика искренне прониклась этим старым придурком, затаив дыхание, слушала его философские бредни, широко улыбалась и даже согласилась потанцевать, и я благодарен ей всей душой.

Его, как и меня, никто никогда по-настоящему не любил...

— Приятно познакомиться, — окончательно забыв про радикулит, Князь раскланивается и обворожительно стреляет глазами. — Заглядывайте в гости, милая Эрика. Можно и без предупреждения — всегда буду рад...

— Спасибо, мне очень у вас понравилось! — Эрика польщена, растрогана и похожа на сияющего ангела, а меня переполняет давно забытое ощущение волшебства, приближения новогодних и рождественских праздников, веры в чудеса, освещенной разноцветными огоньками гирлянд.

Этот опыт можно пережить только в кругу самых близких людей, и в груди становится неспокойно и тесно от распухающего в ней тепла.

— Ангел, сошедший с неба ангел, — словно прочитав мои мысли, вдохновенно приговаривает Князь, одобрительно подмигивает, и я сконфуженно отвожу взгляд. Пожалуй, теперь я сполна понимаю тех дурачков, что, взявшись за ручки, как зомби гуляют по улицам и ни черта, кроме друг друга, не видят.

Ослабевшими пальцами застегиваю молнию на толстовке, балансируя на одной ноге, покрепче затягиваю шнурки. Сердце кувалдой грохочет под ребрами, в ушах оглушительно шумит кровь. Эрика растерянно жмется к дверям, прикусывает губу, и я никак не могу оклематься от исступленного поцелуя, происходившего между нами всего каких-то десять минут назад.

Я был готов продолжать. Я бы не остановился — помешали вопли гостей за шкафом и зудящая на подкорке мысль, что Эрика слишком напряжена — даже напугана — для случайного, но желаемого пьяного перепиха.

***

В подъезде опять скрутили все лампочки, лестничные пролеты поглотил кромешный мрак. Подсвечиваю ступени фонариком айфона и снова беру Эрику за руку — в моей голове ничего не закончилось, я изрядно пьян, хотя, осознавая ответственность за хрупкую девчонку, весь вечер вместо коньяка пил лимонад.

Выбираемся в студеную бескрайнюю ночь и медленно бредем по засыпанному листвой тротуару — звездное небо давит на макушку, с припухших губ Эрики срываются облачка пара, а по моему телу проносятся хаотичные импульсы тока. Я хочу вечно смотреть на нее, ловить каждое слово, слышать звенящий смех. Целовать до потери сознания, обладать податливым телом, ежесекундно дотрагиваться до нее и убеждаться, что это — явь, а не сказочный сон.

А Энджи... Черт с ней, с дурной, несчастной, пропащей Энджи — еще одной истерикой меня не испугать.

Я реально урод и шакал, мне не впервой ее предавать — все три года, пока я с ней рядом, я под разными предлогами пытался отползти, обмануть, отдышаться, отмыться. Ради Эрики я выстою — не отведу глаза, когда ведьма станет заглядывать в них в поисках правды, буду врать ей в лицо, насмехаться, держать в руках, и она не доберется до того, что теперь мне так дорого.

— Какой у тебя замечательный дед! — Эрика покачивается и восторженно улыбается. — Добрый, начитанный, мудрый, понимающий. Тебе очень с ним повезло!

— Сдается, это у вас взаимно, — констатирую с досадой и от души пинаю замшелый обломок древнего кирпича. — Он тоже на тебя запал. Говорю же: он тот еще жук. Сейчас у него тайный роман с Дусей, загадочной дамой в зеленом кардигане...

— Так ей же всего сорок два? — изумляется Эрика, и я пожимаю плечами:

— Ну, вот...

— Почему ты зовешь его Князем?

— Он уверен, что принадлежит к княжескому роду. Какие-то справки по архивам собирал... — я слово в слово пересказываю возможную историю наших предков, и Эрика задумчиво тянет:

— В этом действительно что-то есть... Этим многое объясняется, Влад.

Мрачно ухмыляюсь. Прохвост Николай Эдгарович устроил мне контрастный душ из испуга, отчаяния и глухой ярости — на миг показалось, что он не уследит за языком, проговорится насчет Энджи, и все светлое и чистое, чудом пустившее ростки на отравленной почве моей реальности, высохнет и погибнет.

Но Эрика не спрашивает о причинах размолвки с Князем, и я постепенно расслабляюсь.

Хитрый старик всего лишь надавил на мою совесть и подкинул важную тему для размышления: кто для меня Эрика, если я служу той самой резиновой куклой при Энджи, и даже родной дед, рассекретивший нас год назад, ничего не может с этим поделать.

Проблема в том, что ответа я не знаю.

Ясно одно: Эрике нравится то, что происходит, а я хватаюсь за нее из последних сил, потому что иначе — утону...

— Представляешь, как причудлива судьба. Месяц назад этот город был для меня лишь надписью на географической карте, а теперь я здесь и узнала тебя.

— Это хорошо? — уточняю на всякий случай, и Эрика упрямо кивает:

— Да. Раньше у меня не было друзей и возможности строить планы. Мне было фигово, настолько, что я могла умереть... Я решилась все изменить, и помог мне именно ты — оплатил переезд и квартиру, согласился прикрыть и стать другом. Благодаря тебе я получила второй шанс и увидела внятный образ своего будущего. Вот почему Кнопка так стремилась нас познакомить! Говоришь, за искренностью не к тебе? Тогда к кому же, Влад?

Она останавливается, осторожно убирает волосы с моего разгоряченного лба, смотрит завороженно и пристально, словно перед ней в свете фонаря растерянно моргает самое прекрасное существо на земле, а не трусливый урод, загнанный инстинктами в угол.

И я вдруг... становлюсь улучшенной версией самого себя.

Потому что хочу быть таким. Невозможно долго протянуть без воздуха и света...

Я обнимаю ее, она прижимается ко мне всем телом, и ночную тишину нарушает чуть слышный восторженный вздох. Аромат цветочных духов обволакивает и обжигает — отныне и навсегда с этим запахом у меня ассоциируется счастье.

Ее сердце стучит в такт с моим, губы раскрываются, я опять припадаю к ним, и меня сносит теплой солнечной волной.

По шоссе проползают одинокие автомобили, справа темнеют колья чугунного забора и закрытый на ночь парк — в его черной глубине зловеще шумят деревья, гремят цепями качели, в голос скрипят ржавые суставы каруселей. Совсем недавно я попрощался в нем со своей никчемной, бессмысленной жизнью — с увлечениями, дружбой и мечтой, но что же тогда тихо стонет, отвечает на поцелуй и дрожит в моих объятиях прямо сейчас?..

По векам бьет алая вспышка, я дергаюсь и раскрываю глаза — к нам направляется троица с жетонами, дубинками и рациями, стены близлежащих домов и выщербленный асфальт лижут желтоватые, ослепительно яркие лучи фонариков.

— Менты. Что называется, поосторожней с желаниями... — шепчу Эрике в губы и судорожно шарю по карманам. — Паспорта нет. Твою ж мать...

— У меня тоже, — всхлипывает она. — Разве нам что-то грозит?

— А нужно, чтобы грозило? — я озадаченно потираю висок, и она хитро прищуривается:

— В точку. Нужно! Пусть на меня составят настоящий протокол!

***

Влад поправляет воротник, обхватывает мой локоть и вдруг... становится в стельку пьяным — неловко шагает и, не жалея светлых джинсов, со всего маху падает на колени. Помогаю ему подняться и отряхнуться, но полицейские нагоняют нас и угрожающе обступают.

Все трое — немногим старше, в румяных лицах читается азарт и удовлетворение от легкой добычи, по счастливой случайности приплывшей в руки. Один из них по всем правилам представляется, и Влад, раскланявшись и едва не пропахав носом присыпанную листвой землю, делает то же самое.

— Документы? — осведомляется второй, но Влад сокрушенно признается:

— Документов нет!

— У вас, девушка? — за пазуху прокрадывается легкий холодок, и я мямлю:

— У меня тоже...

— Молодые люди, пройдемте.

Мы смиренно плетемся за троицей блюстителей порядка — Влад больше не притворяется пьяным и, кажется, прекрасно знаком с маршрутом.

Ветер треплет черные кроны парковых тополей, на нашу странную делегацию оглядываются редкие прохожие, и Влад, считав мою неловкость, выдает:

— Сограждане, посторонитесь! Дорогу добровольной народной дружине!..

Ноги подкашиваются от ужаса, но из груди вырывается тихий смех — я достигла дна, гуляю по нему за ручку с Владом и испытываю блаженство. Из ошибок, глупостей, шалостей состоит настоящая жизнь, и все моменты, проведенные рядом с Владом, я со слезами умиления буду вспоминать в старости, сидя в кресле с котом, спицами и клубками.

— Не бойся, — быстро шепчет Влад. — Вот увидишь, они лапочки.

Угрюмые «лапочки» подводят нас к двухэтажному строению с высоким обшарпанным крыльцом, бордовой вывеской и зарешеченными окнами. РОВД... Точно такое же типовое здание располагалось недалеко от моей школы, и Костя огибал его десятой дорогой, опасаясь приходящего туда контингента.

Интересно, если Костя узнает про глубину моего падения, тоже станет бояться меня как огня и обходить за полкилометра?

Дежурный на рамке обдает нас убийственным презрением, но Влад бодр — даже несмотря на то, что брендовые джинсы порвались на коленке и не подлежат восстановлению. Он уверенно шагает по тускло освещенному коридору, сжимает мою руку и, как бы невзначай, барабанит пальцами по двери кабинета начальника.

— А что, Сергей Павлович уже отвалил? — осведомляется он у сержанта Иванова, и тот густым басом гудит:

— На часы смотрел, Влад? — Остальные улыбаются, а до меня с запозданием доходит, что его прекрасно знает вся троица. — Зачем подставился? Опять решил матери нервы помотать?

— Да ладно вам. Мы с гостьей из Москвы появились в общественном месте в нетрезвом виде и готовы понести заслуженное наказание. Оформляйте. Вам — галочка в отчете, нам — незабываемое приключение.

Нас препровождают в небольшое помещение с полированным столом и лавочкой вдоль стены, спрашивают паспортные данные, диктуют одинаковые объяснения, предлагают расписаться и отпускают с миром.

Складываю протокол вчетверо и с особенной гордостью прячу в карман: я не была настолько горда собой, даже получая похвальные грамоты в школе.

Переглянувшись, вываливаемся в бархатную ночь, и ветер набрасывается на нас, как озверевший голодный пес. Накрапывает дождь, Влад поднимает капюшон и изрекает:

— Как тебе идея для стартапа. Новый вид туризма — за административками в наш образцовый райотдел... Укрепление положительного имиджа правоохранителей. Парней возьмем в долю.

— Мне там реально понравилось, — ежусь, шиплю от внезапного холода и нервно хихикаю. — Только что чай не предложили, а в целом было почти как в салоне...

— Поверь, обычно, они не столь лояльны, — Влад оставляет локоть, я с благодарностью повисаю на нем и ускоряю шаг.

— И в чем секрет такого обхождения? Неужто помогли твои красивые глаза?

— Если бы. Просто наплел участковому, что начальник РОВД — мой отец. Блин, я почти не соврал! Он не ровно дышит к моей мачехе, гипотетически все еще может случиться.

— Ты дурной. Нелогичный. Больной... — я трясу закружившейся головой и смеюсь от души, хотя зубы стучат. — Для тебя существуют хоть какие-то рамки?

Влад тяжко вздыхает и переводит стрелки:

— Ты же говорила, что я хороший.

— Да, ты хороший.

— Назови хоть одну причину так думать? Помимо денег, за которые «ты будешь вечно мне благодарна», и в наличии которых ноль моих заслуг.

Он с отчаянием вглядывается в мои глаза, изо рта вырываются облачка пара, кончик носа и уши трогательно покраснели от холода. Невыносимая нежность скручивает горло, превращает мое слабое тело в сладкую вату, обжигает веки, и я часто моргаю.

— Ну... ты не дал мне упасть на заброшке в пролом.

— После того, как сам же тебя туда и привел.

— Ты не испугался моего шрама. Ты со мной... самогонку пил. И ментам специально подставился... Ты показал, как идти по жизни красиво, не оглядываться, не размениваться по пустякам, не склонять голову, несмотря на переполняющую временами боль...

Он надолго замолкает, словно переваривая услышанное, но, после очередного пронизывающего порыва, останавливается, снимает ветровку и накрывает ею мои плечи.

— А как же ты? — от простого проявления заботы меня поводит, хотя я уже давно не пьяна. — Замерзнешь, Влад...

— Непомерное ЧСВ согревает. Детка, раз уж я настолько хорош, не обламывай. Дай порисоваться.

Из темноты проступает мой заросший сиренью двор с единственным фонарем, скучающим на столбе у крайнего подъезда. Ветер усиливается, дождь разгоняется до ливня, где-то жутко и мерно стучит незакрытая рама. Сейчас Влад привычно обнимет меня на прощание, на несколько часов заразит уверенностью в собственной неотразимости и уйдет, а завтра... Завтра у нас может и не быть.

Он сдержал данное мне слово, исполнил все мои просьбы, и нам обоим — по разным причинам — стало легче. Самое время и мне соблюсти уговор и его отпустить...

— Все пункты зачеркнуты. Что дальше? — грудная клетка изнутри покрывается инеем, и я неловко заправляю за уши слипшиеся льдинками пряди.

Дождь хлещет по плечам, проникает через ткань пальто и пропитывает блузку, стекает с волос Влада и каплями блестит на его щеках. Душа разрывается, сердце бьется через раз, губы горят от его поцелуев и требуют еще.

Влад смотрит куда-то сквозь меня, переступает с ноги на ногу, но вдруг подается вперед и обдает мятным дыханием кожу за ухом:

— Я замерз. Пожалуйста, пригласи меня на чай.

Едва не падаю от его внезапной близости, звенящей неопределенности и облегчения, изрядно напоминающего детскую радость. Подношу к домофону ключ и сконфуженно бубню:

— У меня только имбирный. И пачка печенья. Пошли...

***

Лампочки в подъезде загораются от звука шагов, темная квартира встречает все той же чертовой холодиной и тишиной. Но сегодня тоске меня не скрутить — Влад вваливается следом, снимает ботинки и аккуратно ставит на полочку.

Забираю у него толстовку, вешаю на спинки стульев наши промокшие вещи и спешу в ванную, где выворачиваю кран с горячей водой.

— Иди, ты похож на сосульку! — я вручаю Владу полотенце и свою безразмерную футболку для сна, но он мягко перебивает:

— Сначала ты, — подталкивает меня к ванной и прикрывает дверь снаружи. Сбросив одежду, встаю под теплые струи, руки и ноги пронзают приятные колючки.

На кухне с шипением наполняется чайник, щелкает кнопка, скрипят петли старых шкафчиков, и я растерянно потираю виски. Кажется, нормальные, здоровые отношения с парнем выглядят именно так...

Пару минут втыкаю в незапотевший островок на поверхности мутного зеркала, пытаюсь собрать воедино испуганные мысли, но обязательства перед гостем закономерно берут верх над трусостью.

Сушу волосы, влезаю в просторную футболку и решительно вхожу в гостиную — Влад сидит на моем стуле, преспокойно попивает чаек и осторожно водит пальцем по цветку застывшей в немом восторге орхидеи. Завидев меня, Влад подбирается и указывает на вторую чашку:

— Взял на себя наглость похозяйничать...

Обхватываю чашку обеими ладонями, и подкравшийся к сердцу холод отдергивает мерзкие щупальца.

— Благодарю... — Отпиваю терпкий чай, улыбаюсь, изображаю радушие, хотя единственное, о чем мечтаю — куда-нибудь спрятаться от глубокого серого взгляда: настойчиво-пристального, изучающего, размышляющего, уничтожающего.

— Ты спросила, что дальше, — хрипит Влад, пару мгновений наблюдает за чем-то интересным в своей чашке и снова поднимает потемневшие глаза — я больше не вижу в них светлого ангела и одинокого усталого призрака. Все это — грани личности одного и того же парня. Парня, в которого я...

— Я не знаю, что дальше, правда. Может, ты мне подскажешь, как поступить, а, может, я сам сумею перевернуть этот гребаный мир... Завтра. Но сегодня... я не уйду. Можно?

Он встает, подцепляет заранее раздобытое в глубинах шкафа полотенце и закрывается в ванной. В прохладном воздухе на несколько мгновений зависает шлейф его волшебного парфюма, и я смиренно опускаюсь на диван. Кутаюсь в тонкий плед, протягиваю руки к бесполезному камину и наблюдаю за дрожащими кончиками бледных пальцев.

То, что едва не случилось на дне рождения дедушки Влада, все же неотвратимо произойдет, и я ловлю себя на мысли, что хотела этого с самого первого взгляда на сцену летнего феста. Не потому, что мечтала сорваться с поводка или доказать себе, что крутая. А потому, что... мгновенно влюбилась.

Я влюблена... Я в него влюблена.

И уверена, что никогда не раскаюсь.

Шум воды стихает, в комнате показывается Влад — в убитых джинсах и своей счастливой футболке с крылышками. Он убирает с волос полотенце, посылает мне обворожительную улыбочку, и я впадаю в ступор. Скорее всего, я сплю, и совсем скоро будильник немилосердно вырвет меня из счастливого сна обратно в московскую явь.

В окно задувает ветер, ведомая сквозняком штора с шуршанием и щелчками скользит по полу.

— Если бы Кнопка честно рассказала, нафига ей на самом деле деньги, я бы подыскал нормальное жилье, а не эту криокамеру! — возмущается Влад, взбирается на диван, настойчиво пролезает в мой уютный кокон из пледа и обвивает руками мою талию. — Чем займемся? Посмотрим кино?

— У меня интернета нет, — пищу еле слышно. — На днях потеряла симку...

— Ого. Это что, реально судьба?.. — Влад пялится на меня, как на чудо — недоверчиво, удивленно, завороженно, и я забываю дышать. Не выдержав, бросаю быстрый взгляд на его красивые губы, вспыхиваю, все порчу и ненавижу себя, но он ловит мой подбородок и возобновляет поцелуй, по недоразумению прерванный возле парка. Все внутри наполняется трепетным теплом, оно растекается по венам, обжигает, пугает и обездвиживает. Чтобы не сойти с ума, не закричать и не потерять сознание, я держусь за Влада, прижимаюсь к нему, но внезапно без остатка растворяюсь в нем...

— Покажи тату, — шепчет он мне в губы и запускает горячие ладони под футболку. — Покажи шрам. Покажи, что тебя тревожит. Покажи мне все.

***

— Аристократ, вот почему ты вечно интересничаешь и набиваешь себе цену? Так и скажи, что не ответишь взаимностью такой, как я или эта чудная Ульяна, но, если на горизонте нарисуется утонченная фифа с буферами четвертого размера, будет совсем другой расклад, верно?

— Нет, Дин, все не так. Любви и отношений в моей жизни точно не будет.

— Да почему, блин? Ты импотент? Монах? Или примкнул к тайному ордену и служишь темному божеству?

Сдерживаю горький смешок и киваю:

— Почти угадала.

Кнопка удрученно сплевывает на пыльный асфальт и хмурится:

— Я все равно докопаюсь до истины и расшевелю тебя, понял? Ты возьмешь свои слова назад, идиотина.

— Рискни. Но ты обломаешься, — шутливо вскидываю ладони, и Кнопка весьма обидно проходится по моим сомнительным достижениям и смачно посылает на три буквы.

Пронзительно-синее летнее небо нависает над крышей сквота, все, что мне дорого, еще живо и не разрушено...

Цветы источают тонкий аромат, теплый ветер согревает душу, я дурею от чистейшего, пронзительного, абсолютного счастья, распахиваю глаза и обнаруживаю себя в утреннем полумраке чужой маленькой комнаты. Рядом, уткнувшись носом в ямку между моими ключицами, тихонько сопит спящая Эрика, и я скатываюсь с горки эмоций — прямиком в бездонную пропасть.

Мозг услужливо подсказывает: пора паниковать, убегать и спешно переводиться в другой универ, но я осторожно глажу взъерошенную макушку Эрики, опускаю ладонь на ее хрупкую спину и крепко прижимаю к себе. Мысли больше не подчиняются упаднической логике — из меня словно разом выкачали все дерьмо и под завязку заполнили пустоту облаками сахарной ваты.

Тупой влюбленный кретин — вот в кого я сейчас играю.

У меня никогда не было нормального секса, но необъяснимая уверенность, что с Эрикой все будет по высшему классу, подтолкнула к активным действиям. Конечно, я изрядно нервничал — черт знает, каким гигантом был ее москвич, как с ней можно, а как — не стоит. Я мог запросто накосячить, обидеть, сделать что-то не так... Нес спонтанный пошлый бред, яростно засасывал ее губы и вел себя крайне нагло — почти сразу стянул с нее футболку, расстегнул лифчик, шарил клешнями по бархатной коже и по-настоящему кайфовал. Эрика пыталась прикрыть шрам, но я отвел ее руку — несмотря на изъян, она все равно остается красивой и чистой, а вот я, невредимый снаружи, на самом деле гнилой и никчемный...

Она выдохнула, отбросила сомнения и тоже включилась в дело — страстно, азартно, исступленно, и я завелся так, что готов был взорваться. Она поддавалась, и я заходил все дальше, но, когда наконец в нее вошел, натолкнулся на тонкую, мгновенно лопнувшую преграду и завис от осознания. Из груди Эрики вырвался стон.

— Я что... — изрядно офигев, я приподнялся на локтях и взмолился. — Пожалуйста, скажи, что это не так!..

— Ты у меня первый. Все хорошо... — прошептала она и улыбнулась, и я провалился в ее расширенные зрачки и утонул в них.

Я всегда был уверен, что в такой ситуации непременно испугаюсь, извинюсь и, поджав хвост, быстренько исчезну в закате, но от ее простого признания растекся лужей, самоликвидировался, перестал существовать.

— Ты у меня тоже, — зачем-то прохрипел я и окончательно съехал с катушек.

Я старался по полной, и вовсе не для того, чтобы Эрика побыстрее кончила и отвернулась — наоборот, мне хотелось, чтобы мы как можно дольше летали, дышали в такт и смотрели друг другу в глаза, быть с ней кожа к коже, обеспечить незабываемый опыт — вместе с ней его получал и я...

Прикрываю тонкие плечи Эрики пледом и разглядываю идеальное лицо, густые черные ресницы, подрагивающие во сне, припухшие розовые губы, шею с пятнышком засоса, шикарную грудь. Из нутра рвется адская жара, я опять готов к подвигам, хотя ночью устал почище, чем на трехчасовом сэте на сцене.

Где все эти годы был ее парень-придурок? Чем они занимались наедине? Неужто играли в шахматы и говорили о высоком? Он что, евнух, монах или прислужник сатаны?..

Я должен узнать о ней все. Расспросить, понять, принять. Помочь — и вовсе не потому, что Кнопка пообещала отпустить мне грехи.

По обыкновению, после опустошающих марафонов с Энджи я разбит, болен и искренне желаю умереть от омерзения к себе, однако сейчас приятно измотан и умиротворен, нахожусь в полной гармонии с собственным телом, и совесть не копошится опарышами в глубинах черной души.

Я готов свернуть гребаные горы, по недоразумению вставшие на моем пути, а в башке гудит от грандиозного, сокрушающего открытия и смирения перед ним.

Я завяз, как муха в сиропе. Я люблю... Я ее люблю.

Черт бы тебя побрал, Кнопка...

Прикасаюсь губами к теплому лбу Эрики и взываю к остаткам здравого смысла. Я и впрямь сентиментальная размазня, такой же, как Князь. Прежде чем встать на одно колено и торжественно вручить ей свое полумертвое сердце, не мешало бы раздобыть нормальный обогреватель, подключить интернет, починить капающий кран в ванной, а потом подыскать хату получше и поближе к универу.

Тяжко вздыхаю и матерюсь. Для начала неплохо было бы поставить жирную точку в отношениях с Энджи.

Выбираюсь из-под пледа, словив волну ледяных мурашек, плетусь в душ, натягиваю не до конца просохшее шмотье, застываю у кухонного окна и обозреваю унылый, раскинувшийся снаружи двор.

У меня наполеоновские планы, но для достижения успеха нужно начинать с малого — так когда-то учил отец. В осиротевшем рабочем кабинете остался мощный переносной радиатор, три года пылящийся без дела — можно без проблем вывезти его оттуда до возвращения Энджи, а на занятиях просмотреть сайты с объявлениями о сдаче жилья.

Возвращаюсь к спящей, ангельски прекрасной девочке, борясь с головокружением, пару мгновений любуюсь ею, и реальный мир отключается. Выгребаю из кармана ветровки протокол, огрызком карандаша корябаю на нем короткую записку, оставляю на столе и, прихватив рюкзак, вытряхиваюсь в студеное утро.

Дождь прекратился, но ошметки серого тумана носятся над скатными крышами, сбиваясь в тяжелые свинцовые тучи, и я ускоряю шаг. Забитые мышцы горят — без должной физической подготовки я бы вряд ли поднялся с дивана. Надо бы спросить у Эрики, как она себя чувствует: что если я перестарался...

Прихожу в замешательство и какой-то животный ужас, поспешно достаю айфон, но вспоминаю, что у меня до сих пор нет ее номера, а если бы и был — она потеряла сим-карту и не смогла бы ответить.

Утренние улицы пустынны, автобусы еще не вышли на линии, лишь на остановках молча толпятся сонные горожане в ожидании служебного транспорта. Ветер гоняет по асфальту сухие листья, бумажки и шелуху, холод пробирается за шиворот, под кожу и ребра, и я разгоняюсь до бега.

На периферии зрения мелькают обрывки снов, на полуголых ветвях тополей расцветают огромные яркие розы, небо разрезают крылья золотых и серебряных птиц, сердце мерно и спокойно колотится в груди, кулаки наливаются силой.

Энджи права — между хорошим сексом и осознанием себя настоящим мужиком определенно есть связь, но она заключается не в удовольствии, которое ты умеешь доставлять, а в уважении, заботе и готовности взять на себя ответственность за поступки.

Пока я с Эрикой, никто не сможет ей навредить. Даже если ни черта не выйдет, и мне придется присматривать за ней издалека...

Нагнувшись, пролезаю под шлагбаумом, пересекаю заставленную автомобилями стоянку и поблескивающий металлом холл, считая кнопки с номерами этажей, поднимаюсь в лифте и, повернув в замке ключ, заваливаюсь в жуткую тишину огромной квартиры.

На кухне монотонно шумит холодильник, незастеленная кровать Энджи вершиной айсберга белеет в проеме спальни, и я отвожу глаза. В глубине коридора виднеется дверь отцовского кабинета, но я, впервые за несколько лет, вхожу в него без стыда и страха.

Темная дорогая мебель, сырость, запах плесени, никому не нужное прошлое, поблекшее под слоем пыли...

Когда я был мелким, любил гонять с футбольным мячом вокруг письменного стола, исподтишка наблюдал за работающим отцом, уводил его дорогущие ручки, тайком читал документы. Но папа не ругался и был рад, когда я ошивался поблизости.

Я скучаю по нему — до нехватки воздуха, до комка в горле. Пока он не умер, я имел все шансы стать нормальным.

Сажусь на стул напротив черного кожаного кресла, подперев кулаком подбородок, смотрю в пустоту и пытаюсь представить отцовскую улыбку. Выходит хреново — не зря я намеренно вытравливал его образ из мыслей и памяти.

Шмыгаю носом и бубню:

— Ну что, пап. У меня появилась девчонка. Эрика... Она просто космос. Ты бы точно одобрил мой выбор. Князь, старый хрыч, вообще на нее запал... В общем, теперь я должен многое поменять, но не знаю, хватит ли сил. Ты оставил меня в таком дерьме... Помоги выбраться. Помоги мне, пап!..

Тишина отзывается гулким эхом моего же голоса, но остается непреклонной, и я вздыхаю. На месте отца я бы тоже не разговаривал с сыном-подонком, издевался и раздавал абсурдные, заведомо неисполнимые наказы.

Радиатор, создававший по осени атмосферу тепла и уюта, притаился за бордовой портьерой, и я прикидываю, как сподручнее донести его до такси и обрадовать Эрику этой рухлядью, но в прихожей раздается щелчок замка, и настроение падает ниже плинтуса.

Энджи. Вернулась раньше обычного...

А я не успел подготовиться к серьезному разговору.

***

Придется импровизировать, изворачиваться, действовать по ситуации. Иногда Энджи бывает милашкой, правда, божественная благодать на нее снисходит только после того, как...

В затылке разгорается еле слышная боль, я шепотом матерюсь и судорожно соображаю, с чего бы начать внушение. Плотно прикрываю за собой дверь, бесшумно шагаю в прихожую и, скрестив на груди руки, останавливаюсь у зеркала.

Энджи затаскивает в квартиру луивитоновский чемодан на колесиках, вешает на крючок светлый плащ, обращает на меня бледное лицо и совершенно искренне улыбается:

— Влад! Какой сюрприз, ты дома... — она кладет холодные ладони на мои щеки и, приподнявшись на цыпочки, чмокает в лоб. — На объектах форменный дурдом — никого не застать на рабочих местах, сплошные косяки в отчетности и договорах... Разброд там начинался еще при Саше, но он был слишком лояльным. Ладно, дело решенное. Как же я соскучилась, малыш!..

Анжела с грацией дикой кошки льнет ко мне, обнимает, дрожит, и я рефлекторно обхватываю ее тонкую талию. Запах лаванды бьет по сенсорам, вызывая уныние, скорбь и легкую тошноту.

— Что нужно сказать, Влад? — мурлычет она, но я не могу выдавить из себя даже ничтожное «я тоже», и ее взгляд стекленеет.

— Куда-то собрался?

— Да. Нужно в универ.

— Пять утра, какой универ, Влад... — Энджи отстраняется, устало вздыхает и трет виски. — Жуткая мигрень. Пожалуйста, плесни вина. Я скоро к тебе присоединюсь.

Боже, я прекрасно понимаю, к чему она клонит.

Но я не могу. Больше так не могу...

— Подожди, — я цепляюсь за рукав ее просторного мягкого свитера и умоляю: — Надо поговорить!

— Потом, все потом. Мне нужен горячий душ, доза Шато Марго и хороший массаж. И ты. Иначе рискую сойти с ума.

Заторможенная, тихая, уставшая, бледная... Может, я — неблагодарная скотина и реально во всем неправ?..

Энджи закрывается в ванной, шорох ее одежды растворяется в шипении воды, и я прислоняюсь затылком к шершавой стене.

Конченый, феерический идиот.

Взгляды, ужимки, прикосновения, доводы Энджи рассчитаны на одинокого сироту, глупого подростка, но они до сих пор вытягивают из моего гнилого нутра самые низменные, черные, тягостные эмоции, перекрывают кислород и обеспечивают собачий кайф. Этот ритуал не дает сбоев и запускает во мне условный рефлекс из душевной боли, мутной вины, ненависти к себе и жгучего желания. Анжела выдрессировала меня, как породистого пса.

Она специально подкинула мне шанс по-тихому смыться, но, если рассчитываю сохранить шаткий баланс, достучаться до ее здравого смысла, обойтись без истерик и обвинений и серьезно поговорить, сбегать сейчас никак нельзя.

Отворяю полированную дверцу бара, откручиваю пробку с шотландского виски и делаю щедрый глоток. Морщусь и мгновенно пьянею, но прикладываюсь к горлышку снова и снова.

Мне предстоит на живую вскрыть застарелый нарыв, который я тщательно взращивал и оберегал. В моей жизни была только Энджи — она стала центром вселенной, наказанием, источником заразы, и все, что меня окружает, давно и накрепко завязано на ней...

Вода стихает, в глубине квартиры раздается звук шагов.

Вооружившись штопором, сражаюсь с запечатанной задолго до моего рождения бутылкой вина, почти до краев наполняю бокал малиновой жидкостью и, сшибая локтями углы, шаркаю в будуар — Анжела уже полулежит на белой антикварной кушетке и вытирает влажные волосы.

Завидев меня, она откладывает полотенце и с благодарностью перенимает свое пойло. Короткий махровый халат распахивается, но я предпочитаю не смотреть на открывшиеся перспективы.

— Энджи, слушай... — я туплю, как баран, сажусь на край кровати и, заикаясь, мучительно подбираю слова, но она меня опережает — подается вперед и дьявольски скалится:

— Опять потянуло на подвиги, да? Куда на сей раз? Снова к этим маргиналам?

Из желудка поднимается горечь. Я до зубовного скрежета презираю Энджи и до бессилия боюсь обидеть. В ушах грохочет пульс, костяшки сжатых кулаков хрустят.

Прищурившись, Энджи с насмешкой рассматривает меня, отпивает из бокала, наклоняет его и специально проливает вино на шею и грудь.

— Упс.

Я подрываюсь с места и быстро развязываю пояс халата — эта шмотка подарена отцом незадолго до аварии и особенно ей дорога... Жесткие пальцы с острыми алыми ногтями впиваются в мой подбородок, Энджи отставляет бокал, надавливает все сильнее и вынуждает меня опуститься на колени.

— Влад, ты же знаешь, как все сложно... — сквозь сведенные челюсти цедит она. — Ты все стремишься к эфемерной свободе, напрочь забывая о тех, кого приручил. Хочешь уйти — пожалуйста. Но сначала дай-ка сюда свой поганый рот, шакал. Им меня хаял, им же будешь и ублажать...

Кислые холодные губы впиваются в мои, и я резко и яростно отвечаю на поцелуй. Я не чувствую ничего, кроме пронзительной, оглушающей, одуряющей пустоты и отключаю воспоминания о синих смеющихся глазах Эрики. Ей нечего делать в этой грязи, как и всем, кого я любил и люблю.

Я знал, что не выпутаюсь так просто. Может, это и к лучшему — перед тем, как бросить Энджи, я притуплю ее бдительность и успею спрятать ножи...

***

— Сокровище, как же жаль, что про тебя нельзя рассказать подругам... — Энджи тяжело дышит, откидывается на шелковую подушку и, нашарив в тумбочке сиги и зажигалку, смачно затягивается. Пялюсь в потолок и вслушиваюсь в адский свист в ушах. Я без сил и не помню даже собственное имя.

— Если дам согласие, как планируешь жить дальше? — Энджи поворачивается на бок и пальцем выводит невидимые узоры на моем плече. На коже выступают ледяные мурашки, и я отдергиваю руку.

— Сниму квартиру и возьмусь за учебу. Получу диплом финансиста и смогу тебе помогать. Отец же просил тебе помогать...

— Кто она? — перебивает Энджи, и я затыкаюсь на полуслове. — В твоих глазах другая. В полный рост. Что за деваха, Влад?

Она глубоко вдыхает яд и выпускает его мне в лицо, впалую щеку искажает нервный тик.

— Малолетний дурачок, что она тебе наплела? Что ты самый добрый, хороший, пушистый и белый? Еще бы: симпатичный мажор без забот, обязательств и особого ума. Она окрутила тебя ради денег. Ты поверил ей? Реально поверил?

Я молча выстраиваю броню — не слушаю, не ведусь, не собираюсь отступать... Но Энджи, нещадно расплющив бычок о дно хрустальной пепельницы, продолжает выносить мозг:

— А девка в курсе, как на самом деле обстоят твои дела?

— Да я лучше удавлюсь, чем вывалю на нее это дерьмо, — я взрываюсь. — Энджи, пожалуйста, заткнись!

— Тогда я сама ей все расскажу! Мы же за правду и справедливость?

Зеленые змеиные глаза, тонкая шея с бьющейся жилкой, вокруг которой так просто сомкнуть онемевшие пальцы и навсегда перекрыть кислород...

Все три года между нами действовал негласный договор, хотя я и без него не допускал ни единой мысли о предательстве. По понятным причинам, Энджи тоже скрывала нашу тайну, но сейчас я отчетливо осознаю, что данные ею обещания полетели к чертям.

Эрика не должна ничего узнать — в ее чистом взгляде я отражаюсь нормальным, тем, кто достоин в будущем счастья. Она верит, что стала моей первой, и причины этой милой лжи складно объяснить я не смогу...

— Когда это закончится? Когда ты перестанешь все портить, мразь? — Энджи резко садится и приканчивает остатки вина. — Сначала эта аутистка, как ее там... Ульяна? Потом некая Дина. Одна ходила за тобой как привязанная, вторая надоумила поступить в непрестижный универ, таскала в сомнительную компанию и очень херово на тебя влияла. В разное время пришлось с ними поговорить. С обеими.

— Ты что несешь? — я теряю дар речи. — Ты угрожала им?

— Помилуй, зачем мне им угрожать? Просто дала понять, кого ты по-настоящему любишь. На их счастье, соплюхи все быстро просекли, оценил свои шансы и поклялись не лезть, куда не просят. Думаешь, калека, которую ты притащил в наш салон, будет такой же сговорчивой?

Картинка реальности рябит от роя серых мушек, я вот-вот словлю обморок. Я измотан, пьян и теряю себя... Выходит, Кнопка знала всю мою подноготную, но принимала меня таким, как есть, а я ее отталкивал. Из-за меня пострадали мои друзья...

Желание заорать и разнести все вокруг наждаком царапает глотку. Эта ведьма не посмеет навредить Эрике, даже если мне придется вечно гореть в аду.

Энджи отбрасывает одеяло, подползает ближе, садится на меня верхом и, невинно хлопая ресницами, игриво лепечет:

— Ну что, мне поговорить и с этой, Влад? Смотри в глаза! Рассказать, какой ты грязный, пустой, бездушный? Как предал отца, как собрался предать меня... Я не отпущу тебя, Влад. Я уберу ее — способов предостаточно. Ее отчислят. Подкинут наркоту и нарисуют уголовку. Повесят долги... Или ты все же признаешь, что ошибся, и сам ее отошьешь?

Она наклоняется, проводит языком по моей скуле, чавкая и всхлипывая, уволакивает меня в отравленное болото, из которого нельзя выбраться живым. В сером небе за окнами пролетает стая ворон, я зажмуриваюсь и, чтобы окончательно не тронуться умом, декламирую про себя:

«...К этой тени черной птицы

пригвожденный навсегда, —

Не воспрянет дух мой —

никогда!..»

***

Я все еще вижу сумбурные сны — переполненную станцию метро, сбивающую с ног толпу и пропахший мазутом перрон. Я бегу к дверям уходящего вагона, спотыкаюсь и едва не падаю, но кто-то в последний момент хватает меня за руку и удерживает от верной смерти. Оглядываюсь, чтобы дежурно поблагодарить Костю за заботу, но вижу безмятежный взгляд и светлую улыбку Влада. Грудную клетку переполняет невыносимое, трепетное счастье — теперь этот парень принадлежит мне...

От ослепительной и пугающей мысли тревожный сон рушится — я распахиваю глаза и выныриваю в звенящую тишину раннего утра.

Над головой нависает серый потолок, в окно заглядывает затянутое тучами небо. В комнате страшенный холод, я одна — достаточно прислушаться, чтобы в этом убедиться.

Завернувшись в плед, пытаюсь подняться и охаю — тело болит, словно по нему проехался многотонный каток. Мгновенно и разом возвращаются воспоминания о сегодняшней ночи, и я прикрываю рот ладонью.

Чувства и эмоции переливаются яркими красками, нервы вибрируют на новой, незнакомой частоте. Это было... волнующе. Жарко, приятно и больно. Я остро нуждаюсь в присутствии Влада, его объятиях и ободряющей улыбке, иначе рискую сойти с ума.

Но ликование и легкая паника сменяются отрезвляющим уколом паранойи — если все хорошо, тогда... где же он?

Взгляд падает на письменный стол — на мятом протоколе, аккурат под разъяснением 51 статьи Конституции, каллиграфическим почерком Влада выведено:

«Скоро вернусь. Спасибо за ночь».

Конечно, у меня нет опыта в подобных вещах, но интуиция кричит, что такие записки оставляют, только если действительно скоро вернутся. Или же... не вернутся никогда.

Тащусь на кухню, щелкаю кнопкой на чайнике, мгновение раздумываю, сколько чашек достать из шкафчика и сколько кусочков хлеба нарезать для бутербродов.

«Влад — мой лучший друг, самый близкий человек на всем свете! Если он ушел, значит, появились неотложные дела, но он обязательно придет, да еще и наорет за то, что посмела в нем усомниться!» — успокаиваю себя и готовлю две порции.

Иду в душ, надолго зависаю возле зеркала, рисую на припухших веках стрелки и покрываю блеском истерзанные губы. Завтрак успевает остыть, неотвратимо приближается начало занятий, но Влада все еще нет.

Его нет на сломанной скамейке у подъезда, нет на крыльце у величественных колонн, нет за нашей партой, и эйфорию выжигают отчаяние и липкий страх.

Как многое может измениться за две недели. Сколько всего я успела приобрести и потерять...

Кисло улыбаюсь Варе, ловлю все понимающую ухмылку Макара и, закинув рюкзак на обшарпанную спинку, падаю на свой стул.

Я гипнотизирую взглядом дверь и как одержимая мечтаю, чтобы Влад вбежал в аудиторию, сел рядом, взял меня за руку и обозначил, что между нами все изменилось, но чуда не происходит.

С ним случилась беда? Или... это я ночью сделала что-то не так и все испортила?

Мамины предостережения, что у парней лишь одно на уме, осиным роем зудят на подкорке. Я получила все, что хотела, игра окончилась. Никаких обещаний на долгое и счастливое продолжение он мне не давал.

Пальцы немеют, стены и потолок качаются и плывут, вздох комком застревает в горле. Ни черта вокруг не видя, нашариваю в рюкзаке бумажный мешок, расправляю и зарываюсь носом в его успокоительные глубины.

***

Осень окончательно вступила в свои права — в этом городке намного больше не закатанных в асфальт пустырей, парков и скверов, и умирание природы переживается явственнее и острее.

Над крышами, хрипло и отрывисто каркая, кружат черные птицы, по стеклам стекают прозрачные капли дождя.

Я покупаю тот самый салат с грибами и двойной латте, сама создаю на столике подобие сервировки и бесцельно пялюсь в унылый пейзаж за окном. Вялые мысли с трудом складываются в связанные цепочки, боль в груди разрастается до шока, и я глотаю горячий напиток с огромным трудом.

— Ну, и где этот шизик? — слева отодвигается пластиковый стул, в нос ударяет парфюм с нотками корицы и плесени, Макар подпирает кулаком подбородок и доверительно заглядывает в глаза.

— Мы не одно целое, — бубню, сжимая картонный стаканчик. — Не привязаны и не следим друг за другом.

— А похоже, что ты без него и шагу не можешь ступить.

— Тебе-то какая разница? — я взрываюсь. — Пришел опять предложить свою помощь? Ты же знаешь, отплатить я не сумею. Так что не трать драгоценное время по пустякам.

— Не обижайся, Москва! — Макар примирительно скалится. — Решил я все с переездом. Нашелся чел, который поможет мне на первых порах. Так значит, слизняк Болховский тебя все же бросил? Бросил, да? Ну и дела...

Молча встаю, забираю пожитки и покидаю столовую. Я выбита из колеи, и спонтанно решаю не возвращаться на пары. Привычным маршрутом тащусь в торговый центр, застываю на эскалаторе и ловлю яркие флешбеки из чьей-то чужой, счастливой жизни: подсвеченную огнями витрин улыбку Влада и свои сияющие глаза в отражении зеркал.

Под вывеской бренда, шмотки которого теперь ежедневно выгуливаю, я втягиваю голову в плечи и ускоряю шаг.

Я верну ему все. До копейки. Даже если придется идти на поклон к маме или все следующее лето работать без отдыха, обеда и сна.

Покупаю новую сим-карту и, задремав в тепле маршрутки, без мыслей и планов возвращаюсь домой.

***

Волшебный аромат Влада все еще витает в воздухе пустой квартиры, записка на протоколе интригует и обещает небо в алмазах, но смятая простыня смущает и просится в стирку — я стягиваю ее с дивана и швыряю в машинку. Я отчетливо помню каждое прикосновение и каждое слово, произнесенное этой ночью.

Адски, до звона, болит голова.

Переодеваюсь в домашний свитер, взбираюсь с ногами на стул, медленно жую вторую утреннюю порцию и запиваю холодным чаем с соленым привкусом слез. Тучи сгустились над скатными крышами, отяжелели и сочатся дождем, жуткий холод пробирает до костей, хочется разрыдаться и заорать в голос.

Меня настигает оглушающее прозрение: я сама выдумала светлый образ Влада, оправдывала каждую несостыковку, странность, недомолвку, быстро отведенный взгляд. Он же потянулся ко мне лишь потому, что после смерти Кнопки банально не вывозил эту жизнь.

Что ж. Ладно. Пусть так. По крайней мере, я его... любила. Но под ребрами мечется одуряющая, помрачающая сознание тоска.

Включаю успевший запылиться телефон и настраиваю раздачу интернета. Подхватив ноутбук, заваливаюсь на диван и сворачиваю вокруг ноющего, сломанного тела кокон из мягкого пледа.

Создаю себе новый аккаунт, ввожу в поисковик имя и фамилию Влада, но в списке обнаруживается только пара пожилых мужчин из других городов и несколько мертвых «собачек».

В рекомендациях всплывает Макар Елистратов, залезаю к нему на страницу и матерюсь — придурок создал портфолио группы с подробным досье на каждого студента. Мои фото, сделанные исподтишка с самых неожиданных ракурсов, добавлены в альбом одними из первых.

«Кто у нас самая отвязная? Эрика Александрова, она же Москва» — гласит шуточная подпись, но от смутной тревоги сводит зубы.

— Вот идиот! — заношу над клавиатурой палец и соображаю, как бы весомее припугнуть Елистратова и заставить его удалить это безобразие из сети, но вдруг обнаруживаю, что остальные ребята настроены весьма благодушно, и под моей растерянной физиономией светятся двадцать пять лайков. Усмиряю гнев и вздыхаю — это нормально. Отныне я — не запуганная отщепенка, а часть общности, и общность признала свои ошибки.

Самое время расслабиться и наслаждаться свободой. А Влад... благоразумно разорвал поводок, грозивший накрепко связать нас.

Собравшись с духом, нахожу сообщество феста и клуба — новых постов в нем нет, с уходом Влада и Кнопки весь движ ребят пересох, как ручеек под палящим солнцем. Из черной рамочки в закрепе улыбается Дина, чуть ниже размещено фото Влада с окровавленной губой, и я без стеснения рассматриваю его серые бездонные глаза.

Комменты под постом по-прежнему ужасают жестокостью — если Влад умудряется их читать, значит, каждый его день похож на преисподнюю.

Боль, боль, боль... Имеется ли в природе еще хоть одно чувство, которое он ощущает острее?..

Я уже не верю, что переспала с ним. Что целовалась, обнимала, держала за руку. Он будто на миг вынырнул из своего небытия, изобразил жест-сердечко, улыбнулся, заразил бесплодными надеждами и с разбегу нырнул обратно. И я не смогла ему помочь — не успела даже сориентироваться...

Перехожу в профиль Дэна — «демиурга» и старшего брата Кнопки и решительно пишу:

«Дэн, привет! Скорее всего, ты меня не помнишь, я — Эрика, та, с кем Дина общалась в последние дни. Пишу, чтобы попросить о милосердии. О Владе. Я понимаю, что твоя рана еще свежа, и он отчасти заслужил порицание, но также мы оба знаем, как Кнопка на самом деле к нему относилась. Она старалась сделать его жизнь лучше, и, каким бы он ни был холодным и отстраненным придурком, в несчастном случае он не виноват! Ради светлой памяти Дины... прекрати эту травлю и возроди дело, которым вы жили. Поговори с ним. Дай ему шанс!»

Спустя полминуты статус сообщения меняется на «прочитано», но ответа не следует. Да я и не жду.

Я посторонняя здесь. Приехала, чтобы спрятаться от проблем... А их нужно решать, даже если подкашиваются колени и кажется, что вот-вот умрешь.

Затаив дыхание, вхожу в свой старый аккаунт. В разделе диалогов мелькает непрочитанное сообщение, но парализующего страха больше нет — вместо него в груди мечутся сквозняки, а тело сковывает вселенская усталость.

«Эрика, золотце, пожалуйста, прости меня, хоть мне и нет прощения. Я был к тебе несправедлив. Осознавал, что ты отдаляешься, и очень испугался за нас. Я потерял тебя и сам виноват. Теперь у тебя другая жизнь, другой парень, и мне больше нет места рядом. Давай сохраним все хорошее, что было между нами и останемся друзьями — ближе тебя у меня никого нет. Ты можешь на меня рассчитывать в любое время дня и ночи. Еще раз прости. Мне так жаль!»

Я ждала от Кости чего угодно — угроз, наездов, насмешек, но только не извинений. Сердце екает, слезы текут по щекам, а выпотрошенная душа рвется обратно, туда, где все было понятно, размеренно и предопределено... В моем прошлом было много светлых моментов. Но все они были отравлены жалостью, стыдом и перманентным желанием спрятаться.

«Костя, у каждого из нас своя дорога. Возможно, когда-нибудь они пересекутся, но не сейчас, ладно?» — быстро набираю ответ, нажимаю на enter и выхожу из заброшенного профиля.

***

Все выходные я сплю, смотрю скучный, не слишком логичный сериал и мучительно прислушиваюсь к шагам за железной дверью. Где-то отмечают именины, где-то разгорается скандал, гости приходят в другие квартиры, а Влад так и не вспомнил обо мне.

Если бы с ним случилась трагедия, город давно бы полнился слухами.

Значит, тихая, незаметная, неизбежная и страшная трагедия случилась со мной. Только со мной...

***

Если идешь на дно, не тащи за собой тех, у кого есть шанс на спасение...

Эту пафосную фразу придумал я, ею и руководствовался, когда Кнопка проявляла особенное рвение и лезла с неуместным желанием помочь. Если бы не мое внезапное помешательство, все бы так и шло своим чередом, и Эрика бы не пострадала, а теперь...

У нее есть полное право меня презирать. Так же, как презираю и ненавижу себя я сам.

— Разве ты не опаздывал на занятия? — Энджи нарисовывается в дверном проеме и вальяжно потягивается. Расфокусированные глаза вспыхивают, как у дворовой кошки, на щеках проступает горячечный румянец — она в нужной кондиции и готова к новым подвигам, я же могу разве что упасть в обморок и, не приходя в сознание, склеить ласты.

— Я не пойду, — бубню, накрываюсь одеялом и отворачиваюсь к окну. На периферии зрения мелькают тени снов, тело отнимается, я становлюсь невесомым... но торжествующий огонь в зеленых глазах и чистое, безоговорочное доверие в синих не дают уснуть и раздирают душу на части.

Прямо сейчас, в эту минуту, Эрика ждет меня в универе, проклинает или, по обыкновению, пытается оправдать. Записывает в тетрадку лекции, не замечает косые взгляды, не обращает внимания на сплетни и улыбается, несмотря на боль. А ей больно.

«Из-за тебя, ходячее недоразумение... Утырок. Никчемный слабак!..»

Не стоило даже начинать. Я, подкрученный провинциальный идиот, и при нормальных раскладах не смог бы стать героем ее романа.

Нельзя было забывать, что я живу в дерьме, да и сам я — редкостное дерьмо. Нельзя было к ней приближаться и давать смешанные сигналы. Нельзя было с ней спать.

Я больше не осмелюсь дотронуться до Эрики и уж тем более поцеловать. Я и посмотреть-то на нее не смогу — стыдно признавать, что под пышным павлиньим хвостом скрывался обычный куриный зад.

Иначе менты, которые так вежливо нам улыбались, по просьбе Энджи с легкостью сломают девочке жизнь.

***

Я убиваю в себе мысли об Эрике, заглушаю совесть и чувства, впадаю в оцепенение и большую часть времени сплю или тупо пялюсь в потолок, а когда выбираюсь в гостиную или на кухню, сшибаю плечами углы, роняю посуду и натыкаюсь на мебель.

Выходные сливаются в навязчивый, пахнущий лавандой и перегаром ад — Энджи отменила все встречи, щеголяет по квартире в незапахнутом халате, лезет с телячьими нежностями и ежеминутно выносит мозг:

— Влад, что приготовить на ужин? Влад, малыш, помоги вкрутить лампочку. Влад, помассируй мне ножки. Влад, Влад, Влад...

Собственное имя, произнесенное ее вкрадчивой, капризной интонацией, вызывает у меня отторжение и нервную дрожь.

— Прекрати о ней думать! — рычит Энджи, в очередной раз возникнув на пути и вцепившись в мой подбородок. — Не нужны нам посторонние. Разве нам плохо вдвоем, Влад?

— Да. Нам плохо... Черт возьми, это даже не жизнь, — я ощущаю себя нашкодившей собакой или первоклассником, пойманным за курением, едва ворочаю языком и отвожу взгляд. Мой ответ приводит Энджи в ярость, но она неимоверным усилием воли сохраняет самообладание и даже изображает снисходительную улыбку.

— Мальчик вырос. Так быстро... Я торопила время, мечтала увидеть, как ты повзрослеешь и крепко встанешь на ноги, но и подумать не могла, что первым делом ты мне изменишь.

Я немало удивлен — эту карту Энджи еще никогда не разыгрывала. Раньше я был малолетним безмозглым ублюдком, которого она по широте душевной приютила и обогрела, неблагодарной мразью, наглым психованным отморозком, игрушкой для секса, но ни разу не удостаивался звания мужика, причинившего беззащитной и маленькой Энджи настоящую боль.

Меня мутит от ее топорной игры, от лицемерия, приправленного тонной ванили, но это признание льстит и тешит мое самолюбие. Пузатый лощеный Серега не скрывал, что между ними что-то было и бесил до зубовного скрежета — потому что все три года я ее ревновал и не желал ему проигрывать. А Энджи то демонстративно отшвыривала меня, то кормила с руки...

— Я прощаю тебя, малыш. Та шалава не идет ни в какое сравнение со мной. Ведь так? — Энджи требовательно повышает голос и вонзает ногти в мою шею: — Ведь так?!

Я молчу.

Я почти мгновенно забываю детали секса с Энджи, но приоткрытые губы Эрики, ее теплую бархатную кожу, шепот и тихие стоны спустя двое суток помню так явственно, что бросает в жар.

— Отвечай, выродок! — в тоне Энджи слышатся нотки истерики, но я сжимаю ее запястье и высвобождаюсь из цепкого захвата:

— Нет, не так, Энджи. С ней круто, но подробностей не будет. Пожалуйста, отвали!

По ее щеке катится прозрачная капля, драма вот-вот достигнет кульминации, но в кармане моих штанов оживает айфон — словно почуяв, что меня пора спасать, звонит Князь.

— Извини... — я машинально стираю костяшками ее слезу и под благовидным предлогом прячусь в своей комнате. — Здорово, дед. Как ты? Умираешь с похмелья?

— Владик, отчего-то неспокойно. Гложет и гложет... Куда ты запропастился? Неужто вернулся к ведьме? — вместо приветствия причитает тот. — А как же милое дитя?..

Доброта, готовность к самопожертвованию, неспособность унизить женщину — качества, доставшиеся мне от деда. Я страстно мечтаю раз и навсегда изничтожить их в себе и нарочно грублю:

— Я сильно ее обидел. Но бороться не буду, дед. Не нуди.

Князь охает, где-то на фоне скрипит петлями дверца шкафчика, шуршит пакет с лекарствами, журчит вода.

— Как же ты мог? Как ты мог? — он уговаривает меня одуматься, взывает к состраданию, но я лишь сильнее завожусь:

— Ты предлагаешь привести ее к Энджи? Или сам расскажешь ей о нас, как собирался? А что дальше? Будем жить втроем? — доводя деда до ручки, я пробиваю очередное дно. Утопаю в грязи. Становлюсь похожим на Энджи. Но у мудрого Князя тоже не находится подходящих вариантов, и я удовлетворенно подытоживаю: — То-то же, дед. Дай мне время со всем разгрестись и не лезь.

— Уволь, Влад. Я не скажу тебе больше ни слова. Пока не вернешь Эрику, ты мне не внук, — неожиданно веско перебивает дед и прерывает разговор. Матерюсь, швыряю айфон на прикроватную тумбочку и задыхаюсь от негодования. От меня отказался даже Князь — мое альтер-эго, моя светлая сторона...

— Пошел, ты! Старый придурок... — с трудом проглатываю ком, выросший в глотке — только бы не расплакаться, но за шторкой из органзы разражается безудержный осенний ливень.

— Молодец, малыш... — Энджи бесшумно подкрадывается со спины, разворачивает меня к себе и опускает тонкий пальчик на мои губы. — Только я знаю, что тебе по-настоящему нужно. Только со мной тебе хорошо...

Она с утроенной силой меня обрабатывает — поднимается на цыпочки и засасывает с языком, нежно поглаживает, стаскивает футболку, увлекает на кровать. Я отчаянно ее не хочу, но тело не может не реагировать на настойчивые ласки. Очень скоро я обнаруживаю себя в зазеркалье, в поту, в вывернутой наизнанку реальности привычного мучительного кошмара. Энджи хрипит, царапает спину и просит ускориться, и тогда я представляю Эрику. Так ясно, что не надо закрывать глаза...

Я не достоин ее. Я грязнее, ниже, гаже...

Но теплый свет разгорается в сердце, не меркнет даже в точке наивысшей боли и помогает не съехать с катушек. Его не спрятать, не затоптать и не погасить.

***

Дождь не стихает всю ночь — скребется в стекла, шумит в ливневках, проникает в приоткрытые рамы, насылает сквозняки, гнилую сырость и заразу. Здесь, в этой гребаной элитной квартире, полный порядок с отоплением и нет недостатка в одеялах, но от ледяного озноба не спасает даже тонкая рука Энджи, плетью обвившая мою грудь.

Одиночество похоже на смерть. Зато любовь — источник и вечный двигатель жизни.

Мне снится ослепительно яркий день, лучи золотого солнца, звонкий смех Эрики, бездна синего неба в ее глазах.

Я должен быть с ней. Говорить, утешать, обнимать...

Вскакиваю как ошпаренный, сверяюсь со временем и чертыхаюсь — опоздание по понедельникам уже стало недоброй традицией. Из кухни доносится урчание кофеварки и тихие шаги — Энджи дома, не сработавший в семь ноль-ноль будильник — ее подлые происки.

Кровь с бешеной скоростью струится по венам, в висках стучит, нутро скручивает от азарта — я ее не боюсь и не намерен отступать.

С утра прояснилось, пришло обещанное синоптиками потепление. Эрика наверняка прогуливает физру — сидит на нашей скамейке в курилке и обменивается молчаливым презрением с надменными балеринами. Дуболом Макарка, поджавший хвост, тоже ошивается где-то поблизости, но шансов у него нет.

Для порядка Эрика хорошенько вдарит мне кулаком под дых, влепит пощечину или пошлет подальше, но я готов к такому отпору. Если понадобится, я буду ползти за ней на коленях через весь корпус, посыпать голову сигаретным пеплом, умолять и корчить из себя блаженного дурачка. Она обязательно рассмеется, и обида улетучится. А заглаживать вину красивыми поступками я умею в совершенстве.

Счастливой футболки возле кровати не обнаруживается, но я так тороплюсь, что пренебрегаю приметой — подхватив полотенце и брендовое шмотье, спешу в душ и прибавляю напор.

***

В голове наигрывает семпл из самого популярного трека Дэна, кожу приятно обволакивает плотный коттон, я благоухаю гелем для душа и новым парфюмом. Открываю дверцу холодильника, достаю малиновый йогурт с мюсли и занимаю свободный стул.

— Куда намылился? В универ? — прищуривается Энджи и скрещивает руки на груди в защитном жесте. — Позавтракай нормально. Там оладьи и кленовый сироп.

Я откладываю ложечку и пристально смотрю в прозрачные зеленые глаза. Черные ресницы подрагивают, у идеально выведенных стрелок собралась паутина едва заметных морщин. Энджи обладает феноменальной интуицией и прекрасно осознает, что я не сломлен и не собираюсь сдаваться. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я опережаю:

— Отпусти меня, Энджи, и больше никому не причиняй зла, — звучит, как заклинание, и она внезапно бледнеет:

— Почему я должна это сделать, Влад?

— Я люблю не тебя.

— Конечно. Ведь ты никого не любишь, — Энджи отмирает, деловито отпивает кофе, подается вперед и накрывает мои пальцы холодной ладонью. — Ты не можешь любить, ты распространяешь вокруг себя боль. Ты даже не осознаешь этого, правда? Не понимаешь, как я хочу тебя, как я в тебя влюблена... Как нуждаюсь в тебе, скольким ради тебя пожертвовала...

— Энджи... — осторожно вклиниваюсь в ее словесный поток, высвобождаю руку, прячу в карман и горько усмехаюсь: — А сама-то ты понимаешь, в какое гребаное дерьмо превратила наши жизни?

Тикают антикварные часы, где-то внизу приглушенно мычит перфоратор.

Этот набивший оскомину вопрос не пробуждал в Энджи ничего, кроме раздражения, злости и едкого сарказма, но сейчас ее губы дрожат, и я продолжаю внушать:

— Когда-то я тоже тебя искренне любил. Ждал и радовался каждой встрече, потому что считал своей мамой. Умер отец, я остался один, и ты была мне так нужна... Мне было почти пятнадцать, а выглядел я на тринадцать. Этого не должно было случиться. Я не смогу дать тебе то, что ты просишь, но мне и сейчас нужна мать, слышишь? Хватит этой грязи, Энджи. Хватит, ма...

Она откидывается на спинку стула, съеживается и давится слезами, но я спокоен — разговор не закончится эффектной сценой с ножом. Возможно, Энджи отыграет ее позже... когда приведет в порядок мысли и зальет проснувшуюся совесть дорогим вином.

Накинув ветровку, сбегаю по лестницам вниз, налегаю плечом на стеклянную дверь и вырываюсь на свежий утренний воздух.

Пересекаю пустую стоянку, разгоняюсь до предела физических возможностей, однако не ощущаю усталости — лечу по засыпанным листвой тротуарам, глубоко и размеренно дышу, но, как только вижу синие глаза, с надеждой вглядывающиеся в пустоту за периметром курилки, ноги подгибаются, и я едва не шмякаюсь на четвереньки.

Эрика... Я же сдохну без нее, как собака под забором...

Раздвигаю поредевшие кусты и шагаю к скамейке, но... Внезапно замечаю здоровенного типа в дорогом костюме и очках, сидящего рядом с Эрикой. Респектабельный чел неопределенного возраста — может, ровесник, а, может, папик лет сорока — на московский манер растягивая слова, распинается про долгую и счастливую совместную жизнь, клянется, что будет носить Эрику на руках и с достоинством английского короля протягивает ей раскрытую бархатную коробочку с золотым колечком.

Под подошвами рушится асфальт, и я сжимаю кулаки.

Да чтоб меня!..

Это же ее москвич, сын маминой подруги, полумифический бывший, ради которого она и старалась стать раскованнее и круче. Она и сексом со мной... пыталась что-то ему доказать?

Эрика замечает меня — сражает напряженным, пустым, чужим взглядом, и я отлично понимаю намек. Неделя прошла, игра закончилась, мы помогли друг другу, чем могли.

Она не давала мне обещаний.

Киваю, душевно подмигиваю ей, складываю из трясущихся пальцев сердечко и отваливаю — не разбирая дороги, ломлюсь через дворы, грязные подворотни и пустыри. Светотени мельтешат на дорожках и стенах, вызывают тошноту и головную боль, из легких вырываются судорожные выдохи, мысли, как китайская пытка водой, стучат и стучат по темени...

У меня ведь и вправду не осталось никого и ничего, кроме Энджи. Ни родителей, ни деда, ни Кнопки, ни Дэна, ни движа, ни любимой девчонки... То немногое, что вселяло надежду и помогало расправить крылья, я не удержал...

«Давай, расскажи Богу о своих планах».

Надо мной нависает выщербленный, поросший травой и бурьяном бетонный забор, черные размашистые фразы отделяются от него, цепью обвиваются вокруг шеи и вгрызаются в душу сокрушительной, одуряющей правдой.

«Будет ли, молю, скажи мне,

будет ли хоть там, куда

Снизойдем мы после смерти, —

сердцу отдых навсегда?»

И ответил Ворон:

«Никогда».

— Дин, что мне осталось? Умереть? Это реально единственный выход?..

Поднимаю взгляд к небу, туда, где Кнопка теперь живет, но он застревает на алых завитках неуловимо знакомого почерка, и я пораженно читаю вслух:

«Соберись, тряпка. Соберись и иди дальше».

***

Всю ночь за окном хлыстал жуткий ливень, мне снились липкие, кошмарные сны, в которых Влад ободряюще улыбался, махал рукой и неизменно уходил, оставляя меня одну, но новая неделя, словно в насмешку над моими страданиями, началась с потепления и ослепительно-яркого солнышка.

Я не собираюсь идти в универ — накрыв голову подушкой, в позе эмбриона валяюсь на диване, но вскоре понимаю, что в одиночестве и безделье так и буду оглядываться на недавнее прошлое, искать в нем ответы на вопросы и медленно превращаться в соляной столп.

Переворачиваюсь на спину, пересчитываю стекляшки пыльной люстры, морщусь от выматывающей тяжести на сердце и призываю на помощь доводы разума.

Влад ничего мне не обещал — это я была рада обманываться и всеми фибрами души надеялась на продолжение. Он вытаскивал прежде всего себя, спасался от скорби по Дине, и, в общем, не сделал ничего сверхъестественного: он имеет деньги, значит, может быть щедрым. Он красивый, и поэтому не боится быть странным. Он... пустой и опасный, как окутанный туманом овраг, хоть и кажется головокружительной завораживающей бездной.

Злюсь ли я на него? Нет. Нисколько.

Потому что его дедушка за него попросил.

Потому что, каким бы отстраненным Влад ни был, это он, сам того не ведая, купил мне билет в безопасность, научил быть сильной, искренне смеяться и ничего не бояться.

И пусть сейчас мне невыносимо, но безответная любовь — тоже опыт, которым я обязана ему.

Усиленно культивирую в себе оптимизм и позитивное мышление, но без надежного тепла Влада, тонкого аромата парфюма, спокойного серого взгляда и светлой улыбки сложно сделать даже маленький вдох.

Мне тошно, плохо, больно... Впору, испугав соседей, завыть во весь голос, но горло сковывает мучительный спазм.

Влад много раз говорил, что не может дать искренности, но разве я не заслужила на прощание хотя бы пары слов?

— Придурок, как ты мог вот так запросто слиться? Как ты мог подумать, что я стану тебя держать?..

Откидываю плед и, ловя мутняк и ледяной озноб, плетусь в душ.

Надеваю спортивные леггинсы, футболку и олимпийку — первой парой в расписании значится ненавистная физра. Я в деталях помню свой оглушительный позор и чудесное появление Влада, наши сцепленные руки и его горящие глаза, и давлюсь глухими рыданиями. Стираю дрожащими пальцами слезы, встаю перед зеркалом и застегиваюсь под горло.

Рубец уродливыми щупальцами вылезает из-за ворота, но от него отвлекает темное пятнышко засоса — доказательство, что та проклятая ночь мне не приснилась, что губы Влада дотрагивались до моей кожи, и увечье не стало для него проблемой.

Или... именно оно и стало проблемой?..

Мрачно всматриваюсь в растерянное отражение и стискиваю челюсти.

Я достану его из-под земли и дам последний шанс оправдаться. Это нужно ему и мне. Это очень нужно мне...

***

По инерции, воображение рисует идиллические картинки нашей встречи, примирения и дружеского воссоединения, но притихший двор встречает меня духотой и безмолвием.

Влада снова нет — ни возле подъезда, ни на пути в универ, ни на ступенях под сенью колонн, ни в гулком сумрачном холле. С каждой секундой глупая вера в лучшее тает, и я замедляю шаг. Его нет и у спортзала...

Надежда выключается, уступая место принятию: все закончено. Влад не придет и не станет мне ничего объяснять.

Он не желает меня видеть и только по этой причине прогуливает занятия.

Девочки разминаются — приседают, выполняют упражнения на растяжку, оживленно переговариваются и искоса поглядывают на меня.

Взбираюсь на подоконник, где неделю назад Влад так натурально меня утешал, шмыгаю носом и безучастно пялюсь на золотые и красные деревья запущенного сквера.

Маленький город, серые дома, белые облака...

Мы так и будем сталкиваться лбами — на парах, на улице, в торговом центре. Влад сделает вид, что между нами ничего не было, а мне каждый раз придется отходить от болезненного удара под дых.

Мне здесь не место.

Поставлю учебу на паузу, тайком вернусь в столицу и подыщу подходящую подработку.

Внезапные решения, перемены и сложности уже не страшат, а я не люблю быть кому-то должна.

Со звонком распахиваются полированные двери, толпа студентов входит в спортивный зал. Рамы под потолком раскрыты, на полу скучает баскетбольный мяч — оранжевый и пупырчатый, как апельсин.

Расстегиваю молнию на олимпийке и смиренно встаю под кольцо, но лютый препод подходит вплотную, отводит глаза и тихонько бубнит:

— Александрова, до конца семестра можете быть свободны. Наказывать за пропуски не стану, а зачет пойдет автоматом.

Я не верю своим ушам. Неужто и он признает свою ошибку и извиняется?

***

Мне некуда идти — в коридорах висит гулкая тишина, аудитории заперты, витрины в столовой зияют первозданной пустотой — работники только что приступили к нарезанию салатов и выпеканию булочек.

Мучительно мерзну, обнимаю себя за плечи и плетусь в курилку — можно понаблюдать за занятиями небесных созданий с сердцами злобных гарпий и отвести душу, в конце зрительной дуэли показав им средний палец.

Занимаю укромное место в окружении поредевших кустов и расправляю плечи, но минутная расслабленность сменяется досадой — Елистратов, поигрывая бицепсами, энергично направляется ко мне.

Принесла нелегкая...

Ковыряю заусенец и прикидываю, как лучше отреагировать на его соболезнования по поводу отсутствия Болховского, но Макар останавливается в паре метров — возле высокого грузного парня в сером пиджаке и черных джинсах. Он с почтением пожимает верзиле руку и улыбается так заискивающе, что фотогеничная физиономия рискует треснуть.

Я узнаю этот силуэт даже со спины... и ужас горячей волной ухает в желудок. Ноги становятся ватными, в виске пульсирует жилка, во рту возникает фантомный привкус железа.

— Да вот же она, — Макар указывает на меня и приветливо машет: — Эй, Москва, к тебе гости!

Костя оглядывается, одутловатое лицо бледнеет до оттенка нежной зелени и покрывается бордовыми пятнами.

Я съеживаюсь, и, чтобы не лишиться сознания, вцепляюсь в шероховатые доски скамейки.

— Золотце. Ну ничего себе... — Костя изображает приторную улыбку, садится рядом, шарит по мне бесцветными водянистыми глазами и прищуривается, узрев неприкрытый шрам.

— Эх, Москва, почему же ты утаивала, что давно занята? Вот это я понимаю, мужик! — Макар переминается с носка на пятку, чего-то ждет, но, нарвавшись на быстрый взгляд Кости из-под очков, кряхтит и посмеивается: — Ладно, Костян, рад встрече. О наших делах перетрем чуть позже. Воркуйте, голубки.

Он отваливает, оставляет меня наедине с чертовым психопатом, восставшим из ада, и иллюзия безопасности растворяется в прозрачном осеннем воздухе.

Костя добрался до меня. Теперь он сотрет меня в порошок.

Воронье на ветвях заходится хриплым хохотом, запах плесени забивается в нос, бессильная покорность связывает по рукам и ногам.

Пятачок курилки пуст, за огромным окном балетного класса никого нет.

— Как ты здесь оказался? — я с трудом собираюсь с мыслями. — Разве такое возможно?

— Искал любые упоминания о тебе в интернете, задавал разные поисковые запросы, мониторил соцсети. Твой одногруппник здорово помог — выложил на страницу фотографии, подписал их и не послал подальше, когда я к нему обратился. Я ни при каких обстоятельствах не собирался к тебе лезть, но... он сказал, что у тебя неприятности с каким-то парнем, и я не выдержал — купил билет и первым же рейсом прилетел. Кстати, классно выглядишь, золотце. Новая прическа... Тебе идет. — Его тихая, плавная и монотонная речь гипнотизирует, надежность и уверенность проступают в каждом жесте, глаза лучатся раскаянием и добротой. — Где парень, который тебя обидел? Горю желанием с ним познакомиться.

Выныриваю из транса и упрямо трясу головой:

— Нет никакого парня. Меня никто не обижал. Елистратов — позер и идиот, и часто плетет какую-то ахинею.

Повисает тяжелая пауза, присутствие Кости придавливает, как камень. Ощущаю омерзительный жар, исходящий от его ляжки и вдруг вспоминаю про оставленный Владом засос. Рефлекторно прикрываю шею ладонью и напрягаюсь в ожидании резкого вопля или свиста кулака, но холеные толстые пальцы Кости по-прежнему покоятся на коленях, а по губам блуждает легкая улыбка.

— Кстати, твоя мама тоже приехала. Зашла в кафе, чтобы дать нам возможность спокойно поговорить... А потребность в разговоре давненько назрела, ведь так?

Известие о маме возвращает мне присутствие духа, и я смело пру на рожон:

— В последнем сообщении я все тебе сказала, — отодвигаюсь к самому краю и заправляю за уши растрепанные патлы. В обществе Кости я чувствую себя маленькой и никчемной — не имею возможности заявить о себе, уступаю ему, не справляюсь... К счастью, мама здесь, и при ней он не посмеет показать свою трусливую натуру во всей красе.

— Ладно. Справедливо, — Костя прячет руки в карманы и тяжко вздыхает. — Когда ты уехала, мне пришлось о многом подумать. Нет ничего удивительного в том, что ты ищешь свободы. Я был эгоистом. Я сам во всем виноват...

Он опять замолкает и долго смотрит в небо над деревьями. Он раздавлен и скорбит из-за содеянного, и недобитое милосердие обжигает веки кислотой. Кто, если не я, утешит его и заставит поверить в себя?..

— Эрика, я никогда не признавался, что люблю. А я тебя люблю. Не было ни секунды, чтобы я по тебе не скучал... — он поправляет очки, примирительно улыбается, но тут же все портит: достает из пиджака бархатную коробочку, раскрывает и настойчиво подсовывает. — Я обещаю больше никогда тебя не обижать. У тебя будет все, что ты пожелаешь. Не ломайся, золотце. За столько лет мы стали одним целым!

Костя проводит краткую лекцию о ценности белого золота и бриллиантов, пытается всецело завладеть моим вниманием, но за его плечом я вижу Влада, только его... Хрупкого невесомого Влада, сумевшего одним ударом вырубить огромного Макара и играючи столкнуть его с пьедестала.

Он стоит в полуметре, у тротуара, и сканирует меня взглядом. Переводит дыхание, сбившееся от быстрого бега, одергивает брендовую ветровку, прислушивается к словам Кости и вдруг... каменеет.

Он все неправильно понимает, и в серых бездонных глазах гаснет свет.

Его появление волнует, в клочки разрывает сердце и сводит с ума, но безусловной радости я не испытываю: слишком много усилий было приложено, чтобы унять причиненную им боль.

Прямо сейчас я могу дать бой человеку, методично перекрывавшему мне кислород, стать самодостаточной и свободной, или же броситься в объятия Влада, за которыми нет ничего, кроме неопределенности, несбывшихся ожиданий, сомнений, недомолвок и холодных сквозняков...

Влад превращается в бледного неприкаянного призрака, подносит к груди сердечко из пальцев, с издевательской усмешкой изображает его последние трепыхания и, смачно сплюнув под ноги, уходит прочь.

Ему, как и мне, больше нечего сказать.

***

Тошнотворный хруст, взрыв боли и мат... Я снова и снова заряжаю кулаком по серому бетону, на веках наворачиваются бессильные слезы, а на содранных костяшках — кровь.

Облегчение не приходит — я не становлюсь ни умнее, ни круче.

Синие глаза Эрики заморозили заживо, но, после трех суток молчания, едва ли я мог рассчитывать на теплый прием.

С какой целью она уехала от этого «хорошего парня», выдумала не слишком правдоподобную историю про несовместимость характеров и приняла мои услуги? Зачем ей понадобилось гулять по дну с таким придурком, как я? Почему она искала одобрения, удивлялась простым проявлениям заботы и вела себя так, словно вырвалась из долгого заточения?..

Я ни черта не знаю об Эрике — не спрашивал, чтобы не привязаться, а теперь, когда стало слишком поздно, заинтересован в ней так, что нутро раздирает от ужаса и желания заорать.

Досада и боль перерастают в испепеляющую ярость — я ревную, как псих, и искренне убежден, что имею на это право.

Размякшее сердце хаотично бьется о ребра, в венах вскипает ядреная, первобытная дурь: мне необходимо вернуть Эрику — сгрести в охапку и утащить в свое логово за шкафом, или, за неимением других вариантов, с оттяжкой заехать кому-нибудь по щам.

Отогнув жесткие стебли крапивы, перемахиваю через забор, пересекаю территорию заброшенного цеха и прячусь в его окоченевшем нутре. Взбираюсь на второй этаж и, стесав спину о шероховатости и камешки стены, опускаюсь на корточки.

Прислушиваюсь к хлопанью голубиных крыльев и треску перекрытий — здесь, среди запустения, я впервые обнял Эрику, утонул в волнах живых эмоций и заподозрил, что могу выбрать иной путь.

Из руки капает тонкий ручеек, на ржавом полу расцветают алые кляксы.

Когда мне было пять, мы с отцом гуляли по центральному парку, и я выпросил связку наполненных гелием шариков.

Они мерцали на солнце, стремились ввысь и тянули меня за собой. Они таили в себе целые миры, но слабые пальцы не справились с ленточкой, и я ее отпустил. Все, что в тот момент мне оставалось — беспомощно смотреть, как мое несбывшееся счастье улетает в облака...

Едва ли у меня вообще был шанс на долгие отношения с Эрикой, и сейчас, когда стало очевидно, что тот серьезный, состоявшийся чувак может предложить ей гораздо больше, бороться за нее не имеет смысла.

Старый балабол Князь наврал: я не выберусь к свету, меня ни черта не ждет...

Вытираю кровь о джинсы и вдруг улавливаю эхо звонкого, освобождающего крика Эрики: слухом или памятью — какая разница?.. Накрываю уши ладонями и ору так, что сводит горло, а с огромной трухлявой рамы срывается осколок стекла и рассыпается в белый песок.

Затыкаюсь и глохну от накатившей тишины, в кармане жужжит айфон.

Провожу мизинцем по темному экрану и не верю своим глазам: это Дэн. Может, он добьет меня?

Усмехнувшись, открываю диалог.

«Чувак, на сороковой день мы хотим замутить тусу памяти Дины. Как бы там ни было, она ненавидела скорбь и бездействие. А еще она очень любила тебя. Ты знал ее лучше, чем я или кто-то другой. Подходи завтра в «Квадрат», обсудим детали. Это должно быть максимально близко к ее пониманию мира. Жизнеутверждающее мероприятие, а не поминки».

...После потери той злосчастной связки шариков, папа купил мне другую, и я вцепился в нее мертвой хваткой. Потом она еще три месяца стояла в детской и напоминала мне, что не стоит отчаиваться.

Я снова перечитываю текст сообщения, и с меня, как со змеи, сходит слой застарелой, мучительно-тесной кожи.

Дэн — брат Кнопки, рано или поздно он бы все равно меня простил.

Теперь я могу вдохнуть полной грудью. Мне есть куда пойти и на что обратить нерастраченную энергию. Самое время отпустить Эрику в свободный полет и заняться своими делами, но душу знобит и колотит — раньше я никого не любил и не знал, что безответная любовь настолько выматывает.

— Соберись, тряпка! — Повинуясь надписи на заборе, я встаю, отряхиваю джинсы и выбираюсь в цивилизацию.

Для начала мне понадобится прежний телефон — в нем контакты блогеров и ребят из тусовки, и вся переписка с Диной, хранящая ее мечты, планы и тайны.

Я чешу к мрачным, замшелым особнякам — солнце на голубом прозрачном небе больше не кажется неуместным, но вызывает ассоциации со взглядом Эрики — все цепочки мыслей сегодня неизменно приводят к ней.

Пора завязывать. Ее ждет возвращение в столицу, завидный жених и миллион блестящих перспектив...

Привычная вонь жареной картошки и канализации бьет по мозгам. Справляюсь с подкатившей тошнотой, сплевываю под ноги и замираю посреди захламленного коридора — я всерьез собираюсь нанести необъявленный визит Князю, но сторговываюсь с собой на том, что дед ни в чем не нуждается: недавно получил пенсию, а завтра я передам через Юльку пакет продуктов.

Нельзя попадаться Князю на глаза — мне нечем его порадовать. Он никогда не признает, что его нудеж про то, что слово женщины — закон, тоже повлиял на мое мировоззрение и подготовил благодатную почву для Энджи.

Стучусь в обитую дерматином дверь, забираю у Жоры свой отремонтированный телефон и осчастливливаю похмельного мастера на все руки парой пятитысячных.

***

В гостиной плотно задвинуты шторы, раздается щебет птиц и расслабляющие звуки глюкофона, Энджи медитирует на резиновом коврике, но я натягиваю на свежую рану рукав толстовки и пулей пролетаю мимо.

— Ты быстро... Родной, только не говори, что тебя кинули! — она смеется мне вслед. — Что, серьезно?

Грохаю дверью, демонстративно закрываюсь на два оборота замка и заваливаюсь на свою кровать. Порывшись в тумбочке, подрубаю телефон к зарядке и, подложив под голову руку, пялюсь в потолок.

— Влад, будешь кофе? Может, накапать чего-нибудь покрепче, м? — воркует Энджи снаружи, но я глухо игнорирую все ее подкаты, и она меняет тактику: — Хоть у тебя пока слишком мало мозгов, но теперь ты стремительно поумнеешь. Думаю, ты больше не станешь подкидывать мне проблемы. И не вынудишь меня создавать их еще для кого-то.

Она ликует, и, пожалуй, я за нее даже рад. Но еще больше греет тот факт, что она наконец отвяжется от Эрики.

Отворачиваюсь к стене, проваливаюсь в избавляющий от реальности сон, а когда просыпаюсь и продираю глаза, за окном стоит густая зеленая ночь.

Индикатор батареи показывает сто процентов, я включаю реанимированный телефон и пересматриваю фото: подготовка к моему второму в жизни фесту, пьянки на природе, покатушки в тележках на парковке торгового центра, моя широченная дебильная улыбка и напряженное лицо Кнопки.

В последнее время она была сама не своя.

Дрогнувшим пальцем раскрываю наш диалог и ныряю в беззаботное прошлое: перепалки, мемы, понравившиеся треки, ссылки на интересные сайты.

Над одной из них я зависаю.

«Вот здесь. Присоединишься?» — мне не нужно слышать тон Кнопки, чтобы разобрать в нем нотки стали.

«Зачем мне ссылка на форум жертв абьюза, Дин?»

«...А, да, сорян, аристократ! Тебе же необходима ссылка на форум для жертв аборта!»

Хохочу, но нехило озадачиваюсь: что Кнопка там забыла и зачем упорно тащила туда меня?

И вдруг вздрагиваю от озарения: примерно в это время Энджи взбеленилась из-за моих постоянных отлучек и поговорила с Диной.

Матушка не стала бы подставляться и едва ли сильно с ней откровенничала, но Кнопка не была дурой и верно оценила обстановку.

«...Идиот, я бросаю тебе спасательный круг! Может, так до тебя наконец дойдет, что ты не один такой и пора выбираться? » — стучат в висках ее слова. — «...Я отлично изучила тебя и понимаю, что недостаточно хороша. Моей помощи ты никогда не примешь...»

С сознания спадает пелена, и я ослепленно щурюсь: Дина пыталась вытащить меня из дерьма, но я изо всех сил сопротивлялся.

Иногда я вообще не читал ее сообщения, не вникал в болтовню, не откликался на предложения. Я был холоден, потому что не подозревал, что обо мне можно беспокоиться. Что меня тоже можно любить.

Резко сажусь, и перед глазами вспыхивают разноцветные звездочки.

Перехожу по оставленной Диной ссылке и жадно вчитываюсь в истории незнакомых людей — будничные, страшные, невозможные, выворачивающие наизнанку, а когда натыкаюсь на рассказ тринадцатилетнего парня о том, как тот каждый день с ужасом ждет начала индивидуальных занятий по плаванию, но не может сдать ментам тренера — взрослую женщину, — окончательно впадаю в ступор.

Roma: «Мои друзья, посвященные в тему, крутят пальцем у виска, завидуют мне и недоумевают, почему меня преследуют навязчивые мысли выпилиться. Они говорят: «Ты мужик. Ты же хочешь ее, в чем проблема? Разве ты не кайфуешь от всего этого?..»

Я раскрываю ветку комментариев и хватаюсь за голову:

Murr: «Это насилие. Оно принимает и такие формы. Ты не мог в полной мере осознавать происходящее, ты беспомощен по причине малолетства. Она должна понести наказание, расскажи обо всем взрослым. Это не твоя вина!»

Roma: «Не могу. Мне же и вправду нравится процесс. Но потом... мозги долго не могут встать на место. Кажется, я сам виноват — это происходит уже полгода, но я не сопротивляюсь».

C.J: «Что дает тебе чувство вины? Hичeго. Oно пpосто держит тебя в coстoянии гoря и cамoбичевания и мешает двигаться дальше».

Knopka: «Она чудовище. Выбирайся. Попроси помощи!»

Меня трясет, на кончике языка горчит яд. Этот малой признается в том, что изводило и меня, но я тоже молчал — боялся подставить Энджи и показаться слабым.

Я никогда не был инициатором этого дерьма, но не понимал, как ему противостоять. Энджи была умнее, хитрее, опаснее. Мне не с чем было сравнивать — чтобы измерить глубину моей ямы, нужно было хоть раз подняться со дна.

Пролистываю сотни сообщений и задыхаюсь от непреходящего шока — с меня сняли столько слоев застарелой кожи, что ее попросту не осталось.

В полоске между белыми шторами занимается мутный холодный рассвет, память забрасывает меня в спальню Энджи, в полуявь-полусон-полубред нашей последней встречи с Кнопкой. Дина встает со стула и дергает рукав моей грязной счастливой футболки. Пошатнувшись, я оказываюсь в зале «Черного квадрата».

Я в стельку пьян и едва держусь на ногах, а она продолжает взывать к кому-то внутри меня:

— Из Москвы приехала девчонка c большими проблемами.

— А я тут при чем, Дин?

— Ты ей поможешь. Ты присмотришь за ней. Будешь рядом. Исполнишь все, что она попросит...

Я глушу теплое пиво из пластикового стаканчика и усмехаюсь:

— А ты, часом, не офигела? Где ты вообще ее подцепила?

— На форуме.

— Зачем?

— Я не смогу до тебя достучаться, но кто-то такой же сломленный сможет.

Отвешиваю себе отрезвляющую пощечину, превозмогая шум в ушах, прокручиваю ветку чуть ниже и застреваю на рассказе девушки под ником RikaАlex:

«Жили-были девочка и мальчик — лучшие друзья с самого детства...»

Я мгновенно понимаю, кто она, и едва не роняю телефон.

...Знаешь, Влад. Ты мой первый, ты показал, как жить нужно...

До меня вдруг доходит, почему я тоже назвал ее своей первой. Она подарила мне надежду на лучшее и показала, в каком направлении находится свет.

Этот здоровенный бледный мудила поднимал на нее руку, это он плеснул на нее кипяток.

— Твою мать! — из груди вырывается то ли рычание, то ли стон. Я вскакиваю, словив секундный «вертолет», хватаю ветровку и, споткнувшись о порог, вылетаю в прихожую.

В кухонном проеме показывается сонная Энджи, смотрит на меня, как на шизика, но тут же считывает мои намерения, преграждает путь и в ужасе мотает головой:

— Нет. Нет! Влад, я не отпущу тебя! Ты никуда не пойдешь...

— Дай пройти! — рявкаю сорванным голосом и тут же отшатываюсь: ее колотит.

— Если ты выйдешь за эту дверь, я не вывезу... — хрипит она. — Но, мразь, я обещаю, нет, я клянусь тебе, что твоей девке будет в сотню раз хуже!

***

— Я все понимаю, золотце... Стало быть, останемся друзьями. В конце концов, это нам удается лучше всего... — на удивление, Костя легко принимает мой отказ, прячет кольцо в карман и, покашляв в кулак, смущенно улыбается.

— Зачем ты приехал? Думал, я встречу тебя с распростертыми объятиями, все прощу и продолжу терпеть? — мне вовсе не смешно, но, видит Бог, под стеклами его очков блестят слезы.

— Твоя мама попросила ее сопроводить, — дрогнувшим голосом отвечает Костя. — Не бойся меня, я клянусь: ничего плохого с моей стороны больше не повторится. Она заждалась нас, пойдем!

Меня мутит от оглушающего чувства потери, от фантомного страха и неопределенности, от яркого солнышка, выжигающего глаза.

Семеню за Костей через запущенный сквер, и вид его широкой, обтянутой серым пиджаком спины на фоне привычного умиротворяющего пейзажа кажется кадром из дурного сна. Костя оборачивается, заискивающе заглядывает в лицо, утирает пот со лба и, убедившись, что я все еще тут, шагает вперед.

Раньше при встрече он почти сразу начинал психовать, но сегодня отлично держится — может, мое бегство и долгая разлука действительно заставили его многое переосмыслить?

Ладони саднит от моих собственных ногтей, вонзенных в кожу, в груди печет и ноет — я уже жалею, что не объяснилась с Владом и позволила ему уйти. Боевой настрой сошел на нет: кажется, Костя и впрямь приехал с миром, и моих жертв не требовалось.

У стеклянных дверей ТРЦ стоит мама — в шикарном плаще, лаковых ботильонах, с огромной дорожной сумкой на плече. После кафе она наверняка посетила пару магазинов и не отказала себе в обновках. В этом вся моя мама...

Завидев нас, она бежит навстречу и, окутав меня теплым облаком духов и воспоминаниями о безмятежном детстве, крепко обнимает.

Я поклялась ее не прощать, но невыносимо соскучилась — все установки летят к чертям, и я едва сдерживаюсь, чтобы не разреветься.

— Ну и перепугала же ты нас, — мама отстраняется и с пристрастием оглядывает мое каре, неприкрытую шею и не самый крутой спортивный костюм. — Я чуть с ума не сошла, когда ты перестала отвечать на звонки! Как же хорошо, что Костя тебя отыскал и любезно согласился составить компанию! Как ты? Где живешь? Твои д-друзья часто тебя навещают?

Ее неизменное восхваление Кости действует отрезвляюще, к тому же, я знаю, кто подразумевается под словом «друг», и окончательно замыкаюсь в себе.

— Все нормально, мам. Мне просто нужно было о многом поразмышлять.

— Ирина Львовна, думаю, Эрика сама нам все покажет, — Костя включает режим заботливого мальчика и до зубовного скрежета выбешивает. — Золотце, мама устала с дороги. Зови на чай.

Его блестящая идея активно мне не нравится, но мама цепляется за нее, как репей за одежду — эти двое всегда демонстрируют потрясающее единодушие, и я все равно окажусь в меньшинстве.

В сердцах пинаю мелкий камешек и сдаюсь:

— Окей. Проедем три остановки на маршрутке, или предпочитаете пройтись пешком?

Мама вручает Косте багаж, подкрашивает губы и настаивает на прогулке.

***

Затаив дыхание, я с самых дальних подступов мучительно всматриваюсь в глубины двора — надежда, что Влад ждет меня там, разгоняет пульс, но тут же тонет в горькой досаде: его нет, сломанная скамейка пуста.

Скорее всего, Болховский и в курилку заявлялся не по мою душу.

Впускаю незваных гостей в подъезд, провожаю на второй этаж и молча распахиваю железную дверь.

Костя, чье присутствие в этой квартире я боялась даже вообразить, галантно помогает маме снять плащ, вешает его на крючок и с видом короля проходит в комнату. Смятение в его бесцветных глазах сменяется торжеством. Мама ахает:

— И это ты называешь нормальными условиями, Эрика?

— Да, тут вполне комфортно. Что-то не так?

— Да все! Начиная с ремонта и заканчивая старой мебелью!..

— Если ты велик, будь скромен... — брякаю любимую присказку Влада и выдвигаю в центр комнаты два обшарпанных кресла. — Будьте как дома. Сейчас приготовлю бутерброды и чай.

Проигнорировав приглашение, Костя хмыкает и садится на диван — на тот самый диван, где мы с Владом совсем недавно переспали.

Жаркое, острое, но очень приятное чувство — непослушание — щекочет сердце. Щеки горят. Как же, черт возьми, жаль, что я навсегда потеряла этого странного, невесомого, неземного парня...

Плетусь на кухню и наполняю чайник. Нарезаю батон и сыр, приношу поднос с едой на письменный стол и опускаюсь на стул. Мозг работает в аварийном режиме.

У меня туго со спальными местами. Мама ляжет рядом, а Костю можно разместить на раскладушке. Стоит заранее приготовиться к тому, что утром он будет выговаривать мне из-за затекших боков, изводить и унижать, но я вовремя одергиваю себя: не будет! Я больше не позволю этому случиться.

Мама не может усидеть на месте — перехватывает кусочек сыра, восхищается орхидеей и делает миллион ее снимков с разных ракурсов.

Костя в отчаянии держит у носа платок, но я не спешу его спасать — загадочная аллергия на орхидеи появилась у нашего мальчика сразу после того, как я сказала, что люблю именно эти цветы, а не подаренную им хризантему.

Атмосфера искрит от напряжения, вязкий и густой воздух не насыщает легкие.

— Золотце, а можно в душ? — Костя не выдерживает первым — грузно поднимается, достает из сумки пакет с вещами и, безошибочно угадав направление, отваливает в ванную.

***

Как только за закрытой дверью раздается шум воды, мама, увлеченно умилявшаяся растением, подскакивает ко мне, протягивает какую-то скомканную бумажку и в ярости шепчет на ухо:

— Это еще что такое? Немедленно выброси! — немало офигев от внезапной перемены ее настроения, перенимаю бумажку, разворачиваю и опознаю административный протокол; мама бьется в тихой истерике: — Где парень, о котором ты мне говорила? Во что он тебя втянул? Моя дочь в ментовке, в пьяном виде... Уму непостижимо! Да еще и эта мерзкая записочка!.. А если бы Костя ее заметил?!.

Нарастающее раздражение отдается болью в виске, но я выдаю безмятежную улыбку — совсем как Влад. Он умеет быть выше обстоятельств, к нему не липнет грязь, и я пробую перенять у него эту суперспособность.

— Он меня кинул, мам. Как в твоей любимой кринжовой поговорке: поматросил и бросил.

— А это что? — мама косится на едва заметный засос, но я не заморачиваюсь:

— Укус. Вампира...

— Почему ты никогда не слушаешь меня, пустоголовая?! — мама в шоке и не выбирает выражений. — Сначала я думала, что ты сгоряча соврала о его существовании, но теперь понимаю: не зря Костя не находил себе места! Эрика, блин. Как можно променять давние, серьезные, надежные отношения на интрижку с каким-то подонком и хлыщом?!

— Ты учила, что чел с хорошей родословной не может быть подонком, — я виновато склоняю голову. — Но я познакомилась с ним уже здесь, так что твоя версия о причине моего отъезда не выдерживает критики.

Мама отлично считывает сарказм и шепчет еще тише:

— Не цепляйся к словам. После нашего с тобой разговора я спать не могла! Все приглядывалась к Косте, задавала наводящие вопросы... Хоть убей, но я не заметила даже намека на агрессию! Существует ли маленький шанс, что ты ошиблась?

— Нет, мам. Ни малейшего... — она бледнеет и поджимает губы, но упорно отказывается верить. Да и нужна ли мне ее вера, когда встать на ноги мне помогли другие люди?..

Кошмарное одиночество сбивает с ног и грозит вылиться в скандал, но вскипевший чайник щелкает раньше, чем я взрываюсь, и у меня появляется повод уйти.

***

Сосредоточенно протирая очки, Костя выходит из душа, и мама, дождавшись своей очереди и подхватив полотенце, огибает его и закрывается на шпингалет.

На Косте замызганные толстовка и треники, в которых тот обычно зависает дома — именно в них он был, когда решал мне домашку, заказывал доставку еды, орал в лицо проклятия и махал кулаками.

Волоски на руках встают дыбом, и я благоразумно отхожу подальше — на столе, в клубах пара, скучают чашки с крутым кипятком.

— Прими кольцо, — Костя плюхается на диван, возвращается к надоевшему разговору и отпивает чай. — Считай это запоздалым подарком на день рождения.

— Я его не отмечала. Ты был не в духе, и приглашения пришлось отменить.

Он тяжко вздыхает и технично съезжает с темы:

— Хорошо, признаю: я урод, и мне жаль. Пожалуйста, сделай одолжение и больше не вороши прошлое... Как я понял, тут скука смертная. Признайся, ты ведь раскаялась, что уехала из Москвы?

— Нет, — отрезаю. Мне не нравится, куда вырулил разговор.

Костя сверлит меня испытующим, ледяным взглядом, но я не пасую — я действительно не жалею, что спаслась и нашла силы выжить.

— Может, сходим куда-нибудь? — мягко продолжает он. — Утром самолет, а я так и не успел оценить и прочувствовать всю прелесть этого города.

Пальцы дрожат, ложечка позвякивает о фарфоровую стенку отколотой чашки, но я не поддаюсь: страх — всего лишь реакция на реальную или воображаемую опасность. Он только в моей голове.

— Есть одно заведение — «Черный квадрат». Сейчас там не проводят шумные тусовки, но он открыт для посещений. Предлагаю забуриться туда.

— Отлично, молодежь! — Румяная и благоухающая ароматом мандарина мама вплывает в комнату в моей футболке и пижамных штанах. — Развлекитесь хорошенько. Костя, милый, обещаешь доставить Эрику в целости и сохранности к двадцати трем ноль-ноль?

Костя степенно кивает и дует на кипяток:

— Ирина Львовна, да не вопрос!

***

В жарком, запотевшем закутке ванной наконец уединяюсь я — наношу яркий макияж, трогаю пальцем татушку и глупо хихикаю, напяливаю самые крутые шмотки и всматриваюсь в свои синие, странные, чересчур огромные глаза.

Взгляд медленно скользит по узлам и рытвинам шрама, и интуиция воет голодной собакой. Под нежной, ненавязчивой заботой Влада я забыла об увечье, отпустила прошлое, и злость на Костю притупилась. Его угрозы, насмешки и кулаки будто происходили в другой жизни, или вообще не со мной...

И я вдруг осознаю, что прощение открывает перед нами множество дорог, ведущих к свободе, тогда как стремление к мести выматывает, разрушает и гонит в никуда.

На негнущихся ногах предстаю перед гостями, поправляю каре, одергиваю рукава блузки. Костя неловко ерзает и прищуривается, зато мама приходит в полнейший восторг и вскакивает с кресла:

— Новый гардероб? Откуда?

— Подарили...

— Просто шик. Отменный вкус!.. — она кружит возле меня, оценивает фасон и ощупывает качество ткани. — И шарф этот скучный сняла. Отлично! Вот это мы одобряем, да, Кость?

Костя, не ожидавший от меня такой смелости, растерян, деморализован и не может подобрать слов. Его обрамленный белесыми ресницами взгляд полон тоски и щенячьего раскаяния, и я усмиряю глубинную паранойю.

В клубе будет полно людей. Мне ничто там не угрожает.

***

— Ну и дыра... — Костя подзывает официанта, нервничает и ежеминутно поглядывает на часы, но я игнорирую его недовольство. Расслаблено потягиваю холодное пиво и рассматриваю окружающую обстановку, хотя подспудно ожидаю, что он все же не выдержит и выбьет бокал из моей руки.

Черные стены исписаны мелом и разноцветными граффити, звучит негромкая музыка, но место у диджейского пульта пустует, и в зале нет ребят из разношерстной компании Дэна.

В достопамятный августовский вечер я не доехала до этого легендарного клуба, а зря: здесь уютно, креативно и весело, а еще здесь явственно ощущается присутствие Дины и... Влада. Я выискиваю среди присутствующих знакомые черты или белую футболку с крылышками, но, конечно же, не нахожу, и топлю горечь в щедром глотке.

— Ну, и ради чего ты теперь живешь? — привычный борзый тон Кости вызывает испуг, но я вовремя понимаю, что агрессия обращена не на меня, а на красноволосых неформалов за барной стойкой. — Гнилой угол. Непрестижный вуз. Никаких перспектив...

— Я живу, чтобы каждое утро поливать орхидею! — прерываю поток упреков и снова выдерживаю тяжелый взгляд.

— Серьезно?

— Да. У меня ответственность перед ней.

— А у меня аллергия на эту хрень, и тебе придется от нее избавиться! — Костя комкает салфетку, откидывается на спинку стула и бледнеет от ярости, а я констатирую: он не изменится никогда...

Страх липким скользким комком попадает за шиворот, проникает под кожу и выхолаживает нутро, я съеживаюсь и жду последствий. Я так и буду всю жизнь убегать от него, путать следы, прятаться и спасаться... Зачем? Может, и впрямь прекратить бороться?..

Рефлекторно отодвигаюсь, поднимаю взгляд выше и дергаюсь, как от укола иголкой — с фотографии на стене на меня напряженно взирает Дина. Легкое головокружение отзывается слабостью в коленях, уши закладывает, и хриплый низкий голос Кнопки взывает к совести:

— Ты просто обязана быть счастливой. Если предашься унынию и надумаешь вернуться к своему упырю, точно станешь причиной моей смерти! Но знай: даже тогда я явлюсь к тебе и вправлю мозги!

— Оттуда не возвращаются, Кнопка... — одними губами шепчу я, но память не унимается:

— Значит, подошлю к тебе того, кто их вправит...

Кошусь чуть правее и вдруг... вижу серые, сияющие восторгом глаза, широченную улыбку и тонкие пальцы, сложенные в сердечко. Влад подмигивает мне с яркого постера — его растрепанные волосы топорщатся из-под шапочки, щеки горят, а фон мерцает и переливается от транслируемого им вайба юности, полета и безграничной, непобедимой свободы.

Я ахаю. Вход в этот клуб ему запрещен, но он... все равно здесь, совсем рядом!..

Продолжая череду невозможных совпадений, в воздухе разливается та самая музыка, под которую Влад давал мне уроки стрит-дэнса на детской площадке, и я впадаю в сладкую эйфорию.

— Потанцуем? — вспорхнув, предлагаю Косте, но тот морщится, как от изжоги и отнекивается:

— Ты же знаешь, я не танцую под такое дерьмо.

Самое время сесть на свой стул и почувствовать себя дурой, но я выхожу на танцпол, томно прищуриваюсь от лазерных лучей и мелькания стробоскопа, отсчитываю про себя ритм и сбрасываю оцепенение.

Руки на талию. Раз — голова. — Два — бедра. — Три — голова. Бедра. Плечи. Взгляд!

… — Больше страсти. Просто отдайся музыке. Ты прекрасна — никогда об этом не забывай! — подначивает меня поплывший Влад, и его неземные глаза вспыхивают бликами закатного солнца.

Я всегда буду отражаться в них красивой...

И буду вечно искать такое отражение в глазах других людей.

Мне дружно хлопают и кричат комплименты, похожий на покойника Костя вынужденно притворяется польщенным — он не может приподнять свою грузную тушу и при всех отправить меня в нокаут. Но, как только я возвращаюсь за столик и перевожу сбившееся от усталости и восторга дыхание, он сражает меня ледяным молчанием и открывает приложение службы такси.

***

В сотне метров кромешного мрака маячит одинокий фонарь моего двора, но таксист высаживает нас на соседней улице. Хлопают дверцы, огни фар скрываются за углом, вскоре смолкает и шум мотора.

Костя накрывает мои плечи своим пропахшим плесенью и безысходностью пиджаком, и я с трудом сдерживаю порыв его сбросить.

— Ого. Оказывается, я вбил не те координаты. Но я научусь ориентироваться лучше. Как только начну регулярно прилетать к тебе на выходные, — он криво усмехается, но в «слишком тупой для его интеллекта» шутке я отчетливо распознаю угрозу. — Мы же друзья... Так что прими кольцо, оно стоит кучу денег.

— От друзей не принимают такие дорогие вещи, — отважно спорю я, и Костя вдруг до треска ниток дергает меня за рукав и швыряет к стене.

— А от кого же ты тогда принимаешь дорогие шмотки, золотце? Ах, да... «Спасибо за ночь», или как он там тебе написал?..

Страх — первобытный, тошнотворный, парализующий — на миг выключает зрение, сознание и волю. Я трезво оцениваю обстановку: опасность в лице здоровенного, съехавшего с катушек Кости реальна как никогда.

— Если ты в курсе... всего, зачем тебе я?.. Ты же знаешь: я стану сравнивать. И сравнение будет не в твою пользу, — я отчаянно взываю к его здравому смыслу, но в ответ раздается нежный хруст костяшек его сжатых кулаков.

— Почему? — сипит он.

— Потому что я люблю не тебя. Я очень старалась тебя оправдать, принять и полюбить, но это не в моих силах. Я не вещь. И моя жизнь тебе не принадлежит.

— Не принадлежит? — глухо повторяет он и, хохотнув, втягивает ноздрями воздух. — Да я прямо здесь загашу тебя, золотце. Пусть не мне, но и ему ты не достанешься, мразь.

Он резко замахивается, и я зажмуриваюсь. Время растягивается, искажается и застывает. Я ожидаю ломающего кости, выбивающего душу удара, но его не случается.

Вместо этого тишину нарушает возня и всхлип:

— Пошел вон! — и я раскрываю глаза.

В тусклом желтом свете, сочащемся из подъездного окна, стоит растрепанная мама в моей олимпийке поверх пижамы. Ее пальцы намертво сцеплены на могучем запястье придурка, наманикюренные ногти до крови впиваются в кожу.

Она ослабляет хватку, встает на цыпочки и, не моргая, смотрит на Костю в упор. Тот сникает и еле слышно лепечет:

— А, Ирина Львовна... Вы все не так поняли... И... куда же я пойду?

— Вон! — рявкает мама и отпрыгивает от Кости, как от омерзительного гигантского слизняка. — Сними гостиницу, поезжай в аэропорт, да хоть под лавкой ночуй, подонок! К моей дочке ты не подойдешь!

— Мать вас уволит... — Осклабившись, он с интересом наблюдает за реакцией мамы, вздергивает подбородок и вдруг цедит сквозь зубы: — Вы же шлюхи, дешевые шлюхи. Ради денег готовые на все, — он оборачивается ко мне и, чертыхаясь, вытирает кровь о штанину: — Посмотрел я в протоколе, где твой е*ырь живет. Самый богатый жилой комплекс в городе... Ты бегаешь за ним, течешь, как сучка, заглядываешь в рот и плачешь, когда он забивает на тебя и прогуливает пары. Думаешь, я не в курсе твоей житухи, да?

Мерзость, которую он изрыгает, призвана меня уничтожить, однако лишь сильнее раззадоривает. Я знаю слабости этого придурка. У меня больше мотивации.

Моя мотивация — годы унижения, обид и боли, которые не должны повториться. Счастливое будущее, где я буду свободной. И возможность снова почувствовать трепет в объятиях по-настоящему любимого парня.

В конце концов, я просто круче этого мешка с навозом, вот и все!

Я шагаю к нему и заряжаю с правой в челюсть — так, что лязгают зубы, и его затылок со звоном стукается о кирпичную кладку.

Костя заваливается назад, трясет головой и шипит проклятие. Приходит в себя, поправляет очки и подхватывает упавший в пыль пиджак.

У меня сносит крышу.

— Ты не можешь смириться, что я лучше тебя. Ты ничтожество, закомплексованный неудачник, и очень боишься остаться один. Все, теперь ты точно один. Больше не путайся у меня под ногами!

— Черт. Я поднимусь в этой жизни, и ты еще будешь локти кусать. Выгребай из своего дерьма сама! — Он сплевывает на асфальт и, показав мне средний палец, отваливает в темноту, а меня накрывает мощная, сносящая все преграды волна истерики.

— Прости. Прости меня, ребенок, — приговаривает мама, заламывая руки. — Я как чувствовала неладное, потому и настояла на поездке с ним... Очень больно, да? О господи. Он же опять придет... Я никуда не уеду. Я останусь здесь и буду тебя защищать.

Меня трясет от гнева, ярости, ликования и переизбытка искрящейся, неизвестной науке энергии. Я победила. Сюда, в место своего эпичного провала, он точно больше не сунется и не посмеет поднять на меня глаза.

— Успокойся, ма! — я расправляю плечи и стираю ладонями слезы. — Ты полетишь утренним рейсом и удостоверишься, что он сел в самолет. А я куплю билет на вечерний. Немного поживу у бабушки, найду работу. И подыщу универ поближе к дому.

***

— Дошло? До тебя дошло? — Энджи устремляется ко мне и жесткими ладонями фиксирует лицо.

Этот покровительственный жест призван запустить выработанный годами рефлекс и включить во мне опцию растерянного, вечно виноватого, согласного на все мальчика для утех.

Я прекрасно осознавал причины и следствия, но связи между ними были так запутаны, что я в них терялся. Там, внутри токсичных отношений, объяснения Энджи казались логичными, правильными и единственно возможными. Она внушала: «Ты никогда меня не предашь...» И я не мог предать.

Только вот то, что я собираюсь сделать, — не предательство, а мое неотъемлемое право на нормальную жизнь. Теперь, когда я смотрю на происходившее со мной, находясь за пределами этого мутного, истекающего слизью пузыря, от гнева и желания поквитаться отказывают тормоза.

Я матерюсь, выворачиваюсь и отшатываюсь.

Если бы передо мной возник дуболом Макарушка, или тот столичный верзила — моральный урод, — я бы, не раздумывая, пустил в ход кулаки. Вероятно, я бы тоже знатно отхватил, но сейчас во мне скопилось столько ярости, дури и ужаса, что любой здравомыслящий человек благоразумно отошел бы в сторонку от одного моего взгляда.

Но Энджи знает, что я никогда ее не ударю.

Она в голос рыдает, глотает слезы и дрожит, намертво вцепляется в дверные косяки и надежно перекрывает выход.

Однажды я с видом крутого типа ляпнул, что победа в неравном бою возможна, если ты знаешь слабости противника, и у тебя больше мотивации. Но как применить эту тактику против близкого человека, даже если от него за версту воняет гнилью?..

Главная слабость Энджи — ее погоня за молодостью: еженедельные процедуры в клинике, ежедневный салонный макияж, массаж, духовные практики и йога. Однако, как бы она ни старалась, определенные освещение или ракурс выдают ее истинный возраст. И я мог бы нацепить поганую ухмылку и выдать, что она постарела и больше меня не привлекает, но я сразу отметаю этот запрещенный прием.

Милосердие. В отличие от Энджи, я вынужден играть честно.

— Отойди. Давай на этом закончим, — я подхватываю лежащий в ногах рюкзак и иду в наступление. Мне позарез нужно к Эрике. Мне, гребаному придурку, нужно было остаться с ней еще вчера!

— Нет, — как помешанная оскаливается Энджи. Вокруг ее покрасневших глаз пролегли темные тени, волосы взлохмачены, из груди вырывается то ли воркование, то ли хрип. Кромешный ад. Хоррор из 80-х, в котором съехавшая с катушек ведьма высасывает из главного героя силы и юность.

Ее спектакль, рассчитанный на испуганного подростка, вызывает во мне приступ лютого кринжа и дикую усталость.

— Энджи, чтоб тебя, я спешу! Не заставляй меня тебя отшвыривать.

— А давай, вперед. Рискни, — хохочет она. — Я тут же позвоню Сереже, и его ребята организуют твоей калеке безудержное веселье.

Она опять приплетает Эрику, а я не могу больше этого выносить.

— Да твою ж мать! — Гнев красной шторкой падает на глаза и застилает картинку серой реальности, пальцы дрожат от чистейшей, разъедающее все живое злости.

Резко развернувшись, возвращаюсь в свою комнату, выдвигаю нижний ящик прикроватной тумбочки и, пошарив ладонью в слоях бумаги и пыли, извлекаю из него маленькую, чуть меньше ногтя, флешку.

На ней я с двенадцати лет сохранял фото Энджи, которые та мне присылала.

Сначала это были красивые снимки экзотических неоновых рыб, заграничных достопримечательностей, диковинных зверей из других частей света. Спустя время появились кадры океана и пальм, Энджи в купальнике и сияющего папы, стоявшего рядом. Потом начали попадаться ее студийные фото в эротическом белье, а потом, после похорон отца, она ежедневно и без стеснения заваливала меня нюдсами, и мне частенько приходилось прятать телефон под парту.

«Вот, лови еще. Для пополнения коллекции твоих побед на любовном фронте!» — прикалывалась она, но эти тупые фотки смущали, пугали и ввергали в пучину черной тоски, и, после получения, я никогда их не пересматривал.

— Энджи, зацени, что у меня есть, — я снова предстаю перед ней и, изобразив милую улыбочку, поигрываю перед ее носом флешкой. На бледном лице Энджи отражается смятение, но она тут же маскирует его расслабленной надменностью:

— Наш мальчик собрал компромат? Интересно. И что же ты этим докажешь? Ничего. Вынуждена расстроить: ты совершеннолетний, тебе уже можно все.

— Доказывать будет следователь. Проверит дату создания файла. Там много интересного, а если приложить к делу все наши переписки, ты гарантированно уедешь надолго... — Энджи дергается и моментально подскакивает ко мне, но я угадываю ее маневр и ловко отвожу руку. — Папки продублированы на облачном хранилище и минимум на трех жестких дисках, Энджи. И к ментам это дерьмо не попадет только при условии, что ты даже дышать в сторону Эрики не посмеешь, поняла?

— Шантаж? — она опять хватается за дверную ручку и замирает у двери.

— Выгодное предложение. Беру пример с тебя, ма.

Она впивается в меня взглядом — укоряет, выворачивает наизнанку, давит, — но все же отводит его первой и раздраженно частит:

— Ладно, крути шашни с любой, на кого встанет, не трону я твою девку. Но дать тебе волю я не могу: без меня ты через неделю сгинешь в какой-нибудь загаженной подворотне, шакал. Ну так что: хватит здоровья на нас обеих?

Ее переходы от нежности к оскорблениям и от истерик к холодному цинизму всегда ввергали в меня в ступор. Я понятия не имею, какая она на самом деле, где ее предел, и насколько мерзкая хтонь таится в ее болоте. Еще секунда, и я потеряю остатки годами выдрессированного самообладания и просто ее задушу.

— Энджи, ты больна...

— Да, я больна, — она кокетливо поводит бровью. — Я болею тобой, малыш. Твоими грустными глазами. Твоими нежными руками. Твоим молодым телом... И, как бы ты ни пытался сбросить меня со счетов, ты болен мной. Я — твоя первая женщина, ты будешь помнить меня всегда, и это не изменить.

У меня вырывается истерический смешок.

— Заткнись, или я наблюю прямо на ковролин. Я прекрасно знаю, чем ты болеешь, Анжела. Этот диагноз называется корысть. Сначала ты сделала все, чтобы добиться опекунства над единственным наследником папиного капитала — прикинулась любящей мамочкой, настучала на Князя в соцслужбу, окрутила меня, а потом осталась, потому что круто знала свое дело. За каких-то три года ты прошла по головам и нехило поднялась, и ни на минуту не задумалась, что для ребенка этот ничтожный срок — огромная часть жизни. Ты изуродовала меня, вымазала в грязи, из которой я бы не выбрался без посторонней помощи.

— И кто же тебе помог? Твоя девка? Поманила пальчиком, и вон как ты запел!

Она изрыгает поток оскорблений, подходит вплотную, прижимается ко мне дрожащим липким телом и в подробностях припоминает, в каких позах и от чего я с ней кончал, и как мне все это нравилось. Она шепчет на ухо, что влюблена, клянется, что я лучше, чем отец, взывает к моим фантомной вине и ненависти к себе, парализует волю, внушает, что я в неоплатном долгу перед ней.

Дешевая манипуляция. Приторное дерьмо, которое она мне больше не скормит.

В мозгах что-то щелкает, и эмоции отключаются. Оттолкнув ее, прохожу в сумрачную, вечно пустующую гостиную, ребром ладони сшибаю огромный, написанный маслом портрет Энджи и, набрав на металлической дверце дату рождения отца, открываю спрятанный в стене сейф.

Энджи разъяренной кошкой бросается мне на спину, впивается ногтями в плечи, но я легко стряхиваю ее с себя, вытягиваю из верхнего отсека тонкий бумажный пакет с документами, вместе с содержимым разрываю на мелкие кусочки и швыряю в угол.

В квартире воцаряется благословенная тишина. Энджи беспомощно обвивает себя худыми руками и пятится назад, по бледному лицу и распухшим губам катятся слезы...

Пофиг. Не жалко. Не в этой жизни.

— Энджи, я более не нуждаюсь в твоих услугах, — я чеканю каждое слово, и выматывающее, давно придавившее к земле ощущение неизбывного горя вдруг лопается, словно мыльный пузырь, освобождая душу для света. — Отныне ты не представляешь мои интересы в судах и при сделках, не имеешь права подписи и не распоряжаешься моими активами. Я знаю, как устроен бизнес отца и возьму его на себя — для того и выбрал эту специальность. Я найду других помощников.

Первый луч солнца проникает в окно, освещает предметы интерьера, мебель и осунувшуюся фигуру Энджи. Я впервые не вижу в ней превосходства и силы.

— Пользуйся счетом, который на твое имя открыл отец — если умеришь аппетиты, вполне хватит на несколько лет достойной жизни. И... смени адрес. — Я набиваю и отправляю на ее номер сообщение с координатами хозяйки халупы, где живет Эрика. — Аренда оплачена на полгода вперед.

— Ладно, черт с тобой, подонок. Тебе аукнется. Ты еще узнаешь, что такое настоящий ад...

Энджи поджимает губы, изящным жестом поправляет волосы, покрепче перетягивает пояс на халате и вдруг шарахается к прихожей. Она бежит на кухню, с грохотом раскрывает и закрывает дверцы шкафчиков, звенит посудой и столовым серебром, и я неспешно плетусь следом. Выхватив из подставки огромный разделочный нож, она молча заносит его над запястьем и вперяет в меня невменяемый, пустой взгляд.

— Давай, режь, — усмехаюсь я. — Я вызову скорую, и тебя упекут в дурку.

Нож с лязгом падает на пол, Энджи медленно оседает рядом. Мерзкая, подлая, жалкая. Это она культивировала во мне уродливую вину перед отцом, вынуждала ощущать себя никем и делать людям больно. Но это она... Во всем виновата она.

Я вычеркиваю ее из памяти, замазываю все дни и ночи, проведенные с ней, чистым белым мелом и зарисовываю яркими граффити кислотных цветов. Моя первая девочка — Эрика. Именно она дотронулась до моей руки, коснулась души и достучалась до сердца. Рассмешила, согрела и помогла понять, что я тоже достоин любви.

— До позднего вечера у меня дела. Но, когда я вернусь, тебя здесь не будет. Тебя не будет ни в этой квартире, ни в моем будущем, ни в моих воспоминаниях, — я набрасываю на башку капюшон и поправляю рюкзак. — Прощай, Энджи, и не обольщайся: моей первой ты не стала.

Как только за мной щелкает замок, из-за двери доносится пронзительный, леденящий душу вой, но я прикрываю уши ладонями и, не дожидаясь лифта, сбегаю по лестнице вниз.

Мне бесконечно жаль, но не ее, а покинувших меня друзей и драгоценных, неповторимых и навсегда потерянных дней прошлого.

***

Солнце медленно выползает из-за края крыши, утренний воздух пробирается за шиворот, бодрит и покалывает кожу кристалликами льда. Колотит от нервяка, решимости свернуть горы и гребаной неопределенности — я понятия не имею, где сейчас Эрика.

Она бы не стала приглашать урода в квартиру и сдаваться без боя, но, если они все же остались наедине, хрупкая девчонка не смогла бы продержаться долго.

Кадры — один страшнее другого — вспыхивают в сознании, и я ловлю мощный приступ паники. Ноги подкашиваются, на лбу проступает холодный пот. А что если я... опоздал?

...Она будет нужна мне даже поломанной. Печальной, отчаявшейся, больной... По пути к исцелению я готов идти рядом с ней хоть целую вечность.

Торможу у шлагбаума, сверяюсь со временем и открываю «телегу» — единственный мессенджер, где Эрика регистрировалась и была в моем списке контактов. Грустные смайлики так и висят непрочитанными, зато в диалогах мелькает кружок входящего от Елистратова — вечером, серфя по форуму и по волнам своей памяти, я умудрился его пропустить.

Эта всесторонне недоразвитая личность какого-то лешего обо мне вспомнила, и я на автомате кликаю по сообщению.

«Съел, ушлепок? Александрова тебя тоже прокатила? Крепись. У нее есть парень, и он вроде как сделал ей предложение», — недоумок явно знает больше, чем простые смертные, и я надиктовываю голосовое:

— Упоролся и попутал берега, слизняк? Говори, что с ней, или я тебя прямо в аудитории урою!

Видимо, Макар уже успел протрезветь, осознать низость своего вчерашнего поступка и раскаяться и, несмотря на ранний час, тут же присылает ответку:

«Костян собирался у Эрики перекантоваться. В девять у него самолет в Москву».

Я боюсь представить, что могло произойти в квартире за ночь, глохну от шока и в бессилии сжимаю кулаки, но Макар поясняет:

«Не ссы, Владик. С ним приехала ее мать».

От внезапного облегчения сердце подпрыгивает к горлу, зрение искажает пленка слез. С пробуксовкой срываюсь с места и, пугая редких прохожих, несусь по городу на предельных скоростях — я должен извиниться перед Эрикой, бросить к ее стройным ногам небо и звезды, вывернуться наизнанку, только бы снова заслужить ее доверие. А еще я должен прозрачно намекнуть здоровенному ублюдку, что, для его же блага, к Эрике лучше не приближаться минимум на пару сотен световых лет.

Я влетаю в сонный тихий двор, уперевшись ладонями в колени, успокаиваю дыхалку, и шторм в душе и мыслях сменяется полным штилем: судя по сдвинутым шторам, Эрика еще спит. Не ломиться же к ней с признаниями прямо при ее матери...

Залезаю на сломанную скамейку, утыкаюсь в айфон и терпеливо жду ее появления — в восемь в универе начинаются пары, она не может их пропустить, значит, мне представится шанс с ней поговорить.

Час спустя со скрежетом отворяется подъездная дверь, и из-за нее выплывает молодая стильная женщина в светлом плаще и с дорожной сумкой и... Эрика. Ее кожа словно подсвечена изнутри, русые волосы отливают золотом, а в синих безднах глаз невероятными оттенками сапфиров и бирюзы сверкают осколки солнца.

Я рискую без чувств свалиться в пожухлую клумбу, но в последний момент хватаюсь за доску и мотаю гудящей головой.

Эрика замирает в проеме, долго и хмуро на меня смотрит, но равнодушно отводит взгляд и делает вид, что мы незнакомы.

Во рту пересыхает. Теперь меня штормит от отчаяния, от боли и просранных надежд, от осознания, что ее никогда не будет рядом.

Я весьма талантливо исполняю роль пустого места или элемента ландшафтного дизайна — обе красотки не обращают на меня ни малейшего внимания, встают на асфальтовом пятачке и оживленно общаются. Верзилы поблизости не наблюдается, а женщина — мама Эрики — раздает многословные напутствия, чмокает ее в щеку и спешит к подъехавшему такси.

Эрика с каменным лицом проходит мимо меня, но вдруг прислоняет палец к вишневым губам и подмигивает.

И я снова ухаю вниз с горки эмоций.

— Ну что, ребенок, когда осчастливишь бабушку визитом? — спрашивает Эрику мама, но та неопределенно пожимает плечами:

— Не знаю. Я еще раз хорошенько все обдумаю, мам. Может, и тут все неплохо сложится — в универе сильные преподаватели, да и ребята мне... нравятся.

Они совместными усилиями заталкивают сумку в багажник, прощаются, и авто с шашечками медленно уползает за угол и исчезает в буйстве красно-желтых красок осени.

Едва мы оказываемся вне зоны видимости пассажирки, Эрика разворачивается, улыбается и бежит ко мне. Я мгновенно слетаю со скамейки, шагаю навстречу и застываю как истукан — ее густые ресницы трепещут, из приоткрытых губ вырывается тихий всхлип, и я с трудом сдерживаю желание в них впиться.

Но она отступает, заправляет за уши непослушные пряди, злобно прищуривается и ждет объяснений.

— Только не посылай! — я спохватываюсь и свожу ладони в умоляющем жесте. — Мы не с того начали, и я почти все время вел себя как придурок. Но теперь во мне столько искренности к тебе...

Ее уши трогательно розовеют, но она упрямо вскидывает бровь:

— И что с того?

— Я хочу исполнить все твои желания... — вырывается у меня прежде, чем я успеваю сочинить более складный и брутальный ответ.

— И все же ты дурной, Болховский, — констатирует Эрика. — Ума не приложу, зачем мне что-то у тебя просить. Просто скажи: где ты был?

Я вздыхаю:

— Есть кое-что... И ты об этом узнаешь. Конечно, это обстоятельство меня не оправдает, но многие выходки точно сделает понятнее... Кстати, а где твой боров?

— Предпочел спастись бегством. После того, как я его вырубила.

Я снова слышу ее волшебный смех — воистину, для меня нет звука приятнее. Она обхватывает меня тонкими руками, судорожно и крепко прижимается ко мне и опускает подбородок на мое плечо.

Земля стремительно уезжает из-под ног, над головой орут райские птицы, на ветках полуголых тополей расцветают розы. Я обнимаю ее, зарываюсь носом в шелковые волосы, закрываю глаза и каждой клеткой тела впитываю родной запах, хрупкость и трепетное тепло...

Эта взаимная, сладкая нежность — сила, вращающая планету и разгоняющая ход времен.

Забираю ее рюкзак и вешаю на плечо. Беру за руку с разбитыми костяшками, переплетаю наши пальцы и точно знаю, что больше никогда не отпущу.

На периферии зрения пляшут тени снов, мышцы горят — я измотан, но счастлив.

Прогулочным шагом идем к универу, смущенно пялимся друг на друга, но Эрика прерывает игру в гляделки, и ее тон звучит неожиданно серьезно и строго:

— Влад, я знаю, чего хочу от тебя. Но есть одно но: ты не отделаешься неделей. Потому что я все время хочу на тебя смотреть. Говорить с тобой, обниматься, смеяться. А еще... — она в нерешительности теребит пуговицу у горла и выпаливает: — Мне нравится твой дед.

— А как же я? — я выкупаю ее шутку, но в груди все равно горячо от досады. — Я же в сто раз лучше этого старого балабола!

— А тебя я... люблю, — Эрика отважно улыбается сквозь навернувшиеся слезы, и настроение взлетает к бескрайним голубым небесам...

И я как под гипнозом шепчу:

— Я тоже... очень люблю тебя.

Я рассказываю, что нашел для нее крутые апартаменты с возможностью въехать прямо сейчас, а еще — место в солидной фирме с большими окладами. Приглашаю заглянуть вечером к Дэну — чтобы познакомить с друзьями и делом всей моей жизни и замутить для Кнопки самый лучший вечер памяти.

На пешеходном переходе загорается красный, по шоссе стремительно катится автобус, разрисованный по эскизу Кнопки ребятами-художниками с феста.

Абстрактные геометрические фигуры и ломаные линии на его боках образуют оптические иллюзии — моря, корабли, безбрежные дали и белые облака в фиолетовых небесах. Открытые сердца, заветные мечты, дерзкие устремления и громадные планы... Бесконечный движ счастливых и свободных людей, который Дина воплощала в жизнь и дарила близким.

Эрика тоже узнает этот автобус и провожает восторженным взглядом, а я... вдруг вижу внутри Кнопку — она машет мне из окна средней площадки, поднимает вверх большой палец и посылает воздушный поцелуй.

***

20.11.2023 - 06.02.2024

Конец