Мечта историка — остаться один на один с источниками. Однако для медиевиста этой мечте ныне уже не суждено осуществиться. XIX век, великое столетие, когда были заложены основы нашей дисциплины, остался далеко позади. Тогда историки, свободные от груза сложившихся научных теорий, сами создавали теории, исследуя тексты, лишь малая часть которых была к тому времени опубликована. Свободный поиск в архивах, переезды из города в город, из страны в страну в поисках новых, еще не известных коллегам рукописей остались в прошлом. Ныне любое исследование начинается с более или менее развернутого обзора литературы вопроса, с обоснования права на существование еще одной работы, посвященной проблеме, к которой ранее уже неоднократно обращались предшественники.

Для многих историков составление подобного обзора превращается в нудную и вынужденную необходимость, бюрократическое раскладывание по полкам более или менее устаревших концепций. Но возможен и другой подход — живой диалог с предшественниками. Диалог, в котором последние предстают не только авторами энного количества книг, но и живыми людьми, яркими личностями, чувствовавшими дыхание своей эпохи в той же мере, в которой его ощущал великий Анри Пиренн, с гордостью заявлявший «Будь я антикваром, я смотрел бы только старину. Но я историк. Потому я люблю жизнь»[16].

Истории средневекового пиренейского города повезло с яркими личностями. Люди, создававшие основы современных историографических концепций, были не только (и не столько) кабинетными учеными, но и оригинальными мыслителями, выдающимися политиками, для которых исторические труды являлись неотъемлемой частью жизни, а порой и оружием, средством для защиты своих политических и общемировоззренческих позиций. В этом смысле, с одной стороны, несомненный интерес представляют даже явные ошибки, логические неувязки и натяжки, содержащиеся в их работах. С другой стороны, адекватное понимание существа их исследовательских построений может быть достигнуто лишь при учете самого широкого контекста, того духа эпох, вне которого не существует ни этих людей, ни созданных ими текстов.

Первыми средневековый пиренейский город как особый объект исследования выделили историки первой половины XIX в. То было время подъема интереса к истории, обусловленного умонастроениями позднего романтизма (Б.Г. Реизов удачно назвал историографию этого времени романтической)[17]. Влияние этого течения испытали на себе и интеллектуалы пиренейских стран. Их романтизм менее всего был «избыточным продуктом чувственности и фантазии» или «исключительно эстетическим феноменом»[18]. В его основе лежало глубокое и всеобъемлющее влияние французской культуры, в свою очередь, восходящее к немецким истокам[19]. В противовес французскому Просвещению со свойственной ему ориентацией на образы классической (греко-римской) культуры романтизм поставил во главу угла образную систему Средневековья. Так, уже для членов Гейдельбергского кружка (Б. фон Арним, К. Брентано, Э.Т.А. Гофман, Й.Й. фон Геррес, А. Мюллер, Г. фон Клейст, позднее — Я. и В. Гримм и др.), в рамках которого в 1810-х годах сформировались основные направления позднего немецкого романтизма, «Средние века открывали историческое и национальное прошлое немецкого народа»[20]. Далее же, через посредство Я. Гримма, свойственное романтикам восприятие Средневековья начало завоевывать позиции и в области историографии[21].

Во Франции одним из первых идею возврата к традиционным ценностям выдвинул Ф.Р. де Шатобриан (1768–1848). Подобно своим немецким современникам, он дал высокую оценку «феодальному духу Средневековья» и средневековой (главным образом житийной) литературе, этому «полю чудес средневекового воображения»[22]. За этим следовала реабилитация христианства, в том числе и средневекового; более того, оно воспринималось как одна из значимых черт национального своеобразия и как основополагающий элемент национальной идеи[23]. Эти взгляды повлияли и на формирование взглядов интеллектуалов за Пиренеями. Традиционно тесные культурные связи пиренейских стран с Францией способствовали быстрому распространению романтических идей в Испании и Португалии[24].

В частности, сочинения Ф.Р. де Шатобриана стали переводиться на португальский язык уже с 1814 г., а среди многочисленных последователей писателя в этой стране современники выделяли А. Эркулану-де-Карвалью (1810–1877) (подробный разговор о нем пойдет ниже), который даже получил почетное прозвище «Португальский Шатобриан»[25]. Несколько позднее (не ранее 1820-х годов) произведения французского писателя и философа стали доступны и испанскому читателю, который мог ознакомиться с ними в переводах одного из основоположников испанского романтизма, писателя и переводчика Р. Лопеса-Солера. В Испании влияние Шатобриана испытали выдающиеся религиозные философы X. Бальмес и X. Доносо Сортес, ревностные защитники традиций испанского католицизма, вдевшие в нем основу национальной специфики Испании[26]. В конечном итоге подобное восприятие христианства стало одной из ключевых особенностей пиренейского романтизма (наряду с патриотизмом и особым пиететом по отношению к средневековому прошлому (medievalismo)[27].

Распространение идей романтизма было тесно связано и составлением нового типа интеллектуала — не абстрактного мечтателя и завсегдатая аристократических салонов, а активного деятеля, занимающего ответственные государственные должности (таким был и Шатобриан[28]). На Пиренейском полуострове этот тип стал утверждаться еще до середины 1830-х годов, принимаемых обычно за отправную точку истории местной школы романтизма. В Испании воротной вехой стали Освободительная война против французских захватчиков (1808–1813), а также деятельность Кадисских кортесов 1810–1812), депутатами которых были будущий основоположник шпанского романтизма А. Алькала-Гальяно, а также известный историк Ф. Мартинес-Марина.

С Кадисскими кортесами связывается зарождение испанского либерализма как политического течения и направления общественной мысли. И с самого начала испанский (как, впрочем, и португальский) либерализм носил четко выраженный национальный оттенок: в условиях патриотического подъема, вызванного Освободительной войной 1808–1813 гг. с наполеоновской Францией, политическая полиция «афрансесадо» (офранцуженные), которые мыслили в универсалистском духе, воспринятом из сочинений просветителей[29], рассматривалась как проявление коллаборационизма. На первый план выступили национальные интересы и связанная с ними защита наци-шальных особенностей. Характерно уже то, что победившие либералы сохранили в Конституции 19 марта 1812 г. королевскую власть, а также в значительной мере реставрировали права и влияние Церкви: не была восстановлена лишь инквизиция. Эти меры полностью соответствовали представлению о роли этих институтов как важнейших черт национальной специфики[30].

Но еще более характерно другое явление, отмеченное в отечественной литературе уже первым русским испанистом В.К. Пискорским: даже установление конституционного строя, меры, непосредственно продиктованной примером Великой французской революции, либерально настроенные политики пытались осмыслить как «дело вполне национальное»[31]. Разумеется, этот тезис требовал соответствующего исторического обоснования. Так возникли знаменитые труды одного из наиболее выдающихся испанских историков рубежа XVIII–XIX вв. Франсиско Мартинеса-Марины (1754–1833)[32]. Его историографическая концепция по своему содержанию соединяет традиции века Просвещения с его апологией свободы как естественного состояния человека и то последовательное внимание к национальному чувству и национальному началу, которое стало одним из основных принципов исторических представлений эпохи романтизма.

Уже в «Историко-критическом размышлении…»[33], написанном как введение к академическому изданию текста «Семи Партид» — выдающегося памятника испанского и европейского права, первого западного кодекса эпохи ins commune[34], созданного на разговорном языке, но позднее изданного отдельной книгой, автор обращает первостепенное внимание на роль свободы и свободного начала в испанском «национальном» праве. Рисуя Альфонсо X Мудрого (1252–1284) — инициатора создания Партид — как первого просвещенного монарха в истории Испании, Ф. Мартинес-Марина возводит «свободные начала» политического строя средневекового королевства Кастилия и Леон к законодательству римского времени, принципы которого были восприняты «первым национальным кодексом» вестготской эпохи — «Forum judicum», а вслед за ним — и правом эпохи Реконкисты, и, главное, таким оплотом средневековой свободы, как средневековые кастильские и леонские кортесы. Позднее эти идеи были развиты в знаменитой «Теории кортесов…» — выдающемся памятнике испанской политической и историко-правовой мысли, который вобрал в себя дух эпохи антинаполеоновской Освободительной войны и Кадисских кортесов[35]. При этом автор уделял немалое внимание и городской истории пиренейского Средневековья, рассматривая города как главный оплот свободомыслия. Следуя традиции правовой терминологии своего времени, он уверенно характеризовал эти институты как «муниципальные»[36].

Представления Ф. Мартинеса-Марины были развиты в португальской историографии, где они были восприняты упоминавшимся А. Эркулану-де-Карвалью, которого нередко называют единственным настоящим учеником знаменитого испанца. Однако последний являлся не только талантливым интерпретатором идей своего старшего испанского современника, но и оригинальным мыслителем. Если Ф. Мартинес-Марина был еще неразрывно связан с традициями Просвещения, то А. Эркулану, наряду с поэтами и публицистами А. Гарретом и А. Фелисиану (последний выступал также как прозаик), заслуженно считается одним из отцов-основателей течения португальского (а шире и пиренейского) романтизма. Вместе с тем отцы-основатели романтизма в Португалии были активными действующими политиками либерального направления. Не случайно в португальском (как и в испанском) литературоведении традиционно преобладает характеристика романтизма как идейного течения[37], и лишь во вторую очередь принимаются во внимание связанные с ним литературные и художественные аспекты, которые рассматриваются как производные первого[38].

Либерал, как и его собратья по перу, «португальский Шатобриан» с оружием в руках отстаивал свои взгляды в период Мигелистских войн (1823–1838). После их завершения А. Эркулану — королевский библиотекарь, инициатор создания и директор (до 1836 г.) библиотеки в г. Порту (ныне Муниципальная библиотека), известный публицист либерального направления. Вынужденный отказаться от политической деятельности после сентябрьской революции 1836 г., которую считал чрезмерно радикальной, он целиком посвятил себя литературным и научным трудам. Его важнейшей заслугой перед португальской наукой стали подготовка и осуществление издания «Portugaliae Monumenta Historica», основанной на принципах, близких к ее знаменитому немецкому прототипу (1856–1873).

Свои исторические изыскания А. Эркулану рассматривал как логичное продолжение политической деятельности. Объяснить этот факт несложно. Сама эпоха выдвигала политические дискуссии в центр интеллектуальной жизни: не случайно создание и выход в свет главного исторического труда А. Эркулану — четырехтомной «Истории Португалии» (1846–1853) — совпали по времени с эпохой великих европейских революций 1848–1849 гг., а также португальской революции 1852 г. Для Португалии, как и для Испании, XIX век стал поворотной эпохой, временем утраты статуса великой державы. Связанные с этим переживания и порожденный ими огромный жизненный и политический опыт[39] не повлияли на взгляды интеллектуалов поколения А. Эркулану[40].

Он искал и находил в национальной истории ответы на беспокоившие его больные вопросы современности. Как и его кумир О. Тьерри[41], А. Эркулану осознанно подходил к материалу источников с заранее заданных позиций: следовало найти лишь исторические факты, способные привести соотечественников к соответствующим выводам. Цель же, поставленная перед собой португальским историком, была непростой. Вслед за Ф. Мартинесом-Мариной он должен был доказать, что либеральные идеи не принесены на полуостров на французских штыках, что они являются продуктом естественного исторического развития и, следовательно, что прошлое его страны дает основания для исторического оптимизма относительно перспектив либерального движения по эту сторону Пиренейских гор.

Утверждая тезис о национальных корнях португальского (а также испанского) либерализма, А. Эркулану видел идеал государственного устройства в средневековой португальской монархии XIV–XV вв. По его мнению, эта монархия, пусть и в рудиментарной форме, давала удачный пример разумного сочетания «авторитарного» и «демократического» начал, ограждавшего общество от крайностей неограниченной реакции, с одной стороны, и абсолютного равенства («тирании народа») — с другой. Олицетворением «авторитаризма» он считал средневековую королевскую власть, выступавшую гарантом стабильности и порядка. Носителем же начал «демократии», по его мнению, были муниципии (concelhos), которым он давал восторженную характеристику[42].

Отметим, что образ свободного муниципия вообще занимал центральное место в идеологии раннего португальского либерализма, одним из лозунгов которого являлось ограничение всевластия центральной власти, характерное для эпохи абсолютизма, и создание федерации свободных муниципальных образований: на этот факт указывал уже один из первых историков португальского либерализма Теофило Брага (1843–1924)[43]. Он же отмечал факт прямого влияния на соответствующие построения А. Эркулану известной концепции О. Тьерри, едва ли не первым выступившего против чрезмерной централизации управления[44].

С последним А. Эркулану связывало многое — и общность политических пристрастий, и последовательный романизм (воспринятый из наследия Ф. Мартинеса-Марины), и внимание к городской истории Средневековья. Как и О. Тьерри[45], А. Эркулану связывал истоки свободного муниципального устройства Средневековья с историческими судьбами сословия испано-римских куриалов. По его мнению, оно не ушло в прошлое с падением Рима и сохраняло свое влияние в городах Толедского королевства и в VII в. Более того, королевская власть стала привлекать куриалов — людей весьма состоятельных и, следовательно, способных приобрести боевого коня и необходимое вооружение для несения военной службы в коннице.

Противопоставленное городскому плебсу, с одной стороны, и германской знати и испано-римскому епископату — с другой, сословие пиренейских куриалов стало главным носителем начал гражданской свободы, унаследованных от античности. По мнению А. Эркулану, считавшего феодализм явлением чисто германским, это сословие не было затронуто протофеодальными тенденциями, захватившими лишь испано-готскую аристократию и подчиненную ей военную клиентелу. Более того, эти тенденции проявлялись совсем недолго: арабское завоевание не только нанесло смертельный удар по готской наследственной знати, но и уничтожило зачатки феодализма, возникшие к началу VIII в. (именно поэтому пиренейское общество эпохи высокого Средневековья характеризовалось как нефеодальное)[46].

Становление общества астуро-леонской эпохи (VIII–XI вв.) происходило в принципиально новых условиях. Во-первых, старая государственность была сломана, а потому государственность новая не испытала прямого влияния предшествующей эпохи. Во-вторых, в районах, примыкавших к горам Астурии, Кантабрии и Галисии, сложилось обширное незаселенное пространство. Следовательно, как полагал А. Эркулану, в течение длительного времени колонисты, переселявшиеся (а иногда и бежавшие) сюда с севера, могли свободно обращать освоенные ими участки земли в собственность в результате свободной оккупации, так называемой пресуры (presura). В итоге число свободных крестьян-землевладельцев неуклонно возрастало, а отношения социальной зависимости смягчались. В этих условиях возрождение феодальных принципов землевладения, организации общества и власти, по мнению португальского историка, было невозможно.

Органичной частью астуро-леонского нефеодального, свободного общества стали средневековые муниципии («concelhos»). Особая роль в их формировании отводилась потомкам испано-римских куриалов — переселявшимся в христианские районы из аль-Андалуса колонистам-мосарабам. Уже самим своим присутствием, а также непосредственной хозяйственной и административной деятельностью они привнесли в новые поселения традиции свободной городской жизни римских времен, и прежде всего идею гражданства. Так постепенно возрождался муниципий — не как конкретный римский институт, но как воплощение древнего «духа свободы». Вокруг колонистов-мосарабов постепенно группировались представители разных категорий свободного населения. В противовес знати они именовались вилланами и свободными — в противовес разным категориям зависимых людей. Верхушка вилланов (потомки римских куриалов), продолжая традиции вестготского времени, составили слой конников-вилланов (cavaleiros viläos) — главных хранителей муниципальных свобод, впервые закрепленных в фуэро (местной хартии) кастильского местечка Кастрохерис (974 г.).

Концепция А. Эркулану целиком принадлежит своему времени. В этом смысле она давно должна была бы стать достоянием истории исторической науки, как это произошло с концептуальными представлениями Ф. Мартинеса-Марины и О. Тьерри, на идеи которых ориентировался португальский историк. Почему же этого не произошло?

Вопрос представляется тем более сложным, что во второй половине XIX в. романистское направление в испанской и португальской историографии, ярчайшим представителем которого был А. Эркулану, сменилось германизмом. В немалой степени это было предопределено более близким знакомством жителей пиренейских стран с немецкой культурой: ведь романизм ранней историографии в пиренейских странах сложился в условиях крайней слабости культурных связей со странами немецкого языка[47]. Начиная же с 1860-х годов в пиренейской (в том числе испанской) культуре все более значительное место стали занимать интеллектуалы, получившие образование в Германии. Вместе с ними за Пиренеи проникали германская философия[48], литература и исторические концепции.

Проникновение в Испанию идей немецкой «исторической школы права» связано с именами П.-Х. Пидаля (1779–1865) и Х.-М. де Монтальбана (1806–1889)[49], а также видного исследователя истории средневекового местного права, автора знаменитого издания текстов пиренейских фуэро Т. Муньоса-и-Ромеро (1814–1867)[50]. Кроме того, следует назвать также X. Косту-и-Мартинеса (1846–1911)[51] и редактора фундаментальной «Истории социальных учреждений Готской Испании» Э. Переса-Пужоля (1830–1894), интерес которых к германистической проблематике стал прямым следствием их увлечения философией «краузизма»[52].

Однако подлинным «немецким выучеником», заложившим прочные основы испанской германистики, стал все же Эдуардо де Инохоса-и-Наверос (1852–1919), который выдвинул целостную концепцию средневековой пиренейской городской истории, основанную на германистских принципах и оттеснившую построения А. Эркулану[53]. В 1878 г., уже будучи доктором права Гранадского университета (1872) и сотрудником Национального исторического музея в Мадриде, он выехал в Германию для изучения немецкого языка и принципов немецкой исторической и историко-правовой науки. Именно там он обрел тот вкус к изучению и изданию оригинальных текстов, который был столь свойственен немецкой исторической школе эпохи ее расцвета, связанного с именами Г. Нибура, Л. фон Ранке, Т. Моммзена, Г. Вайца, видного специалиста по испанской эпиграфике Э. Хюбнера, Ф. Данна и некоторых других (многих из них Э. де Инохоса знал лично и испытал прямое влияние их идей). На родине свидетельством признания научных заслуг горячего патриота немецких научных методов стало занятие кафедры исторической географии Высшей школы дипломатики (1882), испанского аналога французской Школы хартий. В 1884 г. Э. де Инохоса перешел на основанную им кафедру истории средневековых испанских учреждений в той же Высшей школе, позднее был избран членом Королевской академии истории, а также престижнейшей Королевской академии моральных и политических наук. Все занимавшиеся им почетные должности в испанских и иностранных академиях перечислить непросто. Кроме того, на протяжении длительного времени он преподавал на факультете философии и изящной словесности Мадридского университета, где зарекомендовал себя талантливым преподавателем и стал кумиром студенческой молодежи[54].

Однако главным делом его жизни стало, пожалуй, основание в 1910 г. Центра исторических исследований при Совете по научным исследованиям (Junta de ampliación de Estudios). Именно в этом Центре начинался путь в науку таких в будущем известных историков средневековой Испании и испанского права, как Г. Санчес, Х.-М. Рамос-и-Лоссерталес и других, но прежде всего К. Санчеса-Альборноса. Кстати, именно Э. де Инохоса первым в Испании обратил внимание на работы выдающегося русского медиевиста, основателя российской школы испанистики В.К. Пискорского (1867–1910). (Для ознакомления с его книгой о каталонских «дурных обычаях» он даже начал изучать русский язык.)

Вместе с тем историк никогда не оставался вне активной политической деятельности, что для его времени являлось вполне естественным. Никогда ни ранее, ни позднее второй половины XIX — начала XX в. связи между правительствами и университетской профессурой не были столь прочными. И либералы (exaltados), и умеренные консерваторы (moderados) рассматривали испанские университеты как главный источник политических кадров, а потому формирование «профессорских правительств» и связанная с ним высокая степень политизации университетов стали явлением постоянным. Будучи человеком своего времени, Э. де Инохоса с молодых лет примкнул к консерваторам (умеренным) и являлся активным членом Ассоциации испанских католиков. С приходом к власти в 1884 г. консервативного правительства А. Кановаса-дель-Кастильо[55] он занял пост секретаря министерства народного просвещения, в дальнейшем продвинулся до ранга сенатора, а некоторое время находился даже на постах гражданского губернатора провинций Аликанте, Валенсия и Барселона, возглавлял Управление народного просвещения и т. д.

Последнее представляется особенно важным. Будучи правым либералом по убеждениям, последовательным сторонником идеи сочетания свободы, традиции и порядка, Э. де Инохоса в не меньшей степени, чем его главный оппонент А. Эркулану, нуждался в концепте свободного средневекового учреждения, к которому можно было бы возвести генеалогию национальной традиции свободомыслия: ведь при отсутствии последней идея свободы оказывалась оторванной от национальной почвы. Но на рубеже XIX–XX вв. предположить подобное было просто невозможно: это время стало для Испании периодом жесточайшего национального кризиса, вызванного поражением в испано-американской войне и утратой последней колонии — Кубы (1898). Вызвавшие глубочайший шок в испанском обществе, эти события оставили неизгладимый след в мировоззрении «поколения 1898 года» (именно тогда М. де Унамуно произнес свои знаменитые слова: «У меня болит Испания»)[56]. Разумеется, Э. де Инохоса по возрасту и взглядам не принадлежал к «поколению 1898 года». Однако он в полной мере разделял то стремление к национальному возрождению, которое охватило все испанское общество[57].

Выстраивая собственный вариант восприятия традиции испанской свободы[58], Э. де Инохоса, как и его единомышленники-германисты, связывал возникновение этой традиции не с испано-римскими куриалами, а с воинами-германцами (заметим, что еще Ш. де Монтескье утверждал, что они «пользовались неограниченной свободой»[59]). Соответственно, с одной стороны, Э. де Инохоса решительно опроверг тезис о преемственности традиций римского муниципия, а, с другой стороны, подобно своим оппонентам, активно использовал понятие «муниципий» для характеристики консехо. При этом римско-правовой термин употреблялся в обобщенном смысле, т. е. как образ свободного института местной власти вообще. Вместе с ним подспудно были заимствованы и другие элементы концепции А. Эркулану, прежде всего представление о конниках-вилланах как городской верхушке.

Тем самым именно Э. де Инохоса способствовал окончательному утверждению тезиса о муниципальном характере консехо. Его истоки он видел в местных собраниях вестготского времени, так называемых conventus publicus vicinorum, которые рассматривались как судебный институт германских народов, объединявший всех свободных людей города или сельского округа. Римский муниципий не пережил арабского завоевания, а германский институт будто бы сохранился и повлиял на формирование нового типа судебных собраний, с X в. обозначавшихся латинским понятием «concilium». Под ним понималось собрание свободных людей, в котором председательствовал местный граф или его представители.

Первоначально это собрание существовало параллельно с «conventus publicus vicinorum», но затем слилось с ним: ведь состав участников, место и время проведения обоих собраний, как правило, совпадали. Так произошло «приложение к территории виллы или города, отделенного от графства или сеньориального владения, судебных и административных институтов, в рамках которых эта вилла или этот город существовали и ранее», результатом чего стало возникновение собственно консехо. Его члены, сходясь на общие собрания (высший орган власти в консехо), стали избирать должностных лиц, ранее назначавшихся королем, — судей, присяжных, а затем и членов коллегии алькальдов. В итоге город обретал автономию в судебной сфере, а следовательно, по мнению Э. де Инохосы, и муниципальное устройство.

XI–XIII века рассматривались как период расцвета консехо-муниципия. С началом издания собственных фуэро, основанных на нормах обычного права и зафиксированных в виде договора с сеньором, члены консехо (как города, так и прилегающей сельской округи) все теснее сплачивались в единый класс. Кроме того, развитие ремесла и торговли сделало консехо регулятором экономической жизни. Муниципии превратились в важный фактор государственной политики: обеспечивая материальную и политическую поддержку короны, они стали посылать своих представителей в кортесы. Но в конце XIII в. подъем сменился упадком: с усложнением организации консехо и формированием узких по составу городских советов (в середине XIV в.), власть в городах оказалась сосредоточенной в руках городской верхушки — привилегированных «конников-вилланов». Они противопоставили себя основной массе сограждан, служившей в пехоте и не имевшей льгот. Ослабленные этим противостоянием, города были подчинены королевской власти, а муниципальная автономия аннулирована.

С появлением работ Э. де Инохосы историографический образ средневекового пиренейского города приобрел признаки четко выраженного историографического мифа, романтическая основа которого явно пережила свое время. Однако, претерпев определенную внешнюю «модернизацию», она тесно сплелась с элементами позитивизма: не случайно с ним принято связывать историографические принципы Э. де Инохосы[60].

Тем не менее основную роль в сохранении основ романтических представлений и их привнесении в современные теории сыграли труды наиболее известного из учеников Э. де Инохосы — Клаудио Санчеса-Альборноса-и-Мендуиньи (1893–1984). «Патриарх испанской историографии», он стал основателем ряда научных учреждений и периодических изданий в Испании, а также в Аргентине, где находился в эмиграции с 1942 г. Кроме того, его имя было хорошо известно в Европе (преимущественно во Франции и Италии)[61]. Блестящий знаток средневековых источников[62] (на основе собранных им более 20 тыс. актов К. Санчес-Альборнос планировал осуществить издание с красноречивым названием «Monumenta Hispaniae Historica»[63]), он прекрасно разбирался в научной литературе, отдавая предпочтение концепциям своих старших современников — Н.-Д. Фюстеля де Куланжа, А. Допша, Л. Альфена, Г. Бруннера, великого Т. Моммзена, а наряду с ними — первого русского испаниста В.К. Пискорского, которому, по собственному признанию, был обязан возникновением интереса к истории средневекового города[64].

К. Санчес-Альборнос, «сын и внук политиков»[65], значительную часть своей долгой жизни посвятил политической деятельности, продолжая традиции своего знатного авильского рода[66]. В большую политику он вошел в эпоху диктатуры генерала Примо де Ривера и занял в ней значимое место сразу после падения монархии. В разное время занимал посты депутата и заместителя председателя кортесов, ректора Мадридского университета, министра иностранных дел, посла Испании в Португалии. В эмиграции К. Санчес-Альборнос продолжал активную политическую деятельность, вершиной которой стало занятие поста председателя правительства (1962–1970), а затем президента Республики в изгнании. На родину он вернулся лишь незадолго до смерти, на восемь лет пережив своего главного врага — каудильо Ф. Франко.

Признавая значительное место политики в своей жизни, К. Санчес-Альборнос видел в себе прежде всего историка[67]. Вместе с тем он был уверен, что историческое прошлое непосредственно влияет на формирование национального сознания, т. е. является фактором реальной политики[68]. Кроме того, взгляды К. Санчеса-Альборноса как ученого нередко предопределяли его позицию как политика (в частности, по аграрному вопросу)[69]. Очевидно, должно было существовать и обратное влияние — политического мировоззрения на исторические взгляды. Подобное влияние констатирует, в частности, Х.-Л. Абельян, считающий, что концептуальные представления К. Санчеса-Альборноса сформировались под воздействием католицизма как определяющего элемента мировоззрения. Среди прочего, это предопределило негативное отношение историка к другим религиям, в разное время исповедовавшимся на полуострове (прежде всего к иудаизму и исламу)[70].

Мы не можем принять позицию Х.-Л. Абельяна, поскольку она прямо противоречит известным нам характеристикам роли религиозных взглядов в мировоззрении К. Санчеса-Альборноса. Так, по свидетельству его ученицы Р. Пастор, ее учитель «сам… определял себя как либерала, демократа и республиканца. <…> Он также был и католиком, но понимал католицизм как явление глубоко личное и интимное…Он исповедовал католицизм как средство размежевания с левыми, для того, чтобы с ними ни в коей мере не связывалось его имя, прежде всего в политической жизни эмиграции». В этом же смысле говорил о себе как о католике и сам К. Санчес-Альборнос[71].

Действительно, в центре внимания медиевиста оказывался отнюдь не католицизм, а своеобразие национального характера испанцев, проявления которого обобщались им в образе абстрактного испанского типа — «homo hispanus», присутствовавшего, по его мнению, уже в доримской Испании. При этом историка отнюдь не смущал тот факт, что населявшие полуостров иберы и кельтиберы были язычниками. В той же мере его восхищали выдающиеся испано-римляне (Л. Корнелий Бальб, Сенека, Лукан и др.), также не бывшие христианами. Наконец, он преклонялся и перед исповедовавшими ислам выдающимися представителями культуры и политики аль-Андалуса, если их происхождение было автохтонным[72].

Что же касается подчеркнутого неприятия иудаизма, действительно свойственного К. Санчесу-Альборносу, то оно объясняется отнюдь не религиозными, а идеологическими причинами. Взглядам историка был свойствен четко выраженный антисемитизм, причем антисемитизм умозрительный, возникший в стране, которая после изгнания евреев католическими королями, столетий унизительных проверок на «чистоту крови» и зверств инквизиционных трибуналов, не имела сколь-нибудь значительного автохтонного еврейского населения. Поэтому образ иудея приобретал у дона Клаудио черты абсолютной абстрактности и становился лишь элементом некой выработанной историком системы идеальных категорий, в центре которой находился совершенный «homo hispanus». В этом смысле абстрактный еврей уже самим фактом своего существования создавал препятствия на пути достижения национального единства, стремление к которому становилось одной из главных черт «homo hispanus»[73].

В конечном итоге и сам католицизм в Альборносовой концепции становится элементом все той же системы идеальных (если не сказать виртуальных) категорий, выступая в качестве реально присутствующей, но отнюдь не главной черты национальной специфики испанцев. Наиболее очевидно эта закономерность прослеживается в работах, посвященных истории Реконкисты. Христианство испанцев предстает здесь как важнейшая характеристика, отличающая их от мусульман-мавров и предопределяющая форму противостояния двух сил — религиозную войну. Но целью этой войны становится отнюдь не торжество Христа над Магометом, а борьба за свободу и возрождение утраченного единства родины, которую ведет народ христианской Испании[74]. Поэтому совсем не католицизм, а народность и неразрывно связанное с ней свободолюбие выступают как основополагающие черты испанской истории[75]. Отдельными вехами этой борьбы за свободу историк считал возглавляемые народными вождями движения кельтибера Вириата против римского господства, Умара-ибн-Хафсуна против произвола кордовских эмиров, миссию легендарного Сида (Родриго Диаса де Вивара). В XIX же столетии эту традицию продолжила геррилья против французских захватчиков[76].

Эта генеалогия испанского свободолюбия явно перекликается с созданной историками-романтиками. Добавим, что встречаются и другие важные параллели. Во-первых, нельзя не заметить идентичности ключевых элементов двух систем представлений, важнейшими из которых являются «нация» и «свобода», а остальные, прежде всего «католицизм» и «народность», призваны отразить специфику нации и эпохи. Во-вторых, нельзя не признать обоснованности вывода упоминавшегося Х.-Л. Абельяна, возводящего свойственное медиевисту представление о неизменности важнейших черт национального характера, воплощенного в образе «homo hispanus», к концепции «народного духа» (Volksgeist) как явления, имманентно присущего любой нации[77].

К этому следует добавить еще и значительную степень совпадения проблем и хронологических периодов истории средневековой Испании, избиравшихся К. Санчесом-Альборносом в качестве объектов исследования, с одной стороны, и сюжетов, интерес к которым сформировался под влиянием романтизма как феномена культурной и политической жизни — с другой. Так, по наблюдениям историка литературы Р. Наваса-Руиса, среди таких сюжетов наряду с биографиями королей были представлены прежде всего последний период истории Испано-готского королевства и начальный период Реконкисты, а также период расцвета аль-Андалуса и упадок Гранадского эмирата[78]. Первый из перечисленных сюжетов стал для К. Санчеса-Альборноса центральным: события этого времени он считал решающими для национальной истории. История же мусульманской Испании привлекала его внимание на протяжении всей жизни. Не имея специальной подготовки, необходимой ориенталисту, он уже в зрелом возрасте в Аргентине занялся изучением арабского языка[79]. Нам трудно судить о его успехах в этом предприятии, однако его результатом стало появление ряда объемных исследований по истории аль-Андалуса[80].

Сказанное позволяет выявить в концептуальных представлениях К. Санчеса-Альборноса два основных пласта. Первый — это так называемый диахронический позитивизм, существование которого констатирует Х.-Л. Абельян[81]. Наиболее заметный, он на деле играет второстепенную роль и представлен по преимуществу разнообразным инструментарием, накопленным и отточенным позитивистской историографией. Решающую же функцию в концептуальном смысле выполняет второй слой, т. е. наследие романтизма. Несомненно, его проявление следует связать с общим направлением, утвердившимся на рубеже веков в испанской истории и филологии (в том числе и под прямым влиянием немецкой научной традиции рубежа веков, проникнутой пафосом консервативного романтизма и национализма)[82]. Известно, что наиболее ярким его представителем был выдающийся филолог Р. Менендес Пидаль, трудам которого К. Санчес-Альборнос давал неизменно высокую оценку[83]. Однако совпадение их позиций отнюдь не было полным и однозначным. Уже в силу этого влияние школы Менендеса Пидаля не могло быть решающим; во всяком случае, оно не было единственным и не подлежащим сомнению и переоценке.

Прочность комплекса романтических представлений, содержание которых не претерпело сколь-нибудь существенных изменений в течение всей долгой и драматической жизни историка, заставляет констатировать их фундаментальный, мировоззренческий характер. В этом смысле их основы должны были сформироваться еще до начала активных занятий историей. Между тем применительно к годам юношества сам К. Санчес-Альборнос указывает лишь на одно влияние из числа тех, которые определили его дальнейшую жизнь: он отмечает свое воспитание на «либерально-демократических идеях своего отца»[84]. В свое время, напутствуя историка, получившего депутатский мандат в том округе, в котором ранее баллотировался он сам, отец с пафосом произнес: «Я был и остаюсь либералом и верю, что ты не забудешь моего примера бескорыстия и благородства»[85]. Не подлежит сомнению, что К. Санчес-Альборнос в полной мере следовал этому завещанию[86].

Если учесть изначальную генетическую связь либеральной идеологии и романтизма, можно уверенно констатировать усвоение начал последнего вместе с этой идеологией. По всей видимости, подсознательно для К. Санчеса-Альборноса занятия наукой исполняли все же прежде всего функцию инструмента: он сочетал их с активной деятельностью в сфере журналистики и публицистики, крайне эмоционально отстаивая свои взгляды на настоящее и будущее страны и активно привлекая в качестве аргументов примеры из ее прошлого. Вершиной его деятельности в этой области стала бурная полемика с философом А. Кастро и опубликованное в ее рамках фундаментальное историко-философское эссе «Историческая тайна Испании»[87].

Таким образом, мы можем уверенно поставить К. Санчеса-Альборноса в один ряд с его предшественниками — А. Эркулану и Э. де Инохосой. В данном случае преемственность концептуальных представлений стала лишь следствием иной, более глубокой, преемственности, касавшейся политических взглядов и определяемого ими образа жизни. Главным ее отражением стал основополагающий интерес к истокам и эволюции концепции индивидуальной свободы. Отличия состояли лишь в том, что К. Санчес-Альборнос возводил традицию испанской свободы не к свободе куриалов римского времени, как это делал А. Эркулану, и не к свободе воинов-германцев Э. де Инохоса, а к свободе мелких земельных собственников первых веков Реконкисты, с которой связывалось и возникновение свободного муниципия-консехо[88].

Следуя за Т. Моммзеном, К. Санчес-Альборнос прежде всего полностью отказался от тезиса о преемственности римской муниципальной традиции и датировал отмирание муниципального устройства началом VII в. Это явление он рассматривал как логичное следствие постепенного упадка муниципия, черты которого проявились уже в III в. и усилились в эпоху Поздней Империи в связи с перерождением римского государства в централизованную бюрократизированную монархию. По его мнению, императорские (позднее — королевские) чиновники (комиты, судьи-юдексы и др.), вставшие во главе городского управления в V в., к началу VII в. постепенно приняли на себя функции (прежде всего фискальные) отмирающих муниципальных курий. Даже епископы уже в первой трети VII в. превратились в королевских должностных лиц[89].

В итоге именно комиты (графы) и юдексы, а также подчиненные им чиновники оказывались подлинными преемниками традиции римских муниципиев. Эти категории королевских должностных лиц, а также весь круг выполняемых ими функций сохранились и после падения толедской монархии, в Астуро-Леонском королевстве, возникшем в ходе Реконкисты. Соответственно, система власти и социальных отношений в астурийской монархии описывалась римско-правовыми понятиями. Таким образом, отрицая тезис А. Эркулану о сохранении основ муниципального строя в первые века Реконкисты и считая себя вслед за своим учителем убежденным германистом, К. Санчес-Альборнос продолжал романистическую традицию в более широком смысле.

Власть астурийских королей представлялась ему «высшей магистратурой». Подобно позднеримским императорам, монархи были будто бы наделены почти неограниченными полномочиями и еще в X в. продолжали взимать налоги публичного характера. Сохранение «Вестготской правдой» роли действующего законодательства означало преемственность в сфере права. Влияние позднеримских норм усматривалось учеными даже в протофеодальных тенденциях, истоки которых связывались с институтом германской дружины. При этом, как и А. Эркулану, К. Санчес-Альборнос полагал, что узы протофеодальных отношений распространялись лишь на незначительную часть общества и не определяли характер социальной структуры и системы власти[90].

Последнее объяснялось наличием в Астуро-Леонском королевстве большой массы мелких свободных собственников, ставших прочной опорой королевской власти. Доказывая этот факт, К. Санчес-Альборнос приводил дополнительные свидетельства в пользу выводов португальского историка, повторяя прежде всего тезис о запустении долины р. Дуэро в VIII в. Новую жизнь получила и концепция «пресуры», т. е. свободной оккупации пустующих земель этого района вчерашними рабами и колонами с севера, которые превращались здесь в свободных крестьян-собственников, обязанных нести военную службу королю подобно воинам-ополченцам вестготской Испании.

Получалось, что в то время, когда за Пиренеями ужесточались нормы личной зависимости, а слой свободного крестьянства стремительно сокращался, короли Астурии и Леона, опираясь на вооруженную силу крестьян-ополченцев, успешно противостояли притязаниям магнатов. В итоге последние не смогли добиться влияния, сопоставимого с влиянием запиренейской знати. Бенефициальные пожалования, которые предоставлялись магнатам за военную и административную службу короне, оставались под жестким контролем центральной власти[91].

Эти условия, по мнению К. Санчеса-Альборноса, оказали самое непосредственное влияние на становление системы местного самоуправления. Расселяясь на пустующих территориях, свободные крестьяне-собственники основывали небольшие поселения (villae), более напоминавшие деревни (vici) римского времени. Они превратились в подлинные очаги свободы, а их жители (вилланы) для совместной защиты своих интересов с раннего времени организовывались в сельские общины — консехо. Наиболее обеспеченные вилланы, способные приобрести коня, вооружение и снаряжение, которые были необходимы для несения военной службы в коннице, составили основу слоя конников-вилланов. Наличие собственной пехоты и конницы стало весомым фактором сохранения и воспроизводства очагов свободного мелкого землевладения.

В X в. в свободных местечках началось формирование первичных элементов муниципального устройства, которые к концу столетия развились в полноценные сельские муниципии. Таким образом, представление о неразрывной связи муниципальной системы с городом полностью игнорировалось[92], а возникновение атрибутов городской жизни, и прежде всего торгово-ремесленного сектора экономики, связывалось преимущественно с влиянием иммигрантов-мосарабов. Считалось, что именно поэтому торговля и ремесло не получили значительного развития в городах долины Дуэро, и даже в XII–XIII вв. основой их хозяйства оставались земледелие и скотоводство. Лишь развитая система городских укреплений напоминала в них города запиренейской Европы.

В описании основных черт становления муниципальных учреждений К. Санчес-Альборнос в целом следовал представлениям Э. де Инохосы. Отличия прослеживаются преимущественно в трактовке роли и функций фуэро. Их непосредственным предшественником стали поселенные хартии (cartas-pueblas), письменные фиксации устных контрактов, определявших взаимные обязательства короля или магната, руководившего завоеванием территории, с одной стороны, и простых поселенцев-колонистов — с другой, в процессе колонизации. Местные фуэро, пришедшие на смену ранним хартиям, вобрали в себя их основное содержание, дополненное некоторыми важными нормами местного обычного права, а также комплексом особых льгот и привилегий. В итоге акт предоставления поселению собственного фуэро предопределял формирование основ муниципальных структур.

Некоторые значимые новации отличали также трактовку К. Санчесом-Альборносом особой роли Кастилии в становлении сельских муниципальных общин. По его мнению, именно здесь, и в первую очередь в Эстремадуре (область, примыкавшая с юга к реке Дуэро), муниципализация развивалась наиболее активно. Во-первых, в Кастилии менее всего сохранились следы концепции жесткой зависимости, свойственной предшествующему периоду. Во-вторых, отдаленность графства от центра королевства стимулировала сепаратистские устремления его графов. В-третьих, вынужденные защищаться не только от мавров, но и от властолюбия леонских королей, графы Кастилии были в наибольшей степени заинтересованы в отрядах вилланов-конников и наделяли их особенно широким комплексом привилегий, закрепленных в местных фуэро (первое такое фуэро в 974 г. получил Кастрохерис). Поэтому кастильские консехо отличала особенно значительная степень муниципальной автономии[93].

Созданная К. Санчесом-Альборносом картина генезиса института консехо стала, по нашему мнению, высшим последним этапом в складывании своеобразного историографического мифа о городских свободах пиренейского Средневековья. Почти безукоризненная с формальной точки зрения, она во многом предопределяла дальнейшее развитие исследований эволюции института. Это объяснялось продолжительностью активной творческой жизни патриарха испанской медиевистики[94]. В Испании, а затем в Аргентине он создал свои научные школы и положил начало целым направлениям исследований. Его многочисленные ученики, развивавшие в своих работах отдельные положения концепции учителя, не подвергали сомнению его научный авторитет. Более того, они принципиально не касались периода, изучавшегося их учителем, не вторгались, как сам он говаривал, в его «coto de caza» (охотничьи угодья)[95]. Принимая как должное его выводы, они шаг за шагом выстроили целостную концепцию испанской истории XI–XIV вв., ключевые принципы которой не подвергались сомнению до рубежа 70–80-х годов XX в.

Не ставя своей целью дать полную и исчерпывающую характеристику научного наследия всех ученых историко-институциональной школы, остановлюсь лишь на тех именах, которые представляются наиболее значимыми в контексте настоящей работы. На первое место стоит поставить несомненно Луиса Гарсия де Вальдеавельяно (1904–1985)[96]. Выдающийся историк права, он, как и его учитель, в полной мере воспринял методологию немецкой школы медиевистики. Неоднократно бывал в Германии, учился у таких видных немецких историков, как П. Шрам и О. фон Хинце. Вместе с тем нельзя не отметить влияния на его взгляды и бельгийской школы медиевистики, в первой половине XX в. находившейся в стадии расцвета. В работах «Сдержанного» (el Discreto), как называли его близкие, встречаются многочисленные ссылки на работы А. Пиренна[97] и Ф.-Л. Гансхофа. Еще одним неоспоримым авторитетом для Л. Гарсия де Вальдеавельяно в вопросах городской истории Средневековья являлся выдающийся русский медиевист Н.П. Оттокар, творчество которого было открыто фактически заново за пределами Италии лишь в 50-х годах XX в. На западных историков середины прошлого столетия оказали и работы М. Блока, прежде всего «Феодальное общество». Кроме того, Л.Г. де Вальдеавельяно, в отличие от своего учителя не покинувший родину после окончания гражданской войны (1936–1939), учитывал результаты ряда локальных исследований, созданных современными ему испанскими историками[98].

Разумеется, выводы предшественников и современников воспринимались творчески, воздействовали главным образом на исследовательские ракурсы, избиравшиеся Л. Гарсия де Вальдеавельяно. Неутомимый труженик, он ни в коей мере не являлся пассивным апологетом, не преклонялся перед чужими идеями. Однако авторитет учителя оставался для него неоспоримым. Пусть и с определенными оговорками, касавшимися проявления отдельных феодальных черт (или «феодального климата»), историк в основных чертах разделял концепцию «особого», т. е. «нефеодального», «свободного» средневекового испанского общества. Исключение делалось лишь для земель бывшей «Испанской марки» — «Каталонии», применительно к которым констатировалось наличие «классических» феодальных институтов — оммажа, бенефиция, вассалитета и феода[99]. (При этом под классическими образцами подразумевались модели, описанные в знаменитой работе Ф.-Л. Гансхофа[100].)

Преемственность прослеживается и в трактовках истоков и характера консехо-муниципия. Здесь Л. Гарсия де Вальдеавельяно создал стройную теорию «муниципального» строя в X–XIV вв., а в конце 60-х годов XX в. предложил оригинальную классификацию типов и форм городского устройства средневековой Испании, в рамках которой органично сочетались классические представления пиренейских историков XIX — середины XX в., с одной стороны, и новейшие для того времени достижения европейской медиевистики — с другой. Историк выделил несколько основных этапов в истории института (замечу, что идея построения такой периодизации возникла под влиянием типологии средневековых городских учреждений, разработанной в начале 1930-х годов Н.П. Оттокаром[101]).

A. X–XI вв. — время возникновения и существования так называемых рудиментарных муниципиев. Собственно говоря, они еще не были муниципиями, хотя обладали некоторыми близкими к ним чертами. К их числу относились собственное фуэро и закрепленные в нем права на отдельные элементы территориальной юрисдикции, а также избрание узкого круга собственных должностных лиц, выполнявших второстепенные властные функции. Однако в целом консехо еще оставалось под властью короля или сеньора и не превратилось в «самостоятельный элемент системы государственного управления»[102].

Б. XII — середина XIV в. — время муниципия в собственном смысле слова. В отличие от рудиментарных, такие муниципии обладали всеми ключевыми признаками муниципального устройства. К ним относились: (1) наличие у общины статуса самостоятельной политико-административной единицы, обладавшей более или менее широкой степенью автономии в пределах своей юрисдикции; (2) существование категории местного гражданства, объединявшего всех полноправных жителей территории муниципия, принадлежавших к числу «весино» (дословно «соседей»); (3) наличие собственных органов управления и должностных лиц («магистратов». — О. А.), а также комплекса правовых норм, обеспечивавших функционирование механизма местного самоуправления; (4) отсутствие иных ограничений юрисдикции органов местной власти, кроме тех, которые налагались государством[103]. В качестве же отправной точки истории зрелых муниципальных учреждений рассматривалось предоставление городу «пространного фуэро» (fuero extenso).

В отличие от ранних кратких фуэро (fuero breve), пространные представляли собой уже не лапидарные местные хартии или судные грамоты, а обширные кодексы, вбиравшие в свой состав широкую гамму местных правовых обычаев. Такие фуэро вырабатывались при непосредственном участии консехо и нередко были результатом прямого соглашения (пакта) между членами консехо, с одной стороны, и королевской властью или ее представителями — с другой. Они существенно ограничивали вмешательство королевской власти во внутреннюю жизнь консехо. Эту власть в рамках общины представляло лишь назначаемое королем должностное лицо — сеньор города (dominus ville, sennor de la villa (cibdat)). В эпоху расцвета муниципального строя его функции были весьма узкими и конкретными и включали отдельные обязанности военного (охрана городских крепостей) и фискального (организация сбора некоторых платежей) характера.

Основная же власть находилась в руках муниципия. К сфере его автономной юрисдикции Л. Гарсия де Вальдеавельяно относил функции, связанные с поддержанием внутреннего мира, судопроизводством, обеспечением потребностей военной организации на местном уровне, регламентацией поземельных отношений в пределах сельской округи и режимом пользования общими угодьями. К этой же области принадлежали распоряжение общественными средствами, экономическое регулирование (контроль за уровнем рыночных цен, ввозом и вывозом некоторых товаров, соблюдением единой системы мер и весов), содержание общественных бань, рынков и некоторых других объектов, благотворительность. Исполнявшее весь этот широкий спектр функций консехо имело знаки собственной власти, к которым относились собственные печать и знамя.

Л. Гарсия де Вальдеавельяно вслед за А. Эркулану, Э. де Инохосой и К. Санчесом-Альборносом считал главным органом власти консехо общее собрание его полноправных членов — весино. К их числу относились мужчины, родившиеся на территории консехо, обладавшие недвижимостью в его пределах и получившие статус местного гражданства с одобрения общего собрания. Любой весино имел право на защиту нормами местного фуэро, на пользование общим имуществом в соответствии с установленным порядком, а также на участие в управлении. Лица, временно проживавшие на территории консехо либо не удовлетворявшие названным критериям, в число весино не входили.

Наряду с общим собранием членов консехо существовал и другой тип собрания для более узкого круга лиц, принадлежавших к городской верхушке, — «добрых людей» (boni homines, omes bonos). Но основная исполнительная власть находилась в руках городских магистратов во главе с судьей консехо и подчиненной ему коллегией алькальдов. Их распоряжения выполняла более или менее значительная группа нижестоящих магистратов — апортельядо (aportellados). Консехо контролировало их деятельность посредством ежегодных перевыборов.

С конца XII — начала XIII в. право быть избранным на важнейшие должности — городского судьи и алькальдов — резервировалось лишь за слоем наиболее состоятельных людей, обладавших значительной недвижимостью и боевым конем, т. е. за конниками-вилланами. Их положение в основных чертах соответствовало положению городского патрициата запиренейской Европы. Это явление стало началом конца свободного консехо, историю которого, вслед за Э. де Инохосой, Л. Гарсия де Вальдеавельяно заканчивал серединой XIV в., временем издания «Постановления Алькалы» («Ordenamiento de Alcalá»), утвержденного кортесами в Алькала-де-Энарес (1348) и установившего в городах власть назначаемых королем муниципальных советов.

В объяснение причин исчезновения «органа непосредственной демократии» Л. Гарсия де Вальдеавельяно внес немало оригинальных предположений. Так, вслед за Э. де Инохосой он указывал на объективное усложнение функций местного самоуправления, несовместимое с деятельностью широкого по составу собрания. Однако совершенно по-иному он трактовал значение внутренних противоречий в системе общины: он видел в них не противостояние простого народа и городской верхушки, а борьбу за власть между группировками, возникшими в среде городского патрициата — конников-вил-ланов. Соответственно, вмешательство королевской власти в дела консехо было вынужденным и имело целью лишь поддержание внутреннего мира. Наконец, совершенно новым было указание на влияние политико-правовых концепций, связанных с рецепцией jus commune в XIII–XIV вв. Последние стимулировали централизаторскую политику монархов и наложили видимый отпечаток на политический курс Альфонсо XI (1312–1350), инициатора принятия «Постановлений Алькалы».

Не менее важной новацией, внесенной Л. Гарсия де Вальдеавельяно в представления об истории пиренейских городских учреждений, была предложенная им типология городских поселений, сформировавшаяся под видимым влиянием концептуальных представлений великого бельгийского историка А. Пиренна. Соответственно специфике процессов возникновения и эволюции средневековых городов он выделил три основных исторических региона Испании:

1) северная Испания — район знаменитой «дороги Сантьяго», — пути паломничества в Сантьяго-де-Компостела, от Каталонии до Галисии. Города этого региона с середины XI в. испытали значительное влияние общеевропейской тенденции развития ремесла и торговли, ставшей началом возрождения городов и городской жизни. Такое развитие стало возможным под влиянием запиренейского («франкского») купечества, проникшего в эти области вслед за паломниками. Позднее на смену временным купеческим поселениям пришла интенсивная «франкская» колонизация. Вблизи замков и укреплений стали возникать постоянные кварталы, населенные купцами и ремесленниками-«франками», а вслед за этим началось формирование основ муниципального строя запиренейского образца[104];

2) южная Испания, где находились захваченные христианами в XIII в. большие города, такие как Кордова, Севилья, Валенсия, Хаэн и др. Активная торговая и ремесленная жизнь в них не прерывалась с мусульманских времен и получила продолжение после включения их в состав христианских королевств;

3) районы леонской и кастильской «Эстремадур» — областей, расположенных южнее р. Дуэро. Возрождение торговли, ремесла и городской жизни X–XI вв. не наложило отпечатка на города этого региона: их экономика осталась аграрно-скотоводческой. Однако именно здесь сформировались наиболее развитые муниципальные институты. Это парадоксальное явление имело свое объяснение. Долгое время (Х–XIII вв.) указанная зона была приграничной. Возникавшие здесь города-крепости активно участвовали в Реконкисте, а потому получали от короны значительные привилегии. Еще одной важной их особенностью было наличие обширных сельских округ, приобретенных в результате завоеваний. Вместе с городом-центром они составили «сообщества города и деревень» (Comunidades de la Villa y Tierra), что было нехарактерно для экономически развитых городов севера.

Своеобразен был и состав городской верхушки, монополизировавшей руководство местным самоуправлением в конце XII — начале XIII в. Она состояла не из купцов и состоятельных ремесленников, которых здесь было немного, а из относительно небогатых земледельцев и скотоводов, несших военную службу в коннице — все тех же конников-вилланов, составлявших аграрный патрициат. Наделенная широким спектром льгот и привилегий, эта социальная группа по своему статусу и некоторым чертам образа жизни сближалась с низшим слоем наследственной знати — инфансонами и идальго. Однако она не получала земельных держаний бенефициального типа и не могла автоматически передавать свои права по наследству. В этом смысле представители городской верхушки составляли единое целое с массой весино.

Вклад Л. Гарсия де Вальдеавельяно, внесенный в развитие концептуальных принципов, выдвинутых К. Санчесом-Альборносом, следует, пожалуй, считать наиболее значимым. Однако нельзя не отметить и тех исследований, которые были осуществлены другими учениками выдающегося медиевиста, прежде всего аргентинскими. В числе тех, чье научное формирование происходило в стенах Института истории Испании при Буэнос-Айресском университете, были И льда Грассотти, Кармела Пескадор, Нильда Гуглиельми и Мария дель Кармен-Карле. Под руководством К. Санчеса-Альборноса каждая из них разрабатывала конкретный круг проблем применительно к периоду, непосредственно продолжавшему тот, который был выделен маэсто для себя (те самые «охотничьи угодья»), т. e. XI–XIV вв.

Так, И. Грассотти изучала вопросы, связанные с характеристикой «особого» кастильско-леонского общества как общества «нефеодального». Помимо серии небольших работ частного характера (позднее переизданных в тематических сборниках)[105], она является автором фундаментальной монографии «Феодально-вассальные учреждения Леона и Кастилии» (1969). В последней материал подразделяется на две большие части, первая из которых посвящена характеристике института вассалитета[106], а вторая — форм материального вознаграждения вассала со стороны сеньора[107]. В основе работы лежит огромный фактический материал, как почерпнутый из эрудитских изданий XVII–XVIII вв. и коллекции фотокопий, сделанных К. Санчесом-Альборносом в период, предшествовавший его эмиграции, так и самостоятельно собранный автором в период ее командировки в Испанию в 1962–1963 гг.

Уже на первых страницах книги, декларируя сугубую приверженность методологическим принципам Ф.-Л. Гансхофа в противовес социальной истории М. Блока[108], И. Грассотти тщательно анализирует правовую терминологию, определявшую сеньориально-вассальные отношения («fidelis», «vassallus», «miles», «hominium», «juramentum», «honor», ««feudum», «praestimonium» и др.), и на этом уровне отмечает те принципиальные черты, которые, по ее мнению, отличают скрывающиеся за этими терминами испанские реалии от реалий за-пиренейских. В развернутом описании соответствующих институтов историк обосновывает свою основную идею: феодально-вассальные учреждения Леона и Кастилии не являлись феодальными по своей сути. Они лишь воспроизводили внешние признаки, заимствованные от аналогичных по названию (но не по характеру!) запиренейских учреждений.

Уверенно фиксируя факт присутствия в Кастилии и Леоне сеньориального режима, И. Грассотти тем не менее отказывает в праве на таковое режиму феодальному. Оказывается, что настоящие феодальные отношения на Пиренейском полуострове (разумеется, за исключением Каталонии) просто «не успели» сложиться, и испанский феодализм так и остался «незрелым». Частноправовые узы феодального типа не охватили весь господствующий класс снизу доверху; власть сохранила публично-правовую природу. Прежде всего эта особенность, считает историк, прослеживается в случае королевской власти. Несмотря на неоднократные кризисы, периоды ослабления и уступок «феодалам», она никогда не обретала того почти чисто формального характера, который был свойствен юрисдикции запиренейских королей феодальной эпохи. Филигранный анализ понятий «naturaleza» и «sennor natural» призван показать особый характер сеньориальной власти короля, которая, как доказывает И. Грассотти, никогда не утрачивала своих публичных основ, лишь укрепленных впоследствии рецепций концептуальных принципов Юстинианова римского права[109]. В середине же XIV в., в правление Альфонсо XI (1312–1350), окончательно возобладали центростремительные тенденции[110].

При всей обширности аргументации и неоспоримой точности ряда наблюдений, сделанных историком, нельзя не обратить внимание и на некоторые другие особенности ее методологии, ставящей под сомнение ряд ключевых выводов работы. Так, бросается в глаза некоторая изначальная заданность авторских рассуждений. Обращу внимание лишь на два момента, представляющиеся мне особенно показательными. Во-первых, собрав, без преувеличения, огромный фактический материал, И. Грассотти, однако, изначально декларирует неоспоримость основных идей своего учителя, и прежде всего представления о «незрелости» кастильско-леонского феодализма. На протяжении всей работы ссылки на работы К. Санчеса-Альборноса по значению оказываются едва ли не равноценными сноскам на источники.

Во-вторых, пожалуй, столь же некритична автор и по отношению к концептуальным представлениям Ф.-Л. Гансхофа. Модель бельгийского историка, выстроенная главным образом на материале Северо-Западной и Центральной Европы (Англия, Северная Франция, германские земли), в качестве эталона прикладывается к испанским, т. е. южноевропейским, институтам. Чем дальше, тем в большей мере ощущается незнание автором территориально и культурно много более близкого итальянского и южнофранцузского материала. Следует признать, что в 60-х годах XX в., когда создавалась ее книга, соответствующие институты еще не были изучены достаточно досконально. Лишь в 70–80-х годах научное сообщество окончательно отойдет от идеи противопоставления «классического» и «неклассического» феодализма. Но И. Грассотти оставалась в плену старых подходов, обернувшихся преувеличением значения формального в ущерб сущностному.

Главный же вывод масштабной работы декларируется на первых же ее страницах: испанское средневековое общество было «особым» (как будто бывали общества неособые?..). Тем самым историк сводила собственные задачи лишь к комментированию заданного постулата. И этот подход был свойствен не только И. Грассотти. Из него исходила и автор другой фундаментальной монографии — К. Пескадор, на протяжении четырех лет (1961–1964) большими частями публиковавшейся на страницах основанного К. Санчесом-Альборносом журнала «Тетради по истории Испании». В этой работе в противовес запиренейскому «феодальному» рыцарству исследовательница создала впечатляющую картину рыцарства «народного» (la caballería popular)[111]. В своем кратком вступлении к работе ученицы историк определял ее как «одно из наиболее важных исследований, которые до этого момента появлялись на… страницах» журнала[112].

Исследовательница ставила целью показать, что существует «множество определенных и интересных данных о …рыцарях, народных по своему характеру, не являвшихся знатными, чье происхождение и эволюция коренятся в самых глубинных проявлениях политической и социальной организации нашего Средневековья, как в том, что касается истоков и развития муниципия, так и в отношении организации государства»[113]. Далее, в ходе пространного анализа научной литературы о европейском рыцарстве, К. Пескадор приходит к выводу о том, что в период раннего Средневековья незнатное рыцарство существовало повсеместно в пределах каролингских земель, от Франции до Италии. Однако в дальнейшем, в ходе развития феодализма и усиления знати, оно исчезло в то время, как Леон и Кастилия стали блестящим исключением из правил[114]. Здесь не только сохранилась, но и усилилась конница, состоявшая из людей (1) незнатных, но лично свободных и (2) обладавших боевым конем и оружием и несших военную службу в коннице. Причем в отличие от А. Эркулану К. Пескадор не связывает происхождение этого слоя с традицией римских куриалов, а в отличие от Э. де Инохосы и Э. Майера — с образом жизни свободных воинов-германцев. Как и ее учитель, исследовательница видит истоки «народного рыцарства» исключительно в специфических условиях начального периода Реконкисты, особенно в обстоятельствах, связанных с колонизацией области р. Дуэро. К концу XI в., в период правления Альфонсо VI, конники-вилланы предстают как гомогенный слой, вполне оформившийся в сословном отношении[115].

Традиция «народного рыцарства» проходит, как считает К. Пескадор, через всю дальнейшую историю Испании, вплоть до раннего Нового времени. Определенные отзвуки этой традиции (институты caballeros de alarde, caballeros de quantía и некоторые другие) встречались и в начале XVII в. Свой статус «народные рыцари» могли получить как в силу приобретения или получения от сеньора или короля коня и оружия, так и в качестве повинности, и по наследству. В ходе военных действий конники-вилланы выполняли, как правило, вспомогательные функции, действуя наряду с тяжелой рыцарской конницей, состоявшей из аристократов или (позднее) наемников. За службу незнатные конники наделялись широким кругом привилегий, как податных, так и судебных; в ряду прочего они получали материальную (в том числе денежную) помощь в виде отчислений от некоторых платежей, собиравшихся по месту их жительства. Кроме того, достаточно рано они добились лидирующей роли в «муниципальной системе» — в консехо; там они заняли наиболее важные позиции — судей, алькальдов и других главных «магистратов».

Ряд наблюдений, сделанных К. Пескадор, несомненно сохраняет свое значение до настоящего времени. Вместе с тем с первых страниц книги обращают на себя внимание и определенные уязвимые аспекты авторской концепции. Не вдаваясь в подробности (поскольку я специально остановлюсь на этих вопросах ниже[116]), замечу лишь, что аргентинская исследовательница игнорировала некоторые важные данные, явно противоречившие ее концепции. Кроме того, общая методология исследования выглядела архаично даже применительно к 50–60-м годам XX в. Общие теоретические представления о средневековом рыцарстве автор почерпывает из работ, появившихся на рубеже XIX–XX вв. (Г. Бруннер, К. Саур, Ф. Лау и др., в лучшем случае Ф.-Л. Гансхоф[117]).

Разумеется, тогда еще не вышла в свет этапная работа Ж. Дюби, заложившая основы современных представлений о характере средневекового рыцарства, в том числе о его незнатных истоках[118]. Однако уже давно была опубликована его же знаменитая книга о Макконэ[119]; уже давно появилось «Феодальное общество» М. Блока и т. д. Однако К. Пескадор как будто сознательно игнорировала эти факты, искусственно задерживаясь в ушедшей историографической эпохе и ограничивая свой кругозор почти исключительно испанскими и португальскими исследованиями.

Рискну предположить, что причиной тому были противоречия между общеевропейским историографическим контекстом рубежа 60-х годов XX в. и образом «особого общества», на общем фоне выглядевшим все более архаично. Однако в Аргентине, на другом берегу Атлантического океана, за тысячи километров от Европы, эти новации, по-видимому, еще не ощущались. Так, помещенная в том же журнале статья соученицы К. Пескадор М. дель Кармен-Карле полностью соотносится по духу с работой о «народном рыцарстве»[120]. То же можно сказать и о более ранней работе другой ученицы К. Санчеса-Альборноса — Н. Гуглиельми о власти «сеньора города», в которой последний оказывается всего лишь представителем короля в городе, по существу аналогом комита позднеримского или вестготского времени[121].

Однако в контексте настоящей работы наибольшего внимания заслуживают все же исследования М. дель Кармен-Карле: именно она в 1960–1970-х годах выступила с текстами, посвященными истории средневековых городских учреждений, вписав ее в контуры общих представлений своего учителя. Именно эти работы стали последним этапом формирования основ современных представлений о характере консехо как правового и социального института[122]. Среди существенных новаций, введенных М. дель Кармен-Карле, следует выделить принципиальный отказ от поисков непосредственного предшественника консехо в X в. Возникновение муниципия связывается не с каким-либо конкретным институтом, а с влиянием традиции местных собраний вестготского времени и начального периода Реконкисты в целом.

С конца XI в. такое консехо приобретает черты муниципия, первый признак которого вслед за Э. де Инохосой она видит в наличии органа местного управления, члены которого избираются членами консехо (первые подобные примеры отмечаются применительно к 1076 г. (фуэро Сепульведы и Нахеры)). История «свободного консехо-муниципия» подразделена автором на три периода. Первый (конец XI — вторая половина XII в.) — «раннее консехо», уже наделенное определенными иммунитетными правами и избиравшее отдельных должностных лиц, но еще лишенное широкой автономии. Второй (конец XII — середина XIII в.) — наивысший расцвет, начало которого связывается, в частности, с появлением пространных фуэро, закрепивших автономный режим. Третий (вторая половина XIII — середина XIV в.) характеризуется двумя основными тенденциями. С одной стороны, это время наивысшего расцвета и могущества консехо-муниципиев, время городских союзов (эрмандад), совпадавшее с наибольшим ослаблением королевской власти в конце XIII — начале XIV в.[123] С другой стороны, это эпоха постепенного (хотя и не равномерного) ограничения муниципальных свобод, которая начинается с Альфонсо X Мудрого (1252–1284) и завершается Альфонсо XI. Причины исчезновения свободного муниципия в середине XIV в. трактовались в рамках концепции Л.Г. де Вальдеавельяно.

Несколько уточняется тезис о консехо XII–XIII вв. как институте «непосредственной демократии». Подчеркивается, что последняя носила все же ограниченный характер, поскольку из ее системы были исключены лица, проживавшие на территории консехо, но не обладавшие полнотой гражданских прав, а также представители знати. Кроме того, муниципальные магистратуры с конца XII в. были монополизированы «аграрным патрициатом» — конниками-вилланами. И все-таки даже при учете этих коррективов М. дель Кармен-Карле считает, что демократия существовала: она выражалась прежде всего в контроле местных граждан за муниципальными магистратами посредством их ежегодного переизбрания.

Значительное уточнение претерпел и другой тезис — о единстве правового режима, объединявшего город и сельскую округу в системе консехо. Выделяется два главных варианта взаимоотношений городского центра и округи. Первый из них был характерен для городов, располагавшихся близ «дороги Сантьяго», где правовой режим, действовавший в городе, не распространялся на пригородную территорию, а связи первого и второй имели скорее экономическую, чем политическую природу. Второй же вариант, предполагавший единство правовых норм в собственном смысле, был характерен лишь для городов центральной и южной Испании. Однако и здесь «единство» не означало полного равенства: сельская округа подчинялась городскому центру в военном, фискальном и административном смыслах. Кроме того, лица, постоянно проживавшие в сельской местности, обладали несколько меньшими, чем горожане, правами. Это касалось судебной (размер судебного штрафа, право выступать свидетелем, соприсяжником и др.) и экономической (пользование общими угодьями) сфер. В этом смысле М. дель Кармен-Карле констатировала существование «коллективной сеньории» над территорией консехо.

Таким образом, система представлений, основы которой были заложены К. Санчесом-Альборносом и которая получила развитие в многочисленных трудах историков его школы, с появлением работ М. дель Кармен-Карле приобрела целостный и завершенный вид.

Можно указать причины, по которым концептуальные представления историко-институциональной школы К. Санчеса-Альборноса длительное время не подвергались сколько-нибудь значимой корректировке. Среди прочего немалую роль здесь сыграл и фактор изоляции, особенно болезненно ощущавшейся испанскими историками после 1939 г., когда научное сообщество страны было обескровлено военными потерями (в том числе в результате репрессий с обеих сторон) и вынужденной эмиграцией. Кроме того, измотанная жестокой гражданской войной 1936–1939 гг., залечивавшая раны Испания длительное время оставалась одной из самых бедных стран Западной Европы и просто не могла позволить себе содержание значительных по численности научных кадров. Франкистская Испания стала открываться внешнему миру только в 1960-х годах, причем полнокровные научные обмены получили значительное развитие лишь после смерти Ф. Франко, во второй половине 1970-х годов.

В определенной степени в изоляции оказалась и аргентинская школа истории испанского Средневековья. Удаленность страны от европейских центров медиевистики, неразвитость соответствующей научной инфраструктуры (отсутствие значительных собраний средневековых актов, ограниченность соответствующих фондов библиотек и т. д.), а также огромный авторитет К. Санчеса-Альборноса как отца-основателя аргентинской испанистики[124] не могли не сыграть своей роли. В этих условиях становление новых научных подходов длительное время было затруднено.

Лишь в 70–80-х годах XX в. начался постепенный отход от устоявшихся историографических представлений. И хотя школа К. Санчеса-Альборноса и его учеников сохраняет значительное влияние[125], следует констатировать прежде всего сам факт значительного роста количества исследований по интересующему нас вопросу, как общих[126], так и региональных[127], и специальных[128]. В их свете общий контекст эпохи, в котором существовали средневековые консехо, оказывается значительно более сложным, чем представлялось ранее. Историография сделала огромный шаг вперед; в ее ключевые тренды все активнее вписываются и труды испанских историков.

Выделю лишь важнейшие направления этого мощного интеллектуального движения.

Одним из главных трендов развития европейской медиевистики в указанный период стала разработка представлений о многообразии, затронувших и взгляды на жизнь средневекового общества. Оно все в большей мере воспринималось как сложное, гетерогенное явление, применительно к которому любое единообразие или однообразие может констатироваться лишь в крайне ограниченном смысле[129]. Соответственно, особенности средневековой пиренейской цивилизации все чаще воспринимались лишь как одно из проявлений сложной мозаики, каковую представлял собой мир западного Средневековья.

На смену теориям К. Санчеса-Альборноса об исключительном характере астурийского общества постепенно пришли представления о значительном сходстве последнего с современными ему за-пиренейскими социальными системами. В настоящее время VIII–XI вв. рассматриваются как период, в котором определяющую роль в социальной структуре и в системе власти играла могущественная знать, а возможности королевской власти были весьма ограниченны. Отношения зависимости носили четко выраженный характер и имели тенденцию к дальнейшему ужесточению[130]. Не столько слабая королевская власть, сколько могущественная аристократия выступала в роли организатора колонизации. Уже это подрывает концепцию «пресуры» как преимущественно мирной, крестьянской оккупации, а вслед за ней и сложившиеся представления о раннем консехо как общине свободных крестьян-колонистов и главных тенденциях его дальнейшей эволюции.

Одновременно менялось и содержание термина «феодализм». По мере роста степени открытости страны, шаг за шагом в научной среде все в большей мере утверждался взгляд на кастильско-леонское общество XI–XV вв. как общество феодальное. Начало дискуссии положили историки, испытавшие влияние французской школы «Анналов», а также марксистской концепции феодализма. Одним из первых новую постановку вопроса предложил С. де Моксо, исходивший из концепции феодального общества М. Блока[131]. Затем, в конце 60-х годов, известный историк испанской общественно-политической мысли Х.-А. Мараваль констатировал наличие феодальных представлений в идеях эпохи Альфонсо X Мудрого, указав на феодализм на как этап, предшествовавший возникновению кастильского «корпоративного государства» (аналога французского «старого порядка»)[132].

В середине — второй половине 1970-х годов поворотным моментом в квалификации испанского средневекового общества как феодального стало появление работ мадридских историков А. Барберо и М. Вихиля, испытывавших сильное влияние марксистских концепций[133]. Развернулась активная дискуссия, в которой участвовали Х.-А. Гарсия-де-Кортасар, X. Вальдеон Баруке, К. Эстепа-Диэс, С. Морета Велайос, Б. Клаверо и другие исследователи[134]. Своеобразным обобщением этих позиций (или, по меньшей мере, одним из таковых) стала в 1982 г. программная статья известного современного историка Х.-М. Ньето-Сория, который попытался охарактеризовать особенности кастильского феодального общества на примере взаимоотношений королевской власти и епископов Куэнки в эпоху высокого Средневековья (около 1180 — около 1280 г.)[135].

Стремясь примирить сторонников как социально-экономического, так и формально-юридического подходов, автор выделяет пять основных сфер, в которых проявлялся феодальный характер кастильского общества того времени, — экономическую, правовую, церковную, социальную и политическую. В первом случае король выступал как главный создатель материальных богатств диоцеза, пополнявший их посредством дарений, результатом которых стало формирование феодальной сеньории куэнкских епископов. В правовом плане оформление этих отношений также носило выраженные феодальные черты, а в некоторых случаях есть все основания полагать, что епископы приносили королям оммаж в обмен на конкретные пожалования и что эти имущественные отношения оформлялись как феодальные контракты. В смысле церковном факты постоянных вмешательств монархов в выбор епископов Куэнки в большинстве случаев заставляют рассматривать эту должность как своеобразный бенефиций. В социальном плане можно уверенно констатировать факт существования феодальной знати, кланы которой активно боролись за влияние на диоцез и его собственность, выдвигая собственных претендентов на куэнкскую кафедру. Наконец, в политической сфере епископы Куэнки, выступавшие в качестве не только пастырей, но и администраторов, военачальников, активных акторов политических процессов в королевстве, действовали как настоящие королевские вассалы. В совокупности все эти отношения, в основе которых лежал комплекс конкретных прав и обязанностей, образуют настоящую феодальную систему, что, разумеется, справедливо далеко не только по отношению к взаимосвязям королей с епископами Куэнки.

Еще одна концепция феодализма, получившая широчайшее распространение в Испании, принадлежит выдающемуся французскому историку П. Боннасси. В середине 1970-х годов он выступил с обширной монографией о генезисе феодального общества в Каталонии, решительно пересмотрев ранее существовавшие взгляды на этот процесс[136]. Впервые материал, происходивший с территории бывшей «Испанской марки», исследовался в контексте концепции «феодальной революции», одним из авторов которой был этот историк[137]. В дальнейшем, в 1978 г., он стал одним из инициаторов созыва II Коллоквиума по истории средиземноморского феодализма, организованного на базе Французской школы в Риме. Сборник материалов, отразивший итоги происшедших там научных дискуссий[138], вскоре был переведен на испанский язык и ознаменовал собой поворотный пункт в изучении соответствующей проблематики.

В открывавшей его программной статье П. Боннасси принципы концепции «феодальной революции» были решительно распространены на территории «от Роны до Галисии». Феодальные структуры, возникшие на этих землях, трактовались как более чем полноценные, а идея выделения неких «классических» моделей феодализма решительно отвергалась[139]. Другие исследования, вошедшие в сборник (авторы Т. Биссон, Ж.-П. Поли, Э. Манью-Нортье и др.), также были ориентированы на поиск новых перспектив в исследовании европейского феодализма, который оказывался ничем иным, как разнородным множеством правовых, властных, социальных и культурных институтов, объединенных ограниченным кругом общих черт, по преимуществу поверхностных.

Подобные представления быстро завоевали множество приверженцев как к северу[140], так и к югу от Пиренеев[141]. На рубеже 1970–1980-х годов и ученые старшего поколения (такие, как Л. Гарсия де Вальдеавельяно[142]) восприняли эти подходы в более или менее целостном виде или, по меньшей мере, примирились с фактом их существования. В 1980-х годах утверждения о «частичном» или «привнесенном» характере феодальных элементов леоно-кастильского общества окончательно стали достоянием истории исторической науки.

Между тем пересмотр концепции «особого» средневекового пиренейского общества в том ее виде, в котором она была сформулирована К. Санчесом-Альборносом и его сторонниками, историками его историко-институциональной школы, косвенно заставляет усомниться и в другом постулате, ранее казавшемся неоспоримым, а именно в концепции «народное рыцарство».

До настоящего времени она не подвергалась сколько-нибудь существенной ревизии[143]. Заметим, правда, что, как правило, авторы соответствующих работ, всячески подчеркивая пиренейскую специфику, не касаются широкого европейского контекста, а если и касаются, то вскользь. Между тем с момента выхода этапной работы Ж. Дюби о Макконэ и, особенно, его работ по истории французского рыцарства конца 60–70-х годов[144], основы этой истории были существенно пересмотрены. Следующим шагом стало появление работ Ж. Флори, в которых было не только дано детальное описание феномена, но и введено в оборот выражение «рыцарская идеология»[145]. В дальнейшем выдвинутые обоими историками положения были подтверждены и дополнены на материале разных регионов и источников[146]. Ныне повсеместно признаны по преимуществу незнатные истоки западного рыцарства, которые давали о себе знать до конца XII — начала XIII в., а в некоторых регионах (например, в германских землях) и позднее.

Таким образом, факт сосуществования в XI–XIII вв. «знатного» и «незнатного» рыцарства на Пиренейском полуострове, по меньшей мере, не является чисто испанским феноменом. Не может быть признан тамошней особенностью и обычай вооружения рыцаря за счет сеньора. Повсеместно признано, что аноблирование изначально «незнатного» рыцарства было длительным и неоднозначным. При этом включение незнатного («народного», по терминологии К. Пескадор) рыцарства в вассально-сеньориальные отношения тоже не являлось какой-то пиренейской особенностью. Кстати, в противовес идеям И. Грассотти, отказывавшейся принимать идею вассалитета незнатных и рассматривавшей соответствующие свидетельства кастильских источников как проявление «ненастоящего» характера вассалитета в Леоне и Кастилии, ныне «незнатный вассалитет» принято рассматривать скорее как норму, чем как исключение[147].

В 1990 — начале 2000-х годов интерес к истории средневекового города в ее классическом понимании в европейской медиевистике ощутимо снизился. Сказались последствия лингвистического поворота и интерес к постмодернистским концепциям, побудившие историков обратиться в первую очередь к изучению нарративных текстов, их языка, метафорики и т. п.[148], а также всякого рода символических практик (в частности, связанных с формами репрезентации власти)[149]. В известной мере этот тренд отразился и на ракурсах исследований средневекового города. Гораздо большее внимание стало уделяться образу средневековых городских поселений.

Раскрытие этого образа формируется на основе разнообразных методологий. Отмечу только некоторые из них. В методологическом плане реконструкцией облика городов Средневековья занимается, в частности, медиевист из Кантабрии Б. Арисага Болумбуру. Для нее исследование означенной проблематики возможно, прежде всего, в опоре на широкий круг источников — не только традиционных письменных, но и иконографических, картографических, археологических и др. Предлагаемый ею междисциплинарный метод подразумевает использование как исторических и искусствоведческих, так и естественно-научных и даже краеведческих методик (в частности, обращается внимание на необходимость использования архивных фондов старых фотографий, на которых представлены фрагменты пейзажа исторических городов по состоянию на конец XIX — первую половину XX в., когда они еще не были сильно затронуты индустриализацией и урбанизационными процессами современного типа). В качестве отдельной проблемы выделяется исследование форм существования средневекового городского пейзажа в последующие эпохи, вплоть до современности (в Испании, с ее изобилием историко-архитектурных памятников и тесным переплетением прошлого и настоящего этот исследовательский ракурс представляется весьма любопытным)[150].

Следует отметить, что краеведение получило значительное развитие в Испании еще в эпоху эрудитов (напомню, например, знаменитое описание Сеговии, сделанное Д. де Кольменаресом[151]). Ныне же оно переживает подлинный расцвет, впрочем, как и археология. Количество археологических исследований стремительно возрастает, причем немалая часть их посвящена средневековым городам полуострова, реконструкции топографии и внешнего облика, а также некоторых форм повседневной жизни (жилищ, пищи, домашней утвари и др.)[152]. Даже работы с внешне традиционными названиями (такие, например, как книга Ф. Бенито Мартина «Становление средневекового города»[153]) при ближайшем рассмотрении посвящены скорее историко-археологическим и историко-географическим, чем собственно историческим сюжетам (формы организации городского пространства, особенности публичных и частных построек, их расположения, роль городских стен в формировании облика средневекового города и т. п.).

Этот интерес к археологии и топонимике средневекового города логически перерастает, прежде всего, в исследование сюжетов, связанных с городской экономикой, которая ныне не воспринимается вне исследования городских и пригородных пейзажей. В этом смысле весьма характерны, в частности, исследования по истории позднесредневекового Куэльяра, предпринятые Э. Ольмосом Эргедасом[154]. Так, в своей монографии, подводящей итог многолетним исследованиям локальной истории этого города, ученый уделяет десятки страниц исследованию географического положения Куэльяра, природным условиям (климат, растительность, типы почв, формы воздействия человека на эти факторы), а также эволюции городского и сельского пейзажа (собственно топографии города и округи) в XII–XVI вв. В последнем случае тщательно, с привлечением не столько письменных, сколько неписьменных (природно-географических, картографических и др.) источников прорабатывается роль каждого элемента городской и пригородной среды — городских стен, ворот, расположения улиц и площадей, частных и публичных построек, церквей, хозяйственных строений и т. п. Именно на этой основе выстраивается экскурс о городском и пригородном ремесле и сельскохозяйственных занятиях (в первую очередь скотоводстве)[155].

В этом подходе очень сильно ощущается влияние «глобальной истории» в духе школы «Анналов»[156], французской традиции тесной связи собственно исторических и географических исследований[157]. В том же, что касается истории средневекового города sensu stricto, следует отметить как активное сотрудничество между французскими и испаноязычными историками, в которое включились даже сторонники традиционных подходов, включая М. дель Кармен-Карле, испытавшие определенное влияние запиренейских подходов и методик[158], так и оперативный перевод на испанский язык обобщающих работ французских историков-урбанистов[159]. Наконец, нельзя не обратить внимания и на все то же французское влияние (в данном случае речь идет о классической работе Ж. Дюби[160]) в постановке вопросов, связанных с особенностями средневековой городской архитектуры. Именно это объясняет интерес к исследованию проблем, связанных с ролью соборов в контексте экономической, политической, социальной и культурной истории средневековых пиренейских городов[161].

При всей несомненной плодотворности подходов и результатов подобных «профранцузских» исследований важен и тот факт, что увлечение нетрадиционными для историка видами источников довольно своеобразно отражается на исследовательских ракурсах, что видно на примере исследования Э. Ольмоса Эргедаса, и далеко не только на нем[162]. С одной стороны, характер источников тянет ученого в сторону более позднего времени — позднего Средневековья и началу раннего Нового времени, когда эти источники становятся достаточно репрезентативными и присутствуют в достаточном количестве. С другой — тому же способствует увлечение проблематикой, которая представлена в тех же источниках наиболее полно; речь идет о сюжетах, связанных с экономикой, демографией, топографией и т. п. Соответственно, при заявленных весьма широких хронологических рамках исследований на деле они посвящены главным образом наиболее поздней части указанного автором периода. Так, упомянутый Э. Ольмос Эргедас почти не использует материал актов конца XII — первой половины XIV в. из муниципального архива Куэльяра; основная же часть его работы построена на данных, относящихся ко второй половине XIV столетия, главным образом к середине XV–XVI в.

Однако значимые новации в историографии испанского средневекового города были связаны отнюдь не только с внешними (главным образом французскими) влияниями. Как ни парадоксально, но важную роль в этой сфере сыграли те важные изменения в принципах территориально-административного устройства Испании, которые произошли в конце 1970–1990-х годов. Жестко централизованная при Ф. Франко, страна вступила в активный процесс автономизации, начатый (но вовсе не законченный) предоставлением соответствующего статуса Каталонии, Стране Басков, а несколько позднее и Галисии. Автономные власти получили весьма значительные полномочия, которые к тому же с течением времени еще расширились. Со временем добавился и еще один значимый мотив, связанный с пребыванием Испании в ЕС, а именно официальная политика Брюсселя по формированию «Европы регионов».

Поэтому как продвинутые, так и отсталые в этом плане испанские области вступили в перманентную борьбу за расширение своих прав. Среди прочего всемерно поощрялись (и поощряются) локальные исследования, призванные дать свидетельства исторической и культурной уникальности соответствующего региона; в свою очередь, эта уникальность становилась своеобразным козырем в спорах с центральным правительством[163]. Соответственно, ранее более или менее единая история полуострова стала стремительно дробиться на фрагменты, тогда как количество обобщающих работ резко сократилось[164].

Весьма показательно в этом смысле содержание одного из последних испанских сборников, посвященного классической проблеме медиевистики — формам взаимоотношения города и его округи[165]. Удивляет не столько то, что материалы, вошедшие в книгу (доклады, сделанные на конференции в Нахере в 2006 г.), посвящены исключительно региональным сюжетам — городам Андалусии, Мадриду, Эстремадуре, Майорке, Лиссабону, мусульманским городским поселениям (в конце концов, само по себе это нормально для жанра сборника), сколько отсутствие в книге какого-либо обобщающего введения или заключения.

Правда, в какой-то мере его роль выполняет одна из статей, помещенных в заключительной части сборника: «Город и его территории на средневековом Западе: система пространства (состояние исследований)». Однако, как видно из названия, это обобщающее исследование посвящено далеко не только городам Пиренейского полуострова, т. e. далеко выходит за рамки той проблематики, о которой идет речь в абсолютном большинстве представленных в книге материалов[166]. Самое же главное то, что автором означенного текста являются не испанец и не редакторы (Б. Арисага-Болумбуру и Х.-А. Солосано-Телечеа)[167], а лишь один из докладчиков, причем иностранец — французский испанист Д. Менжо[168]. Очевидно, что редакционная коллегия просто не посчитала необходимой выработку какого-либо общего взгляда на проблему и рассматривает получившуюся мозаику как норму[169].

Еще одна очевидная тенденция — некоторое снижение интереса к традиционной проблематике, связанной с институциональными аспектами истории средневековых городов со стороны «чистых» историков. Эта область превратилась в исключительную прерогативу историков права. И здесь они достигли видимых результатов. Но в большинстве своем эти результаты не касаются устоявшихся парадигм. С одной стороны, период 1980 — начала 1990-х годов характеризовался настоящим всплеском деятельности по публикации средневековых текстов, касающихся городов. Появились принципиально новые издания документов из местных (в том числе городских) архивов. И немалое участие в этом приняли (и принимают) историки права старшего поколения, демонстрирующие блестящую палеографическую подготовку. Длительное время отстававшие от своих коллег из других западных стран в этой области испанские ученые не только достигли их уровня, но и заняли лидирующие позиции[170]. Вплоть до конца 1990-х годов именно публикации заняли значимое место в исследованиях по истории испанского средневекового города.

Историки права также испытали влияние общей тенденции к регионализации исследований[171]. При всей виртуозности использования этого жанра испанскими правоведами следует учесть и свойственную ему особенность — акцентирование частного в противовес общему: как правило, обращающиеся к нему исследователи не ставят своей целью пересмотр устоявшихся историографических парадигм. Выделим, пожалуй, лишь одну действительно важную новацию, выходящую далеко за пределы частных наблюдений: введение понятия «сообщество города и деревень» (las Comunidades de la Villa y Tierra), прочно утвердившегося в понятийной системе истории пиренейских городских учреждений с начала 1980-х годов[172]. Вместе с тем активная разработка проблемы взаимоотношения пиренейского средневекового города и его сельской округи в системе консехо не стала, как этого можно было бы ожидать, основой для пересмотра традиционных представлений о сеньориальном характере власти города над его округой[173].

Следует обратить внимание и на тот факт, что историки права молодого поколения (в противовес ветеранам, таким как Г. Мартинес Диэс или X. Родригес-Фернандес), занимающиеся историей городских учреждений и городского права, все реже обращаются к собственно средневековому материалу, хронологически предшествующему середине XIV — началу XV в. С одной стороны, в муниципальных архивах он представлен в гораздо меньшей степени, чем документы более позднего времени. С другой — сказываются особенности подготовки специалистов на юридических факультетах современных испанских университетов. В 1980-х годах из их учебных программ были исключены курсы латинского языка. За минимальными исключениями отсутствуют они и в современных испанских средних школах (включая церковные). В определенной мере, ограничивая поступление свежей крови, этот фактор также способствует сохранению устоявшихся представлений.

Проследив основные вехи развития испанской историографии средневекового города, отмечу, что ныне, пожалуй, лишь инерция поддерживает сохранение историографических концепций о де-факто «нефеодальных» по своей сущности «свободном городе» и «народном рыцарстве».

За более чем два столетия, прошедших со времен Ф. Мартинеса-Марины и А. Эркулану, заложивших основы этих концепций, как национальный, так и европейский историографический контекст претерпели кардинальные изменения. Был введен в оборот огромный массив ранее неизвестных источников, получили распространение новые методы исторических исследований, неоднократно менялись господствующие научные парадигмы. Однако последствия высокой степени политизации исследований по истории испанской средневековой цивилизации вообще и средневекового города в частности, свойственной периоду XIX — начала XX в., не могли исчезнуть одномоментно. Отдельные элементы старых историографических представлений мутировали, были снабжены вполне современным научным инструментарием и в таком виде сохранились до настоящего времени.

Политизация — неизбежная спутница исторической науки, и медиевистика была и остается одной из ее наиболее политизированных областей. Но, принимая этот факт как неизбежную реальность, считаю необходимым отметить, что сам по себе он не противоречит принципу научности исторических исследований. В длительной исторической перспективе субъективные политические, этнокультурные и иные ценности и постулаты в значительной мере компенсируются потенциальной множественностью ракурсов изучения конкретной научной проблемы.

В данном случае я имею в виду участие в исследовании истории пиренейского средневекового города иностранных ученых, вклад которых при всей неравноценности весьма значим. Ощутимо уступая своим испанским и португальским коллегам в возможностях доступа к источникам и литературе, они способны предложить совершенно новые исследовательские ракурсы, по-новому взглянуть на устоявшуюся проблематику. И порой (хотя и далеко не всегда) этот свежий взгляд оказывается не только любопытным, но и весьма плодотворным.

Представляется, что в силу ряда причин русская испанистика сыграла и еще способна сыграть здесь весьма важную роль.

В отличие от зарубежной науки — не только испанской (что не требует комментариев), но и французской, британской и лидирующей в настоящее время американской[174] — в отечественной медиевистике к настоящему времени еще не сложилась целостная картина истории стран Пиренейского полуострова. За исключением краткой «Истории Испании и Португалии» В.К. Пискорского, вышедшей двумя изданиями (в 1902 и 1909 гг.)[175], единственным общим рудом такого рода на русском языке остается переводная работа Р. Альтамиры-и-Кревеа[176], испанское издание которой появилось в начале XX в.[177] К ней следует добавить еще несколько книг популярного характера на ту же тему[178]. Единственным исключением до: их пор остается работа А.Р. Корсунского «История Испании IX–XIII веков»[179], но и ее содержание к настоящему времени в значительной степени устарело; к тому же, как явствует уже из названия, фонологически книга охватывает лишь часть периода испанского Средневековья.

Эта ситуация объясняется объективными и субъективными причинами. Главная из них — относительно позднее оформление русской испанистики как отдельного направления в изучении западноевропейского Средневековья. Как известно, первые оригинальные исследования в этой сфере появились лишь на рубеже XIX–XX столетий, когда образованное русское общество уже имело весьма целостное представление об основных этапах истории Франции, Германии, Италии, Англии в период Средних веков. Испанский язык и испанская культура, за небольшими исключениями, занимали периферийное положение в системе интересов гуманитарной интеллигенции революционной России.

Разумеется, такое положение не было случайным. Причины общей ограниченности русско-испанских политических и культурных: вязей известны, и было бы излишним говорить о них вновь. Столь не ясны и причины резкого всплеска интереса к истории Испании в советский период, в том числе и к испанскому Средневековью. Представляется, что гораздо большего внимания заслуживает комплекс объективных причин, объясняющих слишком многое в истории отечественной испанистики. Именно поэтому ниже речь пойдет не только об идеях, но и о людях, без учета жизненного пути которых чacто невозможно понять суть этих идей.

Круг поставленных выше проблем впервые затронул основатель русской испанистики выдающийся медиевист Владимир Константинович Пискорский (1867–1910). Его жизненный путь достаточно подробно изучен в нашей науке[180], а потому коснусь лишь основных вех его жизненного пути. Ученик И.В. Лучицкого (1845–1918) в Киевском университете, он был оставлен для подготовки к профессорскому званию. Темой научных занятий он избрал историю средневековых кортесов (именно по этой теме он впоследствии защитил магистерскую диссертацию), а также традиционную для русской медиевистики рубежа веков проблематику, связанную с аграрной историей (в данном случае Каталонии). В 1896 и 1897 гг. В.К. Пискорский совершил две большие зарубежные командировки, официальный отчет о которых был опубликован в «Журнале министерства народного просвещения»[181].

Во время первой (1896 г.) — историк работал в Мадриде в рукописном отделе Национальной библиотеки, Национальном историческом архиве и библиотеках Королевской академии истории, Мадридского университета, а также верхней (сената) и нижней (конгресса) палат кортесов. Кроме того, за пределами столицы он занимался в Архиве Симанскас, библиотеке Эскориала с ее огромными рукописными фондами, а также в библиотеках Вальядолида (конвента Св. Креста) и Мурсии (Провинциальная библиотека). Вторую половину 1896 г. ученый провел в Париже, а начало следующего года — снова в Испании, на этот раз в Каталонии, где занимался в библиотеках и архивных собраниях Барселоны, Жероны и Вика. За этим последовала новая поездка во Францию (Перпиньян, деп. Восточные Пиренеи) и Великобританию, где он работал с испанскими рукописями библиотеки Британского музея. В завершение В.К. Пискорский задержался в Страсбурге (тогда Германия), где занимался в университете.

Судя по отчету, все эти месяцы историк трудился не поднимая головы. За относительно краткое время ему удалось собрать материал не только для магистерской диссертации по истории испанских средневековых кортесов (защищенной в 1897 г. и обессмертившей его имя), но и для докторской (защищена в 1901 г.[182]) по истории крестьянской зависимости в Каталонии (напомню, что для знакомства с публикациями русского медиевиста именно по этой тематике Э. де Инохоса начал учить русский язык[183]). Даже написанный им отчет обладает несомненной научной ценностью и выходит далеко за рамки обычных документов такого рода. По существу, он содержит пусть и краткое, но достаточно целостное описание не только важнейших испанских собраний средневековых текстов, но и краткую историю издания последних.

Отдельные выводы и заметки В.К. Пискорского не утратили своей значимости до сих пор. Во-первых, несмотря на прошедшее с тех пор более чем столетие и огромную работу, проделанную испанскими историками за прошедшие два десятилетия, работа по публикации хроник до сих пор находится на уровне, почти соответствующем скептической оценке историка, сделанной в конце XIX в.[184] Кроме того, некоторые из использованных им документов не сохранились до настоящего времени. Так, в годы гражданской войны (1936–1939) в Испании была безвозвратно утрачена часть рукописного собрания библиотеки Мадридского университета. Фронт проходил прямо по территории университетского городка, который был почти полностью разрушен. Многое погибло под руинами; кроме того, солдаты обеих противостоящих армий нередко использовали средневековые пергаменты для разведения костров и чистки оружия[185].

После возвращения из командировки и защиты двух диссертаций В.К. Пискорский получил профессорскую должность в Нежинском педагогическом институте, где и преподавал в 1899–1905 гг.[186] В 1906 г. он перешел в Казанский университет, в то время один из сильнейших в России по уровню преподавания медиевистики (напомню, что в нем учился, а впоследствии служил приват-доцентом Н.П. Грацианский), и являлся там профессором кафедры всеобщей истории до 1910 г. Случайная смерть под колесами поезда трагически рано оборвала жизненный и научный путь ученого. Однако и то, что он успел сделать (в том числе по интересующим меня вопросам), заслуживает самого пристального внимания.

Поставив своей задачей говорить не только о концепциях, но и о людях, приведу единственное имеющееся у меня свидетельство о политических взглядах ученого. В период его профессорства в Нежине профессором греческой филологии в институте был А.В. Добиаш (1847–1911), отец О.А. Добиаш-Рождественской (1874–1939), которая впоследствии вспоминала о том времени: «…в том городе Нежине, где я с ним встречалась как с профессором в далекой юности, сохранились рассказы, как в движении 1905 г. профессор Пискорский поразил всех, выступая как марксист и получая от левых ораторов обращение "товарищ Пискорский". Это немало значило в провинциальном городе в 1905 г.»[187]. Трудно сказать, насколько можно основывать выводы на этой ремарке знаменитого медиевиста, к тому же сказанной в пылу полемики. Не знаю, действительно ли В.К. Пискорский был марксистом. Однако едва ли можно усомниться в том, что он придерживался оппозиционных взглядов вообще свойственных русским интеллигентам рубежа веков. Косвенным образом об этом свидетельствуют его научные интересы: проблема средневекового парламентаризма в стране с самодержавным политическим устройством, а также форм и характера крестьянской зависимости едва ли могла заинтересовать человека консервативных взглядов.

Очевидным кажется и то, что субъективность позиции ученого имела все же иную природу, чем субъективность испанских медиевистов, о концепциях которых шла речь выше. Следует принять во внимание и тот высочайший профессиональный уровень, который отличал В.К. Пискорского. Об этом говорит перечень учебных и научных учреждений, в которых он учился и стажировался. В их числе — Киевский университет, в котором в тот период преподавали такие видные медиевисты, как Ф.Я. Фортинский (1846–1902) и И.В. Лучицкий (последний, правда, более активно работал как историк Нового времени), парижские Школа хартий, Школа высших исследований и Коллеж де Франс, страсбургский семинар выдающегося немецкого специалиста по палеографии и дипломатике X. Бреслау. Об этом же говорит и содержание его научных работ.

Не претендуя на полноту, остановлюсь лишь на положениях трудов В.К. Пискорского, которые представляются значимыми для настоящей работы. В «Истории Испании и Португалии» историк обращает внимание на те значимые социальные изменения, которые произошли в испанском обществе в эпоху Реконкисты. В известной мере предвосхищая некоторые идеи К. Санчеса-Альборноса, он подчеркивает, что важным следствием колонизации стала «эмансипация» зависимого крестьянства: «Заботясь о колонизации завоеванных местностей и желая приохотить население к жизни среди беспрестанных опасностей и борьбы, короли наделяли его всевозможными льготами и привилегиями, которые, при дальнейшем развитии, образуют новое право, так называемые фуэросы, и постепенно вытесняют вестготское законодательство, соответственно изменившимся условиям народного быта»[188].

Придавая особое значение фиксации этих новых «свобод», В.К. Пискорский обращал особое внимание на значение фуэрос: «…все свободные, гражданские и политические учреждения средневековой Испании, отличающиеся таким своеобразием, берут свое начало в фуэросах ранней "реконкисты"»[189]. И далее: «…бесправный серв Испании начала "реконкисты" становился гражданским лицом, наделенным известной суммой прав, как только отношения его к сеньору подвергались регламентации в форме фуэросов. <…> Едва ли мы ошибемся, сказав, что Испания в этом отношении опередила всю Европу, так как первые ее фуэросы датируются еще началом IX в.»[190].

Говоря об особенностях правового и административного устройства средневековых пиренейских городов, историк отмечает, что наиболее ощутимый круг свобод приобретали поселения, возникавшие на южных границах Кастильского королевства и находившиеся в зоне непосредственной военной опасности. Здешние фуэросы были наиболее льготными и предоставляли жителям самый широкий круг иммунитетов, привилегий и «гарантий гражданской неприкосновенности»[191]. От тех же фуэрос берут начало военная организация и «муниципальная автономия» средневековых городов. XII–XIII века стали периодом наивысшего развития городских свобод. В то время каждая «comunidad», включавшая город и принадлежавшие ему «селения и хутора», «избирала членов городского совета (concejo), магистратов и судей, самостоятельно вела свое хозяйство, содержала милицию и управлялась своими фуэросами. Все жители городской общины признавались равными перед законом; городские магистраты ежегодно избирались посредством прямой и всеобщей подачи голосов из среды жителей, имевших хоть одну лошадь, и были ответственны перед избирателями. <…> Каждая из таких общин с принадлежавшим ей округом являлась как бы независимой республикой»[192].

По мнению В.К. Пискорского, в отличие от средневековых городов Италии, Франции и Германии, истоки особого статуса которых лежали в закономерностях их экономического развития, «развитие и мощь городских общин Кастилии обуславливались, главным образом, их военным значением; военная организация городов, сохранявшаяся в течение всех Средних веков, давала городскому населению преобладание над всеми остальными общественными элементами». Города корона рассматривала как мощный противовес чрезмерному влиянию знати и Церкви, а потому активно наделяла их льготами и привилегиями. Эта политика с небольшими изменениями сохранялась вплоть до второй половины XIV — начала XV в. Все это время города оставались значимым военно-политическим фактором (в связи с чем подчеркивается роль городских союзов — «германдад»). Впрочем, «муниципально-демократические элементы общественного развития не исключали феодально-аристократических»[193].

Таким образом, без сколько-нибудь значимых коррективов историк перенес в российскую историографию ту модель консехо-муниципия, о которой уже много говорилось выше и которая с тех пор прочно утвердилась и на русской почве (в том числе на уровне терминологии). Вместе с тем как в своей «Истории Испании…», гак и в главном труде — книге «Кастильские кортесы в переходную эпоху от средних веков к новому времени (1188–1520)» — В.К. Пискорский сделал ряд интересных замечаний, касавшихся феодальной знати вообще и рыцарства в частности. Применительно к рыцарям (caballeros) историк (подчеркну: человек оппозиционных, возможно даже левых, взглядов) не обнаруживает каких-либо «демократических» или «народных» элементов. По его мнению, рыцари, наряду с оруженосцами (историк именует их щитоносцами, дословно переводя испанское «escuderos»), составляли единый, глубоко феодальный по характеру, слой «идальго» (fijosdalgo)[194]. Это наблюдение ученого представляется мне весьма плодотворным, и я попытаюсь развить его в основной части своей работы.

Трагическая в своей случайности смерть В.К. Пискорского исключила возможность живой и непосредственной преемственности в изучении средневековой Испании. По прошествии всего четырех лет началась Первая мировая война, а за ней — тот глубочайший национальный кризис, который надолго прервал поступательное развитие гуманитарных наук, в том числе медиевистики. Испанистика же полностью перестала существовать. Отношения между СССР и Испанией на протяжении 1920 — начала 1930-х годов оставались прохладными, активное экономическое и культурное сотрудничество фактически отсутствовало. Ситуация резко изменилась лишь в середине 1930-х годов, особенно с началом гражданской войны (1936–1939) в Испании.

Специально останавливаться на вопросах, относящихся к истории восприятия советскими людьми гражданской войны в Испании, по понятным причинам я не буду. Этот вопрос выходит далеко за рамки моей работы; к тому же он достаточно подробно исследован в отечественной научной литературе[195]. Замечу лишь, что для Советского Союза эта война (официально именовавшаяся в советской историографии Национально-революционной войной испанского народа) значила существенно больше, чем сугубо внутрииспанское дело. Активная помощь, оказанная мятежу Ф. Франко Гитлером и Муссолини, очевидно фашистский характер франкистского режима, однозначное неприятие последнего всеми не только левыми, но и вообще демократически настроенными слоями общества в Европе и Америке заставляли рассматривать гражданскую войну как звено в процессе общего наступления фашизма, которое неизбежно должно было привести к его войне с «первым в мире государством рабочих и крестьян».

Именно поэтому активную и всестороннюю помощь СССР республиканской Испании подавляющая часть советских людей рассматривали как закономерный шаг внешней политики СССР. В среде же интеллигенции общее внимание к военно-политическим событиям в Испании обернулось интересом к испанскому языку и культуре этой страны, а также ее истории, ранее мало известным в СССР[196]. Этот интерес был многосторонним. Я же обращу внимание лишь на его научно-гуманитарную составляющую, прежде всего — на появление известной работы выдающегося ленинградского филолога-романиста В.Ф. Шишмарева о языках народов Пиренейского полуострова[197], выход ряда тематических сборников, посвященных испанской культуре[198], и др. В этом ряду следует рассматривать и причины появления обзорной работы ленинградского историка А.Е. Кудрявцева «Испания в Средние века»[199], а также работ его учеников и единомышленников, на характеристике которых я остановлюсь чуть ниже.

Здесь же замечу, что этот новый интерес к прошлому Испании воплотился в совершенно иные формы, чем во времена В.К. Пискорского. Следует учесть, что к середине 1930-х годов, к началу этих событий, основополагающую роль в советской медиевистике (за которой лишь после 1934 г. окончательно было признано право на существование) начали играть ученые, пришедшие в науку после 1917 г. Массовый приток неофитов имел неоднозначные последствия. С одной стороны, он способствовал демократизации научной и преподавательской среды, пополненной за счет представителей тех социальных страт, которые до революции не имели доступа в ее сферу. С другой стороны, этот приток свежей крови оказался слишком резким: старые «спецы», испытывавшие на себе все усиливавшееся идеологическое давление, на протяжении 1930-х годов буквально растворялись в среде неофитов, что привело к ощутимому снижению критериев научной работы. Оно сказалось даже на специалистах, получивших неплохое дореволюционное образование. Еще сильнее это отразилось на людях, вступление в сознательную жизнь которых пришлось на 1920–1930-х годах, значимый отпечаток на представления которых наложили хаос и разруха революции, Гражданской войны и лихорадочных реформ образования образца 1920-х годов.

Все эти факторы следует учесть, приступая к разговору об истории ленинградской группы историков-испанистов, сформировавшейся в ЛГПИ им. А.И. Герцена (бывшем III Педагогическом институте, созданном в 1918 г.) во второй половине 1930-х годов[200]. Ее лидером был профессор, заведующий кафедрой истории средних веков А.Е. Кудрявцев, участник революции 1905–1907 гг., работавший в институте с самого его основания. Его общие принципы разделяли профессор А.М. Розенберг, ассистент (позднее доцент) кафедры Н.С. Масленников, а также их прямые ученики — аспирант О.Л. Вайнштейн (аспирант ЛГПИ в 1934–1937 гг., впоследствии доцент и профессор ЛГУ) и И.В. Арский (позднее доцент ЛГУ).

Научное кредо лидера группы А.Е. Кудрявцева, вероятно, довольно полно характеризуется в воспоминаних о нем, оставленных его учениками. Если верить им, то их учитель заявлял: «На знамени новой революционной школы стоят не книжность и учеба, а исследование, активное творческое познание»[201]. Подобное отношение к пониманию научного долга вполне объясняет колоссальный, пожалуй, даже чрезмерный разброс интересовавших историка научных проблем — от отечественной истории до истории английской революции и Ост-Индской компании, Реконкисты, социальных движений XV–XVI вв. и даже положения Рейнской области в период французской революции[202].

А.Е. Кудрявцеву и близким ему по взглядам профессорам и преподавателям противостояли немногочисленные представители старой петербургской школы. В частности, выступая оппонентом при защите кандидатской диссертации И.В. Арским[203], О.А. Добиаш-Рождественская в ноябре 1937 г. высказалась достаточно резко. Не разделяя оценки, данной вторым оппонентом (симптоматично, что в этой роли выступал именно А.Е. Кудрявцев, говоривший об «упорной работе» диссертанта), она прежде всего заявила: «Вы много разбрасывались по другим темам, тогда как взятая Вами на себя задача заслуживала бы, чтобы ей отдана была жизнь». Но особая жесткость отличала общую оценку: «…недопустимы спешность, небрежность, подчас почти что-то худшее: неуважение к читателю, расчет на его рассеянность, на его доверчивость»[204]. Представляется, что эти слова весьма точно характеризуют научный уровень работ И.В. Арского[205], А.Е. Кудрявцева[206], их коллег и единомышленников.

Остановлюсь теперь на характеристике двух текстов ленинградских испанистов 1930-х годов, которые представляются наиболее значимыми в контексте настоящей работы. Прежде всего, это «Испания в Средние века» А.Е. Кудрявцева. В предисловии к ней автор оговаривается, что книга написана в популярной форме и что он взялся за работу над ней «главным образом по соображениям политической важности и актуальности»[207]. В силу этого монография не имеет научного аппарата, за исключением краткого списка литературы, ориентированного скорее на широкого читателя, чем на исследователя; среди прочего, он включает основные работы В.К. Пискорского и статьи И.В. Арского.

Нельзя не обратить внимание и на тот факт, что, несмотря на свой популярно-обзорный характер, книга написана в четком соответствии с канонами советской медиевистики того времени. В основу ее содержания положен «социально-экономический» подход в его марксистском понимании. Соответственно, история Реконкисты интерпретировалась как «борьба двух крупных коалиций (христиан и мавров. — О. А.) в рамках одного и того же феодального строя, борьба. ia обладание материальной базой полуострова… В силу целого ряда причин испано-арабский феодальный порядок вступил в фазу разложения, которая, однако, не создавала необходимых предпосылок для перехода на более высокую ступень экономического развития, и то время как северные феодальные государства, хотя и медленно, но продолжали развиваться по пути оформления феодальных отношений»[208]. Исходя из этого определялась суть движения Реконкисты: «Реконкиста была широким массовым движением на юг, захватившим все группы феодального общества, не только сеньоров, но и горожан, а также и все разновидности угнетенного класса. Первых манила на юг жажда земельных и материальных захватов, крестьянство искало выхода из-под феодального гнета, а для испанского города это открывало широкие возможности развития»[209]. Таким образом, вопрос о существовании пиренейского феодализма решался, что называется, автоматически.

Кроме того, историк посчитал важной задачей для себя дать развернутый комментарий к небольшой заметке К. Маркса из статьи «Революционная Испания»[210]. Основоположник марксизма (кстати, весьма слабо представлявший себе детали средневековой истории полуострова, да и, видимо, не ставивший перед собой такой задачи, поскольку писал о совершенно иных вещах), обмолвился о трудностях государственно-централизационных процессов в Испании, возведя их к эпохе Реконкисты, и указал, что «местная жизнь Испании, независимость ее провинций и коммун, разнообразие в состоянии общества были первоначально обусловлены географическим устройством страны, а затем развились исторически благодаря своеобразным способам, какими различные провинции освобождались от владычества мавров…». Кроме того, он отмечал, что средневековая монархия «…нашла в Испании материал, по самой своей природе не поддающийся централизации»[211].

А.Е. Кудрявцев полагал невозможным пройти мимо случайных замечаний классика и развил их, заявив, что в процессе «отвоевания» не только создавались условия для будущей централизации, но и резче проявлялись «особенности отдельных составных частей… "общехристианского" фронта, который сам раздирался глубокими противоречиями как между отдельными областями, так и внутри каждой из них. В итоге и создавался такой материал классовых взаимоотношений, который, по замечанию Маркса, не поддавался централизации»[212]. Начало «широкой колонизации» именно в XI в. А.Е. Кудрявцев связывал с общеевропейской тенденцией «отделения промышленного труда от труда земледельческого, ремесла от сельского хозяйства, города от деревни»[213]. Все эти далеко идущие заявления не сопровождались ссылками на источники и литературу. Их надо было принять как должное и, в лучшем случае, лишь прокомментировать известным фактическим материалом (почти полностью заимствованным из книг В.К. Пискорского). Если же этого материала не хватало или он противоречил «общеевропейским» тенденциям в их марксистской интерпретации, предпочтение следовало отдать последним.

Так случилось, в частности, с городской историей средневековой Испании. В интерпретации А.Е. Кудрявцева, в течение первого периода Реконкисты, т. е. в XII и XIII вв., кастильские города «не только материально окрепли, став средоточиями испанской промышленности и торговли, но и превратились в значительную политическую силу, оказавшую влияние на политику правительства и на ход самой Реконкисты. В системе феодальных классов города заняли особое и, можно прямо сказать, руководящее место, сплоченно и организованно выступая в союзе с крестьянством против знати»[214]. Отсюда, объясняются причины возникновения городских союзов («германдад») — форм объединения сил горожан в защите их прав и привилегий против притязаний знати, а также активная позиция представителей городов в кортесах.

Что касается существа внутреннего городского строя, то его принципы историк трактовал на основе тезиса о прочных демократических основах процесса Реконкисты[215]. Городской строй стал следствием той ожесточенной классовой борьбы, которую вели между собой города и феодальная знать (замечу, что свойственная А.Е. Кудрявцеву интерпретация любых внутриполитических конфликтов как проявлений «классовой борьбы» была для историка-марксиста вполне логичной).

А.Е. Кудрявцев не углублялся в описание деталей; он видел свою задачу в создании общей марксистской «матрицы» средневековой испанской истории. Синтез здесь явно доминировал над анализом, оттесняя его на второй план, и в этой особенности в полной мере проявилась специфика научного стиля историков-марксистов, которые стремились быть скорее теоретиками, обществоведами в широком смысле, чем узкими специалистами. И эту задачу А.Е. Кудрявцев решил. Несмотря на то что его книга впоследствии ни разу не была переиздана, а наиболее радикальные оценки в значительной мере пересмотрены, именно он заложил ту общую канву марксистского прочтения пиренейской истории, которая нашла отражение в учебной литературе и которой, существенно не отклоняясь от нее, в дальнейшем следовали все советские историки-испанисты, занимавшиеся пиренейским Средневековьем[216].

Из числа его учеников выделю Н.С. Масленникова (поскольку значительная часть других исследований, осуществленных испанистами «ленинградской группы», посвящена рассмотрению вопросов, напрямую не относящихся к тематике настоящей работы)[217]. Статья «"Siete Partidas" как исторический памятник»[218] интересна потому, что до недавнего времени оставалась единственным русскоязычным обзором истории создания и структуры выдающегося памятника кастильского средневекового законодательства «Семь Партид короля дона Альфонсо Мудрого» (60-е годы XIII в.)[219]. В рамках настоящей работы особый интерес представляет данная Н.С. Масленниковым характеристика основных сословий кастильского общества, прежде всего знати (главным образом рыцарства) и горожан. Следуя (как и Л.Е. Кудрявцев) за В.К. Пискорским (имя которого, впрочем, упоминается лишь вскользь), Н.С. Масленников не говорит о «народном рыцарстве». По его словам, «к XIII веку дворянство откристаллизовалось как самый внушительный элемент, пользующийся супрематией во всем политическом порядке».

Рыцарство историк не включал в число собственно городских сословий. Более того, в противоположность торгово-ремесленному населению городов, его статус представлялся автору несовместимым с занятием ремеслом и торговлей, как и ручным трудом вообще. Обращение к этим занятиям угрожает утратой знатности (в терминологии историка «благородства»; содержание этой категории определяется весьма обстоятельно). Эта точка зрения несомненно заслуживает внимания, особенно если учесть, что, в отличие от А.Е. Кудрявцева, Н.С. Масленников был весьма детально знаком с текстом источника. Но принять его выводы автоматически все-таки нельзя — они требуют дополнительной проверки. Встречающиеся в статье отдельные неточности в переводах, а также сознательный отказ от привлечения дополнительных источников для анализа сути ряда важнейших понятий может свидетельствовать о той самой небрежности, в которой О.А. Добиаш-Рождественская упрекала И.В. Арского[220].

История ленинградской испанистики закончилась резко и трагично. В годы войны ушли из жизни ее наиболее значимые фигуры: И.В. Арский погиб на фронте, а А.Е. Кудрявцев, эвакуированный из блокадного Ленинграда в середине декабря 1941 г., умер от истощения в пути. Н.С. Масленников и А.М. Розенберг некоторое время продолжали научную деятельность[221], однако их позиции утратили прежнее единство. В середине 1950-х и в начале 1960-х годов полнились две статьи по аграрной истории периода Реконкисты, написанные ленинградкой М.Б. Карасе (позднее эмигрировавшей в Израиль)[222]. Проблемами истории сельского хозяйства и крестьянства Кастилии в эпохи позднего Средневековья и раннего Нового времени занимался выпускник Ленинградского университета Н.П. Денисенко, позднее долгое время работавший в Ивановском госуниверситете[223]. Но все это были уже отдельные голоса, не складывавшиеся в общий хор. Ленинградская школа историков-испанистов перестала существовать как целостное явление.

С середины — второй половины 1950-х годов центром испанистики стала Москва. Во многом это было связано с общим снижением роли Ленинграда в политической и культурной жизни страны. Имперская столица, интеллектуальный слой которой понес страшные потери в годы блокады[224], в послевоенное время целенаправленно превращалась в «великий город с областной судьбой».

В этом смысле общая ситуация в Москве оказалась намного благоприятнее. Расширение сети научных библиотек, «испанские» фонды которых непрерывно прирастали[225], рост количества академических учреждений гуманитарного профиля, более либеральная общая атмосфера способствовали возрастанию значения советской столицы как главного центра культуры страны. Сказались и субъективные факторы, прежде всего переезд в Москву в 1920-х годах ученика

В.К. Пискорского по Казанскому университету Николая Павловича Грацианского (1886–1945), долгие годы проработавшего в различных московских академических учреждениях и вузах (включая исторический факультет МГУ)[226]. Правда, сам он историей Испании почти не занимался. Как известно, его научные интересы были связаны в первую очередь с Бургундией[227], однако он отдал испанскую тему своему ученику А.Р. Корсунскому[228]. Кроме того, отдельных «испанских» сюжетов касались видные советские медиевисты старшего поколения Александр Иосифович Неусыхин (1898–1969)[229] и Сергей Данилович Сказкин (1890–1973)[230].

Обращение московских медиевистов к изучению истории средневековой Испании имело и некоторые объективные причины. Правда, их влияние не было однородным и спонтанным. С одной стороны, интерес к испанской истории и культуре, связанный с событиями гражданской войны, стал постепенно ослабевать. Почти полное отсутствие политических, экономических и культурных связей с франкистским государством, сохранявшееся до середины 1970-х годов, не способствовало его поддержанию. Исчерпали себя и надежды на недолговечность режима: он оказался гораздо более прочным, чем полагали. В то же время стали складываться новые, довольно специфические, причины, в конечном итоге способствовавшие возникновению новой волны внимания к Испании. Речь идет о событиях и процессах, последовавших за победой кубинской революции 1959 г., давшей начало тому повышенному вниманию к Латинской Америке и ее испаноязычной культуре, которое отличало советских шестидесятников. Число изучавших испанский язык вновь резко возросло. В этих условиях, рано или поздно, должны были дать знать о себе испанские корни Латинской Америки, вне которых просто невозможно понять глубинных причин политических и культурных процессов на «пылающем континенте».

Поэтому если в конце 1940 — начале 1950-х годов интерес к Испании сохранялся скорее по инерции, то в последующие десятилетия он стал постепенно возрастать. В середине 1950-х годов испанским Средневековьем занимался только советский историк старшего поколения выпускник историко-филологического факультета МГУ Сергей Владимирович Фрязинов (1893–1971), преподававший в Горьком, но крайне тесно связанный с московскими коллегами[231]. Однако очень скоро к этой области обратились ученицы С.Д. Сказкина И.С. Пичугина, Л.Т. Мильская (1924–2006) и В.И. Уколова[232], а также А.Р. Корсунский, который в 1970-х годах расширил круг своих научных интересов, занявшись также и историей Реконкисты. Тем же периодом стали заниматься и его ученики — Ольга Игоревна Варьяш (1946–2003), Сергей Тимофеевич Минаков, позднее — Сергей Дмитриевич Червонов (1955–1988).

Одновременно расширялась и проблематика. До конца 1970-х годов доминировал интерес почти исключительно к истории крестьянства и аграрных отношений[233]. Однако с течением времени в оборот вводился все более широкий круг источников, прежде всего публикаций документов, а также поселенных хартий, фуэро, постановлений средневековых кортесов[234].

Поворотным моментом следует признать появление в 1976 г. книги выдающегося советского медиевиста-испаниста Александра Рафаиловича Корсунского (1914–1980) «История Испании IX–XIII веков». Монография обобщала значительный материал, накопленный историком в процессе разработки и чтения специального курса по истории средневековой Испании, адресованного студентам кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ. Книга, жанр которой был скромно охарактеризован как учебное пособие, на деле вводила читателя в мир современных для того времени историографических концепций. А.Р. Корсунский был первым, после В.К. Пискорского, отечественным историком, посетившим Испанию (это произошло во второй половине 1960-х годов).

Но этим значение книги далеко не исчерпывалось. Она не только знакомила русского читателя с определявшими развитие испанской медиевистики взглядами К. Санчеса-Альборноса, Л. Гарсия де Вальдеавельяно, С. де Моксо, М. дель Кармен-Карле, И. Грассотти и других. А.Р. Корсунский подверг эти представления критическому разбору, прежде всего в аспектах, касающихся истории крестьянства эпохи Реконкисты (его взгляды по этому вопросу отражены в двух оригинальных статьях, вышедших в 1978 г.[235]). До настоящего времени сохраняет значение общая картина социальных и политических институтов феодальных Кастилии и Леона, созданная А.Р. Корсунским. Из частных вопросов, важных в контексте настоящей работы, отметим указания на незнатные истоки кастильского рыцарства[236]. Вместе с тем представления советского историка о средневековом кастильско-леонском городском устройстве в основных чертах воспроизводят взгляды Л. Г. де Вальдеавельяно и М. дель Кармен-Карле. Именно А.Р. Корсунский ввел в отечественную литературу как концептуальные представления о конниках-вилланах, так и связанные с ними термины «кабальерос-вилланос» и «кабальерос-сьюдаданос»[237].

Развить свои взгляды на историю общества и власти в Испании периода Реконкисты А.Р. Корсунский не успел[238]. Последние работы он дописывал, уже будучи тяжело больным. Сказывалась непростая жизнь: война, которая началась для него почти сразу после защиты кандидатской диссертации в мае 1941 г. (его научным руководителем был Н.П. Грацианский), затянувшаяся после войны военная служба, вынужденное преподавание на кафедре марксизма-ленинизма Института нефтяной и газовой промышленности им. Губкина, продолжавшееся до 1960 г. (в этот период к занятиям медиевистикой он обращался лишь урывками). В феврале 1980 г. его не стало[239].

Монография А.Р. Корсунского открывает длинный ряд оригинальных исследований истории пиренейского города, первым из которых стал небольшой раздел статьи Е.В. Гутновой о формировании сословно-представительных учреждений в средневековой Европе (в том числе и в странах Пиренейского полуострова)[240]. Развитию урбанистики способствовало и изменение политической ситуации: после смерти Ф. Франко в 1976 г. в 1977 г. были восстановлены дипломатические отношения между СССР и Испанией, что самым непосредственным образом сказалось на развитии культурных связей. В октябре 1981 г. в Москве состоялся I коллоквиум историков СССР и Испании, на котором из числа испанских медиевистов присутствовал авторитетнейший урбанист Э. Саэс, а советскую сторону представляли молодые историки-урбанисты, ученики А.Р. Корсунского С.Т. Минаков и С.Д. Червонов[241].

С.Т. Минаков с 1976 г. исследовал проблемы истории леонского юрода Саагуна. Результаты его работы воплотились в диссертации «Крупная феодальная вотчина и город в Леоне в X–XIII вв. (по документам Саагунского монастыря)» (1984 г.) и ряде статей. Сама тематика его работы носила как бы переходный характер от традиционного для московской школы изучения истории крестьянства и аграрных отношений к исследованию истории собственно города и юродских учреждений. Специфический тип городского поселения, оформившегося в границах сеньории знаменитого леонского монастыря Свв. Факундо и Примитиво, исследуется с акцентом на истории становления городских учреждений, эволюции сословной структуры, а также причинах и характере социальных движений.

Автор полагает, что саагунское консехо уже в XII в. из собрания горожан превратилось в подлинный орган городского самоуправления, ставший представителем интересов широких слоев населения, состоявшего из полноправных горожан (соседей) и неполноправных (морадорес). С одной стороны, все они противостояли проживавшей в городе светской знати (кастельянос). С другой — в их среде оформилась особая социальная группа — кабальерос, объединявшая зажиточную городскую верхушку. Источниками ее богатств было земле- и скотовладение. Эта группа была глубоко вовлечена в торговые операции. Замечу, что эти положения во многом не совпадали с выводами М. дель Кармен-Карле, считавшей, что кабальеро городов Северной Испании были немногочисленны, а в составе городской верхушки доминировали выходцы из торгово-ремесленной среды[242]. Положения, выдвинутые С.Т. Минаковым, не получили дальнейшего развития: к сожалению, в конце 1980-х годов он отошел от исследований городской истории Испании[243].

Несколько иные концептуальные представления выдвинул другой ученик А.Р. Корсунского — Сергей Дмитриевич Червонов[244]. В диссертации «Города Центральной Испании в XII–XIII вв. (по данным фуэрос)» (1982 г.) и ряде статей, развивавших ее основные положения[245], он постарался переосмыслить многие из ключевых представлений об истории кастильского города. На основе данных наиболее представительной группы фуэро — так называемого семейства фуэро Куэнки — он подверг сомнению тезис об аграрном характере экономики кастильского города, указав на довольно высокий уровень развития торговли и ремесел. По его мнению, отнюдь не землевладение, а домовладение следует рассматривать как основной критерий, который выдвигался в качестве необходимого при получении статуса полноправного гражданина — весино. Наряду с мелкими собственниками крестьянского типа именно городские ремесленники наиболее соответствовали этому критерию. Они и составляли немалую часть весинос.

Что же касается городской верхушки, то она включала наиболее зажиточную часть горожан, своеобразный городской патрициат. К этой группе относились лица, имевшие материальные возможности для приобретения боевого коня и дорогостоящего вооружения и снаряжения — кабальерос-вилланос. Экономическую основу влияния этого слоя составляло отнюдь не только (а порой и не столько) землевладение, сколько скотовладение и торговля. При этом некоторые кабальерос-вилланос вообще не имели собственных земельных владений: до середины XIII в. в их среду имели доступ и зажиточные ремесленники. Таким образом, концепция конника-виллана (или конника-горожанина) впервые в отечественной историографии получила развернутое обоснование. По мнению С.Д. Червонова, этот слой противостоял массе мелких и средних собственников-весинос, с одной стороны, и многочисленной группе лиц, не имевших недвижимости и жившей наемным трудом (мансебос), — с другой.

Рассматривая систему организации городских учреждений, С.Д. Червонов характеризовал его главный элемент — консехо — как городской совет, состоявший из избиравшихся по церковным приходам «магистратов», которые регулировали судебную, административную и, в определенной степени, экономическую жизнь города. По его мнению, общее собрание горожан, давшее название этому институту, перестало существовать к концу XII в., а должности магистратов превратились в исключительную монополию кабальерос-вилльянос. Таким образом, советский историк в значительной мере разделял концепцию М. дель Кармен-Карле. В то же время он не принимал тезиса о демократическом характере консехо, даже в его ограниченном (в версии той же исследовательницы) варианте. В связи с этим, разделяя взгляд на консехо как коллективную сеньорию (и город как коллективный сюзерен городской округи), он подвергал критике представление о его автономном статусе. Последний, по его мнению, существовал более de jure, чем de facto. Королевская власть активно вмешивалась во внутреннюю жизнь консехо и обладала широким спектром действенных инструментов для осуществления подобной политики.

Таким образом, именно С.Д. Червонову по праву принадлежит первенство в советской историографии как в обращении к широкому кругу источников (по преимуществу законодательного характера), так и в попытке решения всего спектра принципиальных вопросов истории пиренейского города, намеченных в зарубежной (прежде всего испанской) медиевистике. Едва ли со времен В.К. Пискорского отечественная испанистика достигала столь высокого уровня ведения научной дискуссии со своими зарубежными оппонентами.

Вместе с тем ряд положений, выдвинутых моим учителем, на мой взгляд, нуждается в дальнейшей разработке. Во-первых, это несколько односторонняя опора на данные фуэро, приведшая к недооценке важной информации документальных и нарративных источников. Как будет показано ниже, наиболее четко это проявилось в оценке консехо как городского совета. Между тем документы, фиксирующие решения общегородских собраний, встречаются и во второй половине XIV в. Во-вторых, это применение определения «феодальный» исключительно к социально-экономическим явлениям при явной недооценке роли и места феодальных правовых принципов организации власти — черта, во многом свойственная советской медиевистике. Наконец, недостаточное внимание уделялось характеристике консехо как ключевого элемента военной организации.

Думаю, что С.Д. Червонов в определенной мере понимал ограниченность своих выводов. Насколько мне известно, в конце 1980-х годов он собирался специально заняться решением именно последней из названных проблем, тем самым в определенной степени предвосхищая интерес к ней отечественных медиевистов, проявившийся в начале 1990-х годов[246]). Неожиданная трагическая гибель в августе 1988 г. помешала осуществиться этим планам.

Конец 1980–1990-е годы для отечественной пиренеистики (как и для всей российской науки) стали временем развития крайне неоднозначных процессов. Вне всякого сомнения, они еще ждут своего исследователя хотя бы потому, что многие из них далеки от завершения. Впрочем, уже сейчас можно указать на некоторые важные тенденции общего характера.

За два постсоветских десятилетия коренным образом изменилось место науки и ученых в обществе и, без преувеличения, в жизни страны. Наука ушла из числа приоритетов общества и государства. Те позитивные изменения, на которые принято обращать внимание — исчезновение идеологического давления, рост степени открытости культурной жизни, возникновение широкого спектра новых возможностей — лишь в минимальной степени являлись следствием сознательной государственной политики. В гораздо большей мере они были обязаны своим появлением безразличию общества и государства к тем сферам интеллектуальной жизни, которые не могли принести быстрых спекулятивных доходов.

Проще говоря, наука была брошена на произвол судьбы. Ныне, несмотря даже на позитивные последствия нефтяного «просперити» начала 2000-х годов, она уже окончательно перестала существовать как единая система, раздробилась на отдельные сегменты. И хотя сами по себе эти сегменты (отдельные группы, кафедры, лаборатории, даже отдельные ученые) могут функционировать достаточно активно, эта активность не способна компенсировать утраты полноценной научной среды, вместе с присущими таковой ценностными ориентациями и основанными на них механизмами самоконтроля и саморегулирования. Статус научных работников резко понизился, значительная их часть оставили научную работу в России, предпочтя ей либо внешнюю (выезд из страны), либо (что имело место гораздо чаще) внутреннюю эмиграцию, т. е. уход из науки. Опасный характер приобрела резкая возрастная дифференциация, ставшая следствием вымывания из научных коллективов значительной части ученых среднего, наиболее активного, поколения. Те же, кто остался в науке, погрязли в нескончаемых подработках, которые низвели их основную профессиональную деятельность едва ли не до уровня хобби. Наконец, почти прекратилось сколько-нибудь систематическое комплектование научных библиотек свежей литературой. В деятельности библиотечных структур на первое место вышли коммерческие интересы, связанные с необходимостью элементарного выживания[247].

Все эти (как и многие другие подобные им) факты хорошо известны. Известно и то, какую цену заплатило и, что особенно драматично, еще заплатит за них российское общество. Однако было бы несправедливым не указать и на другие тенденции, столь же отчетливо проявившиеся в гуманитарных науках в России на рубеже третьего тысячелетия. Драматические события конца 1980–1990-х годов, связанные с резкой активизацией общественной жизни, распадом СССР, возникновением комплекса острых социальных и этнических конфликтов и обусловленными ими глобальными изменениями ценностных и мировоззренческих ориентаций, привнесли в общество колоссальный, без преувеличения уникальный, социальный и культурный опыт. Как по мановению волшебной палочки приоткрылись те основополагающие механизмы политической, социальной и культурной жизни, которые, как правило, скрыты от глаз во времена стабильности и порядка. Материальное обнаруживало свою эфемерность, а нематериальное подчас оказывалось неожиданно стабильным. Проще говоря, национальный кризис 1990-х годов вновь подтвердил справедливость знаменитых слов Ф.И. Тютчева «…блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые».

В этих условиях для ученого-гуманитария открылись новые, ранее неведомые, исследовательские ракурсы. Рухнули постулаты, ранее представлявшиеся несомненными. Настало время для переосмысления устоявшихся парадигм. Возникли новые стимулы для плодотворной научной работы[248]. Существенно расширился круг проблем, оказавшихся в сфере научного осмысления. Вырос интерес к внешней политике, социальной истории, истории культуры, права и военной организации, этноконфессиональным аспектам истории средневековых городских обществ. Эти многочисленные сюжеты получили отражение как в работах историков, вошедших в медиевистику в 1950–1970-х годах[249], — И.С. Пичугиной, Л.Т. Мильской, Н.П. Денисенко, О.И. Варьяш, украинской исследовательницы Е.А. Радзиховской, так и в трудах ученых, начавших путь в науке» 1970–1990-х годах, — В.А. Кучумова[250], А.П. Черных[251], И.И. Шиловой-Варьяш, Г.В. Савенко. В их числе особенно отмечу работы О.И. Варьяш по социальной истории, истории культуры и права средневекового испанского и португальского города[252], И.И. Шиловой-Варьяш, занявшейся ранее не затрагивавшейся в отечественной медиевистике проблемой правового статуса мудехарских общин Арагона[253], а также Г.В. Савенко, специализирующегося на истории средневекового кастильского права, который защитил диссертацию по истории средневековых городских учреждений и выпустил комментированные переводы кастильских версий пространных фуэро Сепульведы и Куэнки[254].

Однако достигнутые результаты еще не привели к решению комплекса ключевых вопросов истории средневекового пиренейского города, намеченных нами выше, на материале зарубежных исследований. Правда, новые данные существенно облегчают задачу современного исследователя. Следует учесть и более широкий контекст. Речь идет прежде всего о достижениях историков Испании раннего Нового времени, в числе которых следует выделить исследования уже упоминавшегося Н.П. Денисенко, а также Э.Э. Литавриной по экономической истории Испании XV–XVII вв. и, особенно (учитывая характер настоящей работы), блестящие труды В.А. Ведюшкина, изучающего историю испанской аристократии конца XV–XVII в.[255]

Помимо работ историков-пиренеистов, необходимо принять во внимание и результаты исследований отечественных медиевистов, занятых изучением городской истории. В частности, в 1960–1980-х годах в России сложилась серьезная традиция изучения средневекового городского патрициата. Объектом специальных исследований стала и история городского права[256]. Особенно отметим работы М.Л. Абрамсон, Л.М. Брагиной и Н.А. Селунской по истории итальянского города, а также А. А. Сванидзе по истории городов Швеции. Выводы, сделанные М.Л. Абрамсон, Л.М. Брагиной и Н.А. Селунской, важны для меня при оценке общих закономерностей городских учреждений и социальной структуры Южной Европы в период Средневековья (напомню, что феодальные элементы, и прежде всего рыцарство, были неотъемлемым элементом городского населения названного региона)[257].

Работы А.А. Сванидзе важны нам для корректировки методологии исследования средневекового города. Именно Сванидзе на примере городов Швеции дала достаточно целостное описание как общей модели средневековых муниципальных учреждений, так и признаков и форм проявления автономной судебной, а также в определенной мере фискальной юрисдикции, которыми были наделены эти институты. С нашей точки зрения, особого внимания заслуживает также характеристика состава городского патрициата, олигархического устройства муниципальной власти, а также конкретных форм и методов сохранения патрициатом господствующего положения в системе этой власти[258].

Суммируя выводы отечественных исследователей, сделанные на запиренейском материале, замечу, что на их фоне наиболее очевидно проявляются уязвимые места как зарубежных, так и отечественных концепций истории пиренейского города. Несмотря на несомненную специфичность организации общества и власти, связанную с влиянием Реконкисты, ряд утвердившихся положений слишком явно диссонирует с общими закономерностями, выявленными на материале других регионов Западной Европы. Прежде всего это касается трактовки характера городской верхушки Кастилии и Леона и ее места в системе организации власти в городе.

Известно, что формирование средневекового городского патрициата было сложным процессом, в котором (особенно на ранней стадии) активно участвовали и феодальные элементы (речь идет о министериалах королей и сеньоров). Однако со второй половины XII–XIII в. центральное место в среде горожан заняли богатые торговцы, ростовщики и наиболее состоятельные ремесленники (в частности, ювелиры), игравшие лидирующую роль в самых привилегированных цехах. Нередко, будучи потомками королевских и сеньориальных министериалов эпохи раннего Средневековья, представители этих слоев активно приобретали земельные владения, перенимали элементы образа жизни, свойственного феодальной знати. Более того, они стремились к сближению с последней, в первую очередь на уровне родственных связей. Наконец, городские патрицианские семьи активно образовывали многочисленные клиентелы.

Однако никогда сближение не перерастало в слияние в собственном смысле этого слова. Городской патрициат находился вне системы вассально-сеньориальных отношений. Клиентелы, создававшиеся патрицианскими родами, никогда не структурировались на основе феодальных принципов. Но, самое главное, городская верхушка никогда не несла военной службы в коннице. Специфика этой службы во второй половине X — первой половине XI в. выдвинула тип профессионального воина-конника — рыцаря. Подчеркну: именно профессионального, поскольку военная служба подобного рода требовала особого воспитания (оно начиналось с детства), не оставляла времени для столь трудоемких занятий, как ремесло и торговля, и наконец, востребовала человеческий тип, наделенный неповторимо рыцарскими представлениями и ценностной ориентацией, максимально полно отраженными феодальной культурой.

Феодальные элементы всегда, хотя и в разной степени, были представлены в средневековом городе. Но они никогда не смешивались с городским патрициатом, сохраняя значительную степень обособленности. Все это ставит под сомнение историографический образ кастильского конника-виллана.

Заключая общий обзор выводов отечественных историков, укажу на сложившиеся представления об общих принципах организации власти в средневековом западноевропейском городе. Насколько мне известно, никто из русских и советских ученых не определял их как «демократические». Наоборот, общим местом стала констатация «олигархического» характера городских учреждений, вся власть в которых была сосредоточена в руках патрициата. В связи с этим советские историки традиционно уделяли значительное внимание исследованию социальных городских движений Средневековья, имевших четко выраженную антипатрицианскую направленность. Степень обоснованности подобной позиции должна проверяться отдельно для каждого конкретного случая. Однако общее направление отечественной исторической мысли в этом вопросе следует признать имеющим серьезные основания. Во всяком случае, как будет показано ниже, оно соответствует общим представлениям, сложившимся в западной исторической литературе.

Переходя от разговора о состоянии изучения истории средневекового городского устройства к проблеме обоснования методологии настоящего исследования, начну с замечания о том, что характеристика консехо как «муниципия», на уровне терминологии утвердившаяся в испанской правовой литературе Века Эрудитов, некритически заимствованная Ф. Мартинесом-Мариной и впервые всесторонне обоснованная А. Эркулану, с этого времени не подвергалась сомнению. Как было показано выше, испанская историография в этом вопросе оказалась весьма консервативной. Многочисленные новации не затронули основного — самой модели свободного института местного самоуправления. В итоге, чисто техническому понятию придавалось, а в силу инерции и придается почти сакральное значение.

Складывается впечатление, что подобная «сакрализация» имела следствием подсознательное игнорирование достижений запиренейской историографии в области изучения системы организации власти, свойственной античному и средневековому свободному городу. В этом смысле, прежде чем обратиться к характеристике самого консехо, зададимся вопросом о том, какая форма организации местной власти может быть признана собственно муниципальной.

Как всякое техническое понятие, модель муниципального учреждения имеет свои четкие критерии, состав и содержание которых к настоящему времени претерпели существенные изменения по сравнению с периодом, когда формировалась концепция А. Эркулану. Ниже я специально остановлюсь на уяснении этих критериев.

Прежде всего замечу, что было бы неверно полностью игнорировать некоторое сходство консехо с муниципальными учреждениями эпохи античности. Подобно последним, оно представляло собой территориальную организацию с четко выраженным административным центром. Такое сходство не могло быть случайным и определялось стойкими нормами социального поведения, теми ключевыми чертами образа жизни, которые позволяют и в настоящее время констатировать факт существования особой средиземноморской субкультуры[259]. В этом смысле отмеченные черты сходства консехо с римским муниципием представляются одним из элементов средиземноморского единства.

Однако сторонники определения консехо как муниципального учреждения имели и имеют в виду отнюдь не отмеченную выше глубинную преемственность. Они обращают внимание на конкретные компоненты, составляющие суть понятия «муниципий» в рамках общей истории городского самоуправления эпохи Средневековья. Соответственно, я также сосредоточусь главным образом на этих, чисто технических, аспектах истории городских учреждений.

Прежде всего необходимо выяснить, насколько правомерным применительно к характеристике средневекового города является употребление самого понятия «муниципий». На этот вопрос в современной историографии дается однозначно отрицательный ответ. Отмечается, что даже значение слова «municipium» в средневековой латыни не имело ничего общего с обозначением города, наделенного правом самоуправления. Оно подразумевало лишь небольшое укрепленное поселение. Начиная с XIII в. сначала в Италии, а затем и за ее пределами применительно к учреждениям свободных самоуправляющихся городов стало употребляться определение «municipalis»[260], а несколько позднее, главным образом в аллегорической форме, должностных лиц таких городов иногда начинают именовать «magistrati», а полноправных горожан — «cives»[261]. Очевидно, что именно эти формы и контексты дали начало современной традиции использования римской терминологии для обозначения автономных городских учреждений, до настоящего времени именуемых муниципальными. Однако (в отличие от прилагательного «municipal») существительное «муниципий» ассоциируется лишь с античным институтом.

Применение римских понятий к средневековым городским учреждениям имеет определенные основания. Именно в системе римской государственности впервые в западноевропейской традиции возник тип свободного самоуправляющегося города, а потому естественным образом в Средние века, особенно в эпоху рецепции^ commune, он воспринимался как эталонный[262]. В современном антиковедении не существует единого мнения относительно отличительных признаков муниципальной автономии[263]. Однако, как представляется, наблюдения, выполненные исследователями за длительный период изучения феномена муниципального устройства, могут быть сведены к трем ключевым техническим критериям, т. e.: (1) административной автономии, основой которой являлось наличие коллегиального органа местной власти (курии), состав и функции которой четко определялись законодательно; (2) автономии в фискальной сфере — основополагающему аспекту античной муниципальной автономии в целом; (3) судебной автономии, впрочем, выраженной в античности (в отличие от Средневековья) крайне слабо, причем скорее в поздний, чем в ранний период истории муниципальных учреждений. Эти параметры римского муниципия задали систему координат в истории местного самоуправления в Западной Европе, прежде всего в рамках процесса рецепции римского (Юстинианова) права, ставшей неотъемлемым элементом распространения jus commune. В силу этого, хотя и не только, подобные характеристики могут быть применены и к свободному средневековому городу.

Однако, прежде чем раскрыть содержание указанных критериев, необходимо сделать три принципиальных замечания.

1. Распространение названных выше критериев римской муниципальной автономии на характеристику городов Средневековья ни в коей мере не означает смешения природы античных и средневековых городских учреждений. Известно, что автономную городскую общину римской эпохи составляли землевладельцы, для которых владение землей на ее территории было главным основанием для обретения права полноценного участия в муниципальной жизни. Вне этого фактора было невозможно обрести статус местного гражданина или «incola», лица, не обладавшего всей полнотой гражданских прав, но активно участвовавшего в жизни муниципия[264]. Соответственно, муниципальная юрисдикция римской эпохи естественным образом распространялась не только на территорию города, но и на прилегавшую к нему сельскую округу[265]. Указанная закономерность в равной степени была характерна для всех типов римских автономных общин: муниципиев в собственном смысле слова (сообществ латинских граждан), колоний римских граждан и других, а также для позднеримских муниципиев после ликвидации этих различий в период, последовавший за изданием знаменитого «Эдикта Каракаллы»[266].

Природа автономной юрисдикции средневекового города была принципиально иной. Хотя города были тесно связаны с округой экономически[267], юрисдикция учреждений городского самоуправления никогда не распространялась за пределы собственно городской черты, границей которой была линия городских укреплений. Исключение составили лишь североитальянские города-коммуны, но и там «завоевание кондадо» произошло относительно поздно — не ранее конца XII — начала XIII в. Это отличие не было случайным. Верхушку городского населения в Средние века составляли представители торгово-ремесленных слоев. По своему образу жизни и роду занятий они не были первостепенно заинтересованы в землевладении как в источнике доходов[268]. Главным критерием полноправного статуса бюргера (в том числе и в Северной Италии[269]) стало не владение землей, а обладание домом или участком для его постройки непосредственно в городе.

2. Принципиальное различие природы античных и средневековых учреждений городского самоуправления проявлялось и в том, что в системе автономного статуса городов Средневековья особое место заняла судебная автономия. Ниже будет показано, что если античный город подчинялся судебной юрисдикции наместника провинции и его представителей на местах (черта, особенно выраженная в период Поздней империи), то и на долю городского судопроизводства оставался весьма узкий круг второстепенных дел (причем скорее административных, чем уголовных). Статус средневекового свободного города, как правило, начинался с оформления городской судебной юрисдикции, пусть и разделенной с королями и сеньорами. Поэтому характеристику автономного статуса городов Средневековья целесообразно начинать с характеристики их судебных прерогатив, а разговор об административной автономии вести уже после анализа особенностей автономий судебной и фискальной.

3. Говоря о средневековом городе, наделенном правом самоуправления, я имею в виду вовсе не только город-коммуну. К настоящему времени установлено, что многие города, формально не имевшие коммунального статуса, на практике пользовались не меньшим, а иногда и большим кругом властных полномочий, чем некоторые города-коммуны. В этом смысле весьма показателен пример городов Фландрии, которая наряду с Северной Италией была наиболее урбанизированным регионом Европы. Между тем лишь три фламандских города (Сент-Омер, Эр и Куртрэ) были коммунами в собственном смысле слова, тогда как такие крупные и свободные города, как Гент, Брюгге и другие, не имели коммунального статуса[270]. Однако еще более явно отмеченная нами тенденция прослеживается на примере городов Англии, которые вообще не были охвачены коммунальным движением, но вместе с тем многие из них на протяжении XIII–XIV вв. постепенно обрели статус самоуправляющихся (не без влияния континентальных примеров)[271].

С учетом высказанных замечаний я постараюсь представить контекст, современный исследуемому нами пиренейскому средневековому городу.

Как уже говорилось, в определенной мере элементы городской автономии в судебной сфере прослеживаются уже на примере римского муниципия. Тогда ее наличие подразумевало, с одной стороны, четко определенную сферу судебной юрисдикции, закрепленной за муниципальными судебными инстанциями, а с другой — наличие у муниципальной общины собственных, ежегодно переизбираемых магистратов с судебными полномочиями. Моделью для формирования статуса таких магистратов стали должностные обязанности римского претора. Подобно последнему, высшие должностные лица муниципиев были наделены судебной юрисдикцией (пусть и ограниченной). В своей деятельности они были подотчетны народному собранию (комициям), а также местному сенату (курии) — «ordo decurionum». При этом суды более высоких инстанций не вмешивались в компетенцию местных судебных магистратов, за исключением особых случаев, оговоренных в законодательстве[272].

В самоуправлении средневекового города судебная автономия имела много большее значение. Особенно наглядно эта закономерность прослеживается на примере северофранцузского города-коммуны. Для средневековых юристов наличие собственных судебных учреждений, представленных мэром и членами городского совета — эшевенами, или «присяжными», было главным проявлением муниципального статуса. В этом смысле коммуны противопоставлялись городам-некоммунам, лишенным собственных судебных органов, в которые судебные заседатели, полностью или частично, назначались сеньором, пусть и с согласия жителей[273]. Более того, складывание средневековых муниципальных учреждений по сути было прежде всего формированием муниципального суда. Оно могло происходить в двух основных вариантах — постепенного установления контроля горожан над коллегией судебных заседателей, изначально назначавшихся сеньором, и образования по их образцу коммунальных судебных коллегий «присяжных» во главе с мэрами с последующим постепенным расширением их юрисдикции. Именно так возникали городские советы, не утратившие судебных функций[274].

Эта общая тенденция в разных регионах имела специфические формы. Так, в городах Прованса и Лангедока в XII в. оформился режим консулата. Консулы, возглавлявшие муниципальное управление, были прежде всего судьями. Впоследствии в некоторых городах Прованса по североитальянскому образцу сформировалась система подестата. Однако и подеста были в основном судебными должностными лицами и получили часть юрисдикции, ранее контролировавшейся консулами[275]. В вольных городах Фландрии и Брабанта коллегии эшевенов, изначально назначавшихся сеньорами из числа горожан, сначала превратились в муниципальные судебные учреждения, а затем и в подлинные городские советы, хотя и возглавлявшиеся графскими или епископскими бальи. Но, например, в Льежской области коллегия эшевенов сохранила характер сеньориального суда, а наряду с ней оформились чисто городские коллегии «присяжных» во главе с бургомистрами[276].

Даже в период наивысшего расцвета городских учреждений их судебная власть, как и власть судебных магистратов римских городов, никогда не была абсолютной: суды горожан делились юрисдикцией с сеньориальными судебными институтами[277]. Такое подразделение вполне соответствовало общему раздробленному, разделенному характеру феодальной власти. Сказанное прослеживается, в частности, па примере тех «вольных городов» Бельгии, в которых коллегии эшевенов остались под контролем сеньоров. В то время как эти коллегии рассматривали все дела, относившиеся к системе землевладения, действовавшие наряду с ними горожане-присяжные ведали вопросами, связанными преимущественно с областью муниципальных постановлений и поддержанием внутреннего мира.

Подобными же чертами городские учреждения обладали и в Англии, где уже в XII в. прослеживалось постепенное разделение юрисдикции между королевскими судами шерифов и собственно городскими судами. В Лондоне такой суд представлял собой коллегию олдерменов во главе с мэром и изначально рассматривал дела, связанные главным образом со сферой торговли. В Ирвиче в XIII в. также сложился особый суд горожан — «портмэнмот» из 12 портмэнов. Спецификой английских городов была тесная связь этих судов, постепенно превращавшихся в городские советы, с купеческими гильдиями, игравшими особую роль в муниципальной организации[278].

Если судебная автономия была важнейшим признаком свободного статуса города, то фискальная выступала в качестве необходимого условия существования последнего. Сказанное в равной мере характерно как для эпохи античности, так и для Средневековья. Известно, в частности, сколь значительное развитие она получила в римское время: распространение муниципальных институтов объяснялось прежде всего необходимостью упорядочения болезненной процедуры раскладки и взимания налогов с провинциального населения. Функции муниципия в фискальной сфере были двоякими. Они заключались в раскладке (а позднее и сборе) государственных налогов и в удовлетворении финансовых потребностей самого муниципия.

Выполнением этих задач занимались местные должностные лица, действовавшие под контролем муниципальных властей, причем члены местных сенатов — декурионы или (в период Поздней империи) куриалы — гарантировали уплату налогов своим имуществом[279]. Муниципальные магистраты контролировали раскладку налогов, составляли списки граждан и кадастры, осуществляли ревизию общественных средств (pecunia publica) и даже могли предоставлять займы частным лицам и корпорациям из этих сумм[280]. В деятельность всех этих должностных лиц римские провинциальные власти не вмешивались, если не возникало экстраординарных ситуаций. Но даже в этих случаях представители императора исполняли свои полномочия на временной основе, вплоть до улучшения финансового положения города[281]. Эти принципы сохраняли свое значение всю историю римского муниципального строя, в том числе и в эпоху Поздней империи, и даже позднее, вплоть до конца истории античных муниципальных учреждений[282].

В средневековых самоуправляющихся городах фискальная автономия также имела огромное значение, хотя и существовала в несколько иных формах. Достаточно сказать, что обрести статус полноправного бюргера было невозможно вне участия во внесении платежей, причитавшихся с города. Среди платежей были и сеньориальные (к ним относились прежде всего штрафы, назначаемые сеньориальными судами), однако круг их был четко определен, а в раскладке и составлении кадастров непосредственное участие принимали муниципальные власти.

Но в наибольшей степени фискальная автономия городов отражалась в назначении и взимании городских платежей, находившихся в неотъемлемой компетенции городских советов. На полученные от них средства содержались городские власти и милиция, а также объекты, входившие в сферу ответственности города по договоренности с сеньором. К таким объектам относились городские укрепления, рынки, школы, госпитали, приюты и другие[283]. Муниципальные доходы стекались в собственную, независимую от сеньора, городскую казну. О ее знаковой роли говорит уже то, что, в частности, в системе северофранцузской коммуны наличие особого сундука (arca communis), в котором наряду с документами (в том числе и фискальными регистрами) хранилась казна, выступало в качестве одного из важнейших символов автономной юрисдикции. Этот сундук находился в помещении ратуши или в зале при колокольне, а ключи от него хранили мэр и члены городского совета[284].

Мэр и советники естественным образом осуществляли руководящие и контрольные функции в фискальной сфере. Под их непосредственным контролем находились все сферы муниципальных доходов. Лишь в экстраординарных случаях, когда проблема взимания конкретного (главным образом — королевского) платежа являлась особенно болезненной, мэр и советники решали вопрос о созыве общего собрания горожан для акламации вариантов ее решения. Наконец, при непосредственном участии мэра как военного руководителя коммунальной милиции взимались королевские военные платежи, которыми в течение XIII в. постепенно заменилось непосредственное предоставление военной службы со стороны коммуны.

Помимо мэра и советников, в северофранцузских коммунах существовали специальные магистраты, ведавшие доходами и расходами коммуны: местный казначей, аржантье (argentarius) и депансе (despensarius), которых иногда было несколько и которые назначались, как правило, из числа городских советников или нотариев. Кроме того, в некоторых случаях независимо от них из числа состоятельных горожан избирались специальные комиссии[285]. В южнофранцузских городах, в которых установился режим консулата, фискальная сфера регулировалась в рамках муниципальной автономии по схожей системе. Высшие функции здесь принадлежали консулам, которые фиксировали общие суммы тальи (платежа с имущества) и назначали специальных должностных лиц — эстиматоров, определявших персональные квоты внесения платежа, собиравших доходы и договаривавшихся о займах. Иногда для составления кадастра назначалась комиссия в составе двух консулов и персонально назначенных членов городского совета, глав ремесленных корпораций и других лиц.

Сфера делопроизводства вменялась в обязанность городскому казначею («clavarius», дословно «ключник»), учитывавшему суммы, которые поступали от платежей и штрафов, и отвечавшему за ведение регистров доходов и расходов. В некоторых городах существовала также вспомогательная должность «субказначея» (subclavarius). Заметим, что само название указанных должностей свидетельствует о хранении занимающими их лицами ключей от такого же сундука с городской казной, который существовал и в северофранцузских городах-коммунах. Подобно последним же, в экстраординарных случаях для решения вопросов взимания и раскладки особо значительных платежей консулы созывали общее собрание горожан[286].

Города, не имевшие коммунального статуса, пользовались более узкими правами и в фискальной сфере. Однако по своему общему характеру механизм регулирования этой сферы не имел принципиальных отличий. Так, в вольных городах Фландрии взимание платежей и контроль за расходованием муниципальных доходов возлагались на коллегии эшевенов — полноценные городские советы, хотя и действовавшие под председательством графских бальи[287]. В средневековых городах Англии уже в XII в. сборщики королевских платежей (ривы) повсеместно назначались из горожан. В XIII–XIV вв. сформировалась система собственно городских должностных лиц, ведавших податями, — счетоводов (из профессиональных юристов), а также особых сборщиков платежей. Все они находились под контролем мэра и советников. Таким образом, различия конкретных форм управления и статусов самоуправляющихся городов не касались единства принципа фискальной автономии.

Рассмотренные выше ключевые сферы муниципальной автономии[288] не могли быть реализованы при отсутствии дееспособных органов городской власти. Такие органы и в период античности, и в период Средневековья могли быть лишь коллегиальными. Однако свойственный им принцип коллегиальности не только не означал демократичности городских учреждений, но и прямо противостоял ей. Прежде всего, само его появление было не следствием инициативы снизу, а пожалования сверху.

Так, в качестве причины широкого распространения римской муниципальной организации в современном антиковедении выдвигается инициатива олицетворявшейся Римом центральной власти. В конечном итоге лишь привлечение состоятельных провинциалов к управлению на местах позволило контролировать народы огромной державы теми ограниченными военными и административными средствами, которые находились в распоряжении римских властей[289].

Возникавшие после окончания краткого периода открытого военного грабежа, следовавшего за моментом завоевания, муниципальные учреждения строились на олигархических основах, свойственных, как известно, и римской политической традиции. В качестве носителей основной власти в римских свободных городах выступал отнюдь не коллектив местных граждан (populus), а наиболее состоятельная часть местного населения, составлявшая курию (ordo decurionum, curia) — своеобразную уменьшенную копию римского сената. Таким образом, участие простых граждан в муниципальной жизни сводилось лишь к косвенным формам влияния. Оно было направлено главным образом на предотвращение чрезмерной замкнутости слоя куриалов, которая препятствовала эффективному осуществлению его функций в не меньшей степени, чем излишняя открытость, подрывавшая внутреннюю стабильность.

Курии комплектовались главным образом путем кооптации, а не в результате прямых выборов. Немалое значение имело также прямое принуждение к вступлению в число декурионов, которое было четко выражено уже в эпоху ранней империи, и в полной мере сохранилось в период Домината[290]. Неся широкий комплекс общественных повинностей (munus), декурионы вместе и неразрывно с этим обретали и право на почести — honor. Они гарантировали своим имуществом сбор налогов с сограждан, контролировали расходование муниципальных средств, а также представляли и защищали интересы муниципия вовне, перед лицом наместника провинции или даже самого императора, действуя от лица курии как олицетворения муниципальной власти[291].

Тот же, дарованный, характер муниципальной автономии был свойствен и средневековым институтам городского самоуправления. Как и античные, они были результатом не столько борьбы горожан за свои права, сколько следствием компромисса[292]. Истоки средневековой системы местного самоуправления восходят к двум параллельно развивавшимся процессам. Первый из них — прогрессирующее дробление и приватизация власти, свойственные периоду X–XI вв. и имевшие следствием утверждение феодальных институтов классического типа. Второй, так называемое экономическое возрождение X–XI вв., — резкое ускорение темпов развития торговли и ремесла, которое вело к формированию все более влиятельной социальной группы купечества и повышению роли средних, ремесленных, слоев городского населения[293].

Итогом первого из указанных процессов стало ослабление центральной власти, выгодное мелким и средним феодальным сеньорам, в том числе и сеньорам городов и их представителям (речь идет главным образом о виконтах в городах, принадлежавших светским сеньорам, и о видамах в епископских городах). Все эти сеньоры лишились возможности использования внешних ресурсов для реализации своей власти и вынуждены были в большей степени, чем ранее, лицом к лицу выстраивать отношения с управляемыми. Следствием второго процесса стало формирование широкой системы гильдий и братств, постепенно превратившихся в инструменты выражения корпоративных интересов городской верхушки, прежде всего купечества. Таким образом, естественное развитие событий стимулировало сотрудничество обеих социальных сил на основе принципа компромисса, направленного на достижение наиболее рациональных форм организации власти на местах.

В конечном итоге система муниципальных учреждений, выросшая из этого компромисса, изначально была олигархической. Важно отметить, что становление этой системы сопровождалось упадком значения общих собраний, объединявших всех полноправных горожан. На этот факт в конце XIX в. указывал французский историк А. Люшер, полемизировавший со своим предшественником О. Тьерри[294]. Последний считал такие собрания главным источником власти в средневековых коммунальных учреждениях Франции и отражением их демократического характера (вслед за ним эту идею воспринял и А. Эркулану).

В противовес этому А. Люшер показал ограниченность роли общегородских сходов в XIII — начале XIV в. Собиравшиеся в экстраординарных случаях, они обеспечивали публичность введения в должность муниципальных магистратов и оглашения наиболее важных актов. В иной, стабильной, ситуации институт собрания не мог играть существенной роли. Эти оценки получили всеобщее признание и развитие в современной историографии. Общепризнанно, что не широкие по составу собрания, а коллегиальные городские советы занимали центральное место в муниципальной организации Средневековья[295].

На регулярных собраниях, происходивших не реже одного раза в неделю и, как правило, в специально предназначенных для этого помещениях (ратуше, дворце коммуны, зале при коммунальной каланче и т. д.), советники решали весь комплекс вопросов, относившихся к муниципальной компетенции, в первую очередь в судебной и фискальной сферах. В их обязанности входило и хранение знаков муниципальной власти (городской печати, сундука с муниципальной казной и архивом, иногда также ключей от города и его знамени), и контроль за их использованием. Наконец, при их участии назначались все нижестоящие должностные лица.

Реальная автономия коллегиальных органов местного самоуправления от власти сеньора обеспечивалась прежде всего статусом входивших в них лиц: все они принадлежали к городской верхушке — патрициату. Кроме того, немалое значение имел и способ комплектования и обновления состава совета. Он осуществлялся в двух основных вариантах: кооптации или сложной многоступенчатой системы выборов. «Демократичность» же препятствовала эффективности и дееспособности городских советов в не меньшей степени, чем прямое и грубое вмешательство сеньориальной власти. В демократически избранных городских советах большинство неизбежно получали небогатые горожане. Соответственно, они не обладали теми необходимыми личными средствами, опытом и влиянием, которые их состоятельные сограждане могли использовать (и нередко использовали) в интересах родного города[296].

Разумеется, сказанное не означает полного устранения менее состоятельной части городского населения от всякого участия в муниципальной жизни. Известно, что в периоды кризисов именно вмешательство рядовых горожан могло сыграть решающую роль в защите муниципальной юрисдикции. Однако это участие, как и в системе античного муниципия, принимало главным образом косвенные формы. Даже там, где существовали более демократичные процедуры избрания, они были не более чем одним из инструментов поддержания внутреннего согласия в среде горожан[297].

Изложенные закономерности четко прослеживаются на примере средневековых городских советов разных стран и регионов Европы. Так, во французских городах-коммунах, организованных в соответствии с «Руанскими установлениями» (середина XII в., Ля-Рошель, Бордо и др.), описанную роль играли советы пэров, состоявшие, как правило, из 100 человек. Они объединяли представителей наиболее влиятельных патрицианских семей и выступали в качестве основных органов власти в городе. Пополнявшиеся путем кооптации, они ежегодно избирали из своей среды 24 «присяжных», которые подразделялись на две комиссии — 12 эшевенов и 12 советников. Глава городской администрации (мэр) во всех этих городах, как правило, ежегодно назначался королем, однако лишь из числа троих кандидатов (прюдомов), выдвигавшихся все тем же советом пэров[298].

Городские советы северофранцузских городов-коммун, а также «вольных городов» Бельгии (Фландрии и Брабанта) представляли собой коллегии эшевенов, или присяжных. Так, в Амьене во главе коммуны стоял совет эшевенов, постепенно превратившийся из сеньориального учреждения в коммунальное. Он включал 24 эшевена, избиравшихся по сложной системе: сначала главы ремесленных корпораций избирали 12 выборщиков, а затем последние избирали еще 12 своих коллег. Те же главы корпораций ежегодно избирали и мэра города. При этом круг избираемых ограничивался лишь кандидатурами, выдвинутыми мэром и эшевенами предшествующего года. Собираясь еженедельно, эшевены во главе с мэром вершили суд и решали все административные и фискальные вопросы, находившиеся в ведении коммуны[299].

В тех северофранцузских городах-коммунах, где совет эшевенов не превратился в коммунальный орган (Нуайон, Лаон и др.), а также в вольных городах Льежской области главным органом муниципальной власти стали коллегии присяжных. Система их комплектования и круг полномочий не имели принципиальных отличий от разобранной выше. Так же как эшевены, присяжные еженедельно или несколько раз в неделю собирались в «Доме коммуны» или в зале при каланче для обсуждения судебных и иных вопросов. Еще одной близкой по содержанию функцией было представительство интересов коммуны вовне. Чаще всего эта задача входила в сферу обязанностей мэра, однако необходимо учесть, что мэр был лишь первым из членов городского совета и не имел права предпринимать каких-либо значительных шагов без его санкции[300].

Не менее последовательно принцип коллегиальности власти, присущий средневековой муниципальной системе, прослеживается на примере тех южнофранцузских городов, в которых в XII в. установился режим консулата. Высшая власть оказалась сосредоточенной в руках высших должностных лиц — консулов, которых обычно было 12 человек. Нередко они лично назначали городские советы (число советников колебалось от 24 в Ажане до 128 в Тулузе) или участвовали в их избрании. Консулы же назначали своих преемников. В руках консулов были сосредоточены высшая судебная и административная власть, а также контроль за фискальной сферой. Все вопросы они решали в регулярных собраниях, происходивших в особых зданиях, которые нередко также именовались консулатами. Собственно городским советам принадлежали лишь вспомогательные функции[301].

Жесткая олигархичность консулата, включавшего лишь представителей городского рыцарства и богатых торговцев, но почти исключавшего цеховую верхушку, в конце XII — начале XIII в. стала причиной острых внутригородских противоречий. Поэтому в ряде городов Прованса в начале XIII столетия[302] по итальянскому образцу установилась система подестата. Назначавшиеся из иностранцев (преимущественно итальянцев), подеста были поставлены над консулами, но не ликвидировали консулата. Последний сохранил широкий спектр властных прерогатив. В результате лишь централизационная политика французских королей и крупных феодальных сеньоров привела к ограничению власти всесильных консулов.

В городах Англии различные типы коллегиальных органов власти, которые были наделены полномочиями, сопоставимыми с полномочиями городских советов континента, постепенно оформлялись в период с XII до начала XIV в. В Лондоне они приняли форму совета олдермэнов, в Ирвиче — совета 12 портмэнов (в других городах их могло быть до 24 человек), связанных особой клятвой (отсюда — нередкое использование по отношению к ним термина «присяжные»). Эти институты комплектовались путем проведения сложной системы непрямых многоступенчатых выборов с элементами кооптации, что полностью соответствовало интересам городской верхушки (главным образом гильдейского купечества)[303].

Все сказанное о критериях муниципальных учреждений ставит под сомнение реальность существования того образа консехо, который сложился в испанской и зарубежной историографии. Ведь если территориальная община XIII — середины XIV в. действительно была институтом прямой демократии, она не могла бы реализовать права на судебную и фискальную автономии — главные прерогативы муниципальной власти. И наоборот, если она реально обладала таковыми, ее организация не могла существовать в форме прямой демократии, даже если учесть все возможные оговорки на этот счет. Гипотетически можно предложить и третий вариант: вся история средневекового пиренейского города отличалась такой степенью оригинальности, что даже его поверхностное сопоставление с современным ему городом запиренейским лишено оснований. Однако такое предположение игнорирует существенные отличия консехо не только от средневековых городских учреждений, но и от римского муниципия, что исключает любые основания для характеристики территориальной общины как образования муниципального типа.

В любом случае новое обращение к одной из классических тем историографии средневековой Испании представляется необходимым.

Обширная историографическая традиция, сложившаяся в изучении средневекового консехо Кастилии и Леона (и, шире, всего Пиренейского полуострова в Средние века), позволяет более четко сформулировать проблематику того локального исследования, цель осуществления которого была декларирована на первых страницах книги. Задача этой главы состоит в сопоставлении общих наблюдений, сделанных в процессе анализа научных концепций, с тем кругом источников по местной истории Сепульведы и Куэльяра, которые находятся в распоряжении исследователя, уточнить его состав, а также изложить те частные и общие методологические принципы, на которые я ориентировался в работе со средневековыми текстами.

В числе источников локальной истории двух городов на первое место следует поставить актовый материал из муниципальных архивов Сепульведы и Куэльяра. Его основная часть была опубликована в середине XX в. в серии, и поныне издающейся под патронажем Провинциального собрания провинции Сеговия. Документы из сепульведского архива (к которым в ограниченной степени добавлены акты из других собраний) были опубликованы соответственно в 1953 и 1956 гг. Э. Саэсом-Санчесом, в первом случае как документальное приложение к изданию краткого и пространного фуэро Сепульведы, а во втором — как двухтомное собрание, включившее актовый материал конца XI — середины XV в.[304] Планы хронологически довести издание до начала XVI в. так и остались неосуществленными. Много позднее его сын, К. Саэс-Санчес, выпустил продолжение публикации[305], отобрав для нее документы по истории Сепульведы, в большинстве своем хранящиеся в двух крупнейших национальных собраниях средневекового актового материала — Национальном историческом архиве (Мадрид) и Архиве Симанскас. Небольшая часть взята из других коллекций, включая один документ из архива Санкт-Петербургского института истории, скопированный Э. Саэсом в период пребывания в Ленинграде в начале 1980-х годов[306].

Средневековые акты из муниципального архива Куэльяра в той же серии[307] издал в 1963 г. А. Убьето Артета. Все документы написаны на латинском (меньшая часть) и старокастильском, ставшем официальным языком делопроизводства достаточно рано — в середине XIII в.[308] В общей сложности мной было изучено 196 актов периода XI — середины XIV в.: 108 — по истории Куэльяра, 88 — Сепульведы. В основном они сохранились не в оригиналах, а в копиях более позднего времени. Однако это не снижает их информационной ценности: характер копирования не предполагает возможности позднейших интерполяций, поскольку речь идет о нотариальных копиях в собственном смысле слова, включенных в текст более поздних актов XIV–XV вв.

По характеру и происхождению эти акты могут быть разделены на три группы.

1. Документы, изданные церковными учреждениями или адресованные им. Речь идет главным образом о дарственных отдельным церквам и монастырям, а также церковным корпорациям. В качестве дарителей в них выступают частные лица и королевская власть. К этой же группе относятся и акты, регламентировавшие внутреннюю жизнь церковных учреждений. Такие документы в основном сохранились в муниципальном архиве Куэльяра в фондах «Приходского архива», содержащего документы начиная с 1215 г. Помимо частноправовых актов, в нем собраны изданные в интересах капитула королевские грамоты (главным образом привилегии) Альфонсо X (1252–1284), Санчо IV (1282–1295), Фернандо IV (1295–1312) и их преемников, а также буллы пап Иннокентия IV (1243–1254), Александра IV (1254–1261), Григория X (1271–1276), Бонифация VIII (1294–1303) и других и послания сеговийских епископов. Данные всех этих актов позволяют получить значительную информацию не только о путях взаимодействия консехо с церковными учреждениями, но и составить представления о формах включения в местную религиозную жизнь горожан, принадлежавших к разным сословиям.

2. Документы, изданные монархами, сеньорами и их должностными лицами и адресованные консехо. Такие документы в равной степени сохранились как в куэльярском, так и в сепульведском местных архивах. В первом случае речь идет о так называемых «Общинном» (Archivo de la Comunidad) и «Муниципальном» (Archivo Municipal) собраниях, ныне составляющих отдельные фонды. Они включают в себя королевские грамоты Альфонсо VIII (1152–1214), Альфонсо X, Фернандо IV и других монархов начиная с 1183 г. Акты, изданные феодальными сеньорами (в период, когда прямая сеньориальная власть над городами не принадлежала королям), сохранились лишь от относительно позднего времени. Самые ранние из них датируются концом XIV в.

Сепульведское собрание интересующего нас периода отличается относительной гомогенностью и включает в себя главным образом фонды муниципального архива (как отдельное учреждение основан не позднее 1547 г.). Однако в издание Э. Саэса включены и акты, хранящиеся в других национальных и частных собраниях и относящиеся к истории либо самого города, либо норм его местного права — фуэро Сепульведы и их распространения. В итоге в нашем распоряжении оказываются акты кастильских королей начиная с 1076 г. Речь идет о документах, изданных Альфонсо VI (1065–1109), Альфонсо VIII, Альфонсо X и их потомками. Как и в Куэльяре, сеньориальные акты Сепульведы датируются лишь поздним периодом — не ранее второй половины XIV в.[309]

Данные этих актов позволяют не только установить место консехо в системе феодальной власти, но и разобраться в формах включения в эту систему представителей различных сословий из числа горожан.

3. Документы, изданные консехо и фиксирующие решения общинных сходов. Таких актов относительно немного: документы сепульведских консехо сохранились начиная с середины XIII в., а первые куэльярские грамоты подобного происхождения датируются лишь 1340 г. Однако все они представляют для меня наибольший интерес: ведь, несмотря на очевидную фрагментарность, они позволяют выявить важнейшие черты консехо как общины и института территориального управления. Характерны также материалы процессов, выигранных представителями консехо в королевских судах, и сохраненные в качестве прецедентов на случай возникновения аналогичных тяжб, касающихся преимущественно фискальной сферы. Из документов, отнесенных к этой группе, мы можем получить важные сведения о статусе социальных групп, проживавших на территории консехо, и об их устойчивых отношениях в рамках общины.

При всей важности актового материала ответы на поставленные выше вопросы можно получить и из источников другого вида — нормативных текстов. Речь идет о фуэро — памятниках местного права. Уяснение их характера заслуживает отдельного разговора. Пока же, вслед за знаменитым испанским историком права Р. Хибертом, отмечу, что фуэро — характерный памятник пиренейского права эпохи партикуляризации правового режима, сменивший эпоху относительной гомогенности правовых норм вестготского времени. Истоки традиции местных фуэро принято связывать с поселенными хартиями (cartas-pueblas), определявшими принципы взаимоотношений между колонистами — основателями города или сельского поселения, с одной стороны, и сеньором или королем — с другой. В дальнейшем, становясь все более детальными и вбирая в себя привилегированные нормы, «свободы», «вольности» и т. п., эти хартии постепенно перерастали в фуэро, сначала в краткие, а с конца XII в., с появлением фуэро Куэнки, в пространные — полноценные судебники.

Их возникновение (несмотря на отсутствие строгой системности в структуре текста и наличие в нем норм разного происхождения) было проявлением общеевропейской тенденции, обусловленной рецепцией ins commune, влияние которого на содержание местных фуэро с течением времени становилось все более ощутимым[310]. Причем фуэро разных городов и поселений не были полностью отличными друг от друга; по разным причинам (принадлежность разных земель одному и тому же сеньору, жаловавшему одинаковые фуэро своим разным владениям, стремление горожан воспользоваться привилегиями и правами, отраженными в каком-либо фуэро, и др.) тексты законодательных памятников выходили за пределы того поселения, которому предоставлялись изначально, в той или иной мере дополняясь и корректируясь на новом месте. Так возникали «семейства фуэро», крупнейшим из которых являлось «семейство фуэро Куэнки (или Куэнки-Теруэля)»[311].

В истории местного права Кастилии и Леона фуэро Сепульведы занимают особое место. Первым из известных фуэро города стало латинское краткое фуэро, датированное 1076 г. Хорошо известно, что на самом деле первое фуэро Сепульведа получила гораздо раньше. Текст 1076 г. дошел до нас в шести рукописях более позднего времени (включая две рукописные копии XVIII в.), изученных А. Гамброй Гутьерресом. Наиболее известная публикация текста этого фуэро вместе с частичной старокастильской версией («Versión parcial romanceada»), а также с пространным фуэро (см. FFSep.) была осуществлена Э. Саэсом в 1953 г. К настоящему времени это издание устарело: в 1998 г. уже упоминавшийся А. Гамбра Гутьеррес опубликовал две существующие версии латинского фуэро — А и В[312]. Редакция В является более краткой, не содержит клаузул о подтверждении текста королевой Урракой (1109–1126) и ее супругом, королем Арагона Альфонсо I Воителем (1102–1134, до 1126 г. — формальный правитель Кастилии и Леона) и незначительно отличается расположением текста. А. Гамбра Гутьеррес считает эту редакцию более ранней[313]. Подробный анализ истории издания и структуры памятника дал Р. Хиберт во введении к изданию Э. Саэса[314]; наиболее новое по времени исследование принадлежит X. Альварадо-Планасу[315]. Он отмечает, что краткое фуэро занимает особое место в истории средневекового местного права. Оно сохранило ряд положений так называемых добрых фуэро начала XI в. и получило широчайшее распространение на территории Кастилии, Леона и Арагона как эталон привилегированного местного права.

По существу представляющее собой краткую судную грамоту, латинское фуэро Сепульведы содержит нормы, фиксирующие границы территории консехо, а также всякого рода привилегии, предоставленные его членам. X. Альварадо-Планас вполне закономерно выделяет среди последних привилегии, связанные с внесением платежей, исполнением повинностей (в том числе военных), имущественными правами, льготами процессуального характера и др.[316] Само по себе его содержание не позволяет составить полного представления о системе местной власти, военной организации и социальной структуре населения консехо. Однако в совокупности с данными других источников (прежде всего пространного фуэро Сепульведы) краткое латинское фуэро дает важную информацию. То, что намечено в нем лишь штрихами, при расширении контекста складывается в целостную картину, позволяет понять предысторию многих позднейших институтов.

Пространное фуэро, датируемое разными исследователями концом XIII в., 1300 или даже 1305 гг., принадлежит к «семейству фуэро Куэнки». Обширный по объему, его текст включает около 220 статей (titulos), написанных на старокастильском языке, и охватывает широкий спектр норм, относящихся к юрисдикции местного права[317]. Из рукописей следует выделить две основные, хранящиеся в Национальном историческом архиве (Мадрид) и муниципальном архиве Сепульведы. Обе рукописи датируются XIV в., причем последняя — более поздняя, а ее текст несколько короче. Помимо издания Э. Саэса, в основу которого положена мадридская рукопись, существует также факсимильное издание сепульведской рукописи, опубликованное ограниченным тиражом; выходные данные в книге отсутствуют[318]. Пространное фуэро Сепульведы также относится к числу хорошо изученных памятников. Особое место в его исследовании принадлежит Р. Хиберту. Отметим также работы видного специалиста по истории средневекового уголовного права X. Саинса-Герры, А. Бермудеса-Аснара и др.[319]

Как и фуэро Куэнки, памятник не обладает четкой структурой в том понимании, которое свойственно правовым текстам эпохи ins commune. Однако, пусть и в недостаточно систематизированном виде, в нем представлены все основные области права — от гражданского и уголовного до административного и процессуального. При всех преимуществах сам по себе этот источник дает довольно одностороннюю информацию по интересующему меня кругу вопросов. Вo-первых, как уже говорилось, текст не составлялся специально для Сепульведы; в совокупности его нормы складываются в довольно обобщенную правовую модель, в которой непросто выявить оригинальные местные элементы. Во-вторых, фуэро регламентирует далеко не все области права. В-третьих, наконец, фуэро было призвано в первую очередь определить область юрисдикции местного консехо. По хорошо известно, что оно не являлось единственным субъектом власти на своей территории: таких субъектов было немало, и далеко не все они полностью или даже частично подпадали под действие фуэро. Поэтому адекватная интерпретация данных пространного фуэро требует его включения в максимально широкий, насколько это возможно, источниковый контекст.

В отличие от Сепульведы, правовая история Куэльяра известна в гораздо меньшей степени. Мы хорошо знаем лишь то, что в 1256 г. Альфонсо X пожаловал городу «Королевское фуэро»[320]. Оно представляет собой пространный судебник, составленный в 1255 г. образованными легистами (sabidores del derecho), получившими образование в Болонье. «Королевское фуэро» является одним из первых испанских памятников рецепции ius commune наряду с другими выдающимися кодексами, составленными в период правления короля-реформатора Альфонсо X Мудрого, — «Зерцалом» и «Семью Партидами»[321].

В тексте привилегии, данной Куэльяру одновременно с этим актом и призванной дополнить нормы судебника, основанием для пожалования стал тот факт, что «город Куэльяр не имел полного (complido) фуэро, дабы должным образом вершить суд, и что по этой причине возникали многие сомнения и многие несогласия, и не совершалось правосудие»[322]. В данном случае возможности для истолкования этой формулировки весьма ограниченны, поскольку текст привилегии носил «стандартный характер»: в частности, в том же году аналогичная по содержанию привилегия и в связи с аналогичными же обстоятельствами была пожалована Сории[323], Бургосу[324] и ряду других городов, факт существования фуэро которых до 1256 г. нам хорошо известен. Остается предположить, что до предоставления «Королевского фуэро» Куэльяр имел, по меньшей мере, краткое собственное фуэро, замененное пожалованным в 1256 г., текст которого не сохранился.

Помимо Куэльяра, «Королевское фуэро» в 1255–1264 гг. получили и другие города Леона и Кастилии — от Старой Кастилии до Андалусии. Имеются прямые документальные свидетельства о его предоставлении Серватос (Рейносе), Саагуну, Вальядолиду, Санто-Доминго-де-ла-Кальсада, Миранде-де-Эбро (все в 1255 г.), Сории, Пеньяфьелю, Аревало, Атьенсе, Алькарасу, Буитраго, Аларкону, Трухильо, Бургосу, Ите, Сеговии, Авиле (все в 1256 г.), Талавере (1257 г.), Агредосу (1260 г.), Эскалоне, Бехару (оба в 1261 г.), Мадриду, Тордесильясу, Гвадалахаре, Пласенсии (все в 1262 г.), Ньебле, Альмогере (1263 г.) и Рекене (1264 г.). Видимо, этот перечень не является исчерпывающим. Достаточно сказать, что в муниципальных архивах осело 12 рукописных копий фуэро, в свое время рассылавшихся на места по приказу «мудрого короля».

Среди этих городов был и Куэльяр. Однако дальнейшая судьба его правовой системы, насколько можно судить по косвенным данным, оказалась довольно неожиданной: перед лицом феодальной реакции в 1272 г. Альфонсо X был вынужден пойти на попятную и согласиться на возвращение большинству городов их местных фуэро, действовавшие до 1255–1256 гг. Впрочем, и после 1272 г. король не отказался от идеи преодоления партикуляризма местного права и активно жаловал городам фуэро Куэнки. Тем самым он продолжал политику сближения норм локального права, пусть и в форме, далекой от идеала окружавших его легистов (кстати, именно в тот период пространное фуэро — одну из версий текста фуэро Куэнки — получила и Сепульведа). Однако эта тенденция не коснулась Куэльяра. Нет никаких упоминаний ни о возвращении ему собственного «старого» фуэро, ни о пожаловании судебника, восходящего к фуэро Куэнки. На протяжении столетий, до самого конца Средних веков, нет никакой возможности идентифицировать тот свод местного права, которым пользовались в городе, хотя само слово «фуэро» и даже факт существования «книги фуэро», т. е. рукописной копии его текста, упоминается неоднократно[325].

Ситуация проясняется лишь во второй половине XVI в. В 1565 г. «добрые плательщики» (незнатные горожане) Куэльяра возбудили судебное дело против своего городского совета. Обосновывая факт нарушения своих прав, они при этом дословно ссылались на ряд местных правовых актов, в том числе на свое местное фуэро. Судя по цитате из последнего, приведенной в тексте судебного решения, сохранившегося в городском архиве, это было не что иное, как «Королевское фуэро». Никаких свидетельств о его повторном предоставлении городу в период после 1272 г. не сохранилось. Полагаем, что оно так и продолжало непрерывно действовать начиная с 1256 г. В его муниципальном архиве столетиями хранился именно список «Королевского фуэро». О его наличии в XVII в. упоминает эрудит Д. де Кольменарес, автор истории Сеговии. Есть точные данные, что список находился там же еще и в конце XIX в. К сожалению, дальнейшая его судьба неизвестна. А. Убьето-Артета, работавший в куэльярском архиве в начале 1960-х годов, упоминает о том, что рукопись присвоена неким частным лицом, однако не называет его имени[326]. Возможно, акту присвоения способствовали те глубокие потрясения, которые отличали испанскую историю первой половины XX в., — революция 1931 г., последовавшие за ней волнения, гражданская война. Значимость «Королевского фуэро» выходит далеко за рамки местной правовой истории, а потому не случайно наличие его многочисленных изданий. По сведениям, собранным выдающимся современным испанским историком, историком права и палеографом O.Г. Мартинесом-Диэсом, первое из них было осуществлено в Севилье, но несохранившейся рукописи еще около 1483 г. выдающимся юристом из Куэнки Альфонсо Диасом де Монтальво. Поскольку до конца XIX в. «Королевское фуэро» продолжало оставаться одним из действующих источников права, дело не ограничилось одним изданием[327]. С тех пор в период до 1998 г. было осуществлено еще 19 публикаций текста (11 из которых были более или менее точным воспроизведением первой). В числе же оригинальных особенно выделяется издание, подготовленное Королевской академией истории в 1836 г.[328], в основу которого было положено 12 рукописей и которое в дальнейшем переиздавалось пять раз. С учетом издания Монтальво оно было в несколько измененном виде переиздано в 1979 г. Наконец, в 1998 г. была выполнена последняя, наиболее полная из существующих публикация, подготовленная О. Гонсало Мартинесом-Диэсом (при участии Х.-М. Руиса-Асенсио и С. Эрнандеса-Алонсо) и вышедшая в свет в рамках издательской программы «Фонд Санчеса-Альборноса» в Авиле[329].

Издание в полной мере учитывает все богатство сохранившейся текстологической традиции и включает 36 рукописей, относящихся к периоду до начала XVI в. Из них 35 отличаются крайней близостью содержания и разнятся главным образом расположением отдельных глав, их нумерацией, порядком отдельных законов в рамках титулов и др. Эта близость объясняется довольно просто: речь идет о списках, изначально сделанных в одной и той же — королевской — канцелярии с ограниченного количества прототипов и предназначенных для рассылки на места. К ним надо добавить также португальскую версию (сохранилась в кодексе XIV в. и поздней рукописи XVIII в.) и, кроме того, поздний по характеру текста кодекс 1313 г., содержащий поздние дополнения (ныне — в архиве Бривьески). В дополнение к этим рукописям в критическом аппарате учтено также издание Монтальво. В основу положена рукопись из библиотеки Эскориала (Escorial Z-III–16), отражающая наиболее раннюю версию текста и датируемая временем его провозглашения — 1255 г.[330]

Структурно текст памятника подразделяется на четыре книги, которые включают около 550 законов, объединенных в 72 главы (titulos), и охватывают все сферы права. В контексте настоящей работы особенно важным представляется содержание книг первой (регламентирующей статус и прерогативы различных представителей власти (начиная от самого короля) и должностных лиц вообще) и третьей, (посвященной вассально-сеньориальным отношениям). Вместе с тем для корректной интерпретации данных памятника также необходим учет максимально широкого контекста источников. Во-первых, перед нами памятник ius commune, доля правовой утопии в содержании которого априори представляется весьма значительной. Во-вторых, «Королевское фуэро» лишь в ограниченной степени было пригодно для функционирования в качестве местного судебника; в частности, в его тексте не отражен статус ряда категорий должностных лиц, существование которых в Куэльяре в описанный период засвидетельствовано другими источниками. В-третьих, учитывая специфику системы организации власти и статуса лиц феодального времени, следует отметить, что далеко не все они (как это отмечалось выше и применительно к пространному фуэро Сепульведы) подпадали под действие местного фуэро.

Таким образом, в процессе работы был прежде всего в максимально возможной степени расширен круг источников за счет привлечения текстов разных видов и происхождения, формально не относящихся к локальной истории Сепульведы и Куэльяра, однако позволяющих взглянуть с иной точки зрения на данные анализа актового материала, а также памятников местного права двух городов. Принципы их отбора оговорены ниже.

Отбирая тексты, данные которых призваны дополнить информацию фуэро и актов Сепульведы и Куэльяра, я руководствовался априорным представлением о том, что сепульведские и куэльярские источники не возникли ex nihilo, а являлись частью сложного контекста, учет которого позволяет в максимально возможной степени разграничить общее и особенное в их содержании. В свою очередь, сложность этого контекста предопределила его формальное подразделение на отдельные сферы, каждая из которых, по существу, представляет собой самостоятельный контекст. Таких контекстов было выделено три.

1. Историко-правовой контекст позволяет понять содержание правовых институтов, отраженных в фуэро и в актовом материале Сепульведы и Куэльяра, как результат сложной эволюции испанского средневекового права. Для реконструкции этого контекста были привлечены важнейшие правовые памятники эпохи — от эдикта короля Эвриха (конец V в.) и позднее вобравшей его в свой состав кодификации законов вестготских королей — «Вестготской правды» («Книга приговоров»), первого испанского кодекса, сохраняющего живую содержательную связь с кодификациями постклассического римского права, до важнейших памятников рецепции ins commune, главным из которых являются знаменитые «Семь Партид» Альфонсо X. В историческом промежутке между этими крайними точками располагаются многочисленные памятники эпохи партикуляризации леоно-кастильского права — поселенные хартии и местные фуэро, которые также были использованы в процессе исследования. Среди последних выделю ранние фуэро Сан-Садорнина, Бербехо и Баррио (955 г.), Кастрохериса (974 г.) и Леона (около 1020 г.), а также пространные кастильские и леонские фуэро эпохи высокого Средневековья — фуэро Куэнки, Алькалы-де-Энарес, Ледесмы, Саморы и Саламанки (XII–XIII вв.)[331].

Такая постановка вопроса представляется тем более логичной, что система источников права в Кастилии и Леоне XIII — середины XIV в. отличалась крайней пестротой и включала как вестготские законы (главным образом в старокастильской версии — «Фуэро Хузго»), так и местные фуэро, и упомянутые кодексы «ученого права», и постановления кортесов. Замечу, что с точки зрения истории права избранный хронологический период XIII — середины XIV в. приобретает дополнительную мотивацию. Нижняя его грань совпадает с началом активной рецепции ius commune, а верхняя — с изданием знаменитых «Постановлений в Алькала-де-Энарес» («Ordenamiento de Alcalá», 1348 г.), которые внесли принципиальные изменения в систему источников права, положив начало тому процессу систематизации, который характеризует леоно-кастильское (а впоследствии и единое испанское) право последних столетий Средневековья и начала Нового времени.

2. Историко-документальный контекст дает возможность по-новому взглянуть на формальные и содержательные аспекты куэльярских и сепульведских актов XIII — середины XIV в. При его вычленении в качестве самостоятельного я учитывал известную особенность документальных источников, которые, являясь неотъемлемой частью правовой истории как таковой, одновременно обладают и значимыми особенностями. Специалисты по дипломатике хорошо знают тот колоссальный путь, который в своем развитии прошел средневековый документ — от римской вощеной или деревянной таблички, по существу простой памятки, не обладавшей самостоятельной доказательной силой в судебном заседании, до полноценного свидетельства, подлинность которой определялась сложной системой верификации (соответствием формуляру, нотариальным оформлением, подписями сторон или их полномочных представителей, печатью и др.)[332]. Вершиной этой истории стало оформление нотариата — одного из прямых следствий рецепции ius commune. Как известно, история средневекового нотариата берет начало в Италии, но в XIII в. распространившийся и на Пиренейский полуостров, включая Кастилию и Леон[333].

Сепульведские и куэльярские акты были частью этого сложного процесса, который оказал самое непосредственное влияние на их формуляр, способы верификации, присутствующую в них терминологию, содержательные аспекты и т. д. В связи с этим привлечение документов из других собраний — как городских, так и королевских и церковных (включая монастырские) позволяет не только проследить эволюцию отраженных в них конкретных правовых, социальных и иных институтов, не только дает значимый материал для компаративного анализа (хотя уже и этого было бы более чем достаточно), но и позволяет глубже осознать источниковедческие особенности документа, уточнить тот вопросник, с которым подходит к нему исследователь.

В настоящей работе решению этих задач способствовало привлечение сотен документов из различных (главным образом испанских) собраний, датируемых VIII–XV вв. Сепульведские и куэльярские акты оказываются как бы в сердцевине этого большого массива, создающего декларированный выше историко-документальный контекст. Назову лишь некоторые из наиболее значимых привлеченных мною коллекций. Это — знаменитое собрание астурийских документов VIII — начала X в., изданное А. Флориано, раннесредневековые акты из архивов кафедрального собора Св. Марии в Леоне, монастырей Св. Факундо и Примитиво (Саагун), Св. Марии в Дуэньяс (все — в области Леон), Св. Спасителя в Онье, Св. Петра в Карденье (оба в Кастилии), альбельдского монастыря (Риоха), публикации документов эпохи высокого и позднего Средневековья из местных городских архивов — Бургоса, Риасы, Альбы-де-Тормес, а также королевских грамот Альфонсо VIII, Фернандо III, Фернандо IV и некоторых других[334].

Замечу, что среди прочего анализ этого обширного массива дает дополнительные доказательства той банальной мысли, что при всем богатстве содержания средневекового документа от него нельзя ожидать слишком многого. Нельзя забывать определение, которое вслед за великим X. Бреслау дает О.А. Добиаш-Рождественская: «Мы называем документами написанные при соблюдении известных, меняющихся в зависимости от времени, места, лица и предмета формы изъявления, которые предназначены служить свидетелями событий правовой природы»[335] (курсив мой. — О. А.). Но ведь общество никогда не жило и не живет только «событиями правовой природы»: по определению многие сложные явления социальной, экономической, культурной жизни оказываются за рамками последней. Именно поэтому я посчитал нужным выделить еще один контекст, о котором далее.

3. Историко-литературный контекст принят во внимание по ряду причин, одна из которых — важная, но далеко не единственная, уже названа. К ней следует добавить не менее значимые соображения. Нарративные тексты, в свое время подвергавшиеся весьма жестко критике за недостоверность содержащихся в них данных[336], ныне в значительной мере реабилитированы. И дело не только в том, что при всех своих недостатках они являются едва ли не единственным источником о явлениях неправовой природы, без которых немыслима жизнь как общества, так и отдельного человека. Едва ли не большим преимуществом нарратива является присущая ему целостность, системность изложения. В сравнении с ним документ можно уподобить мгновенной фотографии: он фиксирует конкретный, изолированный во времени и пространстве, факт. Конечно, можно привлечь комплекс документов и выстроить эти факты в цепочку, но и тогда картина получится пунктирной. Нарративный же текст сопоставим с кинофильмом, персонажи которого находятся в непрерывном движении даже тогда, когда стоят на одном месте. Не документ-«фотография», а именно нарратив-«кино» позволяет прикоснуться к духу эпохи, ощутить ее живое дыхание.

Правда, этот фильм все-таки скорее художественный, чем документальный; впрочем, и последнее неотделимо от авторского замысла, авторской субъективности. Однако ныне эта проблема вовсе не представляется неразрешимой. Если уйти от чрезмерно общего взгляда и обратиться к более детальной характеристике каждого отдельного рода нарративных источников, то открывающиеся возможности покажутся весьма значимыми. Так, на рубеже 1980-х годов Б. Гене обратил внимание на значимые особенности средневековой историографии[337]. Там, где ранее виделись лишь бесконечная предвзятость и субъективность, явила себя полноценная культура историописания, которая, при всем своем своеобразии, вполне соотносима с современной. Еще ранее Э. де Инохоса обратил внимание на полное совпадение описания правовых институтов и процедур в таком чисто литературном памятнике, как «Песня о моем Сиде», с данными об этих же институтах и процедурах в нормативных и документальных текстах той же эпохи[338]. Можно приводить и другие подобные примеры.

Разумеется, эти доводы не являются основанием для автоматического отрицания постмодернистского скепсиса в духе Ж. Мартэна, И. Фернандес-Ордоньес[339] и их сторонников, рассуждающих о средневековой историографии с позиций «лингвистического поворота»[340]. Однако они оставляют место для детального источниковедческого анализа степени репрезентативности отдельно взятого нарративного текста применительно к решению каждого конкретного вопроса. Кроме того, представляется, что, привычно акцентируя внимание на неприятии разрушительных аспектов постмодернистских теорий, «серьезные» историки слишком часто выплескивают ребенка вместе с водой, игнорируя то позитивное, что достигнуто исследователями, работающими в традициях постмодернизма. Между тем самого пристального внимания заслуживают идеи о роли нарративного текста как средства преобразования действительности, распространения новых ценностных ориентаций и т. д.

Последнее в данном случае представляется особенно значимым, поскольку эти ориентации непосредственно влияли (и влияют) на социальные, культурные, экономические, а также правовые аспекты жизни общества. К тому же любые границы между видами средневековых текстов вовсе не были непроницаемыми. В частности, тот же Б. Гене наглядно показал тесную связь между правовыми (нормативными и документальными) и историографическими памятниками в эпоху Средневековья. Хроника могла являться своеобразным расширенным картулярием; в некоторых случаях содержащиеся в ней сведения могли быть использованы в качестве доказательства в судебном процессе и т. д.[341]

В процессе исследования локальной истории Сепульведы и Куэльяра XIII — середины XIV в. нарративные тексты использовались мной для решения разных задач. В их числе следует выделить: (1) выявление ценностных ориентаций и их сопоставление с данными, содержащимися в корпусе «основных источников»; (2) терминологические экскурсы, поскольку в ряде случаев их корректное проведение невозможно без привлечения сведений нарративных текстов, особенно раннесредневековых; (3) реконструкция правовых процедур и ритуалов, лишь намеченных, но не описанных подробно в куэльярских и сепульведских текстах (в частности, применительно к исследованию ритуальной стороны акта принесения вассального оммажа); (4) анализ описаний тех сторон жизни консехо, которые по разным причинам довольно подробно отражены в нарративных текстах, но лишь намечены в сепульведских и куэльярских источниках; (5) установление тех значимых событий политической истории, в которые в той или иной форме и мере были вовлечены Сепульведа и Куэльяр, и т. п.

С этой целью был задействован значительный корпус нарративных текстов, написанных на латинском и на старокастильском языках. И их числе — латинские сочинения Идация Лемикийского (V в.), Иордана (VI в.), Исидора Севильского, Юлиана Толедского (VII в.), краткие астурийские хроники конца IX в. («Альбельдская хроника», «Хроника Альфонсо III»), «Хроникой Сампиро» (XI в.), «Хроники Родриго» (XII в.), анонимная «Латинская хроника королей Кастилии», «Всемирная хроника» Луки Туйского, «Готская история» Родриго Хименеса де Рада (все XIII в.) и др. Весьма важным было привлечение и данных старокастильских памятников эпохи Альфонсо X и его ближайших преемников, плодов процесса, с легкой руки Г. Шпигель названного романизацией прошлого[342]. Здесь следует особенно выделить так называемую «Первую всеобщую хронику», хроники правления королей Альфонсо X, Санчо IV и Фернандо IV, а также арагонскую «Хронику королевств полуострова».

Помимо памятников средневековой историографии, характер исследования требовал также использования нарративных текстов иной жанровой принадлежности — от памятников житийной литературы (например, «Житие св. Фруктуоза Браккарского» аббата Валерия (VII в.)) до сочинений энциклопедического характера («Этимологии» и «Дифференции» Исидора Севильского (VII в.)), эпических поэм XII–XIII вв. («Песнь о моем Сиде», «Поэма о Фернане Гонсалесе») и др.[343]

Общие сведения об этих текстах, а также конкретные причины обращения к их содержанию специально оговорены в процессе исследования. Добавлю, что лишь использование обширного корпуса «допольнительных» источников позволило рассмотреть каждый из исследуемых сепульведских и куэльярских текстов как сложную и многоплановую систему, сочетающую слои и элементы разного времени и происхождения.

Все высказанные выше замечания, а также учет традиции, сложившейся в отечественной историографии пиренейской территориальной общины, определили объект и методологию предпринятого мной конкретно-исторического исследования местной истории Сепульведы и Куэльяра.

В центре внимания находятся три основных комплекса вопросов. Во-первых, определение особенностей внутренней структуры леоно-кастильской территориальной общины как формы организации власти на местах. Предполагается выяснить, было ли консехо свободной самоуправляющейся общиной, органом муниципального типа, очагом свободы в окружающем его феодальном мире. Следует учесть, что в основе этого мира лежала иерархия форм зависимости — привилегированных и непривилегированных. Уже само по себе это явление придавало относительный характер любой «свободе» (как, впрочем, и «вольности», и «привилегии»). Важно понять и то, какое же содержание вкладывали современники в понятие «свобода» консехо.

Решение описанной задачи представляется невозможным вне сопоставления территориальной общины Кастилии и Леона как модели организации власти на местах с теми критериями муниципальных учреждений, которые были показаны на примере запиренейского «вольного города». Лишь исходя из этого, можно найти ответ на вопрос, в какой мере консехо может быть охарактеризовано как муниципальное учреждение.

Второй комплекс проблем — выявление степени обоснованности сложившегося представления о пиренейской территориальной общине как сообществе мелких свободных земельных собственников. Новые данные ставят под сомнение старые представления о механизме ее возникновения. Предполагается выяснить, была ли община свободной изначально, или же она приобрела свою свободу впоследствии. Необходимо понять меру реальности этой «свободы», в том числе и потому, что речь идет о другой стороне все той же проблемы «свободного» характера консехо.

Лишь ответив на поставленные выше вопросы, можно подойти к решению третьего круга проблем, а именно к выявлению степени обоснованности характеристики местного рыцарства как нефеодального слоя, уточнению его места и роли в системе консехо.

Разумеется, одномоментное решение поставленных задач применительно ко всей городской истории средневековой Испании (и даже Кастилии) требует проведения работы совершенно иного масштаба и уровня сложности, чем представленная в настоящей книге. Однако избранная мной форма локального исследования все же позволяет достичь прогресса в осмыслении указанных проблем: важно лишь четко оговорить специфику региона и хронологического периода, о котором идет речь, с тем, чтобы в частном обнаружить зримые черты общего.

Как мне кажется, по причинам, приведенным выше, наиболее предпочтительным хронологически является период XIII — середины XIV в., который ныне абсолютное большинство исследователей воспринимают как эпоху наивысшего расцвета консехо-«муниципия». Принято полагать, что именно в этот период он в наибольшей степени соответствовал критериям свободных муниципальных учреждений.

Что же касается географических рамок исследования, то здесь наиболее значимым моментом представляется принадлежность Сепульведы и Куэльяра к исторической области Эстремадура в Центральной Испании (существующая ныне одноименная провинция охватывает лишь западную ее часть). Как уже говорилось выше, по мнению историков пиренейского средневекового города, именно в городах-крепостях этого региона сформировались наиболее зрелые формы «муниципиев». Кроме того, считается, что в приграничной Эстремадуре роль «народного рыцарства» в системе консехо была наиболее значительной. Поэтому выводы, сделанные на материале указанного региона, имеют значение, далеко выходящее за локальные рамки.

Крайне важным представляется и тот факт, что Сепульведа и Куэльяр относились к тому типу городов, который был, пожалуй, наиболее характерен для Эстремадуры XIII — середины XIV в. Будучи относительно небольшими, они тем не менее в определенные этапы своей истории сыграли весьма значительную роль в истории национальной. К тому же их размеры, а также военное, политическое и экономическое значение отличает высокая степень сопоставимости. Проблема источников, неизбежно возникающая в таких случаях и связанная с относительно меньшей сохранностью архивов малых и средних городов по сравнению с архивами крупных, как было показано выше, в данном случае отнюдь не является неразрешимой. Кроме того, параллельное использование материалов из собраний нескольких расположенных по соседству однотипных поселений позволяет в значительной мере заполнить существующие пробелы.

Главным методологическим принципом, которого я стараюсь придерживаться в конкретно-исторической части исследования, является последовательная опора на «идущий сам из прошлого, как бы составляющий его часть материальный факт письменного источника», как это называла О.А. Добиаш-Рождественская[344]. Декларируя этот откровенно позитивистский принцип, я вовсе не стремлюсь игнорировать колоссальную пропасть, которая лежит между представлениями современного человека и сознанием людей Средневековья. В моем случае эта пропасть была, пожалуй, еще более значительной в силу изначальной принадлежности к совершенно иной (пусть и несомненно европейской) культуре. В этом смысле мне вполне понятны истоки того скептицизма, который в отечественной медиевистике в конце 1960-х годов высказывал А.Я. Гуревич[345].

И все же я не разделяю представления о результате труда историка как о некой условной «конструкции» или «интерпретации» принципиально неуловимого прошлого, того, что постмодернисты называют образом другого. Я уверен: несмотря на то что факт субъективности исследователя и не может быть игнорирован, он вовсе не лишает полученные выводы научного смысла. Хотя бы потому, что само по себе открытие субъективности вовсе не ново: ее присутствие осознавал уже Геродот; о нем специально говорили Фукидид и Полибий. Каждый из них по-своему решал эту проблему. Не претендуя на абсолютную истинность содержания своих умозаключений, они все же декларировали стремление к точности и достоверности излагаемой информации в том ее объеме, который был им доступен.

Осознавая значимость этой проблемы, я не считал возможным закончить эту книгу до тех пор, пока не посетил Сепульведу (2006) и Куэльяр (2008), пока своими глазами не увидел ту материальную среду, в которой развивались процессы, о которых пойдет речь ниже. Как уже говорилось, оба города в значительной мере сохранили следы средневекового прошлого — не только топография, но и немалая часть памятников сохранилась до настоящего времени. То же можно сказать и о прилегающей местности, аграрный пейзаж которой не претерпел значительных изменений (на что, в частности, указывают данные скрупулезного исследования Э. Ольмоса-Эргедаса[346]). В немалой степени это же можно сказать и об общем укладе жизни кастильской провинциальной глубинки (что особенно справедливо в случае Куэльяра). Разумеется, сказанное не означает, что в Сепульведе и Куэльяре время остановилось. Но вместе с тем сохранившиеся следы живой истории как бы обрамляют данные письменных текстов, придавая им если не новый смысл, то новый статус, а в некоторой степени даже приоткрывая мне, иностранцу, новое понимание.

К сожалению, у меня не было возможности ознакомиться со всеми использованными мной текстами в оригинале. Однако пусть и малую их часть мне все же удалось просмотреть (в частности, сепульведскую рукопись местного пространного фуэро). Кроме того, я имел возможность пользоваться факсимильным воспроизведением этой рукописи. Наконец, с некоторыми документами, аналогичными по содержанию сепульведским или куэльярским, я имел возможность ознакомиться в других архивах (в частности, в провинциальном архиве г. Сории я видел текст «стандартной» привилегии 1256 г., жаловавшейся Альфонсо X консехо при предоставлении им «Королевского фуэро» в качестве местного).

С той же целью (т. е. стремясь свести к терпимому минимуму роль субъективных представлений) я активно пользовался данными лингвистического анализа. В ряде случаев иностранец, пожалуй, имеет здесь даже некоторое преимущество перед «аборигеном», поскольку он намного реже попадает в ловушку «мнимой понятности» старокастильского языка, более близкого к современному испанскому, чем большинство других средневековых европейских диалектов к соответствующим новым языкам. Я также постоянно пользовался данными компаративистики (что, в известной мере, было уже продемонстрировано выше), поскольку (опять же в силу инокультурности) воспринимаю средневековую Кастилию как неотъемлемую часть феномена средневекового Запада.

Все тот же взгляд извне на данные источников позволяет (а порой и заставляет) ставить принципиально новые вопросы к их содержанию, которые едва ли возникли бы у исследователя-испанца. блестящий пример продуктивности такого подхода дал великий В.К. Пискорский. Уроженец страны, в то время не знавшей независимой представительной власти, он сумел совершенно по-особому взглянуть на изучаемый им феномен средневекового кастильского парламентаризма, обнаружить в нем такие аспекты, о существовании которых сами испанцы не догадывались. Замечу, что близкий по своей природе интерес возникает у современного российского исследователя истории местного западноевропейского самоуправления. Уроженец страны, которой едва ли не изначально, со времен объединения Московской Руси Иваном III и Василием III, была свойственна крайне высокая степень централизации власти, по определению не может смотреть на историю средневековых муниципальных институтов так же, как западноевропеец, для которого хорошо организованный местный мир является едва ли не изначальной данностью.

Кроме того, при всех недостатках традиционного восприятия источника лишь последовательная опора на его данные позволяет проверить каждый авторский вывод. В этом смысле я сознательно выступаю с открытым забралом, не стремясь укрыться за уязвимой преградой права на авторское видение и собственную интерпретацию.

В завершение методологического экскурса специально отмечу, что в процессе анализа текста источников особое внимание уделялось правовой терминологии. Она изучалась в контексте сложной и многоплановой эволюции, с учетом раннесредневековых, а подчас и римских, истоков соответствующих политических, правовых и социальных институтов. В связи с этим одновременное использование идентичных по содержанию текстов на латинском и старокастильском языках также позволило получить важную дополнительную информацию. Наконец, сопоставительный анализ информации источников местного (сепульведского и куэльярского) происхождения, с одной стороны, и данных из других районов полуострова, а в ряде случаев и запиренейской Европы — с другой, позволил более рельефно представить специфику исследуемого материала.

О том, насколько это получилось в конкретно-исторической части исследования, судить читателю. О себе же могу сказать лишь то, что plus quam feci facere non possum.

Начну с констатации наиболее очевидного факта: центром сложного территориального образования — кастильского консехо, из которого регулировались все многообразные сферы его юрисдикции, являлся город. Как и во всей средневековой Европе, его первой (но далеко не единственной) внешней особенностью являлись городские стены. Я уже говорил о них выше. В своей основе укрепления Сепульведы и Куэльяра восходят к римскому, а возможно, даже к доримскому (кельиберскому) периоду истории поселений[347]. Стены продолжали ремонтироваться и достраиваться и в следующую, испано-готскую, эпоху. Они неоднократно подвергались разрушению и в последний раз были восстановлены в период колонизации X–XI вв.[348] Эти стены (или точнее, их сохранившиеся фрагменты с пристроенными к ним или даже встроенными в них зданиями более позднего периода) до сих пор составляют неотъемлемую (и, я бы сказал, органичную) часть сепульведского и куэльярского городских пейзажей. Так, район главных средневековых городских ворот Сепульведы (квартал с характерным названием «Барбакана») за прошедшие столетия освоен настолько, что к настоящему времени в жилую постройку превратились даже сами ворота. В той или иной степени сохранились также ворота «Ессе Homo», «Асоке» (Рыночные) и «Ла-Фуэрса» (Мощь)[349]. В Куэльяре (разумеется, также в перестроенном виде) сохранились городские ворота «Сантьяго» и «Сан-Басилио».

На протяжении же Средневековья городские укрепления расширялись и совершенствовались почти непрерывно. В XIII — начале XIV в. Сепульведа и Куэльяр были окружены двойной линией стен с башнями и подъемными мостами, в черте которых оказались районы, возникшие после начала колонизации. Центрами же всей оборонительной системы в тот период являлись цитадели — городские замки (eastiellos)[350]. Как и в большинстве испанских городов, в Сепульведе замок был снесен к началу XX в., однако в Куэльяре он сохранился, правда, в сильно измененном состоянии. Свой нынешний вид куэльярский замок приобрел в XV в., в правление короля Энрике IV, который пожаловал его Бельтрану де-ла-Куэва, герцогу Альбукерке. После 1558 г. замок утратил значение сеньориальной резиденции и вскоре был превращен в тюрьму. В годы Войны за независимость (1808–1812) замок был сожжен французами. Тем не менее и сохранившаяся его часть оставляет огромное впечатление[351].

Типичная городская топография поселений во многом обусловила оформление ряда материальных аспектов, свойственных городскому образу жизни. Прежде всего это касается свойственных городу форм застройки, несомненно характерных как для Сепульведы, так и для Куэльяра. Для той части городской территории, которая была замкнута в пределах укреплений, была свойственна скученность, как и в городах средневековой Европы. Дома с прилегавшими к ним садами и огородами (huertos), построенные в основном из дерева и крытые соломой или черепицей, стояли очень близко друг к другу. Не удивительно, что составители пространного фуэро были озабочены возможностью возникновения пожаров и регламентацией возмещения ущерба, вызванного падением обветшавших строений на участки соседей. Помои в Сепульведе выливались из окон, а количество мусора на городских улицах вынуждало местные власти к установлению жестких норм ответственности за его оставление в неположенном месте[352].

Но все эти неприятные аспекты городской жизни в известной мере компенсировались ее привлекательными сторонами. Так, то же пространное фуэро Сепульведы содержит детальную регламентацию режима пользования банями, которых в городе было немало[353]. Имела значение и эстетическая сторона городского образа жизни. В частности, речь идет о городской архитектуре, прежде всего церковной. Многочисленные куэльярские церкви (Св. Стефана, Св. Марии, Сантьяго, Св. Мартина и др.) построены в трех стилях — романском, мудехар и готическом. Если два первых не носили четко выраженного городского отпечатка, то третий следует признать типично городским. В этом же стиле были построены или перестроены на рубеже XIII–XIV вв. церкви Св. Михаила, Св. Петра и др.[354] В Сепульведе также сохранился ряд роскошных романских церквей XII–XIII вв., из которых наибольшее впечатление оставляет церковь Св. Спасителя, господствующая над городом и, пожалуй, в наименьшей степени подвергшаяся позднейшим перестройкам и изменениям (в отличие, например, от церкви Свв. Юста и Пастора, кардинально перестроенной в XVI в.).

Другими специфически городскими особенностями топографии Куэльяра и Сепульведы XIII — середины XIV в. являются такие ее компоненты, как сохранившиеся в обоих городах до настоящего времени ансамбли иудейских кварталов (худерий), а также упоминаемые в документах и фуэро рыночные площади и торгово-ремесленные предместья (arravales). В частности, известно, что куэльярский рынок, окруженный оградой (barrera) с воротами, располагался за чертой главных городских стен, неподалеку от несохранившегося мавританского квартала. Находившиеся здесь лавки мясных, рыбных, хлебных и других рядов, по-видимому, в большинстве случаев сдавались в аренду частным лицам. Последние в свою очередь передавали право торговли субарендаторам[355].

Торгово-ремесленное предместье (arraval), аналог запиренейских торгово-ремесленных субурбиев, также находилось с внешней стороны городских стен: одна из сепульведских грамот начала XIII в. противопоставляет его жителям тех, кто проживает «infra muros». Оно нередко упоминается в пространном фуэро. Куэльярские акты не сохранили прямых упоминаний о субурбии, хотя мы хорошо знаем, что он был. Вместе с тем документы Куэльяра интересны с другой точки зрения. В числе свидетелей в них неоднократно фигурируют те самые «франки», с присутствием которых Л. Гарсия де Вальдеавельяно напрямую связывал формирование «бургов» в области «дороги Сантьяго». Мы не можем оценить степень этого присутствия в Куэльяре, но имеющиеся у нас данные не могут игнорироваться[356].

И в Сепульведе, и в Куэльяре торгово-ремесленные предместья не имели собственных стен. Этот факт представляется весьма показательным: он свидетельствует о том, что городские укрепления отнюдь не играли самодовлеющей роли, определяя планировку поселения, как это было свойственно, например, бастидам Гиени. Наоборот, развитием города определялось строительство новых линий стен, и в этом смысле Сепульведа и Куэльяр не имели кардинальных отличий от городов запиренейской Европы.

Естественно, типично городским был не только внешний облик Сепульведы и Куэльяра, но и свойственные им формы экономической и социальной жизни. Первый из указанных аспектов получил всеобъемлющее рассмотрение в начале 1980-х годов в работах С.Д. Червонова, привлекавшего и данные пространного фуэро Сепульведы[357]. Источники позволяют конкретизировать сделанные им выводы применительно к избранным объектам исследования. Прежде всего они свидетельствуют о наличии в Сепульведе и Куэльяре значительного слоя торгово-ремесленного населения. В числе куэль-ярских и сепульведских ремесленников (menestrales) упоминаются бочары, землекопы, пекари, мясники, кузнецы, цирюльники, угольщики и даже «художники» (pintores)[358].

Есть указания и на существование группы профессиональных торговцев (negotiati). Об относительной стабильности рыночного спроса говорят факты их специализации на продаже отдельных товаров, вплоть до торговли исключительно ячменем. Кроме того, в обоих городах существовали иудейские общины, экономические интересы которых в немалой степени были связаны с торговлей. Наконец, куэльярское и сепульведское местное право содержит немало специальных норм, касающихся регламентации торговли и ремесла. Они включают и элементы настоящего «рыночного права», устанавливающие особый статус рынков (mercados) и ярмарок (nundinae, ferias)[359]. Подробное рассмотрение этих вопросов выходит за рамки настоящей работы; к тому же в отечественной литературе их специально исследовал С.Д. Червонов. Однако даже изложенных кратких замечаний достаточно для того, чтобы отвергнуть однозначное представление об экономике эстремадурских городов как исключительно аграрно-скотоводческой.

Помимо экономических аспектов городской жизни, обратим внимание и на аспекты социальные. Документы сохранили свидетельства о наличии специфически городских форм коллективизма, важным внешним проявлением которых в XIII — середине XIV в. стало формирование системы городских религиозных братств (hermandades, confradrías)[360]. Как и в городах запиренейской Европы, их деятельность (по меньшей мере, изначально) была по преимуществу религиозной. Особое место занимал похоронный культ, многие детали которого подробно регламентировались, в частности, в ряде куэльярских документов. Представители городской верхушки стремились затмить друг друга пышностью похоронных и поминальных церемоний, настаивая в своих дарственных в пользу Церкви на участии в них всех городских клириков, одетых особо торжественным образом[361].

Городские церковные учреждения активно конкурировали в борьбе за паству. Например, в Куэльяре в середине XIII в. наиболее успешно шли дела францисканского конвента, появившегося в городе в 30-х годах. Среди прочего эти успехи стали причиной неоднократных жалоб приходских клириков, направлявшихся непосредственно в Рим. Заметим, что присутствие в Куэльяре францисканцев и кларисс — этих чисто «городских» орденов, — является еще одним важным свидетельством подлинно городского образа жизни куэльярцев XIII–XIV вв.[362]

Тем не менее поселения столь четко выраженного городского типа, каковыми были Сепульведа и Куэльяр, в известных нам источниках обозначаются термином «villa»: наименование «urbs» применительно к Сепульведе, содержащееся в грамоте 1076 г., в документах более не повторялось. С первого взгляда подобная форма использования термина «villa» не заслуживает особого внимания. В исследуемый период он широко применялся и для обозначения запиренейских, в частности французских, городов. Кроме того, на Пиренейском полуострове аналогичным образом нередко именовались такие крупные административные, церковные и экономические центры, как Сеговия, Бургос, Валенсия и некоторые другие. В источниках они чаще всего фигурируют под названием «villas» и лишь изредка обозначаются термином «civitates» (ст.-каст, «cibdades»)[363].

Однако, как явствует из сепульведских и куэльярских актов XII–XIII вв., наряду с ними под «villae» или «villas» нередко подразумевались и несомненно сельские поселения, статус которых носил явные признаки сеньориальной зависимости. В частности, именно таковыми были виллы Педросильо и Сото, фигурирующие в одной из куэльярских грамот. Мы знаем, что в определенный период своей истории они принадлежали соответственно кастильскому магнату Гутьере Пересу де Риносо и королю Альфонсо VIII. Кроме того, некоторое время каждая из них входила в состав городской округи — куэльярского «término»[364].

Сам по себе факт наличия этой округи является чрезвычайно показательным и не позволяет игнорировать отмеченные терминологические особенности. Известно, что в отличие от юрисдикции городов, расположенных севернее Альп, юрисдикция городов Кастильско-Леонского королевства вовсе не ограничивалась линией городских стен. Подобно виллам позднеримского и раннесредневекового времени, в правовом смысле города Кастилии и Леона составляли единое целое с прилегавшей к ним округой — «término». К XII–XIII вв. она представляла собой довольно сложную территориальную структуру и включала в свой состав возникшие в ее пределах поселения сельского типа (aldeas, pueblos), а также отдельные укрепленные пункты — замки и башни. Отмечу, что границы общности город-округа имели не только территориальное, но и административно-правовое содержание: именно в их пределах осуществлялись функции консехо как института местной власти.

В источниках эти границы очерчены предельно четко. Уже раннее фуэро Сепульведы 1076 г. начинается с королевского подтверждения факта их незыблемости[365]. Преамбула позднего, пространного, фуэро XIII в. содержит детальный перечень ориентиров (строений, дорог, межевых знаков (mojones) и др.), обозначавших рубежи общины[366]. Наконец, в многочисленных документах XIII–XIV вв. встречается устоявшаяся формула обращения к общине как к «консехо города и деревень», что подчеркивало нерасторжимость названных элементов и рамках единого территориального образования[367].

Однако сказанного отнюдь не достаточно для констатации факта наличия у консехо собственной территориальной юрисдикции, подобно муниципальным учреждениям. Замечу, что такая юрисдикция могла носить ограниченный характер. В условиях раздробленности, присущей феодальной власти, ни один субъект не обладал всей полнотой прав даже в четко определенных территориальных пределах. Но, пусть в ограниченной форме, каждый реальный властный институт был наделен сферой исключительного ведения. Эта общая закономерность была характерна и для средневековых муниципальных учреждений. В нашем случае требуется выяснить, существовала ли подобная сфера в системе регулирования статуса своей территории со стороны консехо.

Многое в наших источниках свидетельствует о факте теснейшей связи территориальной общины с системой регулирования границ округи, а также режима землевладения и землепользования в ее рамках. Нормы местного законодательства устанавливали исключительное право членов соответствующего консехо на хозяйственное использование природных ресурсов — лесов, выпасов, мест рыбной ловли и охоты и т. д. Вмешательство чужаков (omnes de fuera) жестоко пресекалось. Любой член общины мог убить нарушителя, не платя судебного штрафа[368]. Освоение пустошей и основание новых сельских поселений (pueblos) объявлялось исключительной монополией консехо[369].

Более того, по инициативе консехо его территория могла быть даже расширена. Так, в 1184 г. консехо Куэльяра на собственные средства приобрело у короля Кастилии Альфонсо VIII (1158–1214) вилью Педросильо и прилегавшие к ней деревни вместе с принадлежавшими им угодьями. Ранее все это было собственностью кастильского магната Гутьерре Переса де Риносо, а затем — монарха[370]. Насколько мне известно, в городской истории Средневековья этот случай беспрецедентен. Но, даже если признать его исключением, оно весьма показательно.

Тот же реальный характер власти консехо, хотя и выраженный в менее яркой форме, прослеживается на примере сепульведской общины. Ее пространное фуэро упоминает о землях, усадьбах, а также коммунальных неогороженных (exidos; дословно «выходы», т. е. пограничные участки) и огороженных (defesas) пастбищах, которыми распоряжалось само консехо[371]. Кроме того, община обладала монополией на владение участками, на которых располагались каменоломни или залежи полезных ископаемых. В случае их обнаружения в пределах частного владения собственник должен был уступить их общине за вознаграждение[372].

Наконец, показателен и тот факт, что границы консехо не могли изменяться произвольно. Они подлежали обязательной документальной фиксации и санкционировались королем. Такие документы всегда содержали детальные описания природных ориентиров и пограничных знаков, фиксировавших новые очертания рубежей. Об этом свидетельствуют как куэльярские, так и сепульведские акты[373]. Естественно, консехо, распоряжаясь своей территорией, вступали в территориальные споры с соседями, и примеры таких споров весьма многочисленны[374].

Консехо, как свидетельствуют наши источники, унаследовало от раннесредневековой «villa» не только ее территориальную структуру, но и многозначность термина. В этот период как за Пиренеями, так и в Испании под «villa» понимался субъект не публичной, а час-гной власти. В эпоху античности это был центр рабовладельческого имения, включавшего усадьбу с расположенными на ее территории деревнями (vici), населенными рабами и колонами. В римской Испании такие виллы часто выступали в качестве центров небольших округов — пагов, на которые подразделялась территория муниципия, расположенная за пределами городской черты (territorium)[375]. В IV–V вв., с началом расселения германцев и появлением прямой военной угрозы диоцезу Испании, в некоторых районах (долины рек Эбро, Дуэро, Тахо, предгорья Пиренеев) распространился тип укрепленной виллы как самостоятельного элемента оборонительной системы. Такая вилла стала военной единицей. Она была окружена древесно-земляным валом, а в ее пределах были расквартированы небольшие гарнизоны, в том числе состоявшие из федератов[376].

В эпоху Толедского королевства функции виллы как центра частной власти упрочились. В VII в. она вышла из административной зависимости от города даже там, где такая зависимость существовала ранее. Не только для магнатов испано-готского времени, но и для королей вилла стала главным оплотом власти, а роль городов, включая «urbs regia» — Толетум, учитывалась ими скорее в силу традиции, чем но реальной необходимости[377]. Это явление, характерное даже для урбанизированных регионов востока и юга полуострова, еще в большей степени было характерно для слабоурбанизированных областей северо-запада. После завоеваний Августа в I в. до новой эры именно римская вилла, а не город стала здесь основным типом поселения, и эта черта естественным образом получила продолжение в последующую эпоху[378]. То же самое можно констатировать и применительно к прилегающим районам — территории, где в V–VI вв. существовал вестготский лимес у границ свевского королевства. В его составе оказалась и долина р. Дуэро[379].

Известно, что наименее урбанизированные районы составили основу территории христианских анклавов начального периода Реконкисты. Разумеется, было бы неверным полностью отрицать наличие городов в пределах Астурийского королевства. Такие поселения, как Брага, Туй, Леон, Асторга, Порту, Визеу и некоторые другие, оформившиеся в римское время на основе гарнизонных стоянок, в источниках VIII–X вв. именуются «urbes». Показательно, что то же слово используется и для обозначения крупных старых римских городов, оставшихся на территории Андалуса, например Кордовы[380]. В большинстве своем эти «urbes» уже в IV–VI вв. стали епархиальными центрами и это значение сохранили в ранний период Реконкисты. В этом качестве все они играли роль важных символов (в том числе символов власти). Однако именно вилла, четко отделяемая в источниках от этих «urbes», выступила в качестве главной формы освоения пространства в ходе колонизации. Документы дают многочисленные примеры основания таких вилл по частной (в том числе королевской) инициативе[381].

На рубеже X–XI вв. частная власть над виллой приобрела четко выраженный феодальный характер. Поселение вместе с прилегавшей территорией включалось в систему феодального иммунитета — «cotum» или «cautum» (от лат. «cautus» — «безопасный»)[382]. Режим такого иммунитета предполагал установление комплекса конкретных гарантий безопасности для проживавших в пределах иммунитетной территории и для охраны их имущества. Феодальная, частноправовая природа таких гарантий явствовала из самой фигуры гаранта — частного лица, «сеньора земли» (dominus terre)[383]. Очевидна и главная причина распространения иммунитетов-«cautum» — это паралич публичной власти, неспособной гарантировать мир и безопасность простым жителям королевства. Поэтому даже короли, вводившие режим иммунитета, действовали не как субъекты публичной власти, а лишь как частные лица, т. е. сеньоры[384].

Описанные черты института феодального иммунитета ясно прослеживаются в документах X–XI вв., сохранивших довольно подробные описания акта установления «cautum». Так, в 1011 г. граф Кастилии Санчо Фернандес огласил соответствующее постановление (decretum) в присутствии графских судей (iudices) и жителей местечка Онья и ее окрестностей (in uicinitate Onie). Границы территории, на которые распространялись графские гарантии безопасности, были четко оговорены в грамоте, составленной по итогам собрания, а главные возмутители спокойствия — местная военная верхушка (infanzones) — публично обязались следовать всем установлениям «сеньора земли»[385]. Остается добавить, что центром иммунитетного округа стал частный монастырь кастильских графов — обитель Св. Спасителя в Онье. В начале XI в. он был основан старшим братом графа Санчо — Гарсия Фернандесом на собственной земле, а первой аббатисой стала его дочь Санча.

Особенности виллы, включенной в состав иммунитетного округа, наиболее четко прослеживаются в статусе «villas» XII–XIV столетий, к которым относились Куэльяр и Сепульведа. Указанное наименование названных населенных пунктов выглядит естественным следствием распространения на них режима частной, феодальной, власти. Подтверждение этого тезиса вытекает из частого упоминания в куэльярских и сепульведских документах XII–XIII вв. судебных штрафов, именуемых «cautum» (ст.-каст. «coto»). Само название таких платежей указывает на их происхождение. Показателен и тот факт, что их устанавливали и взимали отнюдь не консехо, а король и сто представители[386].

Однако наиболее очевидно на объем сеньориальной юрисдикции в рамках территории консехо указывают частые упоминания штрафа — «coto» в памятниках местного права. В наибольшей степени это относится к тексту пространного фуэро Сепульведы, в котором его назначение рассматривается как санкция за довольно широкий круг преступлений. Как и в документах XI в., в фуэро предусматривались единые нормы ответственности для всех лиц, проживавших на иммунитетной территории. На всех них распространялись «одно фуэро и один coto», не касавшиеся в то же время должностных лиц короны. Исключение делалось лишь для людей из «дворца» сеговийского епископа, с которым монарх делил часть сеньориальных прав[387].

Режим «coto» и связанные с ним платежи упоминаются в качестве санкций при проявлении насилия на ярмарках, при незаконном изимании залога или сопротивлении исполнению судебных решений. Как посягательство на безопасность иммунитетной территории называлось также тяжкое оскорбление — потенциальная угроза внутреннему миру[388]. С этими положениями соотносится и упоминание «coto» в тексте действовавшего в Куэльяре «Королевского фуэро», в котором такой платеж налагался за нарушение режима перемирия и нанесение при этом телесных повреждений пострадавшему[389].

Перечисленные казусы свидетельствуют о глубине сеньориальных прав гаранта иммунитета. Однако они не исчерпывают всех проявлений режима «coto». Он проникал гораздо глубже, охватывая и сферу гарантий прав частного владения. Об этом говорят примеры назначения платежа-«coto» за нанесение ущерба полям, виноградникам, садам и огородам, нарушение норм пользования ирригационными сооружениями и др. Очевидно, что все эти преступления также представляли прямую опасность для а внутреннего мира, поддержание которого соответствовало интересам сеньора[390]. Разумеется, в сохранении этого мира были заинтересованы и члены консехо, но не они, а сеньор обеспечивал необходимые гарантии. Как и в рассмотренной выше грамоте начала XI в., в XIII–XIV вв. оно осуществлялось непосредственно гарантом безопасности территории — королем как феодальным сеньором. Соответственно, все пограничные споры, насколько можно судить по имеющимся данным, разрешались прежде всего в интересах королевской власти. Разумеется, в максимально возможной степени учитывалась и позиция консехо. Это видно, в частности, из грамоты Альфонсо X, который, прибыв в 1256 г. для разрешения спора между общинами Куэльяра и Портильо, прежде чем указать места размещения межевых столбов, фиксировавших разграничение территорий обоих консехо, выслушал доводы представителей обеих сторон в пограничном местечке Паррилья. Однако в итоге король не внял доводам этих представителей, рассудив, что «…ни те, ни другие не имели ни привилегий, ни другого обоснования, которое бы твердо подтверждало их претензии, и ни одна из сторон не держала по праву спорные территории, и не смогли они решить дело миром…»[391].

По-видимому, подобное прямое вмешательство монарха было вызвано исключительными обстоятельствами. Чаще он предпочитал действовать через должностных лиц, которые, однако, в ходе исполнения своей миссии нередко попирали интересы общины. Об одном из таких случаев упоминается в грамоте того же Альфонсо X, датированной 1276 г. Она была ответом на жалобу консехо Куэльяра на действия королевского алькальда Апарисио Руиса, который при разрешении конфликта о границах между консехо Куэльяра, с одной стороны, и консехо Фуэнтепелайно и Агилафуэнте, принадлежавших сеговийскому епископу, — с другой, действовал в ущерб интересам куэльярской общины. Король признал правомерность жалобы, но лишь личная воля короля (voluntad), посчитавшего, что были нарушены и его собственные интересы, стала основанием для пересмотра невыгодного для консехо решения. Действуя таким образом, он оказывал общине «милость» (merced), о которой она его и просила. Спор между соседними общинами оказался спором между двумя сеньорами — королем и сеговийским епископом[392].

В связи с этим по-иному выглядят и факты приобретения консехо новых земель и расширения его границ, о которых говорилось выше. Покупка в 1184 г. общиной Куэльяра виллы Педросельо и прилегавшего к ней района, по всей видимости, стала возможной лишь в результате получения этих владений от короля-сеньора, поскольку не известно ни одного примера подобных приобретений у посторонних лиц. Все отношения замыкались в рамках королевского домена. Располагавшееся в его пределах консехо не являлось полным хозяином своей территории, скорее, ему принадлежало лишь право пользования ею в смысле «держания». Мы видим, далее, что позиция общины учитывалась в спорах лишь с теми субъектами территориальных прав, владения которых включались в королевский домен. Напротив, отмечены споры консехо с духовными или светскими сеньорами. Вероятно, право определять границы консехо относилось к компетенции короля, который мог даже передать часть его территории другому держателю, если по тем или иным причинам был в этом заинтересован. В частности, именно так король поступил ранее с местечком (villa) Сото в том же 1184 г., передав его светскому магнату Гутьерре Пересу де Риносо в обмен на территорию, позднее присоединенную к консехо Куэльяра[393].

Но даже право пользования землями, расположенными в границах консехо, было ограниченным. Так, в компетенцию консехо входили права на собственные владения — земельные участки в городе и округе (heredades de conçeio, raizes de conçeio), огороженные пастбища (defesas de conçeio), пограничные земли (так называемые выходы — exidos de conçeio) и др. Община лишь регулировала режим пользования ими. Определяющая роль, судя по нашим источникам, принадлежала королевской власти. В частности, в Куэльяре король сохранил за собой право на сбор штрафов (caloñas) за нарушение режима «выходов». Сообразуясь с собственными интересами, он мог на время передать консехо часть своих прерогатив. Подобное случилось в 1264 г., когда община получила право употребить средства, полученные от сбора указанных calonnas, для ремонта городских стен и мостов. Излишне при этом доказывать очевидное: король был заинтересован в поддержании куэльярских укреплений. Временно уступив консехо часть своих доходов, контроль за их использованием король поручил своему нотарию[394].

Права монарха на «выходы» заключались отнюдь не только в сборе судебных платежей за нарушение их режима. Он мог по собственной воле полностью или частично передавать «exidos» в собственность частных лиц, даже если это противоречило интересам консехо. О таком случае идет речь в куэльярской грамоте от 1306 г. Тогда король Фернандо IV в ответ на жалобу общины предписал прекратить распашку «выходов», а возведенные на их землях дома и ограждения разрушить. Королевские грамоты, ранее предоставившие права собственности на общинные участки, объявлялись аннулированными[395]. Неизвестно, однако, в какой мере это распоряжение было осуществлено и гарантировало ли оно вообще от повторения подобных эксцессов в будущем: интересы монарха могли вновь измениться.

Очевидно, что система владения куэльярскими «выходами» характеризует роль консехо в регулировании режима землевладения и землепользования как вспомогательную. Она сводилась к обеспечению сеньориальных прав короля, обеспечивая их наиболее эффективную реализацию. Это видно и из других данных наших источников. Так, пространное фуэро Сепульведы не содержит нормы, которые наделяли бы общину правом разрешать или запрещать конкретным лицам поселяться на ее территории. Однако консехо должно было взять на себя конкретные заботы по размещению поселенцев (pobladores).

Оно было обязано предоставить им участок для строительства дома даже в ущерб интересам своих членов. Если собрание жителей деревни (conçeio del aldea) отказывалось дать разрешение на поселение вновь прибывших, городские судья (iuez) и алькальды (alcaldes) могли сделать это своей властью, прямо игнорируя волю схода[396]. Аналогичным образом в Куэльяре на общину возлагалась обязанность следить за соблюдением привилегий, предоставленных короной слою, в котором она была наиболее заинтересована, — местному рыцарству. В 1256 г. было установлено, что рыцари в отличие от других куэльярцев могут по своей воле огораживать принадлежащие им луга и пастбища. Консехо же должно было наблюдать, чтобы это огораживание не наносило вреда простым людям (pueblos): в конфликте между первыми и вторыми король не был заинтересован[397].

В числе устоявшихся историографических представлений о консехо как муниципальном учреждении важное место занимала концепция полноправного членства в общине. В ее рамках весино (дословно «сосед») рассматривается как аналог полноправного горожанина свободных городов запиренейской Европы — «burgensis». Более того, в составе консехо группе весино уделялось особое место. Она считалась главным источником власти в системе муниципальной организации, что связывается со спецификой функций собраний лиц этого статуса — «concejo breve», объединявших наиболее дееспособную часть населения общины. Такие собрания, в противоположность сходам более широкого состава (concejo abierto или pleno), в XIII в. — в эпоху расцвета «консехо-муниципия» — созывались регулярно и решали наиболее важные вопросы, относившиеся к компетенции муниципальных органов[398].

Данные источников не позволяют разделить эту точку зрения в полной мере. С одной стороны, они не оставляют сомнения в том, что статус весино гарантировал его обладателю определенный комплекс привилегий. Они охватывали три основные сферы — хозяйственную, фискальную и судебную. Первая из них касалась исключительных прав весино на пользование природными ресурсами в пределах территории консехо. Лицам, не относившимся к их числу, запрещались выпас скота на общинных пастбищах, охота и рубка деревьев в лесах и ловля рыбы в реках, а также разработка месторождений железа или соли[399]. Фискальные льготы были многообразны. Так, в Сепульведе[400] предусматривалось освобождение местных весино от внесения платежей за прогон скота (montadgo) в пределах определенного района — «по эту сторону реки Тахо»[401].

В сфере судопроизводства права и привилегии лиц описываемой группы были особенно значительны. В той же Сепульведе новые поселенцы, получившие статус весино, освобождались от ответственности за все преступления и правонарушения, совершенные до проживания в городе. Если ранее они занимали должности сеньориальных министериалов (мэрино, майордомов), то с момента поселения все связанные с этим обязательства аннулировались. Теперь, подобно другим весино, новые сепульведцы могли быть задержаны лишь городским судьей, назначавшимся из местных жителей. За преступления, совершенные против них людьми короля, последние должны были отвечать по сепульведским законам[402].

Однако наиболее важной привилегией сепульведских весино было исключительное право выступать в местном суде в качестве соприсяжников и свидетелей. Лишь принесенная ими совместно с подозреваемым клятва в необоснованности обвинения (чаще всего требовалось 11 соприсяжников) была основанием для оправдания. И наоборот, свидетельство одного или нескольких весино (в зависимости от характера дела) служило исчерпывающим доказательством виновности ответчика. Подобные права для лиц описываемой категории предусматривал и текст «Королевского фуэро»[403].

Разумеется, у запиренейских «burgenses» привилегии весино неразрывно сочетались с обязанностями, выражавшимися во внесении комплекса платежей и исполнении повинностей. Это видно из текста ряда куэльярских документов. Так, куэльярские клирики после их включения в число весино в 1258 г. наряду с другими членами консехо должны были платить «servicio» — один из главных военных платежей[404].

Но, помимо перечисленных норм, близких к некоторым нормам статуса запиренейских «burgenses», положению весино были свойственны и существенные отличия. Прежде всего обращает на себя внимание отсутствие единых четких критериев принадлежности к описываемой группе. Так, вопреки широко распространенному мнению, эта принадлежность отнюдь не предопределялась обладанием наследственными земельными владениями (heredades, heredamientos) в пределах округи.

Хотя 204-й титул пространного фуэро Сепульведы действительно предусматривал куплю и продажу таких земель лишь лицами, относившимися к весино, он отнюдь не требовал от каждого весино быть землевладельцем[405]. Более того, можно указать на те слои населения, представители которых входили в состав исследуемой группы, но не могли владеть землей. В поликонфессиональном обществе Куэльяра и Сепульведы[406] такими слоями были члены иудейской общины. Так, один из титулов пространного фуэро исключал иудеев из числа землевладельцев[407], однако другой (38-й) утверждал, что при рассмотрении иска христианина к иудею первый должен был доказать свое обвинение с тремя весино, «один из которых должен быть иудеем».

К обязательным условиям принадлежности к весино нельзя отнести и домовладение. Наши источники связывают статус весино не столько с владением собственным домом, сколько с фактом постоянного проживания на территории общины, а потому подчеркивают, что дом должен быть «заселенным» (casa poblada). Не случайно в ряде случаев старокастильское «vezinos» может быть напрямую переведено как «соседи», т. е. лица, живущие в одной местности, в непосредственной близости друг от друга. Так следует трактовать употребление понятия «vezino» в 158-м титуле пространного фуэро Сепульведы. Он предусматривает право жалобы на лицо (vezino), чей дом находится в аварийном состоянии, чреватом обрушением стены или другой части постройки, что может нанести ущерб истцу. Естественно, такая жалоба могла быть подана лишь на соседа[408].

Однако и факт постоянного проживания не может рассматриваться как неотъемлемый признак статуса весино. Наряду с постоянными жителями среди них могли оказаться и лица, не соответствовавшие этому критерию, что видно, в частности, из содержания 196-го титула пространного фуэро Сепульведы. Он допускает включение в состав весино лиц, не проживавших на территории общины, но обратившихся с просьбой о его предоставлении. В случае положительного решения совершенные ими ранее сделки по приобретению «наследственных владений» в пределах консехо получали законную силу. При этом проживать на территории общины было необязательно[409].

Подобная ситуация наблюдалась и в Куэльяре. Так, во второй трети XIV в. в нескольких куэльярских документах фигурирует некий «Альфонсо Перес, сын Бласко Переса», выступавший в качестве сборщика платежей в королевскую казну на территории епископств Авилы и Сеговии. Постоянным местом жительства он называет Бургос, однако относит себя к весино другого консехо — Медина-дель-Кампо[410]. Симптоматично и то, что некоторые лица, называвшие себя «vezino» в дарственных актах, иногда считали нужным особо указать на факт постоянного проживания в городе, т. е. на то, что они, принадлежа к местным весино, являются также и жителями (moradores) этого же поселения[411].

Основную массу весино и в Куэльяре, и в Сепульведе должны были составлять все же земле- и домовладельцы, постоянные жители этих мест. Однако отмеченная нечеткость критериев доступа в описываемую группу не могла быть случайной. Она оставляла возможность для субъекта реальной власти решать вопрос о предоставлении статуса весино в собственных интересах.

Кто же обладал такой властью в консехо? Во всяком случае, не коллектив весино. Во-первых, источники не упоминают о каких-либо собраниях, состоявших из одних весино (в противовес не-весино). Те известные по текстам сходы, которые действовали в системе общины и выражали ее волю, стремились объединить максимально широкий круг лиц — «todas las gentes»[412]. Во-вторых, нет ни одного положения, которое позволило бы рассматривать сообщество весино как особую группу полноправных членов консехо в противовес неполноправным. Если это сообщество и противопоставлялось кому-либо, то лишь лицам, не проживавшим на территории общины, — так называемым чужакам (omnes de fuera).

Противостояние таким чужакам, основанное на стремлении оградить исключительные права консехо от их посягательства, создавало некое подобие уз солидарности, на которых основывалось групповое сознание весино. В Сепульведе они обязаны были оказывать друг другу помощь в суде в случае, если одну из сторон представлял «свой» (местный) весино, а другую «чужак», и не давать в своем доме приюта преступнику из числа последних. Чужака можно было убить безнаказанно. Если же он посягал на жизнь весино, то приговаривался к внесению двойной суммы судебного штрафа по сравнению с тем, который платился за убийство сограждан[413]. Таким же образом «Королевское фуэро» четко регламентировало порядок рассмотрения исков по долговым обязательствам лиц, принадлежащих и не принадлежащих к числу местных весино[414].

Как видно из приведенных примеров, описанное противопоставление весино и чужака было прежде всего противопоставлением людей «своего» и «чужого» местного права. Выше мы уже описывали ту роль, которую играл сеньор в определении правового режима территории. Поэтому он и был тем носителем реальной власти в рамках консехо, который обладал правом предоставления статуса «весино». Не случайно куэльярские и сепульведские акты не дают примеров предоставления этого статуса общиной (скорее всего она и не обладала таким правом). Зато они содержат примеры его пожалования королем, действовавшим в рамках своих сеньориальных прерогатив.

Так, в 1258 г. король Альфонсо X распространил местный «vezindat» на членов капитула приходских клириков Куэльяра, а в 1259 г. — Сепульведы без всякого указания на мнение соответствующих консехо. Он руководствовался лишь собственными интересами — желанием поддержать совершение в приходских церквах обоих городов торжественных поминальных служб за своих предков (прадеда, бабку, отца и мать). В качестве «весино» клирики обоих городов получили и комплекс привилегий, обеспечивавший определенную привлекательность статуса и связанные с ним обязанности. Некоторые из последних носили специфический характер: совершение поминальных молитв теперь рассматривалось как королевская служба, а к службам за предков короля должны были добавиться новые — за самого жалователя, его супругу-королеву и наследников[415]. Однако в основной массе обязанности клириков как весино не отличались от таких же обязанностей сограждан. Выше мы уже обращали внимание на этот факт.

Все сказанное заставляет дать отрицательный ответ на вопрос о наличии у консехо кастильской Эстремадуры в XIII — середине XIV в. того типа территориальной юрисдикции, который был свойствен муниципальным учреждениям. Еще в меньшей степени обоснованны утверждения о характере описанного института как коллективной сеньории. Данные источников показывают, что консехо по своей сути было совсем не сеньорией, а, наоборот, неотъемлемым, но вспомогательным элементом системы сеньориальной власти. При этом вспомогательная роль института отнюдь не исключала определенного учета интересов членов общины. Последнее выглядит вполне закономерным, если учесть, что полного игнорирования мнения нижестоящих не могла позволить себе феодальная власть ни в одном регионе Западной Европы. Ее возможности грубо и прямолинейно навязать свою волю были весьма ограниченными. Однако и сделанная оговорка не позволяет охарактеризовать консехо как учреждение муниципального типа.

В свою очередь, отсутствие у общины собственной территориальной юрисдикции отразилось в концепции членства в ее рамках. Статус полноправного члена консехо — весино — имел лишь поверхностное сходство с положением запиренейского «burgensis».

Последний был неотъемлемым элементом правового режима свободного самоуправляющегося города, тогда как первый оставался частью иного режима — сеньориального, действовавшего на территории консехо. Привилегии, свойственные статусу весино, не могут заслонить основной его сути, определявшейся отношениями феодальной зависимости[416], а упоминания о «потомственных весино» (vezinos posteros) в тексте пространного фуэро Сепульведы[417] указывают на ее наследственный характер. Не случайно вопрос о включении в число весино новых лиц решался не общиной и тем более не собранием самих весино, а сеньором: только он обладал реальной властью.

Все сказанное выше о наличии черт феодальной зависимости в статусе кастильской территориальной общины следует признать важным, но недостаточным для окончательных выводов. Анализ статуса и функций основных категорий должностных лиц, действовавших на территории общины в XIII — середине XIV в., подчинен решению главной задачи — установлению степени соответствия консехо ключевым признакам муниципальных учреждений. Представляется необходимым рассмотреть три основных аспекта вопроса: 1) правомерность характеристики консехо как самостоятельного элемента системы власти; 2) наличие или отсутствие у общины коллегиального органа, наделенного автономной юрисдикцией; 3) распространение этой юрисдикции на судебную и фискальную сферы.

Наши источники неопровержимо свидетельствуют о том, что в системе организации власти кастильская территориальная община занимала самостоятельное место. Об этом говорит наличие у нее не только четких территориальных пределов, в рамках которых действовал особый правовой режим, но и собственных знаков власти. К ним относились знамя (seña del conçejo), печать (sello del conçeio) и «книга фуэро» (libro del fuero) — кодекс, содержащий свод местного права[418].

Владение знаменем указывает на наличие у территориальных общин статуса самостоятельных элементов военной организации. Детали, связанные с обладанием этим знаком, подробно освещаются в тексте пространного фуэро Сепульведы. Из него явствует, что в мирное время знамя хранилось на территории общины. Когда же отряд консехо выступал в поход, оно вручалось местному судье (iuez) — главе ополчения, а его охрана вменялась в обязанность рыцарям (caballeros). Даже если отряд не участвовал в военных действиях, вынос знамени за пределы общины автоматически подразумевал собой факт пребывания на королевской военной службе. Это обязывало монарха вознаградить судью и рыцарей за счет средств, полученных от сбора военного платежа — фонсадеры (fonsadera или fonssadera). Правда, сумма вознаграждения была меньшей, чем полагавшаяся за непосредственное участие в сражениях[419].

Подробные сведения о печати консехо дают источники как сепульведского[420], так и куэльярского происхождения. Однако последний случай представляется более показательным, потому что сохранились подлинные матрицы печати (tablas del siello del conçejo[421]) консехо Куэльяра, которые не только упоминаются в документах, но и (уникальный случай, не имеющий параллелей!) могут быть изучены воочию. Они датируются периодом между 1284 и 1308 г. и хранятся в зале нумизматики Национального археологического музея в Мадриде. Их подробно описал, в частности, историк Куэльяра Б. Веласко Байон.

Сделанные из бронзы и железа, две рельефные и полые с внутренней стороны матрицы (аверс и реверс) следовало прикладывать соответственно к внешней и внутренней сторонам восковых или свинцовых вислых печатей, скреплявших документы, которые издавались от имени консехо. На реверсе изображена фигура рыцаря на скачущем коне, убранном длинной попоной. Рыцарь одет в кольчугу и шлем цилиндрической формы, его ноги также защищены кольчужными доспехами, а конь покрыт длинной попоной, украшенной (как и щит) геральдическим узором из темных и светлых равнобедренных треугольников, складывающихся в ромбы. В правой руке (левой на оттиске) рыцарь держит прямоугольный, равномерно закругленный снизу щит в форме герба характерной «пиренейской» формы[422], а в левой (правой на оттиске) — значок (флаг) прямоугольной формы, ближе к концу подразделяющийся на три длинных языка. Именно этот значок и был, судя по всему, знаменем консехо, поскольку выбитая по контуру легенда гласит: «Est Cavallero Es Alfierraz De Cuellar Y Vasallo Del Rey» — «Этот рыцарь — знаменосец Куэльяра и вассал короля». На аверсе находится изображение трехбашенного замка, окруженного каменной стеной с прямоугольной надвратной башней, заканчивающейся (как и стены) девятью прямоугольными зубцами с завершением в виде треугольника (три — на башне и по три — с каждой стороны от нее). Центральная башня замка ощутимо выше остальных; каждая из них завершается двумя зубцами той же формы, что и на внешней стене. По обеим сторонам от главной башни изображены две стилизованные геральдические лилии. По контуру выбита легенда: «Est Es El Seello Del Conceio De Cuéllar» — «Это — печать консехо Куэльяра»[423].

Детали, связанные с хранением и использованием печати, восстанавливаются на основе текста «Королевского фуэро». Ею скреплялись документы, издаваемые от имени общины, — грамоты консехо (cartas del concejo). Среди прочего к ним относились, например, разрешения на практику в городе, выдававшиеся врачам (físicos) и хирургам (maestros de las llagas)[424]. Хранение поручалось двум особым должностным лицам — «добрым людям» (omes bonos), которые должны были иметь по одной матрице каждый и лично, при обязательном присутствии обоих, прикладывать ее к документам, составлявшимся по решению консехо. Избирались эти должностные лица членами коллегии судей (алькальдов) и двенадцатью «добрыми людьми», представлявшими церковные приходы, которые располагались на территории общины (omes bonos de las collaciones)[425].

Важным знаком власти консехо была и «книга фуэро». Акт ее вручения должностному лицу в собрании консехо несомненно свидетельствовал о признании самостоятельности общины как элемента организации власти со стороны короля. Так и следует рассматривать подобный акт, имевший место в Сепульведе 29 мая 1300 г. В тот день в общем собрании от имени консехо «книга» была передана королевскому алькальду Рую Гонсалесу де Падилья, «чтобы он судил всех жителей Сепульведы и ее округи»[426]. Хотя мы не располагаем другими документами подобного рода, ясно, что аналогичный по содержанию ритуал был далеко не единственным в истории города.

Община имела непосредственное отношение не только к акту вручения «книги фуэро», но и к формированию ее содержания. Хотя при составлении свода местного права, как правило, использовались уже существовавшие модели, однако это отнюдь не означало полной идентичности правовых норм, действовавших в разных консехо. В текст всегда вносились коррективы и дополнения (последние нередко издавались в форме привилегий), а их содержание в той или иной мере учитывало позицию общины. В частности, подобное дополнение в форме привилегии было пожаловано Куэльяру в 1256 г. вместе с текстом «Королевского фуэро», и этот пример (при всей специфичности самого процесса «тиражирования» означенного свода в рамках законодательной политики Альфонсо X Мудрого[427]) отражает тенденцию, сложившуюся задолго до середины XIII в. и сохранявшуюся еще длительное время спустя[428]. Формировавшийся таким образом корпус местных норм признавался всеми субъектами права, в том числе и королевской властью, на что ясно указывают соответствующие отсылки как в куэльярских, так и в сепульведских документах[429].

Однако, насколько бы важным ни представлялось сказанное о положении консехо как самостоятельного элемента системы власти, оно не дает права для уверенной констатации факта о его соответствии модели муниципальных учреждений. Более того, некоторые данные наших источников дают серьезные основания для сомнений. Из них явствует, что режим хранения и использования знаков власти консехо контролировался отнюдь не общиной. Этим правом в своих интересах, в том числе сиюминутных, вызванных, например, острой нехваткой средств, пользовался король.

Один из таких примеров дает куэльярская грамота 1306 г. Среди прочего она содержит ответ короля Фернандо IV на жалобу консехо, причиной которой стало произвольное использование знамени и печати общины частным лицом, взявшим их в аренду, что причинило ей «многие тяготы». Отвечая консехо, король предложил передать указанные символы власти «…тому, кому сходом укажете»[430]. Сомнительно, чтобы это гарантировало от повторения злоупотреблений: ведь подобный порядок существовал и ранее.

Не менее показателен и режим хранения и использования еще одного символа власти общины — «книги фуэро». В Сепульведе эти мероприятия вменялись в обязанность не представителю консехо, а должностному лицу короны — королевскому алькальду. Кроме того, текст свода местного права скреплялся печатью не консехо, а короля, что недвусмысленно указывает на реальный источник властных прерогатив на территории общины. Без этой печати «книга фуэро» считалась недействительной, а судопроизводство по ее тексту невозможным. Сохранилось несколько обращений сепульведской общины к королю с просьбами о скреплении «книги фуэро» его печатью именно по этой причине[431].

Заметим, что среди знаков власти консехо отсутствовал ряд важнейших атрибутов, свойственных самоуправляющимся городам за-пиренейской Европы. Особенно значимым выглядит отсутствие упоминаний о сундуке для хранения местной казны и архива. Очевидно, такового просто не существовало. Эта небольшая деталь заставляет предположить, что в Куэльяре и Сепульведе не было ни муниципальной казны, ни муниципального архива (впервые он упоминается не ранее середины XVI в.[432]). Но тогда сомнительными представляются и факты наличия у консехо как элементов автономии в фискальной сфере, так и коллегиального органа местной власти, нуждавшегося в хранении соответствующих документов. На это же как будто указывает и отсутствие упоминаний о другом важном символе власти — здании для заседаний местных должностных лиц, т. е. ратуше. Во всяком случае, в обоих городах местные судьи-алькальды собирались либо на открытом месте, либо даже в частных домах[433].

Сказанное о знаках власти общины делает общую картину еще более противоречивой. В любом случае нет свидетельств в пользу тезиса о соответствии консехо модели муниципальных учреждений.

Свойственный консехо статус самостоятельного элемента системы власти определял те территориальные и правовые рамки, в которых осуществлял свои полномочия широкий круг должностных лиц. Все они были связаны с общиной уже в силу пребывания на ее территории. Однако это не дает права для их автоматического причисления к числу должностных лиц самого консехо: номенклатура функций и должностей, а также форм их связей с общиной отличалась разнообразием. Следует учесть, что на территории консехо действовали по меньшей мере три основные группы должностных лиц. Первая наиболее часто именуется в источниках «люди дворца» (omnes del Palatio). Вторую составляли апортельядо или оффициалы (aportellados, ofiçiales). Наконец, к третьей группе относились различные категории должностных лиц, представлявших интересы консехо по конкретным делам, — так называемые прокурадоры (procuradores), персонеро (personeros) и «добрые люди» (boni homines, ornes bonos (buenos)). В указанном порядке и будет дана характеристика их статуса и должностных функций.

Как видно из названия, по роду своей деятельности эти должностные лица были тесно связаны с институтами сеньориальной власти — дворцами. Некоторые ограниченные сведения о них дают тексты фуэро Сепульведы — краткого и пространного. «Дворец» предстает в них как чисто сеньориальное учреждение. Соответственно, вполне естественным выглядит тот факт, что статус и должностные обязанности связанных с ним лиц не являлись объектом прямого регулирования со стороны местного права: фуэро касались лишь путей урегулирования конфликтов, возникавших между «людьми дворца» и остальным населением консехо.

Сепульведский «дворец» существовал уже в конце XI в. В его пользу отчислялась часть судебных штрафов (так называемые Девятины — novenas) за некоторые преступления. В период пребывания сеньора в городе местный судья (iudex) должен был разделять с ним трапезу в помещении «дворца», не внося за это плату, в знак признания сеньориальной юрисдикции[434]. В XIII в. право иметь собственные «дворцы» в Сепульведе сохранялось лишь за двумя сеньорами — королем и сеговийским епископом. При этом за королевским «дворцом» было закреплено право на получение отчислений от судебных штрафов, взимавшихся за совершение особо тяжких преступлений — изнасилований, убийств и некоторых других[435]. Правда, аресты по этим делам осуществляли не «люди дворца», а сепульведские судьи (iuezes)[436], которые не входили в эту категорию. Те же судьи брали и судебные залоги при рассмотрении дел, в которых «люди дворца» фигурировали в качестве истцов или ответчиков[437].

Правда, ситуация постепенно менялась, и во второй половине XIII в. как в Сепульведе, так и в Куэльяре, в документах из архивов которого «люди дворца» чаще именуются «людьми королевского дома» (omnes de nuestra casa)[438], дела между ними и местными весино уже относились к компетенции местных судов и рассматривались по нормам местных фуэро. Вероятно, это свидетельствует об ограничении юрисдикции «дворца» к этому периоду и о некотором сближении в правовом отношении «людей дворца» с массой «весино». Однако масштабы этого сближения нельзя преувеличивать: некоторые из должностей, связанных с «дворцом», весино запрещалось занимать и в XIII в.

В Сепульведе к таковым относились должность королевского мэрино, следившего за соблюдением прямых сеньориальных прав короля на территории общины, а также сборщика «воротного сбора» (портазго) — портасгеро (как этот термин, так и название соответствующего платежа этимологически восходят к «puerta» — «ворота»)[439]. Мы не знаем, действовали ли подобные нормы в отношении куэльярских мэрино, однако характер их полномочий не свидетельствует о тесноте их связей с общиной. Мэрино всегда выступали лишь в роли прямых представителей короля. Они исполняли обязанности, непосредственно связанные с реализацией режима «coto» на территории общины, следя за взиманием судебных залогов и принимая к рассмотрению некоторые иски. Кроме того, в их ведении находилась защита территориальной юрисдикции королевской власти, в частности контроль над землями консехо, занимавшими пограничное положение, — уже упоминавшимися «exidos»[440].

Суммируя все сказанное о «людях дворца», следует заметить: несмотря на их несомненную связь с общиной, они не могут быть признаны ее должностными лицами. Общий характер их статуса как королевских и сеньориальных министериалов не подлежит сомнению. Ни по своим функциям, ни по формам контроля за их исполнением, ни, наконец, по принципам назначения на должности «люди дворца» не находились под влиянием консехо как института власти.

В сравнении с «людьми дворца» статус этих должностных лиц при ближайшем рассмотрении оказывается более гетерогенным по своему характеру. Так, даже самый поверхностный анализ источников указывает на их более тесные связи с общиной. Крайне показателен тот факт, что статус и должностные обязанности «апортельядо» довольно подробно отражены в текстах сводов местного права, а также дополнявших их нормативных актов. Но особенно важным представляется то, что круг лиц, назначаемых на эти должности (portiello del conçeio или ofiçio del conçeio), строго ограничивался местными весино, а консехо непосредственно влияло на назначение.

Сказанное справедливо для всех категорий «апортельядо» — алькальдов, судей, нотариев, альмутасенов, сайонов, альгуасилов и глашатаев[441]. Оно не утрачивает силы даже при учете значительных различий в ряде конкретных положений местного права Сепульведы и Куэльяра. Более того, существование этих различий указывает на достаточно тесную связь апортельядо с общиной и ее специфическими правовыми нормами.

Ритуал вступления этих должностных лиц в свои обязанности в обоих городах происходил в собрании консехо и сопровождался принесением клятвы на Евангелии. Правда, содержание этих клятв в Сепульведе и Куэльяре не было идентичным. Сепульведские апортельядо сразу после своего избрания в установленный для этого день — первое воскресенье после дня Св. Михаила — клялись в том, что будут неукоснительно соблюдать законы и установленные нормы судопроизводства, не изменяя им в силу личных обязательств перед родными и близкими. Здесь же перед лицом сограждан они брали обязательство сохранять верность общине[442]. Частичное исключение из правила делалось лишь для низшего слоя оффициалов — глашатаев (andadores) консехо, которые могли приносить клятву как в собрании общины, так и в совете алькальдов: главным был факт присяги.

Вместе с тем на глашатаев в полной мере распространялись все остальные нормы, касавшиеся указанной группы: избрание по жребию, четко установленный годичный срок полномочий (его увеличение допускалось лишь с согласия общины) и, наконец, недопущение к выборам выходцев из среды ремесленников. Эти принципы распространялись на всех сепульведских апортельядо, избранных как в городе, так и в пригороде (arraval)[443]. Есть все основания для утверждения о том, что сепульведские апортельядо составляли единый корпус должностных лиц, тесно связанных с консехо. В этом качестве они и упоминаются в ряде титулов пространного фуэро[444].

Несколько иной была ситуация в Куэльяре, обладавшем менее привилегированным местным правом. Здесь существовали все те же категории апортельядо, однако «Королевское фуэро» обязывало приносить клятву в собрании консехо лишь алькальдов. Формула клятвы немного отличалась, но включала те же основополагающие элементы, что и в Сепульведе. Алькальды клялись не допускать отступлений от норм местного права и обращаться к королю лишь в случае отсутствия в его тексте необходимых положений. Защищая интересы короля, они в равной степени брали на себя обязательство не посягать и на законные права рядовых сограждан — «pueblos»[445].

Судьи-алькальды занимали центральное место в среде апортельядо, что справедливо как для Куэльяра, так и для Сепульведы. В обоих городах они составляли коллегиальный орган власти — капитул (cabildo), действовавший на постоянной основе. Сепульведские алькальды должны были собираться по пятницам, а куэльярские — ежедневно, кроме праздничных и ярмарочных дней. «Королевское фуэро» устанавливает даже время суток для этих собраний, именовавшихся «corral de los alcaldes». С первого апреля до первого октября они должны были начинаться с утра и продолжаться до третьей мессы, а в остальное время года — с утра до полудня[446]. В этих заседаниях и рассматривалась основная часть судебных дел, возбуждавшихся в Сепульведе и Куэльяре. Именно алькальдам, а не «людям дворца» принадлежала решающая роль в системе судопроизводства консехо[447].

Институт алькальдов возник намного ранее XIII в. В Сепульведе он впервые упоминается в конце XI в., и уже тогда его члены были наделены первыми привилегиями: они освобождались от внесения наиболее тяжкой из повинностей — фасендеры (fazendera)[448]. Пространное фуэро сохранило это положение и дополнило его множеством новых деталей. Согласно его нормам сепульведские алькальды, как, впрочем, и судьи (о последних будет подробно сказано ниже), должны были избираться от городских и пригородных приходов (collation) по месту жительства. В ходе выборов нельзя было оказывать давление на присутствовавших при жеребьевке и пользоваться помощью влиятельных родственников, а также короля или другого сеньора. Алькальдию нельзя было продавать, покупать и передавать по наследству. Круг претендентов ограничивался лицами, постоянно проживавшими в городе или пригороде и владевшими боевым конем. Ясно, что этим критериям удовлетворяли лишь местные рыцари[449].

В Куэльяре сложилась несколько иная система назначения алькальдов. Формально она коренным образом отличалась от принятой в Сепульведе. «Королевское фуэро» не предусматривало выборности этой должности, и алькальды напрямую назначались королем[450]. Но и куэльярские алькальды были тесно связаны с общиной. Все известные нам по документам алькальды были куэльярцами по происхождению[451]. Кроме того, алькальды Куэльяра нередко выступали от имени своего консехо (en boz de concejo). В частности, подобно тому как в Сепульведе капитул алькальдов принимал клятву при вступлении в должность глашатаев, в Куэльяре тот же орган выполнял подобные функции применительно к другим должностным лицам — сторожам общинных выпасов (montaneros) и огороженных пастбищ (defeseros), действуя от имени общины[452].

Более того, судя по куэльярским документам, различия в нормах местного права во многом нивелировались королевскими привилегиями. По мере их предоставления статус куэльярских алькальдов все более сближался со статусом сепульведских алькольдов. Так, хотя «Королевское фуэро» не закрепляло права принятия алькальдии лишь за рыцарями, эта норма была введена в Куэльяре привилегией Альфонсо X в 1264 г. Особые права получили прямые вассалы короля. Тогда же куэльярские алькальды получили и еще одно общее с сепульведскими коллегами право — на получение доли судебных платежей (caloñas)[453]. В дальнейшем, в 1304 г., король Фернандо IV признал за Куэльяром права иметь назначаемых в собрании консехо судей и алькальдов «по фуэро», как это было и в Сепульведе, а в 1306 г. окончательно узаконил эту процедуру. Возможно, такой порядок де-факто установился ранее указанного времени[454].

Сказанное об алькальдах во многом может быть распространено и на характеристику статуса другого должностного лица, также занятого судебными функциями и теснейшим образом связанного с алькальдами, — судью (iuez)[455]. Одно из положений пространного фуэро Сепульведы даже позволяет предположить, что в этом городе судьями назначались лишь лица, ранее занимавшие должность алькальда[456]. На ту же близость статусов указывают и сходные причины отстранения от исполнения должностных обязанностей, прежде всего пристрастность при вынесении приговоров и подтасовка судебных доказательств[457].

Тем не менее были и значительные отличия. Прежде всего: если должность алькальда была коллегиальной[458], то судьи всегда осуществляли свои полномочия индивидуально. Далее: они, несомненно, занимали более высокое положение и были фактическими председателями капитула алькальдов. Кроме того, в обязанности судей входили и военные функции: как уже говорилось, пространное фуэро Сепульведы закрепляло за судьями главенство в местном ополчении[459]. Наконец, в качестве вознаграждения судьи получали не только отчисления от сумм судебных штрафов, как алькальды, но и фиксированную плату — «soldada» — за службу консехо[460]. Указания на характер этой службы являются свидетельством тесной связи судей с общиной.

«Королевское фуэро» уделяет регламентации статуса судьи гораздо меньшее внимание. Но и те ограниченные данные, которые имеются в нашем распоряжении, позволяют констатировать почти полную идентичность статуса куэльярских судей со статусом сепульведских коллег. В их обязанности также входил постоянный контакт с алькальдами: в частности, это касалось процедуры взятия судебного залога. Судьи Куэльяра в той же мере действовали на индивидуальной основе. Их решения (mandamientos) имели особую силу, а за их нарушение уплачивался судебный штраф — «репа»[461].

Как и их коллеги в Сепульведе, куэльярские судьи более тесно, чем алькальды, контактировали с королем. Они даже взимали штрафы, прямо причитавшиеся монарху[462]. Однако это не означало отсутствия или наличия у них связей с общиной. По всей видимости, подобно алькальдам, они получали свою должность в результате выборов. Такой порядок по просьбе консехо был санкционирован упоминавшейся выше привилегией короля Фернандо IV (1304 г.)[463]. Но наши данные позволяют предположить, что эта норма действовала и ранее. Во всяком случае, единственный куэльярский судья, имя которого нам известно, был уроженцем Куэльяра и принадлежал к влиятельной рыцарской фамилии[464].

Непосредственно после описания статуса алькальдов и судей следует сказать о следующей за ними по значению одной категории апортельядо — городских писцов, или нотариев (escribanos publicos, notarios). Этот порядок не случаен: он соответствует порядку перечисления должностей в 178-м титуле пространного фуэро Сепульведы, который регламентирует нормы вступления оффициалов в должностные обязанности. Согласно ему нотарии приносили клятву вслед за судьей и алькальдами перед альмутасеном и сайоном[465], что, несомненно, свидетельствует о достаточно высоком положении городских нотариев в среде оффициалов. Конкретные данные наших источников подтверждают это мнение.

Должность городского писца — эскрибания (escribanía) — была одной из наиболее важных на территории консехо. Правда, в отличие от судей и алькальдов, нотарий, по-видимому, мог избираться и из лиц, не принадлежавших к рыцарскому сословию: указания на обратное отсутствуют. В круг его обязанностей входили не только составление и верификация частных и публичных актов, что было одной из центральных (и, замечу, наиболее доходных) функций в системе управления на местах, но и активное участие в судопроизводстве. В Сепульведе именно писцы зачитывали соответствовавшие случаю нормы фуэро в ходе рассмотрения дел[466]. Но еще более важной задачей лиц, занимавших эскрибанию, было документальное оформление решений собраний консехо: характер этих собраний, как будет показано ниже, ставил писца-нотария в положение не только фиксатора, но и, в значительной мере, фактического интерпретатора воли общины.

Если в Сепульведе, судя по данным пространного фуэро, назначение и введение в должность нотария происходило в собрании консехо, то в Куэльяре эскрибания находилась под прямым контролем короля. Он не только назначал этих должностных лиц, но и устанавливал плату за оказываемые ими услуги. «Королевское фуэро» подробно регламентировало все стороны деятельности нотариев — от составления частных актов и оформления судебных постановлений до решения вопроса о подлинности того или иного документа. Подготовив грамоту в соответствии с установленным формуляром, нотарий должен был поставить на ней свой знак (señal). Мы хорошо знаем об этом и из многочисленных сохранившихся актов, заверенных куэльярскими писцами[467].

Куэльярские нотарии были монополистами в своей сфере: они составляли акты для всех категорий жителей города и округи вне зависимости от их социальной и конфессиональной принадлежности, о чем говорилось в местных законах. Особенно принципиален тот факт, что одни и те же лица фигурируют в качестве писцов в документах, касающихся как мирян, так и духовенства. Следовательно, даже весьма значительная власть сеговийского епископа не предполагала права назначения нотариев и документы от имени духовных лиц составлялись и верифицировались лишь писцами консехо[468].

Приведенные данные могли бы свидетельствовать об абсолютности прерогатив королевской власти в назначении в Куэльяре городских писцов и контроле за их деятельностью. Однако, как и для алькальдов, реальная ситуация в Куэльяре была гораздо менее однозначной. Даже «Королевское фуэро», трактующее эскрибанию как сферу монопольного ведения короля и сеньора, оговаривает жесткую связь нотария с определенной территорией: нотарий имел отношение лишь к документам, касавшимся местных жителей, но не уроженцев других мест[469].

Причины введения в текст фуэро подобной нормы вполне естественны и понятны. Они продиктованы стремлением законодателя четко разграничить территории ведения различных писцов во избежание путаницы и конфликтов между ними. Вместе с тем необходимо учесть и логическое следствие введения этой меры — совпадение границ района, на который распространялись полномочия нотариев, с границами консехо как территориальной единицы. Для королевской власти оказывалось наиболее целесообразным назначать городских писцов из числа местных жителей, т. е. членов соответствующей общины.

Данные, которыми мы обладаем о куэльярских нотариях XIII — середины XIV в., полностью подтверждают подобное предположение. Показательно, что в королевских грамотах, адресованных консехо Куэльяра, действовавшие в городе писцы неоднократно именуются «писцами консехо» (escribano del conçeio), т. е. так же, как и в Сепульведе. Королевская должность постепенно срасталась с территориальной общиной. Этот процесс имел закономерное завершение: с начала XIV в. консехо начало выдвигать претензии на включение нотариев в число должностных лиц, назначаемых при его непосредственном участии[470]. Вне зависимости от результата подобных требований факт их появления в куэльярских актах выглядит весьма симптоматичным: жесткие и однозначные положения «Королевского фуэро», касавшиеся городских писцов, не могли воспрепятствовать установлению тесной связи этих должностных лиц с общиной.

О статусе и должностных обязанностях других категорий апортельядо, прежде всего альмутасенов (almutaçen) (смотрителей мер и весов), сайонов (sayones) и глашатаев (andador), наши источники сообщают немногое. Мы знаем лишь, что все они назначались из местных жителей, статус которых никак не связывался с признаками рыцарского сословия. Очевидно, это свидетельствует о невысоком положении названных оффициалов, в особенности глашатая (о специфике акта его введения в должность говорилось выше)[471]. К этому можно добавить лишь единичное указание на обязанности сайона в «Королевском фуэро». Наряду с мэрино («человеком дворца»), он должен был передавать кредитору сумму, взятую у задержавшего долг должника, т. е. действовал в роли судебного исполнителя[472].

Кроме альмутасена, сайона и глашатая, к низшей части апортельядо, вероятно, принадлежали и так называемые альгуасилы. Их статус и должностные обязанности не получили отражения в сводах местного права Сепульведы и Куэльяра, но они нередко упоминаются в одном ряду с алькальдами и другими должностными лицами, принадлежность которых к оффициалам несомненна. Кроме того, одна из куэльярских привилегий, датируемая 1306 г., предоставляла общине право назначать альгуасилов в том же порядке, что и алькальдов, — в собраниях консехо[473].

Завершая разговор о нижней страте апортельядо, нельзя не указать на группу должностных лиц, формально не относившихся к их числу, однако весьма близких к ним по статусу. Мы имеем в виду сторожей полей и пастбищ, существовавших в Сепульведе и в Куэльяре. Речь идет о сторожах огороженных пастбищ — дефесеро (defeseros) и сторожах выпасов — монтанеро (montaneros), упоминаемых в куэльярских актах[474]. Этот перечень следует дополнить указаниями пространного фуэро Сепульведы. В нем регламентируются близкие по характеру должностные обязанности сторожей виноградников — виньядеро (vinnaderos) и полей — мессегеро (messegueros)[475]. В задачи сторожей всех названных категорий входили вооруженная охрана порученных им угодий, а также взимание штрафов за нарушение права пользования ими. Подобно сепульведским глашатаям, в Куэльяре они были обязаны приносить клятву при вступлении в должность, которую от имени консехо принимали алькальды. О порядке назначения этих должностных лиц наши источники не сообщают, однако их тесная взаимосвязь с общиной не вызывает сомнений.

Все изложенное выше подтверждает реальность факта, который был констатирован применительно к каждой категории апортельядо: в отличие от «людей дворца», они были связаны с общиной тесными узами. Однако в статусе куэльярских и сепульведских оффициалов прослеживаются и аспекты иного рода, которые препятствуют их характеристике как должностных лиц консехо.

Первым из этих аспектов является терминологический. Он проявляется уже применительно к самому понятию (aportellados). В тексте пространного фуэро Сепульведы под ним подразумевается не только особая категория должностных лиц, но и люди, лично зависимые от светских или духовных сеньоров. Многое об их статусе говорит уже характер исполняемой службы: в числе подобных апортельядо упоминаются пастухи (pastores), мельники (molineros), пахари (yuveros), огородники (ortellanos), пасечники (colmeneros) и др.[476]

Все эти лица нередко проживали в доме своего господина, составляя его челядь (paniaguados). Их статус не был абсолютно идентичным, однако в любом случае он определялся сословной принадлежностью сеньора. В соответствии с этим критерием в наиболее привилегированном положении находились зависимые люди рыцарей. Нередко они освобождались от внесения ряда основных королевских и сеньориальных платежей, взимаемых на территории консехо. Однако сэкономленные таким образом суммы поступали в распоряжение не слуги, а его хозяина, который расходовал их согласно своим потребностям[477]. Добавим к этому еще и тот факт, что даже плата, полагавшаяся слугам и названным выше должностным лицам, в наших источниках именуется одинаково — «soldada»[478].

Продолжая терминологический экскурс, нельзя не обратить внимание и на происхождение некоторых наименований должностей-«portiellos». Наиболее красноречивым в этом смысле представляется пример сайона. Лица, именуемые таким образом, упоминаются в наиболее раннем памятнике законодательства вестготских королей — эдикте короля Эйриха (467–485) (ок. 475 г.)[479]. В первоначальном виде они частично сохранились в виде палимпсеста, а впоследствии (иногда — интерполированные) в несколько переработанном оказались включенными в вестготский судебник — «Книгу приговоров» («Вестготская правда»). Интересующий нас закон (Fr. Par. 311 или LI. V.3.2) недвусмысленно указывает на статус «sagiones» этого времени как военных клиентов, вооружаемых за счет господина и связанных с ним узами пожизненной зависимости. В законе характер этой зависимости квалифицируется римско-правовым понятием патроната, хотя термин «сайон» имеет готское происхождение[480].

Норма, регламентировавшая положение сайона как военного клиента, вошла и в старокастильскую версию «Книги приговоров» «Фуэро Хузго» («Fuero Juzgo»), созданную в середине XIII в. по указанию короля Альфонсо X. Но еще более интересен тот факт, что эта норма почти дословно повторена и в «Королевском фуэро», с той лишь разницей, что вместо сайона в роли военного клиента фигурирует уже упоминавшийся выше мэрино[481]. Очевидно, что статусы сайона и мэрино надо рассматривать как достаточно близкие по своим истокам. Между тем, как указывалось выше, мэрино был королевским министериалом на территории консехо, «человеком дворца», и никогда не рассматривался как должностное лицо общины.

Не случайно в источниках X–XI вв. должность сайона была настолько тесно связана с сеньориальным режимом, что даже предоставление иммунитетных прав почти никогда не обходилось без освобождения от опеки сайона и внесения ему особой платы — «saionicium», или «saionia». Отметим, что упоминания о сайонах этого времени постоянно соседствуют с упоминаниями о судьях, действовавших и в системе консехо. В эпоху раннего Средневековья они предстают как сеньориальные или королевские министериалы, пусть и более высокого, чем сайоны, статуса. Судебное заседание под председательством судей (iudices) и при участии сайона в качестве судебного исполнителя длительное время являлось основным судебным институтом как на землях кастильского графа, так и на территориях, непосредственно контролируемых королями Астурии и Леона[482].

Некоторые важные замечания терминологического характера можно сделать и в отношении понятия «alcaldes». Разумеется, первоначальный арабский смысл этого термина претерпел существенные изменения, но нельзя забывать, что он был заимствован из правовой практики аль-Андалуса, не знавшей муниципальной организации. Судьи («кади»; отсюда — «alcalde») мусульманской Испании назначались правителем и осуществляли свои полномочия от его имени[483]. Подобно им, алькальды Кастилии и Леона в XIII в. выступали как должностные лица королевского суда, назначенные монархом[484].

В частности, подобный пример содержит текст «Песни о моем Сиде». В заседании суда кортесов в Толедо, созванного для рассмотрения жалобы Сида по поводу его оскорбления каррионскими инфантами Фернандо и Диего, дело рассматривают алькальды. Они назначены королем из числа его знатных вассалов, не входящих в противостоящие друг другу группировки (vandos), руководимые Сидом и инфантами (заметим: в качестве судебных заседателей при слушании дела выступают «добрые люди двора» — omnes bonos de la cort)[485].

Анализ терминологии не может служить исчерпывающим доказательством. Однако он создает почву для серьезных сомнений, и слишком многое в наших источниках подтверждает эти сомнения. Так, говоря об алькальдах, следует обратить внимание на тот факт, что в Сепульведе наряду с ними действовали и выполняли аналогичные функции должностные лица, к назначению которых местное консехо не имело никакого отношения. Речь идет о хурадо (iurados)[486]. Пространное фуэро Сепульведы ничего не говорит об их избрании и принесении ими клятвы в собрании консехо. «Королевское фуэро» предусматривает прямое назначение этих должностных лиц королем[487].

В ряде положений фуэро апортельядо, прежде всего те же алькальды и судья, выглядят более тесно связанными с королем как его министериалы, чем с собственной общиной. Это касается, в частности, круга дел, при разборе которых алькальды выступали в качестве первой королевской судебной инстанции, решая вопрос об апелляциях в вышестоящие суды короны (alçada por'al rey). Показательно, что и жалобы на злоупотребления со стороны алькальдов (как и судей) в ходе судебных разбирательств должны были поступать королю, а назначившая их община не играла в этом случае никакой роли[488]. Кроме того, алькальды чаще других должностных лиц упоминаются в связи с взиманием залогов по делам, напрямую относившимся к сеньориальной юрисдикции, т. е. к режиму «coto». Не случайно в одном из титулов пространного фуэро Сепульведы для алькальдов устанавливаются те же формы ответственности, что и для классического типа министериала — майордома[489].

Не менее значимыми были признаки того же, министериального, статуса в должности судьи. Выше мы уже обращали внимание на тесную связь последнего с сеньориальным палацием. Добавим к этому, что весьма показателен факт отчислений от сумм судебных штрафов в пользу названного апортельядо: эти отчисления, как правило, делались от доли короля или сеньора. Таким же образом, от причитавшихся им платежей выделялись средства и на оплату (soldada) судьи[490]. Наконец, в том же качестве министериала судья должен был рассматривать правомерность претензий лиц, получивших от короля-сеньора часть принадлежавших ему прав в рамках вассальных отношений[491].

Но особенно показательными выглядят некоторые элементы статуса городского писца, ставящие под сомнение самые основы взглядов на апортельядо как муниципальных магистратов. Напомним, что в Сепульведе нотарии должны были избираться общиной и приносить ей клятву на верность. Между тем некоторые документы из сепульведского архива противоречат описанному порядку. Так, в акте, изданном от имени консехо и датированном 1305 г., в качестве составителя документа фигурирует отнюдь не писец консехо, а нотарий, получивший права от некоего частного лица — Педро Гонсалеса, которому их пожаловал король[492].

Ситуацию проясняет другой документ, относящийся к более позднему времени. В июне 1335 г. Альфонсо XI (1312–1350), отвечая на жалобу консехо, сообщал сепульведцам, что он своей властью передал все эскрибании в королевстве в аренду, поскольку нуждался в деньгах для строительства флота (мы знаем, что в это время шла подготовка к походу на Альхесирас). Сепульведская эскрибания была передана на правах откупа некоему Хуану Фернандесу из Овьедо, который и назначал в Сепульведе писцов, а также получал доходы, причитавшиеся за оказываемые нотариями услуги. В итоге король удовлетворил просьбу консехо и вернул ему эскрибанию, признав неправомерность своих действий[493]. Однако община не была гарантирована от повторения подобного в будущем: ведь, как мы видели, изъятие эскрибании у консехо происходило не впервые.

Положение писцов-апортельядо в Сепульведе было весьма близким к положению их куэльярских коллег, где изначально законодательно был установлен порядок назначения этих должностных лиц королем, хотя городские нотарии в XIII в. именовались «писцами консехо»[494]. Почти все нотарии, фигурирующие в куэльярских документах XIII — середины XIV в. (так же, впрочем, как и в более поздних), получали полномочия не от консехо, а от частных лиц, которые, в свою очередь, приобрели их от короля на правах аренды.

Как свою прерогативу короли рассматривали и другую должность — альмотасена. Если они и соглашались на временную передачу консехо контроля над ней, то это бывало вызвано исключительными обстоятельствами. И здесь опять же наиболее красноречивым представляется пример Сепульведы. Около 1252 г. город посетил Альфонсо X. По-видимому, собравшееся консехо выразило явное недовольство лицами, получившими в аренду эталоны мер и весов. Монарх был вынужден уступить его просьбе и согласиться на назначение в качестве альмутасена человека от консехо (un omne bono). Он должен был назначаться на годичный срок в собрании общины, хранить эталоны, контролировать следование им при торговле, взимать штрафы за пользование фальшивыми мерами и весами, а также взимать некоторые королевские платежи и получать за это соответствующую плату. Однако при всем этом его статус определялся чертами экстраординарности: «добрый человек» лишь исполнял обязанности, действуя «рог almotacén» — за альмутасена. Насколько долго сохранялась норма, установленная королевской грамотой, нам неизвестно[495].

Последний по порядку (но не последний по значению) аргумент в пользу тезиса о необоснованности квалификации апортельядо как должностных лиц консехо касается форм представительства интересов общины вовне. В роли таких представителей ни в одном из известных нам источников не фигурируют оффициалы, действовавшие в рамках своих должностных обязанностей. От имени консехо перед королем или сеньором выступали совсем не они, а назначенные для каждого конкретного случая лица. Категории этих представителей будут подробно рассмотрены ниже. Здесь же обратим внимание лишь на сам факт, отраженный как в сепульведских[496], так и в куэльярских актах.

Так, в 1304 г., жалуя комплекс податных привилегий куэльярскому монастырю Св. Клары, Фернандо IV предусмотрел, что в случае их нарушения в королевский суд персонально должны будут прибыть в качестве представителей сторон процесса местные апортельядо, а особо от них — уполномоченный консехо (personero del conçejo)[497]. Таким образом, в отсутствии права представлять интересы консехо по долгу службы назначаемые королем, пусть и при активном участии местной общины, куэльярские оффициалы ничем не отличались от своих сепульведских коллег, при назначении которых консехо должно было играть несравненно более активную роль.

На наш взгляд, все отмеченные противоречия в статусе сепульведских и куэльярских апортельядо могут быть объяснены только тем, что в ведении консехо находилась не должность, а лишь право апробации конкретной кандидатуры министериала, представлявшего короля и сеньора на территории общины. Важно было, чтобы этот человек, действуя в пределах своих полномочий, по возможности не ущемлял интересов консехо: негативные примеры подобного рода содержатся в ряде использованных нами актов[498].

Поэтому совершенно не случайным представляются попытки куэльярской общины добиться королевской санкции на выдвижения кандидатур некоторых основных категорий апортельядо (прежде всего алькальдов) в своем собрании подобно тому, как это имело место в Сепульведе. Заметим, что и в этом случае право назначения оставалось за королем, и формальным основанием для вступления в должность оффициала выступало не решение схода, а выданная королем соответствующая грамота. Однако при всей своей ограниченности такой вариант представлялся гораздо более приемлемым для общины, опасавшейся передачи реальных властных полномочий на своей территории лицам с одиозной репутацией, пусть и принадлежавшим к местным весино. И мы знаем, что на какое-то время куэльярцам удалось добиться желаемого: королевской привилегией 1306 г. был установлен именно такой порядок[499].

В результате апортельядо, подобно «людям дворца», не могут быть признаны должностными лицами консехо. Как и первые, они были лишь министериалами, с той лишь разницей, что в силу своих обязанностей, происхождения и места жительства «апортельядо» были связаны со своей общиной гораздо более прочными узами.

Наряду с «людьми дворца» и апортельядо в известных нам источниках упоминается еще одна группа должностных лиц, а именно разные категории представителей, назначаемых для выполнения постановлений сходов специально в каждом конкретном случае — «ad hoc».

Чаще всего в этом качестве фигурируют «добрые люди»[500]. В период раннего Средневековья этот институт прослеживается едва ли не во всех регионах европейского Запада. И везде «добрые люди» чаще всего выступали в роли заседателей местных судов. В более широком смысле их деятельность распространялась на сферу, затрагивавшую конкретные материальные интересы. Поэтому они назначались из числа состоятельных людей с положительной репутацией, пользовавшихся доверием окружающих и способных за собственный счет возместить потенциально возможный ущерб. При этом «добрые люди» никогда не осуществляли своих полномочий на постоянной основе: с решением поставленной перед ними задачи эти полномочия автоматически слагались.

В частности, Ж. Дюби рассматривал исчезновение «добрых людей» из системы местного (прежде всего графского) судопроизводства французской области Маконэ как важный признак становления свойственной феодальному строю системы частной судебной власти в этом регионе. Там в начале XI в. феодальные частные суды сменили дофеодальные публичные. Однако в Кастилии и Леоне институт «добрых людей» действовал и позднее этого времени, в феодальную эпоху. Он сохранил прежние функции и принципы комплектования. Так же как и за Пиренеями, «добрые люди» не были четко связаны с какой-либо социальной или сословной группой. Все определялось ситуацией, в которой они выдвигались.

Так, «добрые люди» могли быть представителями светской знати. В частности, в «Песне о моем Сиде» в качестве судебных заседателей при рассмотрении тяжбы Сида с каррионскими инфантами фигурируют «добрые люди двора»: незнатные не могли бы выносить решений в конфликте знатных[501]. Сходным образом «добрые люди» выдвигались и из среды духовенства. В изученных нами источниках упоминаются, например, «добрые люди из клириков» (ornes buenos clérigos)[502]. Наконец, если в дело вовлекались люди невысокого социального статуса, то и уровень «добрых людей» был соответственным: пространное фуэро среди прочего упоминает о «добрых людях, несших королевскую фасендеру (платеж, относившийся к категории непривилегированных)»[503]. В любом случае нет оснований для жесткой связи описываемого института ни с консехо как с учреждением, ни с его социальной верхушкой, как это иногда делается в литературе.

Выдвигая «добрых людей», территориальная община руководствовалась теми же принципами, которые отличали этот институт в целом[504]. Их роль в системе власти, прежде всего в судебной и фискальной сферах, следует признать весьма значительной. Так, по данным пространного фуэро Сепульведы, мнение «добрых людей» играло существенную роль в ходе судебных заседаний[505]. В их присутствии взимались некоторые судебные штрафы. Они участвовали в назначении алькальдов, а также выступали в роли третейских судей — «алькальдов по соглашению» (alcaldes de abenencia)[506]. Помимо этого, собиравшиеся по приходам «добрые люди» из своей среды избирали сборщиков десятины — «терсеро» (terçeros)[507]. Наконец, одной из важнейших функций, упоминаемой главным образом в документальных источниках, было участие «добрых людей» от консехо в установлении границ пастбищ, расположенных между двумя соседними консехо[508].

Близкая по своей сути ситуация наблюдалась и в Куэльяре. Его «Королевское фуэро» предусматривало такое же широкое участие «добрых людей» в регулировании судебной и фискальной систем, как и в Сепульведе. Из их числа назначались заместители временно выбывших алькальдов[509], а в случае отвода состава суда одной из соперничавших сторон в их присутствии должны были обосновываться претензии. Они участвовали в судебном следствии (pesquisa) и в оценке нанесенного ущерба. Перед их лицом и под их контролем устанавливалась опека над сиротами и объявлялось о признании отцом внебрачного сына. Наконец, как и в Сепульведе, «добрые люди» в Куэльяре должны были разбирать поземельные конфликты и устанавливать межевые знаки[510]. Данные актов добавляют к этому перечню функций принятие отчета сторожей огороженных пастбищ и пустошей о суммах собранных ими штрафов[511]. Кроме того, некоторое время «добрые люди» должны были собирать судебные платежи (calonnas) и контролировать их использование для ремонта городских укреплений (в том же документе 1264 г. упоминается и «терсеро» — должность, которую в Сепульведе занимали выборные из числа «добрых людей»)[512].

В конце XIII в., в период ослабления королевской власти, совпавший с малолетством короля Фернандо IV, города попытались добиться полной передачи права сбора королевских платежей своим «добрым людям». Хотя формально это требование и было удовлетворено, оно не стало широко распространенной практикой[513]. Сколь бы часто «добрые люди» ни привлекались к сбору платежей, не они, а другие должностные лица заняли центральное место в этой сфере. Мы имеем в виду различные категории сборщиков-арендаторов и субарендаторов платежей — «cogedores» или «sobrecogedores». К их назначению консехо не имело отношения: свои полномочия они получали от откупщиков-арендаторов королевских платежей[514]. Таким образом, значение «добрых людей» не следует преувеличивать.

Помимо уже описанных должностных лиц, община могла выдвигать от своего имени и другие категории уполномоченных — персонеро и прокурадоров. В Сепульведе первые упоминания о персонеро содержатся в грамоте 1258 г.: некие дон Диего, дон Хуан Мигель и дон Яге в качестве персонеро представляли интересы сепульведской общины в переговорах с епископом Сеговии доном Рамоном, сеньором соседнего с Сепульведой города Риасы. Переговоры велись о нормах совместного пользования угодьями, примыкавшими к общей границе двух общин, и завершились они соглашением, впоследствии подтвержденным королем. Что касается сепульведских прокурадоров, то в этом качестве некие Руй Перес и Альфонсо Диас передали в 1335 г. королю Альфонсо XI просьбу о возвращении Сепульведе права эскрибании.

О куэльярских персонеро и прокурадорах мы знаем гораздо больше. Первые фигурировали в актах в качестве представителей своей общины в королевском суде при решении вопроса о нарушении податных льгот. Они же перед лицом короля просили от имени сограждан об изменениях в невыгодных для консехо порядке и нормах взимания платежей, а также о восстановлении нарушенных прав общины[515]. Наконец, они представляли свое консехо в кортесах[516]. Заметим, что «Королевское фуэро» уделяет значительное внимание регламентации статуса персонеро и содержанию специального документа, подтверждавшего права последних, — «carta de personería» (о факте ее предъявления королю от имени консехо Куэльяра упоминается в одном из актов, составленном в середине XIV в.[517]).

Но текст фуэро отнюдь не связывает институт персонеро исключительно с консехо. Помимо общин, персонеро могли представлять и другие учреждения, корпорации и даже частных лиц в судебных инстанциях[518]. Многочисленные примеры содержатся в куэльярских документах. Чаще всего речь идет о представителях церковных учреждений — монастырей, капитула городских клириков и т. д.[519] Таким образом, персонерия консехо была лишь частным случаем проявления общей закономерности.

Статус и функции прокурадоров общины имели много общего с таковыми у персонеро. Вместе с тем имеющиеся у нас данные позволяют предположить, что права первых были более широкими. Так, прокурадоры выдвигались в ситуациях, когда для защиты интересов общины требовалось задействовать личные связи и влияние, и назначались преимущественно из числа наиболее влиятельных лиц, проживавших в городе. Возможно, в основном это были рыцари по происхождению, служившие в аппарате королевской администрации. По крайней мере, об этом факте четко известно из комплекса документов, датируемых началом 40-х годов XIV в., где прокурадором консехо назван рыцарь «Педро Феррандес, сын дона Феррандо из Куэльяра», королевский нотарий, а затем алькальд[520].

Институт прокурадоров также не был прерогативой исключительно консехо. Подобных представителей могли выдвигать и иные субъекты, в том числе уже упоминавшиеся церковные учреждения. Более того, этим правом пользовались даже сообщества, возникшие лишь в силу временной общности интересов в конкретном деле. Так, конфликт капитулов приходских клириков Сеговии и Куэльяра с епископом Сеговии стал причиной совместного делегирования procuratores в Рим в 1249 г. После решения конфликта существование союза капитулов потеряло смысл[521].

Все сказанное о представителях консехо в конкретных делах свидетельствует, что их следует рассматривать в качестве настоящих должностных лиц общины. Однако их статус и функции не соответствовали критериям коллегиального органа местной власти, свойственного свободным городским институтам. В отличие от положения должностных лиц муниципальных учреждений положение представителей консехо не отличалось определенностью, а конкретный спектр составлявших его элементов зависел главным образом от потребностей момента. В этом смысле особенно показательны случаи, когда от имени общины действовали лица, не имевшие особого статуса представителя консехо. Речь идет о местных рыцарях, иногда представлявших интересы сограждан лишь на основании принадлежности к своей сословной группе[522].

Итак, какими бы широкими ни были подчас функции представителей консехо, нельзя выделить ни одной, пусть даже ограниченной, сферы в системе власти, которая на постоянной основе регулировалась бы общиной.

В отсутствие коллегиального органа местной власти кастильская территориальная община могла выразить общую волю своих членов лишь посредством сходов, которые — подчеркнем это особо — в наших источниках также именуются conçejo. Вопреки существующим представлениям, подобные собрания созывались далеко не регулярно. Ни в сводах местного права, ни в документах не говорится о строгой периодичности их проведения[523]. Имеются лишь указания на день недели, наиболее приемлемый для проведения сходов, — воскресенье[524]. Эта норма вполне объяснима. Воскресный день был свободен от повседневных трудов, а время начала собрания легко увязывалось с окончанием мессы: не случайно местом сбора нередко становились площади близ городских церквей, а о созыве оповещал звон церковных колоколов[525].

Действительно, ряд сходов консехо Куэльяра и Сепульведы, судя по документам, проводился в воскресенье[526]. Но есть и другие примеры. Так, в ноябре 1340 г. днем собрания общины Куэльяра стал вторник. Этот, явно неудобный, день был избран не случайно: он совпал с прибытием в город сборщика королевских платежей Альфонсо Переса из Медины-дель-Кампо, желавшего говорить с куэльярцами[527]. Подобным же образом в мае 1346 г. консехо, собравшись в воскресенье, готово было продолжить собрание и в понедельник: для этого требовалось лишь согласие королевского арбалетчика Хуана Десколя, приехавшего для взыскания недоимок по королевской фонсадере[528]. Когда же в город являлся король, соблюдение фиксированного дня сходов становилось и вовсе невозможным. Например, в октябре 1257 г. консехо Сепульведы, воспользовавшись прибытием короля Альфонсо X для обсуждения ряда важных вопросов, собралось немедленно — день приезда короля пришелся на вторник[529].

Разумеется, все приведенные примеры связаны с экстраординарными моментами в жизни общины. Однако, насколько нам известно, сопоставимым характером отличались и другие причины созыва сходов. Последние можно подразделить на пять основных групп:

1. Выдвижение обвинений по особо тяжким преступлениям, направленным против личности; оправдание подозреваемых в их совершении при наличии достаточных оснований: заключение перемирия между враждующими и дела о его нарушении; рассмотрение случаев троекратной неявки в суд по приказу алькальдов; вызов на судебный поединок по обвинению в нанесении увечий или оправдание подозреваемого; выдвижение обвинения в изнасиловании женщины при возможности обвиняемого оправдаться клятвой[530].

2. Взимание некоторых категорий судебных платежей, а также судебных залогов[531].

3. Рассмотрение конфликтов в сфере землевладения и землепользования; устранение причин, способных привести к их возникновению: основание новых поселений на территории консехо и снос деревень, построенных незаконно; заключение перемирия между враждующими консехо по вопросу о границе; размещение новых поселенцев в пределах округи; тяжбы между соседями по вопросам собственности; выдвижение обвинений в нарушении режима пользования общинными угодьями; регулирование режима выпаса скота, перегоняемого через территорию консехо; утверждение порядка передачи земель из фонда общины (сама передача, по-видимому, производилась сеньором); изъятие владений у лиц, не принадлежавших к числу весино; скрепление актов купли и продажи владений; признание прав незаконного сына его отцом; рассмотрение исков между горожанами и сельскими жителями; оглашение завещаний; выдвижение представителей консехо при проведении межеваний, а также принятие обращений к королю и сеньору по этим вопросам[532].

4. Урегулирование конфликтов в вопросах взимания платежей или устранение причин для их возникновения: раздел «монтазго» (плата за пользование пастбищами) между членами консехо; оглашение королевских указов о взимании платежей и недоимок по ним, а также о процедуре этого процесса; утверждение обращений к королю и его должностным лицам по фискальным вопросам; выдвижение мнений о составе группы лиц, пользующихся фискальными льготами, и о мерах по обеспечению этих льгот[533].

5. Административная сфера: утверждение кандидатур, выдвигавшихся приходами для занятия королевских должностей в городе или пригороде, и принятие клятвы, приносимой при их вступлении в должностные обязанности; объявление недовольства их деятельностью и взимание судебных штрафов за превышение полномочий (все по нормам фуэро Сепульведы). В Куэльяре в консехо должно было происходить выдвижение кандидатур «добрых людей», которым передавались на хранение матрицы печати общины, а также утверждение кандидатов на аренду имуществ или прав, находившихся в распоряжении консехо (cosa del conceio)[534].

Основополагающая роль сходов общины как выразителей ее коллективной воли при решении указанных дел предопределялась его составом. Ни в Куэльяре, ни в Сепульведе круг собравшихся отнюдь не сводился к какой-то определенной группе лиц. Напротив, требовалось присутствие «всего народа» (todas las gentes) — максимально широкого представительства. Невозможность соблюдения этого условия не позволяла принять конкретное решение. Так, 14 мая 1346 г. собрание консехо Куэльяра было вынуждено разойтись без видимого результата. Причиной этого стало отсутствие части местных рыцарей и оруженосцев, отбывших на ежегодный сбор (añal) и не успевших вернуться[535].

Каким же образом сходы выражали свою волю? Судя по имеющимся у нас данным, они не сопровождались ни обсуждением, ни последующим голосованием. Все грамоты, фиксирующие решения сходов консехо, содержат весьма общую формулировку: «el conçejo dizieron» — «сходом сказали…»[536], что может соответствовать только акламации. Способом выражения позиции собравшихся становились спонтанные выкрики и жесты, выражавшие одобрительную или отрицательную реакцию участников происходившего. Судя по содержанию некоторых положений пространного фуэро Сепульведы, реакция могла быть весьма бурной. Горячие споры между присутствовавшими иногда перерастали в драки и даже вооруженные схватки[537]. Подобные эпизоды были вполне естественными для консехо как коллектива, основную массу которого составляли воины — лица, изначально склонные к насилию как к способу решения конфликтов[538].

Сказанное позволяет выявить общую черту в содержании тех разнородных вопросов, которые подлежали рассмотрению на сходах консехо. Все они могли стать потенциальной причиной внутренних конфликтов в общине. Лишь их рассмотрение в широком собрании, включавшем все прямо или косвенно заинтересованные стороны, позволяло если не избежать вспышек насилия полностью, то хотя бы ограничить их масштаб. В этом качестве собрание становилось незаменимым инструментом поддержания хрупкого внутреннего мира в гетерогенном (поликонфессиональном и полисословном) по составу организме — консехо. Иных функций у рассматриваемого института быть не могло[539].

Все приведенные данные свидетельствуют о несоответствии консехо критериям муниципальных учреждений. Занимая самостоятельное место в системе организации власти, оно было лишено коллегиального органа местного управления. Все должностные лица, действовавшие на территории общины на постоянной основе, представляли власть короля и сеньора. Более тесные связи с общиной части этих лиц объяснялись главным образом их принадлежностью к той инстанции сеньориального суда, которая рассматривала дела местных весино. Судебная юрисдикция, связанная с деятельностью оффициалов такого суда, принадлежала сеньору, а не консехо. Другое дело, что сам сеньор, как и члены общины, был заинтересован в присутствии в этой инстанции местных жителей. В известной мере такой порядок ограничивал возможность проявления особо тяжких форм произвола, снижавших авторитет сеньора.

Консехо не имело и фискальной автономии, поскольку основную массу платежей на ее территории собирали лица, ему не подчиненные. Представители общины привлекались к участию в судебных делах и сбору платежей лишь спорадически. Таким образом, единственным способом выражения позиции консехо становились его собрания, реальные возможности которых были весьма ограниченными. Излишне широкие по составу, они не могли обладать самостоятельной юрисдикцией. Изначально общие сходы были обречены лишь на роль элементов механизма сеньориальной власти, заинтересованной в обеспечении мира в общине.

Учитывая роль собраний в жизни консехо, можно распространить этот вывод и на характеристику общины в целом.

Говоря о зависимом статусе консехо, о его роли как элемента сеньориальной власти, я обращал внимание читателей исключительно на сеньориальные права короны. Сохранившиеся документальные свидетельства XIII — середины XIV в. об иных обладателях таких прав минимальны. Однако они есть. В частности, нам известно, что, помимо сеговийского епископа, сеньориальные права в Сепульведе имел сеньор города (dominus villae, sennor de la villa).

Эти лица упоминаются уже в кратком латинском фуэро Сепульведы 1076 г.[540] Кроме того, имена некоторых из них сохранились в документах XI–XII вв. Так, в грамоте из архива кастильского монастыря Св. Эмилиана в Коголье, датированной 1086 г., в качестве «dominante Septempublica» фигурирует некий Диего Тельес, представитель могущественного клана Тельесов, сохранявшего свое влияние и в XIII в.[541] Известна личность и другого сепульведского сеньора — Иньиго Хименеса, именуемого в королевской грамоте 1122 г. «сеньором Сепульведы, Сеговии и всей Эстремадуры»[542].

Куэльярские документы сохранили имя лишь одного из «сеньоров города» — некоего «Родриго, сына графини» («Rodrigo, fi de la condessa») (1244 г.). Однако и эта фигура весьма показательна — человек с таким именем упоминается в числе приближенных короля Фернандо III Святого в «Первой всеобщей хронике», т. е. может быть с уверенностью отнесен к числу кастильских магнатов[543]. Очевидно, что Родриго не был первым сеньором Куэльяра. Историк города Б. Веласко Байон считает таковым знаменитого графа Педро Ансуреса, воспитателя короля Альфонсо VI. В дальнейшем в результате брака внучки графа с представителем знатного рода Кастро до 1283 г. Куэльяром владели представители этого могущественного клана. Во всяком случае, нам известно о сеньории Урраки Диас, жены Фернандо Руиса де Кастро. В качестве сеньоры Куэльяра она фигурирует в двух источниках — «Хронике Альфонсо X» и «Хронике Санчо IV», написанных в первой половине XIV в.[544] После смерти доньи Урраки в 1283 г. права сеньории оставил за собой король Санчо IV Храбрый, который, по мнению Б. Веласко Байона, был первым монархом — сеньором Куэльяра[545].

Приведенный перечень, разумеется, далеко не полон. Однако и упомянутые в нем имена говорят о многом. Фигуры могущественных магнатов, в разное время обладавших правами сеньора города в обоих городах, явно не соответствуют той скромной роли королевского министериала — держателя замка, которая традиционно отводится лицам этого статуса в литературе (Н. Гуглиельми, Л. Гарсия де Вальдеавельяно, М.-К. Кастрильо Льямас и др.[546]). Несомненно, все названные лица могли быть лишь феодальными сеньорами, а характер их власти едва ли существенно отличался от запиренейского понимания сеньории. Эпизодичность упоминаний о них в документах Сепульведы и Куэльяра следует объяснять не малой значимостью положения сеньоров города, а исключительно субъективными факторами. Прежде всего довольно низкой степенью сохранности сеньориальных документов, что следует связать, в первую очередь, с относительно поздним периодом конституирования института городских архивов (на этом фоне весьма показательно, что даже большинство королевских грамот XIII — середины XIV в. сохранилось лишь в копиях более позднего времени).

Тем не менее, как будет показано ниже, даже тот ограниченный круг сведений, который предоставляют городские документы, с учетом более широкого контекста позволяет в полной мере подтвердить высказанное предположение о феодальных истоках и характере сеньориальной юрисдикции.

В одном из куэльярских документов, в преамбуле привилегии Альфонсо X, датированной 1264 г. и адресованной консехо, говорится, что «служба» (servicio) может востребоваться с консехо «рог naturaleza» и «рог sennorío»[547]. Текст действовавшего в Куэльяре «Королевского фуэро» позволяет разобраться в сути этой дихотомии. Он выделяет две категории сеньоров. При этом лишь к одной из них, а именно к королевской власти, применяется определение «natural», несомненно родственное «naturaleza» куэльярской грамоты. Это определение подчеркивает особый характер сеньориальных прерогатив короны — «sennorío natural». Это понятие встречается не только в «Королевском фуэро». Известно, что латинские хроники часто называют королей «dominus naturalis», а их власть — «dominium naturalis», аналогично выражениям «sennor natural» и «sennorío natural» старокастильской хронистики. Во всех известных мне текстах эта королевская сеньория последовательно противопоставляется сеньориальной юрисдикции «обычных» сеньоров, т. е. светских и духовных магнатов[548].

Истоки и характер королевской «sennorío natural» станут предметом подробного исследования в третьем разделе настоящей работы. Пока же ограничусь лишь общими замечаниями, призванными определить характер зависимости консехо «por sennorío», т. е. от сеньоров города, не принадлежавших к кастильским монархам. В литературе получило широкое распространение представление, наиболее полно аргументированное X. Грассотти. Она полагает, что понятие «dominium naturale» (каст, «sennorío natural»; впервые упоминается в середине XII в.[549] в «Хронике Альфонсо VII») отражало статус короля как высшего должностного лица в системе публичной власти, т. е. как власть монарха над подданными — жителями земель в границах его королевства, в противоположность частному характеру вассальносеньориальных связей[550]. Однако этимология слова «natural» противоречит такому представлению.

Она не содержит никаких указаний на публичный характер королевских сеньориальных прав. Так, в тексте «Песни о моем Сиде» определение «natural» встречается достаточно часто, и не только применительно к характеристике королевской сеньории. Причем во всех случаях очевидно его происхождение от слова «natura» — «рождение», в свою очередь, восходящего к глаголу «na(s)çer» — «рождать», «порождать». Эту закономерность подтверждают многочисленные примеры. Так, «de natura somos de los condes de Carrion» — «Мы по рождению из графов каррионских» — говорят о себе противники Сида инфанты Диего и Фернандо. Соответственно, применительно к дочерям Кампеадора используется выражение «sus fijas naturales» — «рожденные им дочери». О верном сподвижнике Руя Диаса Мартине Антолинесе говорится, что он «el Burgales natural» — «родом из Бургоса» и т. д.

Иной перевод всех перечисленных и многих других выражений представляется невозможным. Следовательно, дословный смысл понятия «sennor natural» может быть передан как «сеньор по рождению», т. е. лицо, изначально (а не в силу пожалования вышестоящим сюзереном) обладающее сеньориальными правами. И действительно, эпический король дон Альфонсо из «Песни о моем Сиде» предстает как носитель такого типа сеньориальной власти, который автоматически распространяется на его вассалов. Права же последних обретают юридическую силу лишь после признания их королем-сеньором.

Положения «Королевского фуэро» полностью соответствуют высказанным выше соображениям и позволяют их существенно конкретизировать. Так, один из законов четвертой книги, устанавливая принцип верховенства сеньориальной власти монарха, аргументирует его следующим образом: «…никто не может иметь сеньорию, которая не подчиняется сеньории короля, [ведь последняя] имеет врожденный характер («natural») и в силу этого не может быть утрачена, хотя бы кто-то и захотел выйти из-под ее [власти]…»[551]. На этом основании жестоко каралось любое, даже словесное, посягательство на «sennorío natural»[552].

Теоретически король мог не уступать даже части своих полномочий, и теория отнюдь не находилась в полном противоречии с практикой: монарх всегда сохранял прямую сеньориальную власть над частью территории королевства. Уже упоминалось о том, что такой властью над Куэльяром обладал Санчо IV Храбрый, и аналогичные прерогативы сохранил его сын Фернандо IV. Подобная политика в каждом конкретном случае встречала полную поддержку консехо. Не случайно в 1304 г. по просьбе эстремадурских общин (среди которых была и куэльярская) король даже установил одной из своих привилегий, что более никогда не передаст «ни города, ни деревни, никакого другого владения ни инфанту, ни магнату», а переданное ранее возвратит под свою власть[553].

Однако в полной мере реализовать это пожелание было невозможно. Гораздо чаще король в соответствии с феодальными принципами организации власти уступал часть своих властных прерогатив представителям знати. Такой порядок устанавливало и «Королевское фуэро». После кончины монарха положение «sennor natural» автоматически наследовал его первенец. Все обладатели сеньориальных прав, т. е. части первичной королевской сеньории, были обязаны явиться к новому монарху и совершить «omenage» (facer omenage) в знак признания его власти[554].

Важно понять содержание термина «omenage», имеющего здесь ключевое значение. Прежде всего замечу, что его этимологическая связь с позднелатинскими «hominaticum», «homenaticum», «hominium» (оммаж) очевидна. По данным, собранным каталонским филологом Э. Родон-Бинуэ, этими словами в первую очередь обозначался вассальный контракт. В более широком же смысле понятие может интерпретироваться как отношения зависимости и личной верности, связывавшие вассала с его сеньором с момента принесения оммажа и также как клятва личной верности вассала своему сеньору. Пиренейское происхождение термина несомненно: первое известное его упоминание датируется 978 г., а в 20–50-х годах XI в. он прочно закрепился в понятийной системе каталонского феодального права[555].

Ключевая роль института вассального контракта в системе фиксации скрепленных им взаимных частноправовых обязательств изучена достаточно хорошо[556]. По существу, такие контракты составляли реальный фундамент всей политической системы феодального времени[557]. Добавлю, что ныне политическая организация феодальной эпохи представляется еще более сложной и гетерогенной, чем это считалось прежде; среди прочего она вобрала в себя и некоторые элементы публично-правового характера, унаследованные от античности и раннего Средневековья[558]. Однако решающую роль в системе так называемого феодального государства (если вообще можно констатировать существование государства в римско-правовом смысле применительно к высокому Средневековью) играли все-таки частноправовые узы.

К настоящему времени, когда представления о «нефеодальном» характере средневекового леоно-кастильского общества принадлежат уже прошлому испанской медиевистики, не вызывает удивления факт присутствия института «homagium» (или «hominium») запиренейского типа и в феодальном праве средневековой Кастилии. Оно знало этот институт не позднее XII в. — соответствующий термин фигурирует в тексте «Песни о моем Сиде»[559]. В следующем веке он появляется не только в «Королевском фуэро», но и в нарративных текстах. Так, вассальный ритуал, включающий «homagium» классического типа, упоминается в латинской «Готской истории» (Historia Gótica) Родриго Хименеса де Рада (XIII в.), причем соответствующий эпизод включен хронистом в повествование о предшествующей эпохе: знаменитый кастильский граф Педро Ансурес де Кастро подтверждает свой вассальный статус по отношению к королю Арагона Альфонсо I Воителю (1064–1094). В старокастильской же «Первой всеобщей хронике» (где соответствующий эпизод приводится в дословном переводе) латинское «manu & ore hominium» передается как «pleito e omenaie»[560].

В тот же период в «Семи Партидах» короля Альфонсо X Мудрого (1252–1284) распределение придворных должностей предстает как пожалование феодов в классическом смысле этого понятия. Соответствующая церемония, как и за Пиренеями, включает три основных элемента оформления вассального контракта: «el de immixtio manuum», клятву вассальной верности (знаменитое «fois» французских текстов) и инвеституру (в данном случае в качестве ее объектов выступают символы, соответствующие каждой конкретной должности)[561]. Наконец, следует учесть и тот факт, что в текстах интересующего нас периода выделяется в качестве отдельной традиционная для «Испаний» форма вассального контракта (besamanos), оформление которой сопровождалось ритуальным поцелуем руки сеньора и которая, по меньшей мере с XII в., сосуществовала с феодальным «hominium» классического типа: так, уже упоминавшийся Р. Хименес де Рада использует в соответствующем случае выражение mos Hispanus[562].

«Партиды» фиксируют принципиальное отличие существа двух форм соглашений: в интерпретации кастильского законодателя кастильский оммаж (homenaje) трактуется как прямой аналог французского «тесного оммажа» (hommage lige), предназначенный для фиксации обязательств наиболее прочным образом. В этом смысле вполне естественно и то, что тот же законодатель предписывает использование оммажа-«homenaje» не только для скрепления вассальных обязательств в их классическом виде, но и для наиболее важных обязательств иного рода — «todos los otros pleytos et posturas que los homes ponen etre sí con entención de complirlas»[563]. И мы знаем, что эта норма действовала: в нарративных текстах того времени она упоминается неоднократно[564]. Особую роль института оммажа подчеркивает тот факт, что фиксируемые с его помощью личные (даже невассальные) обязательства носили наследственный характер и не подлежали разрыву. Если же они все-таки нарушались, это обрекало нарушителя на бесчестье и каралось как особо тяжкое преступление. Поэтому лица, принесшие оммаж, стремились к максимально четкому соблюдению если не духа, то буквы взятых на себя обязательств, не желая быть обвиненными в клятвопреступлении[565].

Однако, как уже говорилось, «immixtio manuum» не было единственным правовым инструментом, использовавшимся для оформления отношений вассалитета знати по отношению к королю. Гораздо чаще хронисты подразумевали под словами «homagium»-«omenage» традиционную для Леона и Кастилии форму вассального контракта, включавшую ритуал поцелуя правой руки (или обеих рук) сеньора[566]. Выполняя ту же функцию, что и оммаж запиренейского образца, «испанский обычай» (mos Hispanus, costumbre de Espanna) был крайне широко распространен на рубеже XIII–XIV вв. и сохранялся, по меньшей мере, до начала эпохи Трастамара. Фиксировавшиеся таким образом обязательства сторон не носили наследственного характера и прекращались со смертью сеньора (в том числе короля). Соответственно, каждый новый монарх — сеньор по рождению — должен был оформлять их вновь. Как правило, в каждом конкретном случае за принесением оммажа (непосредственно или через представителя) следовала передача вассалу его же собственных владений. Однако, будучи полученными «de manu regis», они приобретали иное правовое качество, поскольку являлись вознаграждением за службу уже новому сеньору[567].

По содержанию все эти владения (или, точнее, держания — honores, tenentiae, tenençias) являлись не чем иным, как властью над конкретными замками и укрепленными городами, т. е. феодами. Однако термин «феод» (feudum, feudo) употреблялся крайне редко, поскольку держания не были пожизненными. Хронисты считали даже необходимым пояснять читателям и слушателям значение термина «феод» в узкотехническом смысле[568]. Тем не менее, вне всякого сомнения, означенные держания вполне соответствовали феодальным принципам организации власти. Во-первых, «испанский обычай» при всей своей оригинальности несомненно имел четко выраженный личный характер. Во-вторых, тот же оттенок личных отношений носил и акт передачи держания «de manu regis», прямое следствие вассальных обязательств.

Наконец, в строгом соответствии с нормами феодального права концепция сеньории по рождению предполагала раздробленность властных прерогатив, т. е. явление, отраженное в куэльярской грамоте 1264 г. через понятия «рог naturaleza» и «рог sennorio». Король никогда не уступал всей своей власти над конкретной территорией. Передавая ее в качестве держания, сеньор по рождению всегда сохранял за собой часть властных прерогатив. Спектр последних определялся в каждом конкретном случае. Однако существовали и общие принципы феодального права, которые нашли отражение в тексте «Старого фуэро Кастилии».

Созданное в середине XIV в. (1356 г.), оно вобрало значительный пласт феодальных обычаев предшествующей эпохи, которые в эпоху рецепции «jus commune» были приведены в систему и встроены в иерархию источников королевского права, зафиксированную «Постановлением в Алькала» (1348 г.)[569]. Касаясь концепции королевской сеньории с рождения, фуэро признавало за королем в качестве неотъемлемых три основных права. Во-первых, это право на взимание главного военного платежа — фонсадеры (fonsadera), который вытекал из королевской монополии на призыв ополчения королевства (fonsado). Он вносился лицами, несшими военные повинности, но не участвовавшими в конкретной военной экспедиции. Во-вторых, это особый королевский сбор (moneda forera), взимаемый во исполнение монополии на чеканку монеты. В-третьих, янтар (yantar) — кормовые деньги, платеж, известный еще в XI в. и заменявший обязанность обеспечения монарха, его ближайших родственников и людей всем необходимым во время постоя, если они останавливались в городе[570].

Куэльярские акты подтверждают действенность этих законодательных норм. Обращаясь к консехо напрямую, через голову сеньоров, короли активно востребовали обязательства, связанные с указанными правами, и крайне редко освобождали от их исполнения. Реально соответствующие платежи собирались арендаторами-откупщиками, действовавшими в качестве представителей сеньора по рождению.

Уступка любого из трех неотъемлемых королевских прав знати происходила только в исключительных случаях и обусловливалась экстраординарными обстоятельствами. Куэльярские документы сообщают лишь об одном таком исключении, совпавшем с периодом малолетства Фернандо IV (1295–1312). Пришедший к власти десятилетним, король оказался под влиянием могущественных магнатов, оспаривавших друг у друга право опекунства, — вдовствующей королевы Марии де Молины, инфантов дона Энрике и дона Хуана Мануэля (знаменитого не только своими литературно-философскими трудами, но и политическими интригами), дона Диего Лопеса де Аро, сеньора Бискайи и некоторых других. Король-ребенок не контролировал значительную часть своих владений. Ордонансы кортесов, состоявшихся в марте 1297 г. в Куэльяре, рисуют тягостную картину безвластия: знать не желала возвращать королю замки и города и не признавала его сеньориальных прав[571].

В этой ситуации магнаты существенно поживились за счет короны, не пощадив и неотъемлемых прерогатив монарха. Однако, достигнув совершеннолетия и укрепив свои позиции благодаря удачному династическому браку (1302 г.), Фернандо IV постепенно восстановил свою власть. 1304 год стал переломным: были урегулированы отношения с Гранадой и Арагоном, а главные противники короля из числа кастильских грандов либо умерли, либо отказались от своих претензий[572]. Не случайно с мая по октябрь в Куэльяр, который оказал помощь королю и его матери, вдовствующей королеве Марии де Молина, в самый тяжелый период, было направлено три грамоты. Все они касались возобновления королевских прав на территории общины, и прежде всего прав на янтар, фонсадеру и монеду форера[573].

Помимо неотъемлемых прав сеньора по рождению, на территории Куэльяра короли в разное время оставляли за собой право на сбор комплекса других платежей — доли церковных десятин и «первинок» (primitiae), судебных сборов (calonnas) или их части, военных взносов (marçadga), выплат экстраординарного характера (pedidos), таможенных тарифов (portazgo, tafurería, с конца XIII в. — sisa и некоторых других)[574]. В судебной сфере их власть была представлена особым судом, напрямую подчинявшимся монарху. Речь идет о том самом королевском «дворце», о котором говорилось ранее[575]. Король-сеньор не уступал и права высшей апелляционной судебной инстанции. К этому перечню следует добавить право на изменение границ общины, а также контроль за должностью нотария и связанными с ней выплатами.

Что же оставалось сеньору города? Разумеется, прежде всего контроль над городским замком. Необходимо в должной мере оценить значение этого факта: обладатель таких прав автоматически получал доминирующее положение в военной организации общины — ведь цитадель была центром всей ее военной системы. С ее утратой город терял военную ценность[576]. Не случайно по нормам «Королевского фуэро» сдача замка или укрепленного города (villa murada) рассматривалась как тягчайшее преступление, за которое виновный приговаривался к смерти либо к конфискации всего имущества даже при наличии у него законных наследников[577]. Поэтому король, вступая на престол в XII — середине XIV в., как правило начинал с объезда своей земли для установления контроля над замками и укреплениями — основами феодальной военной системы: до этого момента власть монарха оставалась чисто формальной[578].

Положение сеньора города не ограничивалось лишь ролью фактического лидера военной организации консехо. Получение замка в держание давало ему дополнительные властные прерогативы. На это обращает внимание современная испанская исследовательница М.-К. Кастрильо Льямас, автор работы о роли и месте замков и укреплений в военной организации Леона и Кастилии в XI–XIII вв. Она отмечает, что получение замка на правах феодального держания давало право на востребование с консехо комплекса платежей и повинностей на содержание цитадели и гарнизона, а также на ремонт системы городских укреплений, ядром которой являлся замок[579]. Вполне вероятной выглядит и возможность передачи в руки сеньора части королевской территориальной юрисдикции: поздние куэльярские грамоты приводят примеры решения пограничных конфликтов между соседними консехо при участии сеньора или его представителей[580]. Правда, там речь идет о практике конца XIV — начала XV в., однако нет оснований отрицать ее вероятное существование и несколькими десятилетиями ранее.

Наконец, сеньор должен был получить и часть судебной юрисдикции и связанные с ней судебные платежи или их доли. В пространном фуэро Сепульведы неоднократно упоминается о таких фактах[581]. По-видимому, сеньору города были подсудны в основном люди, которые прибывали на территорию общины вместе с ним. Консехо относилось к ним настороженно. Так, пространное фуэро Сепульведы требовало от вновь прибывших обладателей властных прерогатив (derechos) в первую очередь предоставить дом и денежный залог (pennos) и лишь затем претендовать на получение прав[582].

Горожане вообще мечтали о передаче управления замками лицам, которые могли более жестко контролироваться короной, чем непокорные феодальные сеньоры. В частности, в 1295 г. в решения вальядолидских кортесов было включено положение о передаче управления замками и городскими алькасарами выходцам из среды местного рыцарства или даже «добрым людям» городов[583]. Однако появление этой нормы следует рассматривать лишь в контексте экстраординарных событий, связанных с малолетством Фернандо IV, о которых уже говорилось выше. На практике сеньориальные права на контроль над замками нередко сохраняли даже те гранды, которые лишь вооруженным давлением принуждались к признанию королевской сеньории[584].

Сказанное в полной мере свидетельствует об основополагающей роли феодальных принципов организации власти в Кастилии XIII — середины XIV в., органичной частью которой являлась и власть сеньоров Сепульведы и Куэльяра. Порождаемая вассальным контрактом с королем, по своему характеру и конкретным прерогативам она была несомненно феодальной. Однако, как будет показано далее, передача сеньору феодальной юрисдикции над городом вовсе не означала пассивной роли консехо.

Являясь зависимой, территориальная община вовсе не была простым статистом, совмещая в себе черты, свойственные как объекту, так и субъекту юрисдикции. И, подобно последним (т. е. знатным магнатам), консехо также приносили феодальный оммаж[585]. Такие оммажи принято называть коллективными. Поскольку применительно к Кастилии и Леону как отдельный институт они специально не изучались, то, прежде чем обратиться к сепульведскому и куэльярскому материалу, скажем о нем хотя бы несколько слов.

Оммажи, приносимые коллективами, неоднократно упоминаются в хрониках этого времени. По своему составу эти коллективы могли быть довольно разнородными, и порой они включали в себя не только знатных, но и незнатных людей, в том числе горожан (populos duitatum). В частности, подобная практика отражается в «Латинской хронике королей Кастилии», написанной в первой половине XIII в.[586] Похожие примеры встречаются и в некоторых других хрониках того же времени при описании актов признания власти королей, которые в традициях своей эпохи одновременно провозглашались и верховными сюзеренами своего королевства[587].

Наиболее ранний из известных мне примеров принесения коллективных оммажей исключительно горожанами содержится в грамоте из г. Луго (Галисия) в королевстве Леон, датируемой 1184 г.[588] Она представляет собой вассальный контракт в форме оммажа, принесенного сеньору — епископу дону Родриго — сотней горожан от имени своего консехо. Из текста явствует, что обязательства общины были оформлены двумя способами: сначала с помощью словесной формулы и ритуальной процедуры (клятва на Евангелиях и «immixtio manuum»), а затем — письменным документом, в котором описываются означенные слова и жесты.

Похожий пример приводится в другой грамоте, составленной в том же месте спустя столетие с небольшим, в 1295 г. (на этот раз не на латыни, а на галисийско-португальском языке)[589]. Оформление вассального контракта описано в ней гораздо более детально, чем в предыдущем случае. Перед общиной, созванной сеньором города епископом доном Ариасом, в присутствии членов капитула городского собора означенный сеньор потребовал вернуть ему знаки власти — знамя консехо и ключи от города, а также символизируемые ими административные и судебные функции. В качестве основания для выдвижения этого требования выступала грамота, изданная королем Санчо IV (1284–1295). Община во главе с алькайдом (местным шателеном) постановила исполнить королевскую волю, обязалась следовать соглашению и скрепила его оммажем, принесенным сеньору пятьюдесятью лучшими (mejores) и наиболее уважаемыми (homes boos) горожанами.

Похожий акт зафиксирован и грамотой, происходящей из Сантьяго-де-Компостелы (Галисия), в которой содержится текст вассального контракта горожан, заключенного с епископом доном Родриго в 1311 г. Представители консехо принесли ему «оммаж… в руках и клятву на святых Евангелиях» (omenaie en… manos et juramento a los stos. euangelios), признав его сеньором города, а себя — его вассалами[590], со всеми правовыми последствиями принятия этого статуса, включая подчинение установленным в документе санкциям.

Следует обратить внимание на тот факт, что правовая природа этих коллективных оммажей горожан не имеет принципиальных отличий от оммажей знати, описанных в нарративных текстах соответствующего периода[591]. Однако И. Грассотти, разбирающая эти тексты в своей известной работе, рассматривает их как исключительные случаи, мотивированные экстраординарными причинами[592]. Я не склонен присоединяться к этому мнению, в особенности в том, что касается грамоты из Сантьяго-де-Компостела. Однако приходится признать, что свидетельства, подобные приведенным, весьма немногочисленны. Применительно к описанному периоду к ним можно добавить еще два комплекса грамот из архива городка Альба-де-Тормес, расположенного недалеко от Саламанки. Они фиксируют вассальные контракты, заключенные горожанами с их сеньором — магнатом Диего Гомесом де Кастаньеда в 1317 и 1323 гг.[593] (впрочем, оба этих акта документированы достаточно подробно). Однако факт существования соответствующих грамот не дает автоматического ответа на вопрос о том, были ли акты принесения коллективных оммажей исключением или правилом и практиковались ли они на других территориях Кастильско-Леонского королевства.

Последнее замечание выглядит особенно значимым, поскольку тексты, приводимые И. Грассотти, относятся к области Галисия, тогда как грамоты из Альбы де Тормес изданы на землях Леона. В любом случае речь не идет о Кастилии. Однако означает ли это, что искать кастильские примеры бессмысленно? Разумеется, нет. Надо учесть неоднократные упоминания в хрониках об актах принесения коллективных оммажей горожанами кастильских, а не только леонских и галисийских городов; к сожалению, речь идет лишь об упоминаниях, тогда как важные детали хронистами опускаются[594]. Еще одним доводом в пользу продолжения исследования является то, что применительно к более позднему периоду, начиная с последней трети XIV в., т. е. к эпохе династии Трастамара, утвердившейся после долгих усобиц, гибели короля Педро I Жестокого (1350–1369) и воцарения его незаконнорожденного брата Энрике II Трастамарского (1369–1379), сохранился достаточно значительный массив документов, которые фиксируют коллективные оммажи кастильских консехо, принесенные их сеньорам. Очевидно, что позднее интересующего нас периода подобные акты несомненно являлись нормой, а не исключением. Это касается также Сепульведы и Куэльяра. По меньшей мере с 1394 г.[595] коллективные оммажи регулярно приносились каждому новому сеньору как первого, так и второго консехо.

Сказанное, впрочем, автоматически вовсе не означает, что подобные акты не происходили в обоих городах и ранее XIV в. В определенной степени факт поздних упоминаний куэльярских и сепульведских коллективных оммажей может быть объяснен относительно низкой степенью сохранности общинных документов эпохи высокого Средневековья, поскольку муниципальные архивы в обоих городах оформились не ранее XV в.; естественно, грамоты более позднего времени сохранились намного лучше. Разумеется, лишь этого замечания недостаточно для того, чтобы уверенно констатировать: и в Сепульведе, и в Куэльяре (так же, как и в других городах Кастилии) коллективный оммаж был правилом уже в XIII в. или даже ранее. Необходимо также учесть неоспоримый факт присутствия новых реалий, утвердившихся в Кастилии и Леоне в эпоху Трастамара, и прежде всего тех, которые вовсе не отмечаются ранее.

Так, и сепульведские, и куэльярские позднесредневековые документы, фиксирующие акты принесения коллективных оммажей, среди прочего упоминают и такую категорию местных должностных лиц, как рехидоры. Но хорошо известно, что этот институт утвердился не ранее середины XIV в.[596], причем и тогда он не сразу получил широкое распространение. Не случайно, например, в Сепульведе рехидоры впервые упоминаются лишь в 1373 г.[597], а в Куэльяре и того позднее, в 1401 г.[598] Это игнорировать невозможно. Однако нельзя не обратить внимания и на то, что в интересующих нас документах из местных архивов рехидоры фигурируют не изолированно, а наряду с другими сепульведскими и куэльярскими должностными лицами — алькальдами, альгуасилами, нотариями, «добрыми людьми» (omnes bonos), т. e. с теми, присутствие которых отмечается в обоих городах, по меньшей мере с середины XII в. Резонно предположить, что до середины XIV в. оммажи совершались без рехидоров, отсутствие которых едва ли могло принципиально изменить правовой смысл контрактов.

Кроме того, надо учесть, что ни тексты, ни словесные формулы, ни ритуалы, связанные с принесением коллективных оммажей, никогда не были полностью унифицированы: достаточно сравнить содержание приведенных выше документов из Луго, Сантьяго-де-Компостелы и Альбы-де-Тормес, чтобы в должной мере понять этот факт. Но различия в деталях не противоречат факту сходства основного содержания всех перечисленных соглашений. Важнейшие черты этого сходства могут быть представлены следующим образом:

1) их содержание включает вассальные обязательства (прежде всего признание самого юридического факта вассалитета) и санкции, которые устанавливаются применительно к нарушителям таковых (что, впрочем, соответствовало общей форме контракта, присутствовавшей уже в римском праве);

2) соглашения оформляются двояко: во-первых, путем ритуальной процедуры (включающей краткие словесные формулы, аналогичные по содержанию «stipulatio» римского права, «immixtio manuum», торжественную клятву на Евангелиях и др.), совершаемой после публичного провозглашения (перед созванным на сход консехо и в присутствии сеньора) согласованного сторонами текста; во-вторых, посредством составления письменного документа (грамоты), верифицированной в соответствии с нормами нотариального формуляра, т. е. знаком и подписью нотария, внесшего документ в свой регистр, подписями свидетелей и, наконец, скрепленного печатями консехо и сеньора. Это двоякое оформление отражало факт временного сосуществования двух правовых систем — средневековой, основанной на правовом обычае, ритуале и устных формулах, и новой, связанной с обязательным составлением письменного текста, соответствующей правовой казуистикой, и следующей нормам, выработанным в процессе рецепции jus соmune, т. е. университетского римского и канонического права;

3) ритуальные жесты и символы, а также правовые действия, зафиксированные документально, отражают три главных этапа фиксации отношений вассалитета — оммаж, клятву вассальной верности и инвеституру[599] (последняя либо упоминается непосредственно, либо подразумевается контекстуально).

Мы убеждены, что при экстраполяции информации поздних сепульведских и куэльярских свидетельств на явления более раннего периода прежде всего следует принимать во внимание три изложенных пункта. Каждую же позднюю деталь необходимо последовательно сравнивать с более ранними (пусть и чрезмерно краткими) описаниями ее аналогов, содержащимися в источниках (главным образом нарративных). По-видимому, это единственный способ интерпретации, корректный с методологической точки зрения.

Итак, в соответствии с нормами королевского права эпохи Альфонсо X новый вассальный контракт следовало заключать непосредственно после смерти предыдущего сеньора[600]. Местные архивы Сепульведы и Куэльяра содержат королевские грамоты, изданные монархами как верховными сюзеренами королевства (señor natural), которыми консехо официально уведомлялись о кончине прежних сеньоров и которые предписывали принести оммаж сеньору новому, в свою очередь, уже связавшему себя вассальными узами с королем и получившему в качестве феода сеньорию над соответствующим городом и его округой. В некоторых случаях верховный сюзерен мог аннулировать предшествующий оммаж и предписать принести таковой другому лицу, что, например, имело место в Куэльяре в 1394 г.: ранее сеньорой куэльярцев являлась королева донья Беатрис, мать короля Энрике III (1390–1406); теперь же им надлежало принести оммаж брату короля, инфанту дону Фернандо[601].

Хотя консехо должно было следовать воле верховного сюзерена, его роль отнюдь не обязательно сводилась к пассивному исполнению королевских приказов. В некоторых случаях, прежде чем скрепить вассальный контракт, община имела возможность согласовать его конкретное содержание. Грамота из сепульведского архива, датированная 1396 г., фиксирует результаты переговоров сторон. Сепульведу представляли горожане Альфонсо Гарсия и Альвар Гонсалес, наделенные статусом официальных представителей своего консехо. Их оппонентами выступали люди доньи Леонор, королевы Наварры и графини Эвре (ей надлежало стать сеньорой города), наделенные аналогичными полномочиями. Переговоры были непростыми, каждая из сторон настаивала на своем, и упомянутый документ являлся официальным сообщением общине о предварительных (!) итогах переговоров[602]. К сожалению, нам неизвестны другие детали; мы знаем лишь, что соглашение было достигнуто, поскольку донья Леонор в качестве сеньоры фигурирует в документах из городского архива вплоть до своей смерти в 1415 г.

3 марта того же года король Хуан II (1406–1454) официально уведомил горожан Сепульведы, Аревало, Мадригаля и Роа о факте смерти их сеньоры и заявил о намерении впредь быть их новым прямым сеньором. В соответствующей грамоте подтверждалось право некоего Альфонсо Руиса (нотария Королевской палаты и главного алькальда Астурии) принять оммаж с упомянутых городов в качестве официального королевского представителя[603]. 14 марта Альфонсо Руис явился в Сепульведу и предстал перед консехо, созванным на сход звоном колокола церкви Св. Спасителя в своем обычном месте — у дверей домов Фернандо Лопеса-дель-Кастильо (ante las puertas de unas casas de Ferrand López del Castillo). В присутствии местных должностных лиц (алькальда, альгуасила, трех рехидоров и двух нотариев) Альфонсо Руис развернул и громко огласил собранию соответствующую королевскую грамоту. Присутствовавшие изъявили желание следовать воле своего монарха и признать его своим прямым сеньором[604].

Затем представитель короля потребовал передать ему знаки власти консехо и местных должностных лиц — ключи от городских ворот, печать консехо и цепь из городской тюрьмы, которой надлежало приковывать арестантов[605]. Очевидно, что этот ритуал символизировал аннулирование властных прерогатив местных должностных лиц, а также общины в целом, что предписывалось документом (напомним, что аналогичную по содержанию оговорку содержит и упоминавшаяся выше грамота из Сантьяго-де-Компостелы (1295 г.))[606]. Сам же перечень сепульведских символов власти представляется очень показательным. Здесь (в отличие от аналогичного перечня, содержащегося в грамоте из Сантьяго) не упоминается знамя консехо, хотя оно и фигурирует в тексте местного фуэро[607]. В то же время говорится о другом важном символе — печати консехо, прикладывавшейся к документам общины по меньшей мере с начала XIII в.[608] О городских ключах нет упоминаний в более ранних текстах сепульведского происхождения; зато они часто встречаются в других кастильских текстах XIII в. Это позволяет заключить, что упоминание в связи с оммажем в Сантьяго не являлось исключением и в период, предшествующий сепульведскому оммажу 1415 г.

Заметим, что средневековые хронисты связывают акт принятия ключей от городских ворот с обретением власти победителя над побежденным городом, замком или крепостью, сеньором которых он становится: «…cumque Imperator acceptasset oblata, recepit et duitatem», говорится, например, в хронике Р. Хименеса де Рада о взятии Кордовы королем Альфонсо VII[609]. А составители «Первой всеобщей хроники» описывают pleito у omenaje горожан Валенсии, принесенный знаменитому Рую Диасу-Сиду, как естественное следствие принятия Кампеадором ключей от кордовских городских ворот[610]. И в этой, и в других хрониках побежденные мавры клянутся в верности своим сеньорам (и победителям), положив руку на Коран. Очевидно, что в данном случае хронисты лишь калькируют привычный им ритуал клятвы на Евангелии, видоизменяя его применительно к мусульманской традиции[611].

Эти свидетельства не только сближают описание, содержащееся в сепульведской грамоте 1415 г., с реалиями кастильского феодального права XIII в., но и позволяют понять смысл ритуалов, которые последовали за актом принятия символов власти представителем короля. Как значится в тексте, вслед за этим Альфонсо Руис вышел из города через ворота Асоке («Рыночные»), закрыл их ключами, затем вновь отворил и опять вступил в Сепульведу. Свидетели подтвердили совершение всех этих ритуальных действий. Очевидно, что таким образом — подобно победителю, вступающему в побежденный город — человек короля принял фактическую власть над городом вместе со всеми границами соответствующего консехо, платежами и другими прерогативами, которые в совокупности и составляли сеньориальную власть над консехо Сепульведы[612].

Вслед за этим последовало то, о чем пишут и хронисты XIII в. применительно к актам захвата городов: сепульведские должностные лица по очереди стали приносить клятву верности, положив руки на крест и Евангелия[613] (как это происходило и в случаях, упоминаемых в означенной работе И. Грассотти, а также при совершении оммажей в Альбе-де-Тормес в начале XIV в.). Причем укажем и на еще одну общую деталь в сравнении с описаниями XIII в.: содержание клятвы очень близко к тому, которое зафиксировано в фуэро Сепульведы, датируемом последними десятилетиями XIII столетия. Лишь после принесения этой клятвы должностные лица получили обратно символы власти: алькальды и рехидоры — ключи и печать, а альгуасил — цепь[614].

Все ритуалы происходили в собрании консехо. Но сама община до определенного момента играла лишь пассивную роль в происходившем. И только по завершении акта принятия клятвы эта его роль изменилась. Два сепульведских оруженосца — Диего Мартинес и Альваро Гонсалес — получили от сограждан официальные полномочия (зафиксированные, как и в Альбе-де-Тормес, особой грамотой[615]) принести оммаж от их имени. Лишь после этого они совершили его «en manos» Альфонсо Руиса[616]. Чтобы понять смысл означенного жеста, следует учесть свидетельства документов из Альбы-де-Тормес: оммаж «en mano» (досл.: «в руке», т. е. в форме рукопожатия) соответствует там фиксации обязательств между знатными, тогда как «en manos» (досл.: «в руках», т. е. вложением сложенных рук вассала в руки сеньора) относится к случаю, когда неравенство сторон очевидно[617]. Завершалась процедура клятвой вассальной верности, представлявшей собой краткое содержание контракта[618]. В ней констатировался юридический факт вассалитета и перечислялись проистекавшие из него важнейшие обязательства (охрана жизни, интересов и прерогатив сеньора, обязанность служить ему, исполнять его приказания и т. п.), а также соответствовавшие им санкции. Очевидно, что все элементы описания в основных чертах соответствуют примерам, известным нам из текстов XII–XIII вв. как применительно к коллективным, так и к персональным оммажам.

Сказанное выше позволяет утверждать, что в системе феодальной власти консехо (в том числе территориальные общины Сепульведы и Куэльяра) по существу занимали место субвассала (аналога итальянского вальвассора), со всеми вытекавшими отсюда экономическими и правовыми последствиями.

Все изложенное выше позволяет понять место консехо как субъекта феодальной власти в Кастильско-Леонском королевстве, в основных своих чертах оформившегося в XIII в.

Приведенные факты неопровержимо свидетельствуют о непосредственной включенности консехо в систему феодальной власти. Будучи ее реальным субъектом в качестве вассала, община обретала отмеченные выше черты, придававшие ей определенную самостоятельность. Она наделялась конкретной территорией и некоторыми правами пользования ее природными ресурсами. В связи с этим консехо могло выступать участником пограничных споров и регулировать поземельные отношения среди своих членов. В его пределах доминировали локальные правовые нормы, закрепленные в текстах фуэро, королевских и сеньориальных привилегий, а также в местных правовых обычаях.

Выражая коллективную волю своих членов через посредство общих собраний и выдвигая назначенных «ad hoc» представителей («добрых людей», персонеро, прокурадоров и др.), община могла реально влиять на систему власти. Подобные полномочия прослеживаются в сфере назначения королевских и сеньориальных министериалов, режима организации судопроизводства, а также взимания платежей и востребования повинностей. Символическим отражением особого места консехо в феодальной системе стало наличие у него собственных знаков власти — знамени, печати и др.

Указанные черты внешне сближали кастильскую территориальную общину с муниципальными учреждениями запиренейской Европы. Однако консехо не относилось и не могло относиться к их числу. Оно не обладало собственной, пусть даже ограниченной, юрисдикцией и не имело необходимых для ее реализации органов местного управления. В итоге его самостоятельность была лишь самостоятельностью объекта, а не субъекта власти. Статус общины определялся узами вассальной зависимости от короля и сеньора города. Именно между последними на условиях вассального контракта распределялся комплекс властных прерогатив над консехо. Общине же отводилось лишь скромное право влиять на формы и методы реализации королевской и сеньориальной власти.

Феодальные принципы определяли структуру консехо — от правового режима ее территории до статуса и полномочий действующих в ее границах должностных лиц, получавших свои полномочия не от сограждан, а от сеньора. И сама партикулярность общины была лишь следствием действия этих принципов. Раздробленность, свойственная организации феодальной власти, неизбежно порождала множественность уз вассалитета. Параллельная зависимость от короля как сеньора по рождению и от сеньора города создавала потенциальную возможность использования неизбежных противоречий между ними в интересах общины.

Отсюда и возникала некоторая свобода консехо в смысле свободы действий. Однако ее значение не стоит преувеличивать. Не поверхностный оттенок свободы, а глубокие и сущностные узы зависимости определяли статус кастильской территориальной общины. Вопрос об истоках этой зависимости станет предметом исследования в третьем разделе книги.

В качестве основной формы земельных владений в Кастильско-Леонском королевстве в текстах XIII — середины XIV в. выступает наследственное владение (лат. «hereditas», ст.-каст, «heredad»[619]), и консехо не было исключением из общего правила. Сразу же оговорюсь, что в качестве владельцев в текстах эпохи выступали представители разных социальных слоев и групп — от высшей знати до лиц явно непривилегированного статуса и скромного материального положения. Эта общая закономерность фиксируется источниками разных видов — от нормативных и документальных до нарративных.

Среди последних, вероятно, особенно любопытны свидетельства эпической поэзии, в том числе такого знаменитого памятника средневековой кастильской литературы, как «Песня о моем Сиде»[620]. Круг обладателей наследственных владений, фигурирующих в ее тексте, чрезвычайно широк — от монархов и представителей высшей (как светской, так и духовной) знати, а также Церкви до средних и низших слоев феодального класса (вассалов Сида) и даже лиц незнатного происхождения, например мавров — жителей захваченного Кампеадором Кастехона[621]. Подобную ситуацию фиксируют и хроники, например анонимная «Латинская хроника королей Кастилии» (ок. 1236 г.)[622] и созданная во времена Альфонсо X Мудрого старокастильская «Первая всеобщая хроника», завершенная при его сыне Санчо IV[623]. Столь же различно и конкретно-материальное наполнение понятия: в равной мере оно применялось для обозначения как небольших земельных участков сельскохозяйственного назначения (пашни, виноградников и др.), так и городов, принадлежавших феодальным магнатам. Все это позволяет говорить об очевидной универсальности правовой концепции «heredad» в противовес владениям иных категорий[624].

Для всех разнородных типов владельцев, упоминаемых и в хрониках, и в тексте «Песни…», обладание «наследственными владениями» нередко (хотя и не всегда) увязывается с постоянным проживанием в местности, в которой они расположены, т. е. с наличием у владельца заселенного дома (casa poblada)[625]. В этом смысле можно утверждать, что содержание 196-го титула пространного фуэро Сепульведы, увязывающего приобретение «heredades» в границах консехо с получением статуса местного весино и поселением в городе, — одно из проявлений общей закономерности. Причем в пределах консехо круг обладателей таких владений в социальном и сословном плане был не менее разнородным. Он включал как само консехо (речь шла о владениях, использовавшихся совместно, поскольку в их пределах находились залежи строительного камня, железных или других руд)[626], так и его членов — от представителей знати (infançones) и местного рыцарства до лиц незнатного статуса, например ремесленников. Не делая различий между сословной принадлежностью владельца, местное право Сепульведы и Куэльяра рассматривают «heredad» как владение единого типа[627]. Все владельцы в равной мере противопоставляются невладельцам — апанигуадо, тем, кто, по словам пространного фуэро Сепульведы, находится в зависимости от лиц, «чей хлеб они едят и в чьем "наследственном владении" проживают»[628]. В этом смысле землевладельцы, т. е. обладатели наследственных владений, несомненно составляли социальную основу консехо.

Не случайно фуэро уделяли значительное внимание регламентации вопросов, связанных с реализацией владельческих прав на наследственные владения. Они освещали принципы разрешения поземельных споров[629], предусматривали наказания за посягательство на знаки владений — moiones[630], регламентировали взаимоотношения между работниками (lauradores, obreros) и нанимателями-землевладельцами и т. п.[631] При этом местное законодательство последовательно утверждало свободный характер heredades. Оно признавало владельческие права как за мужчинами, так и за женщинами[632] и охраняло полную свободу владельца в хозяйственной жизни и получении доходов[633]. Оно запрещало посягательство на владельческие права, причем «Королевское фуэро» сохраняло их даже за находившимися в заключении и заботилось о соблюдении соответствующих прав малолетних и умалишенных[634].

Свободный характер владения проявлялся прежде всего в отсутствии очевидных связей между владельческими правами и необходимостью несения службы, как это было свойственно феодальному держанию. Договоры о передаче владельческих прав заключались публично и ничем не напоминали уступку феодальных прав[635]. Ограничения на наследование, куплю, продажу, обмен, дарение, а также передачу в держание (tenencia) или аренду были минимальны и были чисто техническими[636]. Существенной была лишь норма, сводившая круг владельцев к числу местных весино. Так, пространное фуэро Сепульведы запрещало их приобретение лицам, не проживавшим в пределах término: «de Cega acá»[637]. Кроме того, нельзя не упомянуть о преимущественном (но не исключительном) праве родственников продавца на покупку «heredades»[638], а также полный запрет на их продажу духовным лицам (omnes de Orden)[639].

Этот свободный характер землевладения в системе зависимого учреждения, каковым было консехо XIII — середины XIV в., выглядит внешне парадоксальным[640]: хотя в документах из архивов Куэльяра и Сепульведы фигурируют многочисленные факты востребования с обеих территориальных общин всякого рода явно непривилегированных платежей и повинностей, чаще всего именуемых serviçio, однако выполнение связанных с ним обязанностей как будто совсем не связывалось с владельческими правами податного населения.

Подобная же закономерность применительно к периоду XIII — середины XIV в. прослеживается в случаях, когда в качестве обладателей наследственных владений выступали представители знати, а также церковные и светские корпорации, в частности духовно-рыцарские ордена. При утверждении королями прав этих субъектов на их «heredades» в ходе разделов вновь завоеванных территорий не делалось никаких оговорок об обязательности предоставления службы за полученные земли. Правда, сама служба (seruicum, seruiçio) все же упоминалась в соответствующих актах, но она выступала не как следствие, а как причина получения владельческих прав. В качестве характерного примера можно привести грамоту о предоставлении участка в г. Медельине на правах наследственного владения королем Фернандо III Святым (1217–1252) магистру духовно-рыцарского ордена Алькантра Педро Хуанесу, изданная в 1234 г. в Берланге. Владения давались за «большую и славную службу», которую получатель сослужил королю во время взятия города и которую продолжал нести на момент составления документа, вне связи с получением земли[641].

Свободный характер наследственного владения как особой формы землевладения последовательно проявлялся и в том, что касалось путей приобретения владельческих прав. Большинство таких путей: получение по наследству от родителей (de patrimonio) или от деда или бабки (de avolengo), покупка, а также приобретение в качестве дара или по обмену — представляется вполне ясным, не требующим специального исследования.

Однако наряду с ними следует указать еще один, весьма специфический, способ. Речь идет о пути приобретения «наследственных владений», регламентируемом 197-м титулом пространного фуэро Сепульведы. Он устанавливает, что фактическое владение чужой «heredad» любым лицом (даже не принадлежащим к местным весино) в течение года и дня (рог anno & día), доказанное соответствующим образом, дает всю полноту владельческих прав на нее. Следующее далее пояснение лишь затрудняет понимание сути изложенной нормы. Оно гласит, что владение в течение года и дня дает указанное право в силу своей адекватности владению в течение полных двух лет.

Известно, что подобные положения содержатся и в некоторых других кастильских, леонских и португальских сводах местного права. Рассматривая их, историк-правовед П. Мереа пришел к выводу о том, что установление правила года и дня восходило к римско-правовой норме срока давности на собственность, оставленную владельцем. По прошествии 30 лет фактического владения эта собственность не могла быть востребована прежним хозяином в судебном порядке, а все права на нее переходили к новому владельцу[642]. Однако то, каким образом и почему римский срок в 30 лет сократился до пиренейского года и дня, должным образом не поясняется[643]. Столь же неясным остается и содержание соответствующей нормы «Королевского фуэро» (FR II. 11.1), которая устанавливает действенность правила «год и день» лишь для случаев, когда фактическое владение осуществлялось с ведома и молчаливого согласия прежнего собственника — «en faz е en paz» (разумеется, под действие этого правила не попадали держания на правах аренды или опеки).

Именно в связи с правилом «год и день» португальский историк трактовал и часто встречающееся в документах латинское понятие «ad anni vicem» и аналогичное по значению старокастильское «anno е vez». Однако здесь существует и другая точка зрения. Одним из первых в начале 1960-х годов ее выдвинул французский историк-испанист А. Уэс де Ламп. Позднее его позицию разделили и обосновали дополнительными аргументами испанские историки, прежде всего X. Гарсия Фернандес, Х.-К. Мартин Cea и другие[644]. Перенося свои рассуждения в совершенно иную плоскость, а именно в сферу экономической истории, они трактуют названное понятие как обозначение двупольного севооборота. Действительно, такое впечатление может возникнуть, поскольку в ряде случаев (пусть и не всегда) выражение «ad anni vicem» соседствует с упоминанием о сельскохозяйственных работах. Так, в грамоте кастильского короля Альфонсо VIII (1158–1214), датированной 1170 г., говорится, что лица, получившие наследственное владение от монарха по этому документу, могут его «пахать и обрабатывать» (arare et laborare)[645].

Подобные примеры не единичны. Тот же корпус документов Альфонсо VIII дает немало таких примеров, в частности в грамотах, датированных 1166[646], 1192[647], 1201[648], 1202[649] гг. и др. Поэтому на употребление понятий «ad anni vicem» в подобном контексте следует обращать особое внимание. Проведенный мной анализ сотен королевских документов начиная от эпохи короля Кастилии и Наварры Санчо I Великого (он же Санчо III Гарсес Наваррский) [1000 (1028) — 1035] и до середины XIII в.[650] показывает, что до второй половины XII в. пожалование «наследственных владений» этими королями никогда не сопровождалось оговоркой «ad anni vicem». Более того, в леонских грамотах она не употребляется вообще; в кастильских же появляется лишь в правление Альфонсо VIII[651]. В документах последнего, а также Энрике I и Фернандо III означенная оговорка всегда фигурирует в составе устойчивого выражения типа «hereditatem suficientem ad decem iuga boum ad anni uicem»[652]. Ключевую роль здесь играет употребление активного причастия «sufficiens» — «достаточный» (реже наречия «sufficienter» — «достаточно»), а также упоминание о воловьих упряжках (iuga bouum). Таким образом, выражение можно интерпретировать как указание на размеры владения — «достаточное для одной (двух, трех… двадцати) упряжек волов», а добавляемые иногда инфинитивы «colere» (возделывать), «arare» (пахать) или «laborare» (обрабатывать) лишь подчеркивают это значение, например «наследственное владение, достаточное для обработки тремя воловьими упряжками». Перед нами не что иное, как мера площади, кастильско-леонский аналог римского югера.

Таким образом, наследственные владения были относительно невелики по площади — не более 20 югеров, т. е. всего несколько гектаров (1 югер — около 0,25 га[653]). Подобные размеры должны были бы соответствовать владениям крестьянского типа. Однако их дарения исходили от королей, а получателями являлись отнюдь не крестьяне. В абсолютном большинстве случаев их можно идентифицировать достаточно точно. Так, в пяти грамотах Альфонсо VIII в качестве таковых выступают магнат Гутьере Мигель и его жена Эндерасо (1166 г.)[654], епархия Сегобре в лице ее епископа дона Йосельмо (1170 г.)[655], древний и богатый бенедиктинский монастырь Св. Эмилиана в Коголье в лице его аббата дона Фернандо (1192 г.)[656], основанный королем и королевой Алиенорой Английской известный женский цистерцианский монастырь Св. Марии в Лас-Уэльгас близ Бургоса (позднее Альфонсо VIII был похоронен в соборе обители), который не оставляли своим вниманием еще несколько поколений кастильских правителей, в лице его аббатисы Марии (1201 г.)[657] и, наконец, другой женский монастырь — Св. Марии в Тортолес в лице его аббатисы Уракки Перес (1202 г.)[658]. Приведенный перечень достаточно точно отражает социальный и сословный статус тех, кого считали нужным почтить своим даром кастильские монархи.

Очевидно, что все эти люди вовсе не собирались обрабатывать полученную землю собственным трудом и тем более не нуждались в указаниях свыше о том, какой тип севооборота им целесообразнее предпочесть. Таким образом, приходится вернуться к концепции П. Мереа и признать выражение «ad anni vicem» (ст.-каст, «anno e vez») отражением той же концепции года и дня, которая прослеживается и в местном праве кастильских и леонских консехо, в том числе в пространном фуэро Сепульведы и «Королевском фуэро».

Но некоторое прояснение терминологических аспектов все равно не объясняет причин появления этой нормы в фуэро, ведь, как уже говорилось, вступление в права на наследственные владения далеко не во всех случаях ассоциируется в документах с концепцией «года и дня». Как правило, упоминания о ней связываются лишь с небольшими земельными владениями, даже если речь идет о Церкви и лицах высокого социального статуса. Правда, такие владения могли являться лишь малой частью крупных земельных комплексов, доменов епархий, монастырей или светских магнатов. Чаще всего такие домены обладали дисперсной структурой: участки, входившие в их состав, могли быть разбросаны на довольно значительных пространствах[659]. Однако и это не объясняет причин применения правила года и дня к владельческим правам абсолютного большинства весино, которые явно не принадлежали к духовной и светской знати.

Сложность заключается в том, что лица незнатного статуса имели мало шансов быть персонально упомянутыми в королевских грамотах, а тем более выступить в качестве получателей королевских дарений или грамот, подтверждавших владельческие права каждого из них. Более того, тот факт, что норма «год и день» появилась в документах лишь со второй половины XII в. и касалась исключительно (или почти исключительно) персон высокопоставленных, вовсе не должен означать, что эта норма не практиковалась ранее.

Ее относительно позднее появление в королевских грамотах объяснить совсем несложно. Во-первых, в течение XII в. произошли значимые изменения в системе письменной фиксации правоотношений. Как уже отмечалось выше[660], в процессе рецепции «jus commune» документ становился все более технически совершенным, приобретал все более значимую доказательную роль в судебном процессе, и, следовательно, практика его составления приобретала все большее распространение. Проще говоря, документов от этого времени сохранилось значительно больше, чем от предшествующего периода; к тому же они имели гораздо более унифицированный формуляр и в этом смысле более информативны для историка.

Во-вторых, следует учесть и особенности эпохи. Вторая половина XII — первая половина XIII в. стали временем существенных качественных изменений в процессе Реконкисты. Под властью христиан все чаще оказывались крупные города. В 1177 г. Альфонсо отвоевал Куэнку, а вместе с ней подчинил всю Ла-Манчу. Правда, как известно, победное движение христиан было прервано поражением от альмохадов при Аларкосе (1195 г.). Но после битвы при Лас-Навас-де-Толоса (1212 г.) наступление возобновилось. Своего пика оно достигло во второй половине правления Фернандо III Святого, который после объединения под своей властью Кастилии и Леона двинул войска против разваливавшейся империи альмохадов. Один за другим в руки христиан попали такие крупные города, как Убеда (1232 г.), Баэса (1234 г.), Кордова (1236 г.), Мурсия, Лорка, Картахена (все 1243 г.), Архона (1244), Хаэн (1246 г.), Севилья (1248 г.) и еще множество менее крупных, но довольно значительных по меркам христианской Испании городских поселений.

Их колонизация, последовавшая за присоединением к владениям Кастильско-Леонского королевства, отличалась своеобразием, обусловленным массовым расселением колонистов на вновь присоединенных и, что принципиально важно, уже хорошо освоенных территориях (на которых оставалась часть мусульманского населения), особенно городских. Дробившиеся на земельные участки (обычно небольшие), эти территории распределялись между участниками походов и другими поселенцами. Отсюда — множество грамот, закреплявших владельческие права колонистов. Их количество особенно возросло после 1230 г., с началом «великой (или «быстрой») Реконкисты» Фернандо III Святого, следствием которой стало среди прочего и издание многочисленных документов, фиксировавших владельческие права поселенцев и датируемых последними 15–20 годами правления «святого» короля. Их немалая часть содержит почти стандартную фразу «…dono… vobis et concedo… hereditatem… ad anni vicem» (ст.-каст.: «…dovos e otorgovos… heredad… a anno e vez»), а в качестве адресатов грамот, как и в документах Альфонсо VIII, фигурируют лишь лица высокого социального положения — главы духовно-рыцарских орденов, высшие церковные иерархи и представители светской знати и др.[661]

Однако очевидно, что общие проблемы по обустройству колонистов на вновь присоединенных территориях возникали не только у знатных поселенцев, и проявились они гораздо раньше второй половины XII в. О том, что ситуация обстояла действительно так, мы знаем из разных источников более раннего времени. Правда, их количество сокращается по мере продвижения в глубь столетий. Но порой историк сталкивается с казусами, которые обойти вниманием просто невозможно.

В частности, это касается некоторых грамот, изданных после взятия Толедо (1085 г.), который до начала XIII в. являлся едва ли не самым крупным городом, попавшим под власть королей Кастилии. Так, 29 мая, когда после взятия города прошло лишь четыре дня, было датировано подтверждение обычаев (consuetudines) Коимбры. Судя по его преамбуле, предыстория событий, обусловивших вмешательство Альфонсо VI, связана с завоеванием города войсками его отца, Фернандо I, по завершении которого заселение Коимбры и прилегавшей к ней территории христианами — выходцами из Севильи возглавил назначенный королем консул Сисенанд. Он распределил городские дома и пригородные земли между поселенцами, запретив продавать присвоенную таким образом недвижимость никому, кроме весино Коимбры. Теперь «maiores natu Colinbrie», преклонив колени у ног «императора», просили его подтвердить своей властью эту норму.

Формально ее исполнение не требовало вмешательства короля: казалось бы, уследить за тем, чтобы земельные участки в городе и его округе не приобретались чужаками, было вполне под силу самим городским властям. Однако весь текст грамоты (развернутая преамбула, униженная коленопреклоненная просьба, перечисление высокопоставленных горожан, включая Мартина Муньоса, «презеса» Коимбры, зятя и преемника первого «консула» Сисенанда) свидетельствует об обратном. Видимо, система владельческих прав, организованная после завоевания Коимбры, пришла в расстройство и не могла быть восстановлена без ссылок на авторитет короны. Поэтому Альфонсо VI подтвердил не только коимбрское «consuetudo», но и права горожан на земли, виноградники, дома, а также пригородные поселки (uillas), находившиеся у них на правах наследственных владений[662].

Замечу, что совпадение времени подтверждения коимбрских норм и взятия древней столицы христианской Испании, по образцу Константинополя официально именовавшейся в вестготскую эпоху «urbs regia», едва ли было простой случайностью, тем более что в тексте специально упоминается о «чудесном» овладении «достойнейшим всякой похвалы и прекраснейшим городом Толедо»[663]. Очевидно, перед королем встали задачи, близкие или даже аналогичные тем, какие его отец решал после взятия Коимбры.

На этот же факт указывает и другая грамота, касающаяся последствий заселения Толедо. К тому времени (март 1101 г.) после взятия города прошло около 16 лет, однако проблемы, порожденные в процессе распределения имуществ в ходе его заселения все еще не были улажены окончательно: между поселенцами продолжались споры и тяжбы из-за наследственных владений, приобретенных в городе и его округе. Для их окончательного урегулирования и было издано фуэро Толедо, 7-й параграф которого воспрещал приобретение домов и земель в городе и его округе чужаками, особенно знатными и могущественными людьми[664].

Приведенные примеры позволяют в полной мере оценить степень драматичности и сложности заселения и освоения городских и пригородных территорий в эпоху Реконкисты. Однако они приоткрывают лишь часть сложного механизма колонизации. В них, например, не упоминается и правило «года и дня», хотя исключить его действие, по меньшей мере на уровне неписаного «consuetudo», априори нельзя. Видимо, ни положения фуэро, ни грамоты XI в. в силу своих источниковедческих особенностей не способны пояснить, каким образом внешне свободные поселенцы становились зависимыми людьми. Для решения этой задачи обратимся к материалу еще более раннего времени.

Завершая главу, содержание которой ставит больше вопросов, чем дает ответов, замечу, что, характеризуя систему землевладения в кастильской территориальной общине, я постарался показать, что наследственное владение выступает как основополагающая форма землевладения как в пределах консехо, так и в границах Кастильско-Леонского королевства XIII — середины XIV в. Свободный характер, свойственный сути его правовой концепции, внешне противоречит принципам организации владельческих прав в феодальный период. Вместе с тем сложно объяснить причины возникновения таких прав в результате фактического обладания в течение года и дня. Замечу, что эта норма выглядит значимым элементом правовой концепции наследственного владения. Однако источники не только XIII — середины XIV в., но и двух предшествующих столетий не позволяют выявить ее точное содержание. Видимо, она сложилась еще до указанного периода, и для прояснения ее сути следует обратиться к данным более раннего времени.

Латинское слово «hereditas» [а именно к нему восходит старокастильское «heredad» (heredat)], используемое в кастильских текстах XIII — середины XIV в. для обозначения основного типа земельных владений в рамках консехо, достаточно рано, еще в эпоху античности, вошло в число основополагающих правовых понятий. Поэтому именно в римских юридических текстах следует искать объяснение той двойственности его значения (наследство и наследственное владение), на которую было указано в начале предыдущей главы.

Замечу, что в своем первом и основном смысле (т. е. «наследство», «правопреемство в наследовании») латинское слово «hereditas» относится к наиболее древнему пласту терминологии римского права. Оно фигурирует уже в «Законах XII таблиц»: свидетельства на этот счет сохранились в «Институциях» римского юриста Гая (II в.)[665]. Соответственно, связанные с ним смысловые оттенки менялись по мере эволюции римского права вообще и концепции римско-правового института наследства в частности[666]. Фундаментальность проблем, обусловленных этим институтом, предопределила особое внимание к нему римских юристов классической и постклассической эпохи, в трудах которых среди прочего отразились и различные аспекты наследственного права.

В числе авторов сочинений, прямо или косвенно затрагивавших эту тему, труды которых известны фрагментарно из «Дигест Юстиниана», назову Октавия Корнелия Сальвия Юлиана Эмилиана (ок. 100–?), уже упоминавшегося Гая, Квинта Цервидия Сцеволу (вторая половина II в.), Секста Помпония (II в.), Октавия Тидия Тоссиана Яволена Приска (79–138), Секста Цецилия Африкана (? — ранее 175), Фурия Антиана (первая половина III в.), Луция Нерация Приска (вторая половина II в.), Гая Клавдия Марцелла (рубеж II–III вв.), Клавдия Трифонина (вторая половина II — начало III в.), Домиция Ульпиана (?–228), Юлия Павла (рубеж II–III вв.), Эмилия Папиниана (?–212), Элия Флориана Геренния Модестина (? — после 244), Гермогениана (вторая половина III в.) и других[667]. По существу, перед нами — почти полный перечень наиболее выдающихся представителей римской юриспруденции. Тем более показательно то, что, разбирая различные аспекты наследственного права, никто из них не употребляет слово «hereditas» для обозначения земли как таковой или отдельной категории земельных владений[668].

Свое второе значение слово ««hereditas» обрело лишь в позднеантичную эпоху в латинских христианских текстах. Вероятно, наиболее ранним свидетельством этого стали ранние латинские переводы Священного писания, известные нам почти исключительно по цитатам в трудах христианских писателей первых веков новой эры. Наиболее распространенным старолатинским переводом являлась «Итала», созданная в римской Африке на основе латинского подстрочника греческого текста[669]. Важнейшим источником для реконструкции текста «Италы» являются сочинения уроженца Карфагена, первого известного нам христианского автора, писавшего по-латыни, — Тертуллиана (ок. 160 — после 220)[670]. Во фрагментах старолатинского перевода Библии, обильно встречающихся в его текстах, латинское «hereditas» передает древнееврейское «nachalah», в еврейском оригинале в равной мере означающее как владение (в том числе земельное), так и наследство, долю, часть[671] (в русском синодальном переводе оно, как правило, удачно переводится словом «удел»[672]). Следуя этой норме, Тертуллиан использует это слово и в оригинальной части своих сочинений[673].

В IV в. в том же значении слово «hereditas» используют христианские писатели; в их числе — Илларий из Пуатье (?–368)[674], Руфин Аквилейский (ок. 345 — ок. 410)[675], Евсевий Иероним (347–419/420)[676] и другие. Однако, вероятно, широкому распространению нового значения известного слова способствовало его активное использование в литературном латинском переводе Священного писания, сделанном Иеронимом. Этот перевод принято называть «Вульгата». Как известно, он стал делом жизни писателя, работавшего над ним начиная с 382 г. и до самой смерти, лишь на краткое время отвлекаясь от своего труда[677]. За это время ему удалось не только перевести с греческого на латынь большую часть книг Ветхого и Нового Заветов, но и тщательно сличить первые с их еврейскими прототипами.

В Библии Иеронима слово «hereditas» фигурирует довольно часто — более 180 раз, и в большинстве случаев оно применяется для передачи все того же древнееврейского nachalah. Естественно, основная часть соответствующих мест содержится в Ветхом Завете. Так, в Книге Чисел их 10[678], во Второзаконии — 7[679], а в столь часто цитируемой христианскими авторами книге, как Псалмы, 29[680] и т. п. В новозаветных книгах hereditas фигурирует намного реже, даже с учетом их ограниченного объема[681]. Впрочем, это выглядит вполне логичным, учитывая, что тексты Нового Завета создавались уже в другое время и, главное, распространялись почти исключительно на греческом языке[682].

Из Священного писания христианское значение слова «hereditas» перешло в сферу права. Первым из памятников, зафиксировавших эту новеллу, как мне известно, является «Закон Божий, или Сопоставление законов Моисеевых и римских» (90-е годы IV или начало V в.). Сложно определиться с тем, какую конкретную версию библейского текста использовал неизвестный автор «Сопоставления…» — «Италу», «Вульгату» или даже Тору, переводившуюся прямо с листа (как считает, например, М.Д. Соломатин[683]). Очевидно, однако, что свою задачу компилятор видел в сопоставлении сакральных обычаев иудеев («Закон Моисеев») с близкими им по тематике положениями сочинений римских юристов — Гая, Павла, Ульпиана, Модестина, Папиниана, Гермогениана, а также Грегория, правоведа времен Диоклетиана и Константина I (306–337).

Анонимный составитель не обошел вниманием и институт наследства, приведя в качестве отправной точки для своего рассуждения фрагмент из Книги Чисел, в котором рассказывается о распоряжении имуществом Салпаада, сына Хеферова. После его смерти не осталось иных наследников, кроме пяти дочерей, — Махлы, Ноа, Хоглы, Милки и Фирцы, обратившихся к Моисею с просьбой о передаче им наследства отца. Господь через Моисея провозгласил, что надо поступить именно так, как они просят. Была установлена и общая очередность наследования: если нет сына, то наследует дочь, если нет дочери — братья покойного, если их нет — братья отца покойного, если нет и их — другой близкий родственник[684].

В 16-м титуле «Сопоставления…» эта норма ставится в один ряд с высказываниями о наследственном праве, содержащимися в сочинениях Гая («Институции»), Павла («Сентенции») и Ульпиана («Книга правил», «Институции»). Библейский же текст пересказывается следующим образом: «(4) И представил Моисей их прошение Господу Богу. (5) И говорил Господь Бог, сказав: (6) "Верно говорили дочери Сальфада, а потому дайте им владение наследством среди братьев их отца. (7) И скажи сыновьям Израиля так: "Если человек умрет, а сыновей у него не было, дайте его наследство его дочери"»[685] (и т. д.). Очевидно, что составитель компиляции стремился сгладить особенности фрагмента библейского текста, проводя общую мысль о том, будто между Законом Моисеевым и законами римлян не существует никаких принципиальных противоречий, но изначальные особенности библейской латинской терминологии полностью убрать все-таки не удается.

Как известно, появление «Сопоставления…» не было изолированным фактом. Его следует связать с постепенной христианизацией Империи, начало которой положили реформы Константина Великого и которая резко ускорилась со времен I Константинопольского собора (380 г.) и реформ Феодосия I Великого (379–395), поставивших язычество вне закона и завершивших превращение христианства в государственную религию[686]. Прямым следствием этих процессов явилось и проникновение элементов христианизации в систему римского права.

Проявлением этой общей тенденции стала и постепенная интеграция термина «hereditas» в его новом значении в повседневную правовую практику. Правда, императорское законодательство этого периода, представленное «Кодексом Феодосия», а также сборниками новелл западных императоров — Валентиниана III (425–455), Майориана (457–461) и Антемия (Анфимия) (467–472), а также восточных — Маркиана (450–457), Либия Севера (461–465) и других, еще не приняло означенной новации. Однако на местах она постепенно утверждалась, изначально, по всей видимости, в связи с обозначением церковных и монастырских владений.

Во всяком случае, именно в этом качестве слово «hereditas» фигурирует в таком универсальном источнике по истории Галлии середины V в., каковым являются письма Сидония Аполлинария (430–485). Так, в письме своему другу Авиту Сидоний касается обстоятельств основания тем базилики в одном из местечек в Оверни («Arverni municipioli»). Там упоминается и о дарении ей земельного владения благочестивой сестры Авита[687]. Однако нет никаких свидетельств о том, значилось ли слово «hereditas» в той дарственной в пользу Церкви, которая была составлена этой женщиной, или это понятие все еще носило неформальный характер и имело хождение лишь в церковной среде.

Иначе говоря, приведенный пример позволяет лишь заключить, что инкорпорация нового термина в понятийную систему вульгарного (провинциального) римского права уже развивалась; однако остается неясным, насколько интенсивным был этот процесс и как далеко он успел зайти. Забегая вперед, замечу, что он достиг своего логического завершения лишь в первые три столетия Средневековья, в том числе и на землях Галлии.

Мое обращение к галльскому материалу было вынужденным. Период, который отделяет столетия, когда слово «hereditas» в своем новом значении вошло в тексты христианских писателей, от VII в., когда оно прочно утвердилось в западной правовой терминологии (по меньшей мере, на континенте), крайне мало освещается в текстах испанского происхождения. Разумеется, это не означает, что шесть испанских провинций бывшей Западной Империи существовали обособленно от общезападных процессов и тенденций и что в Испании VI в. создавалось меньше текстов, чем, скажем, в соседней Галлии (тем более что последнее весьма спорно). Причины следует искать вовсе не в этом, а в тех специфических политических условиях, которые фиксируются на Пиренейском полуострове в первое «официальное» столетие Средневековья.

Необходимо прежде всего учесть, что VI столетие в Королевстве вестготов, во второй половине V в. распространившем влияние на земли Пиренейского полуострова, было временем жестоких потрясений. Оно началось с разгрома при Пуатье в 506 (или 507) г. и гибели короля Алариха II и продолжилось пресечением династии Балтов и последовавшей за ней волной мятежей и междоусобиц, продолжавшихся до вступления на престол короля Леовигильда (568–586)[688]. Это воистину мучительное рождение Толедского королевства вестготов (567–711/713) не способствовало сохранности архивов, во всяком случае королевских. А господствовавшее положение готов, исповедовавших христианство арианского толка, в той же мере не способствовало сохранности церковных и монастырских архивов (даже несмотря на то, что до 580 г. целенаправленных гонений на ортодоксальных христиан не происходило).

Но главную деструктивную роль сыграли, разумеется, события мусульманской конкисты начала VIII в., уничтожившие значительную часть письменного наследия предшествующего периода. Помимо апокалиптических описаний, принадлежащих современникам[689], весьма показательны сведения, собранные крупнейшим знатоком испанской рукописной традиции М. Диасом-и-Диасом. Обращают на себя внимание как крайняя немногочисленность сохранившихся рукописей вестготской эпохи (даже столь распространенной группы, как библейские и литургические тексты)[690], так и многочисленные свидетельства IX–X вв. о приобретениях за Пиренеями кодексов с сочинениями античных и христианских авторов. Очевидно, что эти тексты отсутствовали даже в таких крупных культурных центрах вестготского времени, как Кордова и Севилья. Лишь со второй половины VIII в. начала постепенно восстанавливаться нормальная деятельность испанских скрипториев как на юге, так и на севере полуострова[691].

Если же мы мысленно переместимся к северу от Пиренеев в тот же период, то обнаружим несколько иную ситуацию с источниками. Прежде всего VI век в истории Галлии отмечен появлением фундаментального историографического памятника, равного которому еще долго не было создано за пределами этого бывшего римского диоцеза. Речь идет об «Истории франков» Григория Флоренция, более известного как Григорий Турский (538/539 — 593/594)[692]. Описывая события истории Галлии 498–591 гг., историк использует и термин «hereditas» в интересующем меня ракурсе. Так, в тексте письма, адресованного аббатисе Радегунде, которая была изгнана Хродехильдой, дочерью короля Хариберта (561–567), из монастыря в Пуатье, оно фигурирует в составе сложной риторической конструкции. Авторы текста — епископы Евфроний, Претекстат, Герман, Феликс, Домициан, Викторий и Домнол, утешая пострадавшую, начинают свое послание с рассуждений о всеблагой природе Господа. Она проявляется в том числе и в деятельности духовных лиц, которых Благочестивый Судья-Господь (pius rerum arbiter) разослал («посеял») повсюду, чтобы обрабатывать землю (in hereditate culturae), «дабы в упорном труде они вспахивали поле лемехом веры»[693].

Понятно, что риторические образы земли (hereditas) и поля (ager) отсылают к весьма распространенному евангельскому символу: «поле есть мир; доброе семя, это сыны Царствия, а плевелы — сыны лукавого; враг, посеявший их, есть диавол; жатва есть кончина века, жнецы суть Ангелы», говорится, например, в Евангелии от Матфея[694]. Однако для меня наиболее важен тот факт, что в данном случае «hereditas» предстает как прямой перевод все того же еврейского «nachalah», причем в его первом значении — «земля», «владение», вне прямой связи со значением наследства, основополагающим для римско-правовой терминологии.

Разумеется, последнее никуда не исчезло; более того, в известной мере данный пример можно считать исключением, поскольку во всех остальных известных мне случаях содержание слова «hereditas» (как и производного от него «heres») неизменно (пусть даже опосредованно) все же связано с институтом наследования. В частности, эта тенденция прослеживается в текстах трех дипломов меровингских королей — Хлодвига I (481–511) и Хильдеберта I (511–518), датируемых началом VI в. Они фиксируют акты дарений монастырям «hereditates», причем монастыри представляют собой обширные земельные владения, с расположенными на них замками, деревнями, виллами, пахотными землями, церквами и т. д., владельческие права на которые изначально проистекают из факта наследования[695]. Проще говоря, речь идет не просто о владениях, но именно о «наследственных владениях», последовательно противопоставленных, например, держаниям, получение которых (как и последующая передача) по наследству невозможно (по меньшей мере без санкции собственника).

Правда, то, что указанные дипломы издатели квалифицируют как подложные, несколько снижает степень убедительности доказательства. Однако склонность авторов подделок следовать терминологии подлинных актов известна[696]. В худшем случае время появления термина «hereditas» в официальных документах приходится перенести на несколько десятилетий в глубь VI столетия, но не более того. Утверждать это мне позволяет другой источник того же периода, а именно текст знаменитой «Салической правды». В современной научной литературе отмечается определенный скепсис по отношению к доминировавшим прежде ранним датировкам времени появления этого памятника. Отмечается, что первые известные его рукописи датируются лишь 70-ми годами VIII в. Однако даже сторонники более поздних датировок не отрицают значимости прямой ссылки на «Салическую правду» в эдикте короля Нейстрии Хильперика I (561–584) (ок. 574 г.)[697]; следовательно, к этому времени текст уже существовал[698].

Для меня эта ссылка представляется особенно важной. Во-первых, потому что термин «hereditas» в интересующем меня значении фигурирует уже в первых строках королевского эдикта; во-вторых, поскольку ссылка на писаные законы салических франков относится к тому титулу «Салической правды», а именно 59-му, в котором «hereditas» фигурирует наиболее часто. Я имею в виду знаменитый титул «De alodis». Показательно, что термин «аллод» фигурирует там лишь в заглавии, а в основной части текста в качестве его прямого эквивалента употребляется слово «hereditas», на что обращал внимание уже Н.Д. Фюстель де Куланж[699]. Для меня, однако, не менее знаменателен тот факт, что при ближайшем рассмотрении титул «Об аллодах» сопоставим с приведенным выше ветхозаветным пассажем о пяти дочерях Салпаада, сына Хеферова, из Книги Чисел (Чис. 27.4–11)[700].

Разумеется, содержание норм не идентично. Если еврейский «hachalah» времен Моисея немедленно передавался дочери в случае отсутствия сыновей и лишь во вторую очередь признавались наследственные права других родных предыдущего владельца — братьев покойного, братьев его отца и, наконец, других близких родственников, то согласно «салическому закону» очередность была иной. Сначала — отец и мать умершего (если они живы), затем — брат или сестра, далее — сестра матери, сестры отца и, наконец, любой родственник по отцовской линии. Таким образом, если «Закон Моисеев» отдает преимущество агнатам, то «Салическая правда» как будто предпочитает когнатов по женской линии. Самое же главное (и, пожалуй, наиболее известное) отличие состоит в том, что женщине в любом случае запрещается наследовать землю[700].

Однако есть и значимые черты сходства. Прежде всего в обоих случаях речь идет о том, что римский юрист назвал бы наследованием «ex lege» (по закону), т. е. в отсутствие завещания (института, неведомого ни древним евреям, ни обычному праву салических франков). Во-вторых, нельзя не обратить внимание и на очевидную близость значения «hereditas» в обоих текстах: как в Книге Чисел, так и в «Салической правде» в массе наследственного имущества особо выделяется земля; таким образом, «hereditas» салических франков хотя и не идентична, но близка по значению к еврейскому «nachalah» «Закона Моисеева». Возможно, эта близость объясняется опосредующей ролью рассмотренного «Сопоставления…» (даже косвенной): не вызывает сомнений широкое распространение этого текста в первые столетия Средневековья[701]. Не менее правдоподобно и другое объяснение, исходящее из архаичности характера обществ, в которых действовали приведенные нормы и для которых земля была особо значима как в материальном, так и в символическом плане. (Впрочем, второе объяснение вовсе не исключает первого.) В-третьих, наконец, в противовес римско-правовым нормам классического времени (в частности, отраженным в том же «Сопоставлении…»[702]), наследование женщиной рассматривается как явление скорее исключительное, чем закономерное, причем «Салическая правда» доводит эту идею до логического завершения, полностью запрещая женщине наследовать земельную часть аллода.

Кажется, что означенные черты сходства вполне объясняют причины использования слова «hereditas» для обозначения аллода — правового явления, изначально возникшего в совершенно иную эпоху и в ином обществе, тем более что и он предстает в сохранившихся текстах отнюдь не в своем автохтонном виде. Хорошо известно, что расселение варваров-франков в римской Галлии, растянувшееся на несколько столетий — от начала их инфильтрации в военную систему Поздней империи до оформления государства Меровингов[703], было неизбежно сопряжено со значимой деформацией всей системы социальных и иных институтов, свойственных варварам в период, предшествовавший Великому переселению народов. (Если, конечно, эти институты вообще когда-либо существовали в каком-либо окончательном, раз и навсегда сложившемся виде; впрочем, это замечание относится далеко не только к варварским народам: строго говоря, вся история институтов не что иное, как пребывание в состоянии постоянных изменений…)

Расселение в римском обществе, со свойственными ему древними и прочными правовыми традициями и устоями хозяйственной жизни, не могло не отразиться и на концепции землевладения, привнесенной варварами в пределы «Orbis Terrarum» — письменная фиксация этой традиции осуществлялась галло-римскими юристами, исходившими из привычных для них римско-правовых представлений. В конечном счете включение термина «аллод» в ту сложную амальгаму, которую представляло собой римское право, действовавшее в провинциях в середине I тыс. (его в литературе принято обозначать термином «вульгарное»[704]), не могло не сопровождаться значительной деформацией его содержания, приспособлением к общему хозяйственно-правовому контексту.

В отечественной научной литературе это явление подробно изучил И.С. Филиппов. Он выдвинул три дополняющих друг друга замечания: 1) факт политического господства германцев способствовал заимствованию слов, имевших прямые эквиваленты в латинском языке; 2) «классическая римская юриспруденция так и не выработала единого понятия о собственности; дихотомия "dominium-proprietas" осложнялась расширительным употреблением термина "possessio", не говоря уже об архаических понятиях типа "mancipium". Это обстоятельство не могло не привлечь внимания к чужому, но более однозначному термину»; 3) «ни dominium, ни proprietas (в отличие от possessio) не обозначали собственность как конкретный объект, характеризуя не вещь, а право на нее. Между тем в юридически упрощенном мире раннего Средневековья, видимо, ощущалась потребность в термине, переносящем представление о праве на саму вещь. Эту нишу и заняло слово alod. Во всяком случае, в большинстве раннесредневековых текстов оно означает именно вещь — чаще всего, конечно, земельное имущество»[705].

В значительной мере эти замечания (за исключением, разумеется, первого) можно уверенно распространить и на причины инкорпорации в правовую терминологию меровингской Галлии слова «hereditas» в его новом значении «наследственное владение». Постепенно оно утрачивало как неразрывную связь с церковной средой, так и характерные черты, изначально свойственные древнееврейскому институту земли-владения-наследства-доли — «nachalah» (если, конечно, последние вообще были сколь-нибудь принципиальны для римско-христианского сознания). Более того, у «нового-старо-го» термина было и своеобразное преимущество перед германским «alod» — укорененность в латиноязычной понятийной системе, внешняя привычность звучания. Поэтому в эдикте короля Нейстрии Хильперика I (ок. 574 г.) слово «hereditas» фигурирует уже с первых строк текста, тогда как «аллод» не упоминается вообще, даже в прямой ссылке на 59-й титул «Салической правды»[706].

Подобная картина прослеживается и в другом королевском постановлении того же периода, также содержащем ссылку на упомянутый титул. Речь идет о «декрете» (decretio) короля Австразии Хильдеберта II (575–596), изданном в 596 г. в Андернахе (и дополненном в Кельне)[707]. Ни в одной из 18 сохранившихся рукописей этого текста слово «аллод» не фигурирует. Между тем в дополнении к все тому же 59-му титулу, которое регулирует порядок наследования дедовского имущества, в шести рукописных версиях употребляется более привычное для римско-правового сознания «hereditas»[708].

Особенно ярко эта тенденция прослеживается в текстах середины — второй половины VII в., когда латинское слово, с одной стороны, превратилось в фактический синоним германского, а с другой — получило гораздо более широкое распространение, чем последнее. Свидетельством тому являются не только сохранившиеся (и на этот раз неоспоримо подлинные) дипломы короля Нейстрии Хлотаря III (657–673), оформившие решения королевского суда по имущественным спорам[709], но и (что еще важнее) сборники формул. Ведь присутствие в них интересующего меня термина позволяет уверенно утверждать, что его появление в немногих сохранившихся дипломах меровингского времени — это правило, а вовсе не исключение. Среди таких сборников следует выделить знаменитый «Формулярий монаха Маркульфа», разработанный в северо-восточной, наиболее германизированной, части Галлии и датируемый серединой VII в. В него вошли наиболее ранние формулы, в которых оба слова — «аллод» и «hereditas» — употребляются параллельно и несомненно выступают как синонимы.

Речь идет о двух текстах, вошедших во вторую книгу формулярия, связь содержания которых с нормами, установленными 59-м титулом «Салической правды», несомненна. Первый из них представляет собой шаблон документа о наделении наследственными правами дочери наряду с сыновьями потому, что означенный выше титул не позволял сделать это автоматически[710]. Вторая — формула соглашения (pactum) о разделе наследства между родственниками покойного. Еще более явно, чем в первом случае, представленный в документе стандартный перечень наследуемого имущества не оставляет сомнений в том, что составлявшие его лица должны были быть знатными и могущественными людьми: наследуемая имущественная масса включала виллы, рабов, строения и др.[711]

Сходные по содержанию тексты встречаются и в более поздних сборниках формул, относящихся к каролингской эпохе, в частности в «Санском формуляре» (ранее 775 г.), причем связь с тем же 59-м титулом «Салической правды» прослеживается неизменно: речь идет о передаче наследственных прав дочерям, которых соответствующая норма не называет в числе законных наследников, автоматически имеющих право на долю имущества умершего. Более того, в одном из двух случаев существует прямая ссылка на означенный титул[712]. В другом же такая ссылка отсутствует, хотя суть дела от этого не меняется. К тому же общий дух древнего права салических франков ощущается из упоминания нормы того же судебника, регламентирующей порядок отпуска рабов на волю перед королем «по Салическому закону»[713].

Примеры из «Санского формулярия», да и не только они[714], позволяют понять, что отмеченная выше особенность лексики двух документов из «Формулярия монаха Маркульфа» — параллельное употребление «аллод» и «hereditas», выступающих как синонимы, не является исключением; наоборот, она обусловлена более ранней стадией развития явления, которое получило широкое развитие в период раннего Средневековья, начиная с каролингского времени, и которое среди прочего ощущается и в тех провансальских документах, на данных которых построены выводы И.С. Филиппова[715]. Однако я сознательно не стремлюсь продвинуться далее в хронологическом смысле, поскольку моя цель заключается в изучении начальной стадии инкорпорации термина «hereditas» в его новом, расширенном, значении. А потому вернусь к памятникам меровингского времени, прежде всего к тем же двум формулам из сборника Маркульфа, специфика содержания которых требует более глубокого анализа.

При ближайшем рассмотрении можно обнаружить прямую или косвенную связь содержания обоих Маркульфовых формул[716] не только с 59-м, но и с некоторыми другими титулами «Салической правды». Прежде всего, поскольку они регламентируют порядок наследования, их следует связать с двумя законами 44-го титула «О рейпусе» — компенсационном платеже патриархальной родственной группе (parentilla) за выход замуж вдовы одного из ее членов, автоматически исключавшейся из числа родственников. Большая часть титула (Lex Sal. 44.5–12) посвящена установлению лица, которому полагается соответствующая выплата — три солида и денарий. Однако преимущество (как и в 59-м титуле!) признается за родственника-ми-когнатами по женской линии; если таковых не имеется, то право переходит к брату покойного, а в его отсутствие — к другому ближайшему родственнику последнего вплоть до шестого колена. Причем в обоих случаях четко оговаривается тот факт, что и первое, и второе лицо не должны быть наследниками покойного. В противном случае их право на рейпус переходит к следующему в очереди[717], а в их отсутствие — к королевскому фиску.

Для меня особенно важно то, что как получателем рейпуса, так и, соответственно, наследником мог быть только полноправный мужчина-воин: не случайно внесение компенсационного платежа происходило в сотенном собрании (in mallo), в присутствии созвавшего его в законном порядке сотника[718]. Той же самой причиной следует объяснить и упоминание о щите, который должен иметь претендент на руку вдовы (в другом варианте перевода, который дает, в частности, Н.П. Грацианский[719], — даже каждый из собравшихся), а также явно ритуальное выдвижение трех исков тремя из числа присутствующих, что явно подчеркивает полноправие соискателя[720].

Та же закономерность прослеживается и в титуле Lex Sal. 60, регламентирующем выход из ««parentilla», в обязательном порядке сопровождавшийся прекращением всех прав и обязательств соответствующего лица, связанных с членством в патриархальной семейной группе. К ним относятся любые обязательства, скрепленные клятвой, обязанность участия в уплате или получении доли судебных штрафов (conpositio), заменивших древний обычай кровной мести, а также полагавшееся наследство[721]. (Впрочем, справедливым было и обратное — отныне «parentilla» не имела прав на имущество ушедшего из ее состава, но и не была обязана оказывать ему помощь; наследством же изгоя надлежало распоряжаться фиску.)

Содержание этого титула неоднократно рассматривалось в литературе[722]. Однако позволю себе абстрагироваться от основной парадигмы исследований означенного текста, касающейся причин отказа изгоям от родства и места в социальной структуре раннефранкского общества. Сейчас для меня гораздо более значимыми являются формальные моменты — место действия (сотенное собрание), обязательное присутствие сотника-тунгина, указание на обязательства, исторически связанные с обычаем кровной мести, исполнить которые изначально был способен лишь мужчина и воин, а также архаичность нормы, проявляющаяся прежде всего в совершении древнего правового ритуала, — публичном разламывании четырех ольховых прутьев над головой и их разбрасывании на четыре стороны.

В совокупности содержание как Lex Sal. 44. § 10–11, так и Lex Sal. 60 неопровержимо свидетельствует о теснейшей связи между статусами мужчины-воина и землевладельца, которая фиксируется и знаменитым положением Lex Sal. 59.6, запрещающим женщине наследовать землю; приведенные же выше формулы из сборника Маркульфа подтверждают, что это положение не было сугубо формальным.

Но, пожалуй, более всего высказанное предположение подтверждается данными анализа еще одного титула — Lex Sal. 46, озаглавленного «Об усыновлении» («De acfatmire»)[723]. В отличие от Lex Sal. 44. § 10–11 и Lex Sal. 60 этот титул специально посвящен передаче наследственных прав на имущество (furtuna): получатели последнего именуются наследниками (heredes). Причем вновь описывается совершение правового акта в сотенном собрании; налицо те же требования о присутствии сотника, то же упоминание о щите, те же три ритуальных иска, с предъявления которых тремя участниками собрания начинается церемония.

Следует обратить особое внимание на детали описания ритуальной процедуры. Ведь здесь (как и в других аналогичных примерах) четкое выделение символического пространства (сотенное собрание), а также использование символических предметов и жестов призваны заменить (или дополнить) документальную фиксацию правового акта: не случайно совершение каждого следующего действия впоследствии подтверждается свидетелями под присягой, причем общее число свидетелей весьма значительно — не менее девяти.

Рассмотрим ритуал более детально. Тот, кто передавал имущество (собственно усыновляемый), кидал в полу одежды лично свободного (qui ei non pertinet) человека прут, палочку, стебель или соломинку — именно так переводится использованное в тексте слово «festuca». Получивший ее публично объявлял (dicat uerbum) о факте передачи имущества (§ 1). После чего (разумеется, при свидетелях) он направлялся в дом передавшего и принимал в нем не менее троих гостей, тем самым подчеркивая факт реального владения переданным (in potestate sua) (§ 2). По прошествии года (12 месяцев) фактического владения также в сотенном собрании или в присутствии короля он передавал палочку (прут, стебель, соломинку…) тем, кто именуются в тексте наследниками (или, точнее, владельцами наследственного имущества — heredes); при необходимости этот факт подтверждали три свидетеля под присягой (§ 3–4). Другие же трое подтверждали факт принятия их в качестве гостей и угощения их же в доме отказавшегося от имущества, что должно было стать наиболее очевидными доказательствами фактического владения (§ 5). Наконец, оставшиеся три свидетеля, опять же перед лицом короля или в сотенном собрании, должны были клятвенно подтвердить факт всего происшедшего (§ 6).

Центральное место в происходившем занимал уже упоминавшийся символический предмет — «festuca». На его значимость указывают не только замечания законодателя, сопровождающие описание каждого шага участников ритуала («et sic festucam… iactet», «festucam iactavit», «et accipiat festucam», «quem elegit festucam iactare», «festuca iactata est», «coram omnibus festucam… iactasset»), но и прямое уподобление символа передаваемому имуществу: «furtunam suam in lesum iacatat» — «in cuius laesum festuca iactata est». Тот, в чьем распоряжении находилась festuca, и выступал в качестве владельца (heres): «ipsi quod heredes deputauit, in lesum iactet» (§ 3); «illum, in cuius lesum iactatur, et illum, quem heredem apellat» (§ 4). Бросивший же символический предмет автоматически выводился из числа владельцев, отказывался от своих прав в пользу «того, в чью полу он бросил палочку».

Каково же значение этого предмета? Чтобы верно истолковать его, следует учесть все остальные упоминания «festuca» в «Салической правде». Всего их три, причем их содержательная близость несомненна: во всех трех случаях речь идет о процессуальных нормах, точнее о взятии и взыскании судебного залога (fides) применительно к разным обстоятельствам. Причем во всех этих случаях законодатель стремился подчеркнуть свободный статус и состоятельность лица, державшего «festuca», поскольку без соблюдения двух этих условий ни принятие, ни взыскание судебного залога не представлялось возможным.

Первое из трех упоминаний содержится в 50-м титуле и касается правил взыскания залога с лица, не выполнившего своих обязательств. Согласно этой норме гарант, представ перед графом своего округа и держа в руках палочку-символ, должен потребовать взыскания соответствующей суммы из имущества должника; при этом он заявлял: «Я собой и имуществом своим ручаюсь…»[724].

Второе и третье свидетельства относятся к более поздней части судебника и включены в дополнения к нему, будучи установленными рассмотренным выше эдиктом короля Нейстрии Хильперика I (ок. 574 г.). (Напомню, в нем также фигурирует и слово «hereditas», правда, вне связи с описанным ниже.) В первом случае утверждается, что лицо, которое в сотенном собрании не может заручиться необходимым свидетельством, должно прежде всего предоставить судебный залог; таковой надлежит передать правой рукой, тогда как в левой следует при этом держать «festuca»[725].

Наконец, последняя из трех норм связана с ответственностью хозяина за его раба, совершившего кражу. Он должен выдать раба для наказания; в противном случае он обязан предоставить залог или возместить ущерб. Если же, несмотря на предоставленные отсрочки, хозяин не сделает этого, то ему надлежит предстать в сотенном собрании перед заседателями-рахимбургами. Последние, выслушав доводы обвиняемого, должны призвать графа для взыскания ущерба из его имущества. При этом обвиняемый предстает перед графом, держа в руках все ту же палочку — «cum fistuco», после чего граф и сопровождающие его семь особо надежных рахимбургов из числа антрустионов должны совершить необходимые процессуальные действия, связанные с конфискацией[726].

Получается, что «festuca» символизирует не имущество как таковое, а правовой и материальный статус его обладателя, обеспечивавший полноту его правоспособности и обусловленную ею гарантию выполнения соответствующих обязательств. Очевидно, что этим статусом обладали лишь лично свободные люди: хозяин раба, а не сам раб должен был появляться перед рахимбургами с «festuca» в руке. Столь же ясно, что этим статусом не обладают и женщины: они ни разу не фигурируют в числе лиц, участвовавших в тех правовых церемониях, в которых фигурирует палочка-символ. Наконец, очевидно, что все тот же статус не распространялся на лиц, не обладавших соответствующим имуществом («я собой и имуществом своим ручаюсь» — Lex Sal.50). Если к тому же учесть, что все описанные церемонии происходили, как правило, в сотенных собраниях воинов-ополченцев, что подчеркивалось как присутствием председателя-сотника, так и требованием законодателя иметь при себе щит, то возникает устойчивое ощущение изначальной семантической связи «festuca» с военной сферой.

К сожалению, здесь исчерпываются все известные мне упоминания о палочке-символе, содержащиеся в источниках меровингского времени[727]. И дело не только в относительной немногочисленности этих текстов, но и в очевидной древности самого символа. Поэтому в поисках если не объяснения, то хотя бы намека, пригодного для дальнейших рассуждений, приходится выходить за рамки меровингского времени и обращаться к свидетельствам римских авторов. Едва ли не единственным из них рассматривал «festuca» как правовой символ уже упоминавшийся римский юрист Гай. В «Институциях», излагая процедуру предъявления вещного иска, в одном месте он не только упоминает интересующий меня предмет, но и предлагает целостную интерпретацию его семантического смысла.

Из институций известно, что при виндикации вещи обычай являться в суд претора с «festuca» в руке и налагать его на спорную вещь (или ее символ) после предъявления претензий «по квирите — кому праву» (что должны были сделать как истец, так и ответчик) объясняется древними представлениями, согласно которым «палочку или прут употребляли вместо копья, как символ законной собственности, так как полагали, что самая бесспорная собственность та, которую захватили у врага. Вот почему (при разбирательстве дел) в центумвиральной коллегии выставлялось копье»[728].

Других упоминаний о символике, связанной с «festuca», в источниках римского права нет (в том числе и в текстах самого Гая), что, видимо, объясняется как древностью символа, так и архаичностью описанной римским юристом исковой процедуры. Косвенным подтверждением этого предположения являются, в частности, сведения, собранные видным специалистом по истории индоевропейских социальных терминов Э. Бенвенистом относительно употребления слова «hasta» (копье, пика) в символических контекстах[729]. Но если эта гипотеза верна и если соответствующая символика не являлась исключительно римской, то в источниках меровингского времени надо искать примеры использования копья или пики в качестве символа в том же контексте, в котором фигурирует и «festuca».

К счастью, такие примеры не только обнаруживаются, но и оказываются весьма красноречивыми. Пожалуй, наиболее ярким из них является эпизод из «Истории франков» Григория Турского, относящийся к 585 г. Король франкской Бургундии Гунтрамн (525–592), подвергнув пытке послов узурпатора Гундовальда по прозвищу Балломер, объявившего себя сыном короля Хлотаря I (511–561), узнал о его претензиях на Бургундское королевство. Из слов схваченных послов также выяснилось, что сложился заговор, к которому присоединились едва ли не все вельможи Австразии, в том числе могущественный герцог Гунтрамн Бозон. Заговорщики желали свержения как собственного короля Хильдеберта II (575–596), так и его дяди Гунтрамна. Выслушав эти показания повторно в присутствии племянника, австразийского короля, бездетный Гунтрамн предпочел не медлить и провозгласил Хильдеберта своим наследником.

«После этого король Гунтрамн, вложив в руку короля Хильдеберта копье (курсив мой. — О. А.), сказал: «Это означает, что я передал тебе все мое королевство. Теперь ступай и прими под свою власть все мои города, как свои собственные. Ведь у меня, по грехам моим, никого не осталось из моего рода, кроме одного тебя, сына моего брата. Итак, будь наследником всего моего королевства, потому что другие не могут наследовать»[730]. Очевидно, что в этом фрагменте «hereditas» предстает как целое королевство — «наследственное владение» короля, которое он вправе передать наследнику через копье[731]. Аналогичным образом (per festuca — «через палочку») происходит раздел наследуемого имущества (hereditas, alodis) согласно одной из рассмотренных выше формул из сборника Маркульфа (Form. Маге. II.14)[732]. С учетом приведенного выше эпизода из «Истории франков» становится понятным и отсутствие упоминаний о символе копья в других рассмотренных выше формулах из того же сборника: лишь в Form. Marc. II.14 участниками имущественных отношений выступают свободные (и, более того, по всей видимости, знатные и могущественные) мужчины-воины; в остальных же в качестве наследников фигурируют лишь женщины.

Однако, пожалуй, наиболее ярко характеристика раннего аллода как исключительного владения мужчины-воина прослеживается в правовом памятнике, возникшем за пределами Галлии уже в каролингское время, в «Тюрингской правде». Этот поздний судебник, составленный около 802 г. по прямому указанию Карла Великого, содержит довольно подробную регламентацию наследственного права, в которой следует выделить три основных момента. Во-первых, не вызывает сомнения тот факт, что эта регламентация сложилась под влиянием Lex Sal. 59 «De alodis»; четко являет себя и абсолютная синонимичность латинских слов «alodis» и «hereditas» [хотя «Тюрингская правда» наряду с наследованием «ex lege» в рамках патриархальной родственной группы уже предоставляла возможность и наследования по завещанию (ex testamento)][733]. Во-вторых, не только ритуал передачи наследственных прав «через копье», но и его развернутая мотивировка полностью подтверждают высказанную ранее точку зрения о значении этого символа. В тексте присутствуют указания на то, что принявший земельное наследство должен вместе с ним получить и кольчугу покойного; к нему же переходит и право осуществления кровной мести (ultio proximi) и другие воинские обязанности. Иначе говоря, наследник земли не мог не быть мужчиной-воином[734]. Наконец, в-третьих (в качестве дополнительного подтверждения только что сказанного), в «Тюрингской правде» наиболее последовательно противопоставляются друг другу специфически мужская и специфически женская части германского аллода-наследства (он же — «hereditas»): мужчине — земля и оружие (отсюда — ритуал передачи наследственных прав через копье), женщине — движимое имущество и украшения (отсюда — передача аналогичных прав через веретено)[735].

Все сказанное выше позволяет дать корректную интерпретацию важнейшей нормы, отраженной в Lex Sal. 46. Специфически военный характер раннефранкского аллодиального владения проявлялся и в правовом ритуале. Передача прав на аллод-«hereditas» через вручение копья или его символа (как в Lex Sal. 46) была прямым следствием этого, поскольку подразумевала автоматическое введение владельца в сообщество воинов. Соответственно, ритуальное бросание копья-«festuca» в полу одежды другого человека должно было символизировать добровольное исключение индивида из этого сообщества.

Но на этом значимость рассмотренной нормы для моего исследования не заканчивается. В ритуализованной процедуре франкского усыновления обращает на себя внимание тот срок продолжительностью 12 месяцев, который разделяет, с одной стороны, момент бросания усыновляемым «festuca» в полу некоего человека, который публично объявлял об этом и столь же публично демонстрировал распоряжение полученным имуществом (прием гостей в доме передавшего владение и разделение с ними пищи) (Lex Sal. 46. § 1–2), и завершение акта, окончательно закрепляющее происшедший юридический факт — с другой. Напомню, что это происходило также в сотенном собрании или при идентичном ему по значению присутствии короля. Тот, кто в течение этого срока обладал фактическим владением, теперь в качестве полноправного собственника передает его тем, кто именуются в тексте наследниками (heredes) (Lex Sal. 46. § 3–4). По существу, это лицо выступает в качестве посредника, задача которого — лишить «hereditas» всякой правовой связи с его предыдущим владельцем. Обращает на себя подчеркнутое внимание законодателя к обеспечению максимальной степени доказательности акта годичного фактического владения, которая гарантируется как публичностью церемоний, так и скрепленными клятвой показаниями свидетелей (Lex Sal. 46. § 5–6).

Можно уверенно утверждать, что срок фактического владения, установленный Lex Sal. 46, по своему правовому содержанию ничем не отличался от 30-летнего срока давности, фигурирующего в таком неоспоримо «римском» памятнике, как «Эдикт Теодориха»: «Тот, в отношении которого будет доказано, что он непрерывно в течение тридцати лет владел каким-либо имуществом, пусть не будет подвергнут никакому, ни публичному, ни частному, разбирательству [по этому поводу]» (ET. 12). За исключением длительности срока, эта норма в полной мере соответствует содержанию Lex Sal. 46. Таким образом, различие между Lex Sal. 46 и ET. 12 сводится лишь к продолжительности срока — 12 месяцев (1 год) вместо 30 лет. Очевидно, что оно не могло быть случайным. Отмеченное различие представляется обусловленным римскими (ET) и неримскими (варварскими, германскими) (Lex Sal.) истоками соответствующих норм.

Этот вывод имеет огромное значение для моего дальнейшего исследования, потому что годичный срок «Салической правды» внешне мало отличается от нормы, фигурирующей в кастильских актах второй половины XII — первой половины XIII в., — загадочного «года и дня». Более того, логически совсем несложно объяснить, почему годичный срок мог превратиться в «год и день»: упоминание об этом дополнительном дне, по всей видимости, изначально было призвано подчеркнуть важную для законодателя идею о том, что годичный срок действительно истек полностью, дать как бы дополнительные гарантии этого факта; впоследствии же эта оговорка вполне могла срастись с изначальной нормой и воспроизводиться в силу традиции.

Для этого предположения есть серьезные основания, и прежде всего очевидная терминологическая близость между «hereditas» «Салической правды», меровингских капитуляриев и частноправовых актов и «hereditas»-«heredad» (heredat) кастильских текстов эпохи высокого Средневековья. Нельзя не заметить и еще одно важное сходство между означенными институтами — их поистине универсальный характер. Выше, касаясь кастильско-леонской «hereditas»-«heredad» XII–XIII вв., я уже обращал внимание на тот факт, что в числе обладателей наследственных владений фигурируют как представители высшей светской и духовной знати (включая короля), так и лица среднего и даже низкого социального статуса, небогатые горожане и крестьяне. То же самое можно сказать и о франкском аллоде-«hereditas» меровингской эпохи.

Для российского читателя это замечание может показаться неожиданным. Длительное время в отечественной науке доминировали представления, согласно которым раннесредневековый аллод ассоциировался исключительно или почти исключительно с мелкой и средней собственностью крестьянского типа, которая в своем развитии прошла путь от семейного до индивидуального владения и впоследствии была постепенно поглощена формировавшимися светскими и церковными феодальными вотчинами. Своими корнями эти концепции уходили в дореволюционную русскую медиевистику, представители которой (особенно ее московской школы) традиционно обращали особое внимание на историю поземельных отношений и исторические судьбы средневекового крестьянства. Наиболее же активное развитие соответствующих концепций происходило в советский период. Впервые они были последовательно аргументированы Н.П. Грацианским[736] и А.И. Неусыхиным[737], а впоследствии получили широкое развитие в трудах ряда их учеников — Л.Т. Мильской[738], А.Р. Корсунского[739], в известной мере — Ю.Л. Бессмертного[740].

В последнее время эти представления стали постепенно отходить на задний план, прежде всего после выхода в свет рубежной по своему значению монографии И.С. Филиппова, представившего детальный анализ как соотношения крупной и мелкой земельной собственности в первые столетия Средневековья (на примере южнофранцузских территорий) вообще, так и характера аллодиальных владений в частности. Среди прочего он весьма наглядно указал и на отсутствие сколь-нибудь веских оснований для ассоциирования аллода исключительно с собственностью крестьянского типа[741]. В зарубежной же историографии этот факт давно уже является хрестоматийным[742].

В полной мере эти наблюдения соответствуют и тем данным, которые приведены мной выше — от капитуляриев меровингских королей до документов и формул. Во всех текстах, в которых конкретизируется содержание понятия аллод-«hereditas», речь идет об обширных земельных участках и даже виллах с жилыми и хозяйственными постройками и проживавшими там рабами (mancipia)[744].

В этом контексте распространение термина «hereditas» на все королевство в цитированном выше эпизоде из «Истории франков» Григория Турского вовсе не представляется чем-либо исключительным. С учетом сказанного становится вполне понятным, почему в начале XX в. выдающийся русский медиевист Д.Н. Егоров в комментариях к предпринятому им учебному изданию «Салической правды» предлагал переводить франскское слово «alodis» понятием «вотчина» как адекватным ему по содержанию термином древнерусского права[743].

Разумеется, не следует впадать в противоположную крайность и утверждать, что все аллоды-«hereditas» являлись исключительно крупными земельными владениями знати. Конечно же, этот термин в полной мере мог обозначать также и владения мелкие и средние[744], обладатели которых в раннее Средневековье редко прибегали к составлению письменных документов, предпочитая им фиксацию правоотношений с помощью традиционных правовых ритуалов. Более того, факт сосуществования мелких и крупных аллодов-«hereditates» представляется вполне закономерным следствием специфики военной организации раннего Средневековья. Территориальная по своему характеру, она основывалась на принципе вооружения каждого из ее членов на собственные средства, причем аллодиальные владения воинов, как знатных, так и незнатных, являлись материальной основой их воинского статуса. Эта же военная организация предопределяла и связь таких воинов с определенной территорией, а следовательно, и с местным ополчением, в данном случае — франкской сотней. Таким образом, общая принадлежность к числу воинов объединяла знатных и незнатных аллодистов в единое сообщество.

Однако, несмотря на вескость приведенных доводов, автоматически идентифицировать меровингский аллод-«hereditas» и кастильско-леонскую «hereditas»-«heredad» (heredat) XII–XIII вв. (и, прежде всего, связанные с ними сроки давности владения) все-таки нельзя. Нельзя забывать хронологическую и пространственную (а вместе с ней и историко-культурную) дистанции, разделявшие соответственно VI–VII и XII–XIII вв., франкскую Галлию и Кастильско-Леонское королевство. Даже применительно к первым столетиям Средневековья нельзя игнорировать тот факт, что, в отличие от «Салической правды» и ряда других значимых правовых текстов меровингской эпохи, современные им испанские памятники — сохранившиеся фрагменты «Эдикта Эвриха» (ок. 475 г.) и «Бревиарий Алариха» (или «Римский закон вестготов») (506 г.) — отличаются высочайшей степенью романизации и вполне обоснованно рассматриваются исследователями в качестве важных источников римского права постклассической эпохи[745].

Прежде всего следует выяснить, в какой мере положения текстов, происходящих из меровингской Галлии и касающиеся алло-да-«hereditas» можно экстраполировать на другие регионы бывшей Западной Римской империи. Практически эта цель может быть достигнута лишь путем дальнейшего расширения круга источников, в первую очередь путем привлечения данных «варварских правд».

Как известно, термин «варварские правды» ныне сохраняется в науке скорее в силу инерции, поскольку распространяется на весьма разные по характеру памятники законодательства, объединенные почти исключительно фактом их издания варварскими правителями территорий бывшей Западной Римской империи. И первым, наиболее зримым, проявлением этих различий является язык означенных текстов, который мог быть как латинским, так и разговорным. Последний случай явно не соотносится с задачей уяснения смысла латинского термина, каковым является «hereditas». Поэтому из сферы моего анализа исключаются законы англосаксонских королей, записанные на различных диалектах древнеанглийского языка. По иной причине я не буду специально рассматривать также остготский «Эдикт Теодориха» и «Римский закон бургундов» — ведь их принадлежность к традиционным источникам постклассического римского права не требует обоснований.

Соответственно, первым из анализируемых мной памятников законодательства запиренейских варварских правителей оказываются законы королей бургундов (ок. 500 г.). Традиционно именуемые «Бургундская правда», на деле они даже по форме напоминают позднеримские собрания императорских конституций. Я имею в виду кодификацию короля Гундобада (480–516), осуществленную ок. 488–490 гг. при участии его брата Годегизела, а также конституции последующих бургундских правителей, оформленные по образцу сборников императорских новелл при королях Сигизмунде [501 (516)—523] и Годомаре II (523–534). Римская «внешность» законов находит продолжение и в сущностной стороне вопроса, по меньшей мере в области наследственного права. Германский термин «аллод» не упоминается ни разу. Четко и однозначно декларируется, что при отсутствии сыновей полноправными наследницами всего имущества умершего становятся дочери[746]. Пожалуй, определенный интерес представляет лишь одно положение — Liber Const. 14.5, которое особо выделяет земельную часть наследства. Это позволяет предположить, что термин «hereditas» мог использоваться для обозначения земельных владений подобно тому, как это видно из писем Сидония Аполлинария[747]. Однако это предположение остается весьма гипотетическим: следуя терминологическим принципам римских юристов, бургундские законодатели понимают под «hereditas» наследство и, кажется, только наследство, но не «наследственное владение». Таким образом, вульгарное значение интересующего меня термина, проникшее в нарративные тексты, в начале VI в. еще не было признано в Бургундии официальным правом.

К близкому результату приводит и анализ эдиктов лангобардских королей, провозглашенных в VII — начале VIII в. Я имею в виду эдикт Ротари (636–652), провозглашенный в 643 г. и дополненный Гримоальдом (662–671) около 668 г., а также эдикты Лиутпранда (712–744), издававшиеся между 713 и 735 гг. Сохраняющие внешнюю форму римского эдикта, эти законодательные акты в противоположность бургундским конституциям пестрят терминологическими германизмами. Однако при этом никаких пересечений с нормами франкского наследственного права обнаружить не удается.

Так, эдикт Ротари, довольно подробно регламентирующий вопросы наследственного права и родства (Edict. Rothar. 153–226), не знает термина «аллод», а земля никак особо не выделяется из общей массы наследуемого имущества; соответственно, нет и никаких специальных оговорок относительно прав ее наследования. Наследственные права законных дочерей вообще равны таковым незаконных сыновей умершего[748]. Таким образом, законодатель явно озабочен статусом наследника, а не его принадлежностью (или непринадлежностью) к лицам мужского пола. Это впечатление еще более усиливают положения дополнений Гримоальда. Среди них, пожалуй, особенно выделяется подтверждение 30-летнего срока давности владения по римскому образцу[749]. Наконец, эдикт Лиутпранда 713 г. прямо декларирует, что при отсутствии наследников мужского пола вся масса наследуемого имущества, как движимого, так и недвижимого, переходит к дочерям[750].

Конечно, гипотетически рассмотренные положения законов бургундов и эдиктов лангобардских королей не противоречат общим принципам военной организации варваров. Не случайно, например, Add. Grimoald. 4 упоминает о судебном поединке (pugna), который может быть использован как средство установления прав на спорное имущество (пусть применительно к норме 30-летней давности владения он и не действует). Но не остается никаких сомнений в том, что влияние вульгарного правового значения термина «hereditas» не проявляет себя ни в бургундском праве дофранкского периода, ни в законодательстве лангобардских королей.

Совершенно иная картина фиксируется в тех «варварских правдах», которые были составлены на территориях либо находившихся в сфере политического влияния франков, либо прямо ими подчиненных (в последнем случае речь идет, как правило, об эпохе Каролингов). Следуя хронологии провозглашения этих правовых памятников, перечислю их в следующем порядке: «Рипуарская правда» (рубеж VII–VIII вв.), «Аламанская правда» (ок. 717–718 гг.), «Баварская правда» (ранее 748 г.) и, наконец, самая поздняя из рассмотренных «Правда франков-хамавов» (ок. 813 г.)[751]. Эти тексты сильно отличаются как по объему и содержанию, так и по характеру источников составляющих их правовых норм.

Ныне уже нельзя, вслед за А.Я. Гуревичем, воспринимать эти тексты как отражающие «прежде всего и по преимуществу народный обычай»[752]. Необходимо учитывать, что между таковым обычаем, существовавшим исключительно в устной форме, и результатом его письменной фиксации нередко стояла почти настоящая Великая китайская стена. Собственно, воплощение народного правового опыта в «ius scripta» являлось началом его романизации, даже если такая задача субъективно и не ставилась законодателем. К тому же даже при неоспоримо варварских истоках той или иной конкретной нормы всякий раз приходится учитывать, об обычае какого именно варварского народа идет речь, поскольку наряду с церковно-каноническими и римско-правовыми влияниями нельзя не заметить и влияний одних «варварских правд» на другие.

Пожалуй, наиболее показательным примером является «Баварская правда», в числе источников положений которой следует назвать «Салическую правду», «Аламанскую правду», эдикты лангобардских королей, капитуляриев меровингских правителей и др.[753] В данном случае учет таких влияний для меня очень важен, поскольку это объясняет сопоставимость норм наследственного права, зафиксированных в названных памятниках, с положениями «Салической правды»; важно и их общее отличие от соответствующих законов бургундов и лангобардов.

Наиболее близкими к «Салической правде» в интересующем меня аспекте являются записи законов варварских народов, этнически родственных салическим франкам, а именно «Рипуарская правда» и «Правда франков-хамавов». Так, в первом из этих текстов встречается прямая параллель с подробно разобранным выше Lex Sal. 46 («De acfatmire»). Ему соответствует Lex Ribuar. 50 (48–49), который близок к первому даже по названию («De adfatimire»). Менее архаичный по содержанию, рипуарский закон заменяет сложный правовой ритуал бросания палочки-«fеstuса» составлением завещания в письменном виде по римскому образцу[754]. Зато мы встречаем здесь упоминание не только о «heredes», но и о «hereditas», причем ключевой германский термин «adfatimire» дублируется римским «adoptare in hereditate» (дословно: «усыновить и сделать наследником»)[755]. Идентичность этой терминологии с понятийной системой «Салической правды» не вызывает сомнений.

Не удивляет и то, что в законах и рипуарских франков и франков-хамавов законодатель отдает ясный приоритет лицам мужского пола при наследовании земли. Правда, в краткой «Правде франков-хамавов» нет упоминания аллода, но общий контекст данного закона вполне соответствует его «салическим» критериям[756]; в «правде» же рипуарских франков это германское понятие, как и в «Салической правде», является синонимом латинского «hereditas», и эта терминологическая близость в полной мере соотносится с близостью содержательной[757]. Военный характер владения в рипуарском судебнике подчеркивается четко выраженной контекстуальной связью между понятиями «свобода» и «наследственное владение» и указанием на отстаивание соответствующих прав в судебном поединке[758]. Наконец, не самый важный с точки зрения содержания, еще один рипуарский закон принципиально значим для меня с точки зрения терминологии: поскольку фигурирующее в нем понятие «hereditas» в принципе не может подразумевать наследство, речь идет исключительно о наследственном владении[759].

Отдельно надо рассмотреть положения судебников аламанов и баваров, сложившиеся, как уже говорилось, в результате сложного синтеза многочисленных источников римского и варварского происхождения: эти более поздние, записанные в первой половине VIII в., тексты значительно превышают по объему рассмотренные выше. Тем не менее в терминологическом плане видны прямые параллели с понятийной системой «Салической правды»: термины «alod» и «hereditas» здесь также фигурируют как синонимы[760]. Причем в данном случае, как и в законах рипуарских франков и франков-хамавов, эта синонимичность является прямым свидетельством идентичности институтов, скрывающихся за соответствующими понятиями.

Выделю три основные группы положений обоих текстов, подтверждающих этот вывод. Во-первых, «alod»-«hereditas» предстает в памятниках как исключительное владение свободного человека[761]. Особенно последовательно эта идея проводится законодателем в «Баварской правде», в которой даже существует специальный закон, декларирующий нерушимость свободного статуса человека и неразрывно связанных с ним владельческих прав на «hereditas» (причем оно здесь фигурирует в значении «наследственное владение», а не «наследство»). Провозглашается, что от личной свободы и от наследственного владения человек может отказаться лишь по собственной воле или в случае совершения тяжкого преступления[762]. Сыновья свободного, рожденные от рабынь, могут получить наследство лишь в виде милости (здесь любопытна ссылка на источник — новозаветное «Послание к галатам», ссылка на которое, впрочем, на деле призвана лишь придать особую весомость провозглашенной норме), ибо наследство свободного может перейти лишь к свободным[763].

Во-вторых, значимый момент (уже оговоренный применительно к «Баварской правде») касается содержания слова «hereditas» как владения — на это недвусмысленно указывается и в «Аламанской правде»[764].

В-третьих, хотя законы аламанов и баваров не содержат однозначного запрета передавать земельную часть наследства женщинам, абсолютное преимущество наследников мужского пола выглядит очевидным. Так, «Аламанская правда» рассматривает противоположный вариант как явление исключительно вынужденное и временное: предполагается, что реально землей, доставшейся в наследство женщинам, должны будут распоряжаться их мужья; наследницы же призваны выступать лишь в роли своеобразных посредниц[765]. Согласно же «Баварской правде» вдове полагается лишь движимое имущество; остальное должно перейти к родственникам мужа; если их не найдется вплоть до седьмого колена, то земля должна отойти фиску[766]. Кроме того, отдельный закон посвящен наследственным правам сыновей лица, умершего или погибшего в военном походе[767].

Последняя норма, пусть и не столь непосредственно, как законы тюрингов, декларирует связь наследственного владения с системой военной организации. В «Аламанской правде» она параллелей не имеет, но, строго говоря, ни одно из ее положений не противоречит означенному принципу. Таким образом, за исключением этой небольшой оговорки, можно уверенно констатировать если и не идентичность, то несомненную близость положений «Салической правды» и латинских «варварских правд», изданных к северу от Альп в конце меровингского и начале каролингского времени.

Прежде чем вернуться к анализу текстов пиренейского происхождения, необходимо сделать ряд промежуточных выводов о содержании и основных этапах эволюции значения слова «hereditas» в источниках, сформировавшихся севернее Пиренеев на рубеже античности и Средневековья.

1. Специфически библейское значение латинского слова «hereditas» как «наследственное владение» («удел») (одновременно с его изначальным смыслом «наследство» как таковое) получило широкое распространение сначала в святоотеческих текстах, написанных на латыни, а позднее — приблизительно во второй трети или середине VI в. — стало проникать и в правовую терминологию меровингской Галлии. Можно указать на несколько взаимосвязанных причин этого явления. В их числе рост значения христианской литературы и ее понятийной системы на латинском Западе, а также постепенное возрастание роли клира в интеллектуальной сфере как следствие общей тенденции к христианизации культуры (которая, между прочим, затронула и область права). Кроме того, определенное значение имели и внутренние особенности эволюции римско-правовой терминологии, обусловившие потребность в термине, который, в отличие от унаследованных от классического римского права «possessio», «dominium» и «proprietas», обозначал бы само имущество (прежде всего недвижимое), а не только право на него.

Однако приведенный перечень причин, на который ранее неоднократно обращалось внимание в литературе вопроса, видимо, все-таки недостаточен для адекватного понимания существа исследуемого процесса. Проведенный мной сопоставительный анализ «варварских прав» свидетельствует о том, что, хотя воздействие перечисленных причин сказывалось на всей территории бывшей Западной Римской империи, однако в первые столетия Средневековья термин «hereditas» в его новом значении распространялся отнюдь не во всех западных областях, а лишь в тех, которые испытали более или менее значимое политическое и правовое влияние державы Меровингов. Видимо, поэтому интересующее меня значение исследуемого понятия не встречается ни в законах бургундов, ни в эдиктах лангобардских королей. Остается полагать, что расширение смысла термина «hereditas» было связано с необходимостью обозначения некоего нового, неримского по своим истокам, института и что этот институт был специфически франкским.

Речь идет о раннем аллоде, который в правовых текстах обозначается сразу двумя синонимичными или почти синонимичными словами — франкским «alodis» и латинским «hereditas», причем под обоими в равной мере подразумевались как наследство, так и наследственное владение. Можно предположить, что эта двойственность терминологии объяснялась в первую очередь новизной самого явления для того типа римского (или, точнее, галло-римского) права VI — начала VIII в., который господствовал в Галлии в позднеримскую эпоху.

В означенной дихотомии каждое из двух слов играло собственную роль. Германское отражало как неримские истоки института, так и доминирующий статус франкской военной элиты (последнее было связано с теми же причинами, которые обусловили, например, известный факт германизации галльской антропонимики в период, последовавший за возникновением державы Меровингов). Латинское же, наоборот, сохранялось в силу внешней привычности, давней укорененности в латинском правовом словаре. К тому же было просто невозможно игнорировать тот колоссальный пласт римского наследственного права, который издревле, с архаической эпохи, был связан с латинским термином «hereditas», прочно укоренившимся как в теоретических сочинениях римских юристов, так и в действовавшем императорском законодательстве, отраженном «Кодексом Феодосия».

2. Факт существования понятийной дихотомии «alodis»-«hereditas» отражает тенденцию к постепенной романизации обозначаемого ими правового института. Она четко прослеживается и при сопоставлении положений «варварских правд» разного времени. В частности, весьма показательно включение в них норм, касающихся римского института завещания, которые отсутствуют в ранней редакции «Салической правды», знающей лишь наследование «ex lege» в рамках «parentilla». Однако этот процесс вовсе не был моментальным и далеко еще не завершившимся к концу меровингского времени[768]. В этот период неримские истоки франкского «alodis»-«hereditas» еще продолжали сказываться, что явствует из ряда особых характеристик, свойственных этому правовому явлению.

В их числе: 1) отмеченная выше тесная связь с патриархальной родственной группой; (2) особое выделение земельной части наследства («terra»); 3) жесткая включенность в систему военной организации, проявляющаяся как в статусе владельца этой «земли» [лично свободный (в том числе и от родительской власти) мужчина-воин], так и в налагаемых на него специфических обязательствах (совершение кровной мести или участие в уплате заменяющего ее штрафа, возможность разрешения имущественного конфликта судебным поединком, служба в ополчении); 4) универсальность концепции владения, распространяющейся на все категории свободных людей — от простых воинов до знати и даже королей; 5) годичный срок давности фактического владения, по всей видимости, изначально обусловленный особенностями франкской колонизации северо-восточной Галлии, где было достаточно свободных земель. Их апроприация путем оккупации не вызывала того количества имущественных споров, которое было характерно для более густонаселенных и освоенных средиземноморских областей бывшей Западной Римской империи[769].

3. Экстраполяция этих выводов на современный им испанский материал априори не представляется невозможной уже потому, что Испания являлась неотъемлемой частью того западнохристианского мира, в котором широко распространилась латинская Библия и связанная с ней терминология. Вместе с тем нельзя забывать, что в текстах меровингского времени аллод-«hereditas» предстает как по преимуществу франкский институт. Поэтому, прежде чем предпринять такую экстраполяцию, необходимо убедиться в наличии прямых франкских влияний на те территории, где начиная с VIII–IX вв. фиксируются многочисленные случаи употребления термина «hereditas» для обозначения наследственного владения в интересующем меня значении.

Франко-вестготские отношения представляют собой тему, несомненно, заслуживающую специального исследования, которое выходит за пределы поставленных мной задач. Однако и без этого очевидна та теснейшая взаимосвязь между королевствами, которые в конце V — начале VI в. начали борьбу за власть над Галлией[770]. С момента выхода короля Эвриха к району р. Роны, находившемуся под контролем Меровингов, франки и вестготы сошлись в решающей битве при Пуатье (506 или 507 г.), которая привела к краху Тулузского королевства и гибели короля Алариха II (485–506/7), однако не прекратила соперничества королей и знати двух варварских народов, с той лишь разницей, что если ранее наступательной тактики придерживались готы, то теперь она перешла к их соперникам[771].

Еще на протяжении приблизительно полутора столетий, до 40-х годов VII в., когда сведения о вестготских делах исчезают из хроники Псевдо-Фредегара, отношения оставались предельно тесными, с чередованием периодов военных столкновений, взаимного вмешательства во внутренние дела, перемежавшихся заключением династических браков, которые были одним из главных инструментов политической борьбы. Хотя после смерти Хлодвига I (511 г.) единое Галльское государство Меровингов распалось на отдельные соперничавшие между собой королевства, их правители вовсе не утратили интересов на Пиренейском полуострове и прилегавших к нему территориях и с переменным успехом продолжали вмешиваться в почти перманентную войну за власть в Вестготском королевстве. Ее значительному обострению способствовало пресечение династии Балтов (происшедшее не без участия франков[772]) и завершение периода остготской гегемонии в Испании[773]. В то же время и вестготские правители со своей стороны пытались сыграть на противоречиях между преемниками Хлодвига[774].

Естественным следствием этой тесноты взаимоотношений, возможно не имевшей параллелей в тот период по степени активности, стало неусыпное внимание сторон друг к другу, в полной мере отразившееся в текстах. Подробные сведения о вестготах содержатся в сочинениях франкских историков того времени. Так, Григорий Турский проявляет потрясающую осведомленность в испанских событиях[775]. Его «История франков» — это не только перечень имен и событий современной ему истории Вестготского королевства, но и детальные рассуждения и даже краткие, но столь меткие по степени точности характеристики конкретных лиц, что сомнений в уровне информированности автора не остается[776].

Весьма глубокое знание испанских событий проявляли и хронисты, известные под собирательным именем Псевдо-Фредегар. Как известно, значимость их сведений существенно возрастает начиная с 594 г., на котором прерывается изложение у Григория. Судя по данным Псевдо-Фредегара, отказ вестготов от арианства и принятие ортодоксии в правление Реккареда I Католика (586–601), хотя и лишило их отношения с франками прежней религиозной мотивации, не изменило общего характера таковых. Франки по-прежнему оставались сильной стороной, пусть и неспособной к полному завоеванию Испании (да, впрочем, они не ставили себе такой задачи), но постоянно сохранявшей за собой инициативу в почти бесконечных локальных военных столкновениях[777].

Принципиально важную для меня информацию как по франкским, так и испанским источникам собрала современная французская исследовательница Селин Мартен, фундаментальная работа которой специально посвящена пространственным аспектам истории Вестготского королевства. Наиболее значимые ее наблюдения касаются нечеткости франкско-вестготских границ, поскольку пограничные территории постоянно переходили из рук в руки[778]. Так, Нарбоннская Галлия (которую франкские авторы упорно именовали Септиманией), хотя формально и находилась под властью вестготов, на деле неизменно оставалась своеобразной серой зоной, отдельные части которой периодически попадали под власть то франков, то вестготов, а население ее было крайне гетерогенно в этническом плане.

Мои собственные сведения, почерпнутые из франкских (Григорий Турский[779] и Псевдо-Фредегар[780]) и из испанских текстов, позволяют существенно дополнить эти наблюдения. Более того, они свидетельствуют, что франки не только неоднократно вторгались в вестготское пограничье, но и порой проникали гораздо глубже и даже на годы закрепляли за собой целые области на полуострове. В частности, Псевдо-Фредегар кратко сообщает о том, что вестготский король Сисебут (612–620) вернул Кантабрию, ранее долго принадлежавшую франкам; упоминается даже франкский наместник области — герцог Франций[781]. Остается неясным, когда франки успели занять Кантабрию — область на севере полуострова, на сотни километров удаленную от Септимании и, казалось бы, навечно закрепленную за Вестготским королевством в правление Леовигильда. Возможно, это произошло при королях-преемниках Реккареда I — Лиуве II (601–603), Виттерике (603–610) или Гундемаре (610–612).

Единственный хронист — современник этих событий Исидор Севильский, склонный воспевать военные победы вестготских правителей, в данном случае либо ничего не сообщает о военных походах (применительно к описанию царствования Лиувы II, краткое правление которого было прервано переворотом Виттерика[782]), либо упоминает лишь о кампаниях против византийского анклава на полуострове. Кроме того, судя по сведениям того же Исидора, король Гундемар вел длительную войну с басками[783]. Очевидно, ни тому, ни другому было не до Кантабрии, чем, скорее всего, и воспользовались франки. Но раз так, получается, что их власть на североиспанскую область распространялась на годы, возможно даже на срок около 10 лет, разделявших правления Реккареда I (до 601 г.) и Сисебута (с 612 г.).

Косвенным свидетельством остроты и активности франкско-вестготских взаимоотношений стало и создание тем же королем Сисебутом, прославившимся не только как энергичный полководец, но и как видный латинский писатель[784], яркого антифранкского памфлета — «Житие св. Дезидерия». Главными антигероями повествования — гонителями святого, который являлся епископом Вьенна, выступают знаменитая франкская королева Брунгильда (?–613), готка по происхождению (дочь Леовигильда и Госвинты), и ее внук, король Австразии Теодорих II (596–613). Однако сочинение интересно не только своим очевидным антифранкским пафосом, который показателен сам по себе, поскольку является показателем неравнодушия к происходившему далеко к северу от Пиренеев[785], но и степенью осведомленности Сисебута в современных ему галльских событиях.

Во-первых, сведения о биографии Дезидерия Вьеннского, сохраненные Псевдо-Фредегаром, имеют явные параллели в тексте жития. Правда, франкский хронист, к сожалению, немногословен в этом вопросе, но вестготский агиограф явно знал не меньше его как об изгнании святого из епархии и ссылке на удаленный остров[786], так и о мученической гибели вьеннского прелата, безжалостно забитого камнями сразу после возвращения из изгнания[787]. Во-вторых, то же самое прослеживается и применительно к биографиям Брунгильды и Теодориха (правда, жанр жития ограничил круг приводимых сведений лишь сообщениями о кончине обоих персонажей, на которых агиограф возлагал вину за мученическую гибель святого).

Если не обращать внимания на преисполненный риторических образов стиль Сисебутова изложения, также мотивированный требованиями жанра, то окажется, что события, связанные со смертью франкского короля[788] и его бабки, известны Сисебуту до деталей: он хорошо знал, что Теодорих умер от дезинтерии, а Брунгильда, захваченная в плен бургундским королем Хлотарем II (584–629), была подвергнута позорящему ритуалу (ее провезли обнаженной на верблюде перед строем воинов), а затем, привязанная к ногам лошадей, разорвана на части[789].

Сопоставимая ситуация прослеживается и применительно к испанской историографии. Правда, в VI — начале VII в. Испания не дала ни писателя, равного по уровню Григорию Турскому, ни, соответственно, сочинения, сопоставимого по степени фундаментальности и подробности с «Церковной историей народа франков». Однако аналоги более скромному по целям сочинению Псевдо-Фредегара вестготская Испания знала. Речь идет о хронике Иоанна Бикларского — писателя, биография которого до сих пор является предметом научных дискуссий[790], но текст которого во многом говорит сам за себя[791]. Судя по приводимым им сведениям, военные конфликты за Септиманию выглядят вполне обычным делом. Так, в условиях франкской опасности борьбе за Бондарскую Галлию был вынужден посвятить себя Лиува I (568–573), оставив остальную часть королевства на попечение своего брата и соправителя Леовигильда[792]. После смерти Лиувы последний немедленно (в том же 573 г.) направился туда, чтобы удержать этот регион в своей власти[793]. В 585 г. Леовигильд направил в Нарбоннскую Галлию своего сына Реккареда, и театр военных действий растянулся вплоть до р. Роны, причем вестготы в тот раз сумели отразить франкские поползновения[794].

Иоанн (после 540 — между 624 и 631) был младшим современником Григория Турского, а потому порой его свидетельства прямо пересекаются с данными Григория и возникает любопытная возможность сравнить две точки зрения на одно и то же событие. В частности, это касается похода, совершенного в Септиманию франкским герцогом Дезидерием в 587 г.[795] Если испанский хронист глухо упоминает лишь о завершении кампании — разгроме франкского войска «военачальниками» молодого короля Реккареда, то Григорий приводит целостный рассказ. Судя по его данным, наряду с Дезидерием войском командовал некий Аристовальд. Их войско дошло до самого Каркассона, но потерпело поражение у его стен. Дезидерий погиб, что и привело к неудаче всего предприятия[796]. При этом не упоминается ни об одном полевом сражении. Готы оборонялись, и им было, как говорится, нечем гордиться, что, видимо, и объясняет краткость сообщения Иоанна.

Действительно, в других случаях он гораздо более красноречив, тогда как Григорий и Псевдо-Фредегар, наоборот, оказываются намного лаконичнее. Речь идет о событиях похода 589 г., который, видимо, должен был стать реваншем за поражение двухлетней давности[797]. Здесь присутствуют все действующие лица событий как с франкской (король Гунтрамн и герцог Бозон), так и с готской стороны. Рассказ Иоанна превращается в восторженный панегирик Клавдию, дуксу Лузитании[798], который стоял во главе вестготского войска и разбил новых «мадианитян» — франков, подобно библейскому Гедеону (Иероваалу), сыну Иоасову (Суд. 7–8).

Заметим, что Иоанн вовсе не был склонен злоупотреблять библейскими метафорами, а потому уподобление франков злейшим врагам библейского Израиля — мадианитянам — следует рассматривать как сознательное указание на глубокую неприязнь к запиренейским соседям. Впрочем, по степени этой неприязни он все равно уступает другому автору — Юлиану Толедскому (ранее 640–689/690). Его свидетельства тем более важны, что они относятся к периоду, когда Псевдо-Фредегар, ранее столь аккуратно (пусть и лапидарно) сообщавший об испанских событиях, уже потерял к ним интерес. Это, как оказывается, вовсе не означало свертывания взаимоотношений между франками и вестготами. Наоборот, данные «Истории короля Вамбы» Юлиана Толедского наглядно показывают, что, хотя в условиях глубокого кризиса меровингской государственности периода середины — второй половины VII в. ранее активные связи между королевскими дворами постепенно ушли в прошлое (что, видимо, и объясняет отмеченное молчание Псевдо-Фредегара), отношения на франкско-испанской границе по-прежнему оставались весьма интенсивными.

В центре внимания автора «Истории короля Вамбы»[799] — епископа Юлиана Толедского, последнего из видных представителей интеллектуальной традиции, основы которой заложил Исидор Севильский[800], оказываются события, датируемые приблизительно периодом с сентября 672 по сентябрь 673 г. Он написал историю мятежа дукса Павла, вспыхнувшего в Нарбоннской Галлии в начале правления короля Вамбы (672–680) и перекинувшегося на северо-восточные провинции полуострова. Занимавший толедскую кафедру в 680–690 гг., Юлиан был непосредственным свидетелем и участником событий. Тем больший вес имеют приводимые им данные.

Галлия (в данном случае Нарбоннская Галлия, Септимания) предстает в Юлиановой «Истории…» как «кормилица измены», порождающая неверность в своем чреве. Враждебность историка к ненавистной ему области была столь велика, что он не посчитал нужным ограничиться гневной антигалльской филиппикой в тексте «Истории…», хотя, казалось бы, и ее было бы более чем достаточно. Ведь Септимания обвиняется там во всех смертных грехах, в том числе («что еще хуже» — «quod peius his omnibus est»!) и в потакании «дому разврата — злословящим иудеям» (есть версия, что Юлиан был евреем по рождению, и это, вероятно, объясняет глубину его неприязни к прежним единоверцам)[801]. Однако историк посчитал нужным еще и присовокупить к основному тексту в качестве специального приложения риторический опус антигалльского содержания, о котором говорит его название — «Инвектива скромного историка против вероломства Галлии»[802].

В этом контексте совсем не случайным выглядит тот факт, что сподвижник только что вступившего на престол короля Вамбы дукс Павел, посланный для подавления мятежа, который начался в Септимании, вскоре попал под влияние мятежников — «обратился в Савла»[803], говоря образным языком Юлиана. Корни же мятежа уходят в соседние с Септиманией франкские области. Так, первым из мятежников называется Гумильд, епископ пограничного Монпелье, а незаконно свергнутого им с нимской кафедры епископа Агрегия, не пожелавшего поддержать заговор, передают «в пределы Франкии, в руки франков» («in Franciae finibus Francorum manibus»[804]).

Поэтому не вызывает удивления та немедленная поддержка, которая была оказана мятежникам со стороны тех же франков, наряду с басками явившихся на помощь Павлу в мятежную Галлию[805]. При описании военных действий неоднократно упоминается об участии выходцев из меровингских королевств в походах и сражениях[806]. После победы «благочестивого правителя» Вамбы в плен к нему наряду с другими мятежниками попадали и воины-франки, в том числе и немало знатных людей; показательно, что король в соответствии с Юлиановым идеалом монарха относился к пленным великодушно и большинство их отпустил домой без выкупа уже на десятый день после пленения[807]. Однако это великодушие не отменяет главной мысли Юлиана: франки — это злейшие и опаснейшие враги готов. Именно поэтому Вамба, в интерпретации Юлиана, который вкладывает в его уста возвышенный монолог, произнесенный на военном совете, именно франков воспринимает как своих подлинных, а не мнимых врагов. Король (как мы видели выше, скорее из воодушевления, чем следуя исторической правде) убеждает колеблющихся соратников, что готы всегда были сильнее франков и что они одержат над ними вверх и ныне[808].

Ангажированный характер «Истории короля Вамбы» хорошо известен и в должной мере исследован. Рассказ о мятеже Павла был для писателя лишь формой, позволявшей создать идеологически безупречный образ идеального монарха, наделенного многими чертами христианского святого[809]. Естественно, те же цели автор преследовал и при описании франков, которые под его пером превратились в злобных варваров[810]. Однако это не подвергает сомнению ни сам факт активного участия франков в мятеже, ни ординарный характер подобного рода вмешательства во внутренние дела соседа, ни, наконец, наличие прочного франкского влияния в Нарбоннской Галлии-Септимании, а возможно, и в прилегавших к ней землях Тарраконской провинции.

Именно последнее явление, фиксируемое как во франкских, так и в испанских текстах, созданных в первые два столетия Средневековья, и является для меня наиболее важным. Эти очевидные тесные связи между готским и меровингским мирами дают основание для поиска аналога франкского аллода-hereditas на землях Вестготского королевства и сменивших его раннесредневековых Астурийской и Астуро-Леонской монархий.

Дать ответ на вопрос о том, в какой мере слово «hereditas» в интересующем меня значении было известно испанским писателям вестготского времени, непросто. Так, несмотря на частые упоминания этого термина в кодификации королевских законов — «Вестготской правде» (или, точнее, «Книге приговоров»), где он встречается около 80 раз[811], почти всегда подразумеваемые им правовые реалии не имеют ничего общего с «наследственным владением», а обозначают лишь наследство в классическом римско-правовом смысле. Более того, как минимум, два закона, один из которых относится к числу «древних» («antiquae»), а другой был издан королем Хиндасвинтом (641–652), противоречат известной норме Lex Sal. 59.6, предоставляя женщине всю полноту наследственных прав[812]. Правда, остается неясным, для чего понадобилось издание Хиндасвинтом закона, почти аналогичного по содержанию той «antique», которая уже существовала ранее и была издана не менее чем за полвека до него. В данном случае на ум приходит единственный вариант ответа: очевидно, права женщин регулярно оспаривались.

Разумеется, это только гипотеза. Но при ближайшем рассмотрении она выглядит не такой уж безосновательной. И здесь следует обратить внимание на одну из версий другого закона («antiqua») — LI. V.1.2. Он касается церковных имуществ, а вовсе не наследственных прав, а потому в большинстве рукописей слово «hereditas» в его тексте не фигурирует вообще. Есть, однако, одно существенное исключение — версия, названная К. Цеймером R3, так называемый Соdex Holkhamensis 210, который хранится в библиотеке Британского музея и датируется IX–X вв.[813] Вместо «hutilitatibus» писец использовал здесь слово «hereditatibus», отнеся его к характеристике церковных владений[814]. Разумеется, это ошибка, но, как будет показано ниже, отнюдь не случайная.

При всей высочайшей степени романизации права вестготской Испании именно в церковных текстах, пусть и нечасто, впервые проявляется то значение «hereditas»-«nahalah», которое зафиксировано выше для франкской Галлии. Об этом свидетельствуют разные источники, и прежде всего надписи на таком предельно демократичном материале, каковыми являлись сланцевые таблички. Одна из них датируется VII в., а вторая рубежом VI–VII вв. Оба текста происходят из района Саламанки и, скорее всего, представляют собой школьные упражнения (хотя в первом случае возможны и другие цели создания надписи)[815]. И в обоих случаях интересующее меня слово встречается в цитатах из псалмов, соответственно 15-го[816] и 82-го[817].

Аналогичную картину рисует в своих сочинениях крупнейший церковный писатель своей эпохи Исидор Севильский. Он использует латинское «hereditas» 10 раз. При этом испанский эрудит был, разумеется, прекрасно знаком с изначальным римско-правовым содержанием слова, что проявляется, главным образом, в его «Этимологиях» где среди прочего дается его определение[818]. Одновременно, однако, Исидор использует интересующее меня слово и в церковном значении, причем не только в цитатах из Ветхого Завета[819], но и при отражении собственных мыслей. Один из примеров этого содержится в «Этимологиях», а другой — в трактате «О церковных обязанностях». Они сходны по содержанию: в обоих случаях писатель объясняет значение слова «клирик», возводя его к греческому «kleros» — «земля», «земельная собственность», но и — «удел», «доля». Показательно то, что в обоих случаях это греческое слово переводится на латынь как «hereditas»[820]. Видимо, именно это значение застряло в голове и того раннесредневекового писца, который допустил показательную ошибку в рукописи R3.

Замечания Исидора фиксируют определенную тенденцию, о развитии которой свидетельствует наиболее известное сочинение одного из видных представителей Исидоровой школы — Тайона Сарагосского, учившегося у Браулиона Сарагосского, верного ученика и последователя севильского епископа[821]. В 640-х годах Тайон, тогда еще сарагосский пресвитер, был направлен королем Хиндасвинтом (еще одно показательное совпадение!) в Рим для копирования сочинений папы Григория I Великого[822], прежде всего его «Моралий». Выполнив свою миссию, в 653 или 654 г. Тайон, находившийся под глубоким впечатлением от сочинений Григория, создал собственный текст, способствовавший популяризации Григориевых «Моралий» в Испании, — «Сентенции», в которых фрагменты оригинала были расположены в тематическом порядке и снабжены комментариями. Семь раз употребив слово «hereditas» (включая сюда и цитаты из книг Ветхого Завета), Тайон лишь однажды использовал его в римско-правовом смысле. Во всех остальных случаях речь идет о «hereditas» — наследственном владении, уделе, которым человек обладает на земле (terrenis hereditatibus)[823] и который за достойное христианское поведение и связанные с ним добродетели уготован ему на небе (perpetuam hereditatem)[824].

В значении, близком к последнему, термин фигурирует и в постановлениях толедских соборов. Речь идет об уделе славы, который намеревается стяжать своими действиями на земле король Рецесвинт (649–672), включивший это выражение в адресованный VIII Толедскому собору (653 г.) «tomus regius» — программное послание, в котором перечислялись положения, предлагавшиеся для обсуждения отцам собора[825]. И хотя в остальных случаях (если опустить все те же ветхозаветные цитаты[826]) «hereditas» фигурирует в своем римско-правовом значении[827], означенный риторический пассаж представляется весьма важным уже потому, что исходит от лица мирянина, да к тому же и законодателя (ведь именно Рецесвинт обнародовал первую версию «Вестготской правды»).

К этому свидетельству вплотную примыкает еще одно, представляющееся мне наиболее важным. Речь идет о «Житии св. Фруктуоза, епископа Браккары», написанном во второй половине VII в.[828] Длительное время этот текст было принято атрибутировать аббату Валерию из Бьерсо, одному из учеников святого, однако в настоящее время эта точка зрения отвергнута. Тем не менее не вызывает сомнений то, что житие было написано в первой половине 660-х годов, вскоре после смерти святого, лицом, принадлежавшим к братии его монастыря или хорошо знавшим Фруктуоза при его жизни.

Герой повествования (известно лишь его монашеское имя, которое неоднократно обыгрывается автором: «Fructuosus nunquam sine fructu»[829]) происходил из королевского рода и был сыном дукса, имевшего обширные владения близ Бьерсо, на границе Галеции и будущей области Леона[830]. Став монахом вопреки воле родных, святой основал монастырь в Комплудо, близ Асторги, и передал ему все свои владения[831]. Этот акт попытался оспорить его дядя, брат матери. Явившись к королю и простершись у ног монарха («coram rege prostratus»), он добился права на земли, уже находившиеся в собственности Церкви (их статус определяется в тексте как «часть наследственного владения» — «pars hereditatis»), поскольку обязался нести за них военную службу в ополчении королевства. Показательно, что королю приведенные аргументы показались вполне правомерными, и лишь чудо — неожиданная смерть претендента, выглядевшая как ниспосланное свыше наказание святотатцу, — избавило монастырские земли от изъятия[832].

А.Р. Корсунский, уделивший значительное внимание рассмотрению этого фрагмента, полагал, что речь в нем идет о пожаловании земель, которыми святой изначально владел на правах аллодиста, в качестве бенефиция его родственнику, уже после их передачи в собственность монастыря, т. е. о вероятном варианте франкского института «precaria verbo regis»[833]. Признаться, я не усматриваю здесь никаких намеков на бенефиций, но точка зрения выдающегося советского историка, характеризовавшего упомянутое владение как аллодиальное, представляется мне более чем обоснованной (что бы ни подразумевалось под словом «аллод»).

Неслучайным выглядит и регион, из которого происходит единственное свидетельство существования аллодиальной собственности готской знати. Область, с которой были связаны основные факты биографии св. Фруктуоза, представляла собой наиболее не только северные районы полуострова, но относительно сильно германизированную территорию Галеции и северной Лузитании (бывшее королевство свевов), а также Астурию и север будущей области Леон[834]. Замечу также, что приведенное свидетельство единично, оно настолько сочетается с данными других текстов вестготского времени, что заслуживает максимального доверия.

Несмотря на катастрофические последствия мусульманского завоевания 711–713 гг., нет оснований для утверждения о полном отсутствии преемственности между испано-готским и астуро-леонским (VIII — начало XI в.) периодами испанской истории. Применительно к интересующему меня аспекту — концепции наследственных владений — «hereditates» — об этом позволяет говорить ряд факторов. Прежде всего, речь идет о преемственности системы и принципов церковной организации, полностью сохранившейся в районах, не подвергшихся мусульманской оккупации, а затем последовательно воспроизводившейся на территориях, которые присоединялись в ходе Реконкисты. В этом смысле тот факт, что интересующее меня значение слова «hereditas» в предшествующих периодах фигурировало почти исключительно в текстах церковного происхождения, представляется принципиально важным. Более того, следует учесть, что в астуро-леонский период, когда крупнейшие культурные центры вестготского времени (Толедо, а также Севилья, Кордова, Картахена, Валенсия и др.) оказались вне земель, контролируемых христианами, роль Церкви во всех основных сферах культуры (включая сферы права и делопроизводства) оказалась как будто еще более значительной, чем в предыдущее столетие.

Если же говорить о влиянии концепции наследственного владения, отраженной в «варварских правдах» «франкского» ареала, в которой связь означенной категории владений с системой военной организации и статусом свободного мужчины-воина прослеживалась наиболее четко, то здесь надо обратить особое внимание на географические очертания земель, составивших территориальное ядро Астурийского, а затем Астуро-Леонского королевства.

С одной стороны, вне его границ оказались наиболее франкизированные Нарбоннская Галлия (Септимания) и северо-восток полуострова (будущая Каталония), вошедшие в состав державы Каролингов и частично составившие каролингскую Испанскую Марку. Однако, с другой стороны, наряду с собственно Астурией территориальное ядро формирующегося королевства составили земли Кантабрии, никогда не подчинявшейся маврам и в полной (или, по меньшей мере, значительной) степени сохранившей административную и социальную организацию вестготского времени. Именно из Кантабрии происходил настоящий родоначальник династии астуро-леонских королей, третий правитель Астурии Альфонсо I (739–757), зять основателя королевства легендарного Пелайо (ок. 718–737) и муж дочери последнего, Эрмизинды[835]. Альфонсо I являлся сыном дукса Кантабрии Петра, прямого потомка Леовигильда (568–586) и Реккареда Католика (586–601), что важно уже само по себе. Между тем (как уже указывалось выше) в начале VII в. Кантабрия находилась под прямым управлением франков.

При всей значимости астурийского неоготицизма[836] связь Астуро-Леонского королевства с традициями вестготского времени, разумеется, не была абсолютной, хотя несомненно существовала. Об этом говорят данные источников, в частности «Хроники Альфонсо III» (конец IX в.), автор которой утверждает, что в начальный период Реконкисты на северо-западе полуострова осела значительная часть уцелевшей знати готской эпохи, которая покинула территорию, занятую маврами[837]. Кроме того, начавшиеся со времен правления Альфонсо I набеги в область севернее р. Дуэро сопровождались массовым переселением на север жителей этих мест[838]. Косвенно об этнической принадлежности многих из них говорит сохранившееся за этим районом название Готские Поля: именно здесь во второй половине V–VI в. наиболее компактно расселялись воины-готы — в непосредственной близости от некогда существовавшего готского лимеса у границ королевства свевов (соответственно, там сосредоточена подавляющая часть вестготских некрополей, выявленных на территории Испании)[839].

Очевидные германизация, варваризация социокультурного климата астуро-леонского времени по сравнению с предшествующей эпохой кажутся очевидными и логичными. Королевство, сложившееся на землях, далеко отстоявших от важнейших культурных центров античного времени и пережившее катастрофический коллапс, вызванный мусульманским вторжением, утратило ту живую (пусть и постепенно ослабевавшую) связь с римским прошлым, которую даже в конце VII — начале VIII в. все еще сохраняла испано-готская монархия. Применительно к реалиям общества, все более глубоко варваризировавшегося, в том числе на уровне самосознания его культурной и социальной элиты [о чем говорит быстро прогрессировавшее распространение в ее среде германской (готско-свевской) антопонимики и абсолютное преобладание германского элемента в топонимике эпохи ранней Реконкисты[840]], доминирование вульгарно-правовой концепции наследственного владения, лишь косвенно связанной с римско-правовым восприятием наследственного права, выглядело достаточно органично.

Будучи продуктом христианизации и варваризации римского права (в последнем случае при вполне возможном наличии прямых франкских влияний), «hereditas»-«nachalah»-«kleros», занимавшая маргинальное положение в текстах (а возможно, и правовой практике) вестготского времени, теперь возобладала абсолютно и полностью. Документы VIII–X вв. содержат десятки упоминаний о ней, что весьма показательно хотя бы с учетом немногочисленности актового материала, сохранившегося от начала Реконкисты[841]. Более того, в грамотах и картуляриях из монастырских и соборных архивов Кастилии и Леона «hereditas» выступает не только основной, но и почти единственной правовой категорией земельных владений[842].

Показательно и то, что их основные особенности полностью совпадают с теми, которые фигурируют в «Житии св. Фруктуоза Браккарского». Причем речь идет именно об аллодах — правовой конструкции, хорошо известной по запиренейскому материалу[843], на определенную техническую упрощенность которой указывает наличие ее синонима (собственная земля) («terra propria»)[844]. Как и за Пиренеями, в числе аллодистов фигурируют лица знатного происхождения, даже сам король. Подобно св. Фруктуозу, монарх и знать, основывавшие в своих наследственных владениях частные монастыри (обычно сначала возникала частная церковь, а затем монашеская община при ней), передавали им многочисленные земли на правах «hereditates»[845].

Наследственные владения, принадлежавшие монархам и знати, имели значительные размеры и включали многочисленные виллы и относившиеся к ним пахотные земли[846]. Эти данные ясно свидетельствуют о существовании в Астуро-Леонской монархии могущественной и влиятельной земельной аристократии, преемника традиций знати испано-готского времени[847]. Ее фамильные владения происходили не столько из королевских пожалований, сколько из собственных приобретений.

Важнейшим источником их увеличения была колонизация, в проведении которой знать выступала как инициатор и руководитель, мало зависевший от воли и даже согласия монарха. Роль короля была довольно ограниченной и преимущественно заключалась в санкционировании этих захватов пост фактум. Вынужденные на каждом шагу учитывать интересы знати и опасавшиеся ее мятежей, астуро-леонские монархи крайне редко отваживались на конфискации владений аристократии, даже если имели на это формальное право. Тем более у них не было возможности вмешиваться в систему управления этими владениями. Это касалось и права основания знатью частных монастырей и церквей. Порой под контролем знатных семей оказывались даже епархии, покровителями которых они выступали и на ресурсы которых опирались[848]. Все эти явления по своей природе весьма сходны с принципами контроля над частными монастырями, свойственными франкской знати VI–VIII вв., в частности знаменитой семье Пипинидов-Арнульфингов-Каролингов[849].

Астуро-леонская аристократия (в том числе церковная верхушка), как и аналогичный слой за Пиренеями, была в первую очередь военной знатью. Ополчение королевства состояло главным образом из отрядов, приводимых епископами и графами. Исполнять эту функцию вне обладания наследственными владениями было невозможно. Таким образом, владения знати имели четко выраженный военный характер.

Но сколь бы важным ни было значение крупных «hereditates» знати в общей массе наследственных владений, все же они не составляли их основной части. Наряду с ними, как и за Пиренеями, гораздо больше было землевладельцев невысокого социального статуса. Иногда речь идет о крестьянах[850]. Однако чаще в качестве собственников наследственных владений выступали лица, по имущественному и социальному положению отличавшиеся как от аристократии, так и от крестьянства.

Их «hereditates» часто представляли собой совокупность небольших участков (portiones, реже — raciones), продажная стоимость которых, отраженная в актах, была невысокой и не превышала нескольких солидов, однако общее количество таких участков, расположенных в границах одной или нескольких соседствующих вилл, могло быть достаточно значительным[851]. От мелких владельцев-крестьян эту социальную категорию отличало также обладание немногочисленными рабами и вольноотпущенниками — не более трех-пяти в пределах одной виллы[852]. Такое рабовладение носило явно выраженный домашний, патриархальный характер. Оно было явлением, обычным для аллодистов и за пределами Испании, и отнюдь не являлось привилегией магнатов. Поэтому владельцев, относившихся к рассматриваемой категории, следует условно отнести к среднему слою, т. е. к промежуточному между крестьянством и знатью.

Какими бы значительными ни были различия между категориями обладателей наследственных владений, существовал, по меньшей мере, один фактор, сближавший лиц столь несходного положения и при всех оговорках позволявший рассматривать их как единую группу. Таким фактором было единство правовой концепции наследственного владения. Ее первым и важнейшим элементом был свободный характер владения, распространявшийся в равной степени как на крупные, так и на средние и мелкие по размерам «hereditates». Мы не видим каких-либо ограничений права распоряжения ими. Их приобретение не сопрягалось со вступлением в какие-либо отношения личной зависимости. «Hereditates» выступали как объект свободного обмена[853], купли или продажи[854], не связанный с каким-либо изменением социального статуса контрагентов. Еще более широко представлены акты дарения, что вполне объяснимо, учитывая происхождение наших источников — главным образом из церковных и монастырских архивов[855].

Но можно ли утверждать, что «hereditates» мелких и средних землевладельцев были включены в систему военной организации в той же степени, что и крупные, принадлежавшие знати? Для ответа на этот вопрос мы не можем воспользоваться данными нарративных источников, поскольку, по понятным причинам, они не содержат упоминаний о персональном участии в военных походах лиц невысокого статуса. Что же касается памятников законодательства, то все они, как уже говорилось выше, отражают реалии предшествующей испано-готской эпохи, а следовательно, их положения также не могут быть в полной мере использованы для выявления реалий интересующего нас времени. В итоге остаются лишь тексты документов. Из содержащихся в них данных особого внимания заслуживает термин, тесно связанный с сутью правовой концепции наследственного владения и в равной степени применявшийся к владельческим правам всех групп обладателей «hereditates», — «пресура» («presuria»), о котором и пойдет речь ниже.

Слово «пресура» (presura, presuria, apresuria, apresion) и связанные с ним явления достаточно часто фигурируют в документах VIII–X вв. в качестве пути установления владельческих прав на «hereditates» разного масштаба, принадлежавшие собственникам всех трех выделенных выше категорий[856]. Важность этого института в системе правовой концепции «hereditas» в начальный период Реконкисты не вызывает сомнений. Земли, приобретенные таким образом, впоследствии могли становиться объектами купли и продажи, дарения, наследования, т. е. приобретали все черты свободного наследственного владения[857].

На тесную связь института пресуры с системой военной организации, и прежде всего на ее насильственную природу, достаточно давно указывается в научной литературе[858]. Эта природа прослеживается уже на уровне этимологии термина, который, как показали во второй половине 1960-х годов немецкие филологи В.-Д. Ланге и Й. Пьель, восходит к латинскому глаголу «adprehendere» — «брать», «захватывать»[859]. В этом значении указанный глагол (aprendere, prendere, prehendere, aprehenderé и др.) чаще всего фигурирует в тексте астурийских документов VIII–X вв., где под ним подразумевается насильственное изъятие владений у лиц, нарушивших свои обязательства[860]. Основываясь на этих доводах, В.-Д. Ланге характеризовал пресуру как явно выраженный акт захвата[861], продолжая таким образом линию, намеченную португальским историком А. Сампайо[862].

Доводы этимологического характера находят неопровержимое подтверждение в текстах целой группы документов. В них пресура предстает как результат военной акции, организованной и возглавляемой королем или представителями военной аристократии, в ходе которой происходит захват территорий, превращаемых в «hereditates» участников похода[863]. Среди последних упоминаются не только лица знатного происхождения, но и незнатные воины (priores, forciores, guardiatores), выступавшие в качестве равноправных участников процесса захвата — пресоров (presores)[864]. Объектом пресуры были земли, занятые маврами. Кроме того, в этом качестве могли фигурировать и владения мятежной знати, конфискуемые королем или его представителями в наказание за проявление неверности (infidelitas). Во всех этих случаях захватчик превращался в полноправного владельца[865].

В узком смысле пресура представляла собой акт публичного объявления лицом, совершившим захват, о факте установления им владельческих прав. Он подробно описан в ряде документов. Так, из текста грамоты, происходящей с территории современной Португалии и датированной 870 г., явствует, что воины-пресоры (priores), захватив земли, объявили об этом звуком рога и установили на завоеванном участке знамя короля как организатора и руководителя военной экспедиции: «…de presuria que preserunt nostros priores cum cornu et cum aluende de rege». После раздела каждый захватчик получил землю на правах наследственного владения[866].

Однако, несмотря на кажущуюся очевидность подобных свидетельств, к настоящему времени более широкое распространение получила точка зрения, всесторонне обоснованная на рубеже 40–50-х годов XX в. испанским историком А. Флориано. По его мнению, пресура была процессом хозяйственного освоения «scalidum» — «пересеченных, обрывистых земель, покрытых грязью и сорняками». Этимологически «scalidum» возводится к классическому «squalidus» — «грязный», «неопрятный». Процесс освоения, т. е. расчистки и распашки, обозначался будто бы глаголами «scalidare» и «stirpare»[867].

Выводы А. Флориано являлись развитием некоторых идей А. Эркулану. В начале 30-х годов XX в. их продолжил испанский историк права Л. Домингес Гиларте, который первым полностью отождествил понятия «presura» и «scalidum» и дал целостное описание экономической по своему главному содержанию и крестьянской по социальному составу участников природы колонизации VIII–X вв.[868] Разумеется, сам по себе военный аспект колонизационного процесса, связанного с Реконкистой, никогда не ставился под сомнение. Однако он рассматривался вне органической связи с пресурой, которая неизменно интерпретировалась как хозяйственное освоение участков и территорий. Именно так трактовал соотношение интересующих нас явлений в конце 40-х годов XX в. испанский историк И. де-ла-Конча-и-Мартинес[869]. В совокупности все эти взгляды легли в основу концепции истории раннего периода Реконкисты, сформулированной К. Санчесом-Альборносом[870].

Однако к началу 90-х годов XX в. ряд основополагающих положений этой концепции был подвергнут сомнению. Прежде всего это касается тезиса А. Эркулану — К. Санчеса-Альборноса о полной заброшенности в VIII–X вв. Готских Полей[871]. Этот тезис никогда не воспринимался как бесспорный. Среди его оппонентов были такие известные исследователи, как французский историк П. Давид[872] и выдающийся испанский филолог Р. Менендес Пидаль. Последний, в частности, отмечал, что круг понятий, связанных с колонизацией VIII–X вв. (и прежде всего глагол «populare»), свидетельствует не столько о заселении абсолютно пустующих территорий, сколько об организации системы власти в их пределах[873]. Правда, ограниченность количества письменных свидетельств не позволяла дать всеобъемлющую аргументацию, и оппоненты К. Санчеса-Альборноса подвергались активной критике за чрезмерный филологизм выдвигавшихся ими доводов[874].

Активизация археологического изучения интересующего нас района в 80 — начале 90-х годов XX в. позволила восполнить недостаток письменных источников. Данные, полученные археологами, сводятся к трем основным положениям:

1. Традиция поселений в долине Дуэро никогда полностью не прерывалась, начиная с римских времен.

2. Хотя VIII в., век арабского завоевания и начала Реконкисты, в истории этих поселений и ознаменовал наступление нового периода, он выразился не в запустении области Готских Полей, а в изменении характера их освоения. Сельские виллы и связанные с ними некрополи переместились с равнин на возвышенности, совершенствовалась система укреплений. Можно уверенно говорить об активизации военного аспекта в жизни населения региона.

3. Особенности колонизации долины Дуэро в VIII–XI вв. проявились вовсе не в хаотичном освоении территорий, чего следовало бы ожидать, будь колонизаторами мелкие землевладельцы, действовавшие по собственной инициативе, а, наоборот, в организованном основании новых поселений, с церквями и укреплениями при них[875]. Эти наблюдения придают новую актуальность замечаниям Р. Менендеса Пидаля и заставляют рассматривать самостоятельную роль мелких землевладельцев в процессе колонизации скорее как исключение, не опровергающее, а подтверждающее правило, согласно которому доминировавшее положение принадлежало могущественной астурийской знати[876]. В итоге встает вопрос о пересмотре самой концепции пресуры. Для решения такой задачи необходимо уточнить смысл явлений, обозначаемых в наших источниках терминами «scalidum» и «stirps», а также производными от них глаголов «scalidare» и «stirpare».

Прежде всего отметим, что в объяснении слова «scalidum» А. Флориано исходит из этимологических построений, предполагающих продолжение обозначения средневековой формой «scalidum» всего комплекса значений классической «squalidus», отраженных в сочинениях Исидора Севильского. Сочетание «squalidus ager» трактовалось испанским энциклопедистом как «заброшенный земельный участок», a «terra squalida» — как «необрабатываемая земля», в противоположность обрабатываемой — «tellus»[877]. Не выходя за пределы этих трактовок, А. Флориано довольствуется внешним соответствием с фрагментом одного-единственного документа, датированного 836 г. («…terras de iscalita factum est [var.: seu] calidum, et de monte fecimus campum»[878]), что представляется явно недостаточным.

Прежде всего замечу, что, используя слово «scalidum» для обозначения земельных участков, составители астурийских актов стремились подчеркнуть не необработанность этих земель, а лишь отсутствие у них владельцев, что отнюдь не одно и то же. Общий смысл всех имеющихся в моем распоряжении примеров, видимо, наиболее полно передает фрагмент из леонской грамоты конца IX в.: «…uillarem… desqualido adprehendisti nemine possidente» — «виллу… [которой] ты овладел заброшенной, не находящейся в чьей-либо власти». Отсутствие владельца делало возможным автоматический переход занятого владения в собственность оккупанта (разумеется, в римско-правовом смысле этого термина).

В роли таких оккупантов в абсолютном большинстве случаев выступали отнюдь не крестьяне. В частности, в цитированной леонской грамоте в этой роли фигурирует некий пресвитер Беат, который, несомненно, был могущественным человеком, поскольку акт, подтверждающий его владельческие права, составлен по приказанию короля Альфонсо III Великого[879]. Среди лиц, приобретавших владения «de scalido», вообще много знатных людей, которым едва ли правомерно атрибутировать не только самостоятельное проведение расчисток, но иногда даже непосредственное руководство ими. К их числу относятся, в частности, фигурирующие в документах разного времени король Альфонсо III, епископы Индискло и Фредульф, легендарный граф Кастилии Фернан Гонсалес и другие представители высшей светской и духовной знати[880].

Не менее показательны и данные документов, которые А. Флориано рассматривает либо как фальсификации, либо как поздние интерполяции, не заслуживающие полного доверия. Замечу, что даже в случаях откровенных подлогов мы не можем абсолютно игнорировать содержащуюся в них информацию: их составители ориентировались на формуляры подлинных актов, тщательно копируя содержащиеся в них клаузулы[881]. В этом смысле употребление интересующего нас термина в подложных и интерполированных документах весьма показательно. В частности, в качестве примера можно привести датированную 747 г. грамоту, которая на самом деле была составлена не ранее XII в. В ней в качестве лица, приобретшего владение «de scalido», фигурирует некий Эрмарий, брат епископа Одоария, бежавшего из мавританского плена и возродившего епархию в Луго[882].

Пресура «de scalido» иногда прямо выступает в документах как акт военного захвата. Это касается среди прочего грамоты Альфонсо III, который овладел правами на виллу Алькамин в Кастилии «de squalido de gente barbarica manu propia cum pueris nostris», т. e. в ходе военной кампании. То же относится к акту, в котором фигурирует епископ Индисклон, присоединивший к своим владениям виллу Виминеа-ад-Бефоркос в период захвата Асторги войском под командованием графа области Бергидо Гатона. Но нельзя найти ни одного документа, в котором «scalidum» столь же явно связывалось бы с экономическим освоением земель, порождавшим владельческие права на них. Более того, незаселенность могла быть результатом целенаправленных военных действий по «выдавливанию» противника из района будущей колонизации[883].

Какими еще выражениями мог обозначаться подобный акт установления владельческих прав, помимо «aprehenderé (prendere) de scalido»? Очевидно, что в качестве синонима в аналогичных случаях использовался глагол «scalidare» (squalidare, excalidare, escalidare), производный от «scalidum». Я разделяю точку зрения А. Флориано на значение глагола «scalidare» как на «противоположное тому, чем было "scalido"», но вкладываю в эту общую формулировку совсем иное содержание: если «scalidum» было землей, лишенной владельца, то «scalidare» должно было стать актом установления владельческих прав[884]. Как единый процесс, это явление было связано (но не смешивалось) с фиксацией знаков собственности на границах владения для закрепления свершившегося факта.

Последовательность двух взаимосвязанных действий четко прослеживается во многих документах. Но особого внимания заслуживает грамота, датированная 955 г., из архива кастильского монастыря Св. Петра в Карденье. В ее тексте мы видим интересный понятийный ряд, обозначающий комплекс однородных действий: «…prehendere vel scadare aut scalidare…» Первый из этих терминов означает проведение собственно пресуры-захвата (prehendere), третье подразумевает занятие «scalidum», т. е. участков, не имевших владельца, что подтверждается определениями «in locum heremum» и «sicut antiqua gens derelinquerunt». Второй же с трудом поддается интерпретации, поскольку имеет корень нелатинского происхождения. «Scadare» может быть объяснено лишь как производное от готского «scadan» (skaidan) — «разделение», «отделение»[885], т. е. как действие по выделению вновь приобретенного владения, что в реальности могло означать лишь установление пограничных знаков. Подобное использование термина готского происхождения уникально. Но оно вполне сочетается с выводами о значимости варварских истоков правовой концепции наследственного владения.

Данные документов подтверждают и мнение о том, что хозяйственное обустройство было следствием акта апроприации, а не предшествовало ей. К их числу относится и приведенный фрагмент из кастильской грамоты, на который ссылался А. Флориано. Я полагаю, что он подразумевает не единый процесс, а ряд последовательных действий: (1) «terras de iscalta factum est calidum…» — собственно установление владельческих прав и (2) «…et de monte fecimus campum» — расчистка и распашка нови. Замечу также, что хозяйственное обустройство пустующих земель было, как правило, не под силу действовавшим в одиночку мелким землевладельцам. Судя по данным актов, организующая роль чаще всего принадлежала духовенству, главным образом монашеству. Между прочим, в только что разобранном кастильском акте 836 г. в роли лиц, совершивших «scalidare», выступали основатели ряда монастырей некие Валерий и его сын пресвитер Карделл. Не случайно в связи с «scalidum» в наших документах чаще всего фигурируют аббаты[886].

Заселение нового владения начиналось с закладки церкви, нередко с монашеской общиной при ней, что характерно и для земель, права на которые приобретали знатные миряне. Представляется, что это в наибольшей мере объясняет организованный характер вновь основываемых поселений с обязательными церквами при них, засвидетельствованный археологически. Но необходимо четко различать два различных по природе процесса — правовой в основе своей акт «scalidare» и экономическое освоение приобретенных таким образом земель, не влиявшее на характер владельческих прав, во всяком случае изначально.

Со смешением правовых и экономических факторов мы сталкиваемся и в трактовке А. Флориано терминов «stirpare» и «extirpe». Первый из них он рассматривает как процесс хозяйственного освоения земель, соотносимого по основной сути со значением глагола «scalidare». Я.Ф. Ниермейер, стремясь дифференцировать значения этих терминов, попытался развить точку зрения испанского исследователя и объяснил «extirpe» как распашку нови, тогда как «stirpare» в его известном словаре стало обозначать действие по выкорчевыванию деревьев и кустарников, т. е. как разновидность расчисток, а «stirps» приобрело значение корчевья[887].

Проверим эту точку зрения. Итак, глагол «stirpare». Он не встречается в документах, квалифицируемых издателем астурийских актов как подлинные, и упоминается лишь в двух грамотах явно позднего происхождения. Обе они являются частью комплекса грамот, связанных с так называемым завещанием епископа Одоария, сфабрикованным в XII в. по указанию овьедского епископа Пелайо в ходе спора о первенстве с браккарской кафедрой. Однако и пелагианские фальсификации должны были ориентироваться на модель подлинных актов.

Форма «stirpare» в тексте сочетается с другой формой — «stipare». Последнюю, как представляется, следует рассматривать в качестве синонима, встречающегося там же и употребляющегося в аналогичном контексте «populare»: классическое значение слова «stipare» — «заполнять», «наполнять». Связанное с ним выражение «…villas stipatas de familia mea» (виллы, заселенные моими зависимыми людьми) полностью соответствует другому — «familia mea populavi». Использование всех перечисленных выражений не имеет каких-либо отличий и всегда сочетается со словом «familia». При этом указания на распашки и тем более корчевья, а также другие аналогичные им акты отсутствуют. Процесс заселения выглядит как закономерное следствие пресуры: «villa… de mea praessura stipata de mea familia»[888]. Таким образом, точка зрения А. Флориано на значение слова «stirpare», представляющего собой лишь вариацию написания слова «stipare» в двух документах общего происхождения, выглядит необоснованной.

Форма «stirpare» должна быть, на наш взгляд, четко разграничена с термином, которому испанский исследователь приписывает общее с ней происхождение, — «extirpe». Ученый опирается главным образом на выражение, встречающееся лишь в одном акте (кастильская грамота начала IX в.) — «exirpe radice»[889]. Но этот случай отнюдь не предполагает единого толкования «расчистив (или раскорчевав) склон горы». Тщательный анализ более широкого круга документов (всего их пять[890]) позволяет выявить иное значение выражения «ех stirpe» (extirpe).

Оно, по моему мнению, наиболее ясно прослеживается в документе, датированном 899 г. (А. Флориано считает его поздней интерполяцией.) Альфонсо III Великий передал несколько вилл епархии Сантьяго-де-Компостела. Прежде (nuper) эти виллы находились в собственности некоего Пелагия, сына Петра, который по королевскому приказанию овладел ими путем пресуры. Из последующих владельцев он и был первым, он владел виллами «изначально» — «от (ех) начала (stirpe; stirps — «корень, начало, источник»)», а уж затем король получил их в результате сделки обмена: «…villam… quam nuper Pelagius filius Petri per nostram ordinationem extirpe prehendidit, et nos illam ex eo per conmutationem accepimus»[891].

Акцент на изначальности владельческих прав не менее ясно прослеживается в фальсифицированной (по А. Флориано) грамоте, датированной 800 г. Там речь идет об основании трех базилик аббатом Витулом и его братом Эрвигием на землях, приобретенных путем пресуры. Ранее никаких храмов в этих местах не было: «…et omnes nostras presuras quam sub sedis Dei auxilio accepimus… ibi plantavimus extirpe ipsas baselicas predictas…»[892]. Интересно, что в фальсифицированном завещании епископа Одоария рассказ об аналогичном по своей сути акте основания епископом Луго нового монастыря Св. Стефана сопровождается синонимичным по содержанию замечанием «ex radice»: «…monasterium Sancti Stephani… quod… ex radice fundamentavi»[893]. Видимо, опираясь на все эти данные, можно дать иное объяснение и примеру, приводимому А. Флориано, где речь также идет об основании новых храмов: в тексте «…cum nostras proprias ecclesias… que manibus nostris extirpe radice fecimus…» «radice» следует понимать как указание места действия отдельно от выражения «extirpe».

Указания на изначальность акта основания виллы, церкви или монастыря в той или иной мере были созвучны встречавшемуся в других документах выражению «de prima pres(s)ur(i)a» и свидетельствовали о преобладании прав осуществившего пресуру лица в силу его первенства, а также об отсутствии прежних законных владельцев. Иногда употребление этого выражения в документах сочеталось с указаниями на факт ранее совершенной пресуры. Об этом наиболее ясно говорит выражение «ex presuria adquisivi, et ex stirpe… populavi», встречающееся в завещании Одоария и отражающее последовательность действий.

В развернутом же виде подобная закономерность прослеживается в фальсифицированном акте, издание которого приписывается королю Альфонсо III. В нем подробно описывается якобы имевшее место основание епископства в Оренсе. Описание безусловно воспроизводит реальную модель колонизации, пусть и не имевшую отношения к истории оренсийской епархии. Область будущего диоцеза поставил под свой контроль еще отец Альфонсо III король Ордоньо II, изгнав оттуда мавров. Но еще долго эти территории оставались неосвоенными и бесхозными (exscalido), пока их положением не озаботился молодой монарх. Он и передал владения изгнанному «варварами» из «провинции Кельтиберия» и явившемуся в Оренсе епископу Себастьяну, «так как изначально все это принял» для их освоения и заселения "secundum ex stirpe omnia accepimus"»[894].

Последний пример, хотя и взятый из фальсифицированного акта, вновь указывает на насильственный характер пресуры. Явления, выраженные словами «stirpare» и «extirpe», никак не противоречат этому. Но в еще большей мере отмеченной закономерности отвечает морфологически связанное с ними выражение «de stirpe». При внешней близости с «extirpe» оно имеет иное значение, которое отмечал и А. Флориано в комментариях ко второму тому своего издания, вышедшему после первого через два года (1949–1951). За это время точка зрения испанского исследователя претерпела изменения. Правда, они не отразились на общей трактовке слов «presura» и «scalidum», но явно проявились в отношении слова «stirps». Теперь А. Флориано был склонен вывести этот термин из системы хозяйственных реалий. В астурийских документах, датируемых 870–910 гг. и вошедших во второй том, «stirps» фигурирует, по его мнению, как явление, относившееся к системе родственных отношений, обозначая совокупность предков лица или лиц, упоминаемых в документе[895].

Я склонен разделить тезис о принадлежности исследуемого понятия к обозначенной выше сфере, но при этом его смысл нуждается в существенном уточнении. Прежде всего, как я постарался показать выше, выражение «extirpe» — «ex stirpe» следует исключить из круга терминов, относящихся к области родственных связей. Как известно, уже в римский период слово «stirps» отличалось заметной многозначностью. С его помощью могли обозначаться разные типы родственных связей и коллективов, от потомков до предков, от семьи до рода. Но все же изначально оно обозначало нижнюю часть ствола дерева с корнями, а в переносном смысле — «первоначало», «источник», «основание». Тот факт, что широта спектра значений слова находит отражение и в астурийских документах, следует признать вполне объяснимым. Таким образом, наблюдения А. Флориано могут быть отнесены лишь к случаям использования «de stirpe» и единственный раз встречающемуся «ad stirpem».

В терминологии родственных связей, употребляемой в астурийских актах, «stirps» отнюдь не означает предков: с этим выводом, в частности, несопоставимо выражение «terminos… que ad stirpem adprehendimus»[896], которое в противном случае должно было бы означать передачу предкам вполне конкретного владения в указанных в документе границах: такой вариант следует признать невозможным. Разумеется, значение родовой традиции в астурийском обществе было весьма велико. Им во многом определялось социальное положение индивида, а потому указывать на свое происхождение от знатных предков было естественным — так было в тот же период и за Пиренеями.

Но в актах, а также хрониках астурийского времени указания такого рода сопряжены совсем не с термином «stirps». В этом качестве употреблялось иное слово — «prosapia»[897]. Именно им обозначался род в широком смысле как совокупность предков и потомков. Принадлежность к их числу определяла репутацию, а следовательно, и социальный статус каждого из сородичей. Эта норма была характерна для всех категорий свободных (ingenui) — от короля до простого человека. Что же касается термина «stirps», то под ним подразумевался род в более узком смысле, а именно как реально существовавший коллектив родственников, не включавший предков.

Наследственные владения, принадлежавшие его членам, насколько это можно понять из имеющихся в моем распоряжении текстов, располагались на ограниченной территории[898]. Так, в галисийской грамоте 951 г. упоминается о захвате (пресуре — prehediderunt) комплекса расположенных по соседству вилл «de stirpe antico», совершенном некими графами и видными воинами (fondores). Бывшие владельцы были изгнаны, а их земли поделены между захватчиками[899]. Подобные примеры имеются и в документах более раннего времени, причем наследственные владения, приобретаемые «de stirpe antico», по своему характеру коренным образом отличаются от «scalidum» и в некоторых актах противопоставляются последним: к моменту захвата они уже заселены и освоены, а их границы установлены издавна — «villa… que prendimus de stirpe antiquo… per terminos antiquos, ex omne circuita»[900].

Узы, объединявшие членов такого «stirps» в единое целое, были весьма тесными и обеспечивали прочное закрепление ограниченной территории за родственной группой. В условиях постоянной военной опасности не только со стороны мавров, но и со стороны конкурентов из враждебных кланов соотечественников это явление выглядит вполне объяснимым: родственная взаимопомощь превратилась в единственный действенный механизм сохранения владельческих прав. Человек, лишенный поддержки родственников и близких, оказывался совершенно беззащитным перед угрозой захвата принадлежавшей ему собственности.

Свидетельства, подтверждающие действенность этой закономерности, можно обнаружить в источниках разных типов. В качестве примера приведу эпизод из биографии известного государственного и церковного деятеля и писателя Сампиро, жившего во второй половине X — начале XI в.[901] Из его завещания, составленного в ноябре 1042 г., следует, что во второй половине X в. (но не позднее 977 г.) будущий епископ вел мирскую жизнь в г. Нуманции или в его окрестностях, где имел собственное наследственное владение (т. е. был «ereditarius»). Когда мавры напали на город, вместе с проживавшими по соседству сородичами он принял бой. Все члены «stirps» были истреблены или попали в плен, и лишь будущему писателю удалось избежать этой участи. Оставшись один и лишенный родственной поддержки, он вынужден был уйти из родных мест в Леон и стать зависимым человеком короля Бермудо II[902].

Интересные сведения о родственной взаимопомощи можно почерпнуть и из «монашеских пактов» IX–X вв. — договоров между аббатом и братией, заключавшихся при образовании новой обители[903]. Вступая в монастырь, обращаемые в качестве вкладов среди прочего вносили и свои наследственные владения. Власть аббата над каждым из принадлежавших к братии была практически абсолютной, а любое его указание — законом. Естественно, в таких условиях ни о каких связях с кровными родственниками, а тем более об их помощи вступившему в обитель речи быть не могло. Но какая же помощь имеется в виду? Источники не оставляют сомнений в ее природе — под помощью понимается открытое вооруженное давление: с мечами и дубинами в руках, не считаясь ни с какими законами (ut ad exemplum Iudee), «члены его семейной группы» (propinqui), «друзья» (amici) и «сородичи» (consanguinei) врывались на территорию монастыря, чтобы защитить того, кого считают обиженным[904]. Сложно предположить, что такие сцены были редкими, если составители пактов считали необходимым специально оговаривать описанную возможность, выделяя ее в ряду других вероятных видов родственной взаимопомощи (судебной, материальной и др.). Наоборот, перед нами характерный эпизод из жизни общества, проникнутого насилием, в котором реальная сфера деятельности государственных институтов предстает крайне ограниченной.

Но рассмотренным не исчерпывается спектр значений выражения «adprehendere (prendere) de stirpe». Оно встречается и в контекстах, отличных от указанного выше, и на первый взгляд не согласуется с положением о насильственной природе пресуры. Так, в леонской грамоте, датированной 874 г. и содержащей подтверждение владельческих прав некоего пресвитера Сиснанда королем Альфонсо III, способ приобретения владения, обозначенный как пресура «de stirpe» (ecclesiis quas de stirpe adprehendisti), в значительной степени противопоставляется другим типам пресур, совершение которых прямо или косвенно связывается с насилием. Во-первых, это пресура-захват, осуществленный некогда самим королем: «…uillam… quas modo temporibus nostris adprehendimus et dilatauimus, id est… uilla… cum parietibus destructis». Во-вторых, это пресура-оккупация «scalidum», в результате которой ряд владений был приобретен самим Сиснандом: «…monasterium… quod… prehendisti nemine possidente»[905].

Совершенно очевидно, что сущность первого из трех перечисленных способов приобретения владений не может быть объяснена исходя из выражения «adprehendere (prendere) de stirpe», предложенного выше: мы не видим признаков прямого захвата владений у «stirps», контролировавшего их ранее. Но выявленное несовпадение не выглядит неразрешимой проблемой, если учесть некоторые контексты употребления «stirps» за Пиренеями, в области распространения аллодиальных владений классического типа.

Оно упоминается в связи с наследственным владением прежде всего в одной из редакций «Салической правды», в подробно рассмотренном выше титуле LIX, в котором речь идет о франкском наследстве — аллоде. Ранее уже говорилось о том, что древнее право салических франков изначально не знало института завещания, а устанавливало передачу имущества по наследству «ex lege», т. е. членам родственного коллектива согласно традиционному порядку, отраженному в титуле LIX. Этот широкий коллектив, к которому относились не только ближайшие родственники, но и сородичи по боковой линии, вплоть до внуков и правнуков, так же как и в астурийских грамотах, именуется «stirps»[906].

В северо-западных районах Испании в VIII–X вв., насколько это можно судить по актовому материалу, наследование также осуществлялось главным образом «ex lege», что говорит об ощутимой вульгаризации правовых институтов, поскольку завещание было прекрасно известно праву вестготского времени. В связи с актом наследования «hereditas» свободный человек включался в широкий родственный коллектив, по составу сопоставимый со «stirps» «Салической правды». Каждый из сородичей мог получить не только земли родственников по прямой линии (de parentela)[907], но и «дедовские владения» (de auolenga < auus — «дед»)[908]. Указания на оба этих пути приобретения наследственных владений нередко фигурируют в наших источниках одновременно и никогда не смешиваются[909]. Видимо, существование института «дедовских владений» было связано с эмансипацией сыновей: приобретая права на такие владения, сын становился самостоятельным собственником и выходил из-под родительской власти.

Но не только лица, связанные кровными узами, составляли круг потенциальных наследников. Сюда же относились и «усыновленные», включенные в число наследников в результате акта усыновления (profiliatio). В документах он выступает в качестве формы введения лица, не связанного кровным родством с владельцем «hereditas» (extraneus), в круг обладателей наследственных прав — «mittere in hereditatem». Следствием такого «усыновления» было введение усыновляемого под родительскую власть усыновителя — «in loco filios»[910]. Однако иногда «profiliatio» было лишь юридической оболочкой, дававшей возможность бесплатно получить земли «усыновителя»[911]. В любом случае устанавливалась теснейшая связь между актом передачи «hereditas» и членством лица в составе «stirps»[912]: получить наследственное владение иным путем было невозможно. Это подтверждается даже аллегорическими образами. Небесный мир, подобно земному, представлялся организованным на основе принципов наследственного владения, и вступление в Царство Небесное для праведников означало разделение наследственных прав в системе «stips», возглавляемого самим Богом. Грешников же ждало вечное наказание — включение в клановую группу «Иуды, предателя Господа»[913].

Соответственно, выражение «adprehendere (prendere) de stripe» в контексте рассмотренной выше леонской грамоты 874 г., так же как и в аналогичных по содержанию контекстах других документов[914], закономерно интерпретировать как акт получения «hereditas» по наследству. В рамках этого акта, как и при отстаивании своих владельческих прав с оружием в руках, свободный человек действовал в тесной связи с широким по составу родственным сообществом — «stirps», к которому он принадлежал по рождению или в которое был включен, уже будучи совершеннолетним, как это было, в частности, в случае «усыновления»[915].

Тесная взаимозависимость двух названных вариантов выглядит несомненной: реализация прав на получение наследственного владения меняла социальный статус человека. Он превращался в самостоятельного воина, способного, наряду с другими полноправными членами своего «stirps», ходить в походы в составе королевского ополчения, обеспечивать защиту принадлежавших им владений военным путем или же в качестве пресора способствовать их расширению. Не случайно у франков, тюрингов и некоторых других варварских народов подобное вступление во владение «hereditas» сопровождалось символическим ритуалом вручения копья или пики.

Явная близость содержания и следствий описанных правоотношений позволяет предположить, что подобный ритуал мог иметь место и в астуро-леонском обществе VIII–Х вв., а некоторые косвенные данные как будто свидетельствуют о его связи с готскими истоками правовой концепции наследственного владения[916]. Таким образом, при всем разнообразии различные варианты пресуры «de stirpe» восходят к единому началу — спектру функций родственного сообщества (stirps), вне учета роли которого непредставима система военной организации христианской Испании за пределами Испанской Марки Карла Великого в VIII–Х вв. Оба способа употребления выражения «adprehendere (prendere) de stirpe» выступают как проявления общей, насильственной, природы института пресуры.

В качестве формы установления прав на наследственные владения пресура, пусть и в меньших масштабах, сохраняла свое значение и в более поздний период, в том числе в XII–XIII вв., в феодальную эпоху. Она продолжала ассоциироваться главным образом с насильственным захватом[917], который являлся одним из наиболее распространенных путей приобретения земельных владений. Это недвусмысленно отразили нарративные источники феодального времени, что, может быть, наиболее ярко прослеживается в тексте «Песни о моем Сиде». В идеальном обществе воинов-рыцарей, образ которого создал неизвестный автор, завоевание рассматривалось как способ установления собственности, достойный идеального рыцаря. Так, завоевав Валенсию, Кампеадор превратил ее в свое наследственное владение и на аналогичном праве раздал земли воинам, участвовавшим в осаде вместе с ним. Законность такой формы установления прав владения рассматривалась как естественный факт и признавалась всеми действующими лицами эпоса, в том числе королем[918].

В хрониках XIII в. встречаются даже примеры, когда статус «heredad» априори признавался за землями, которые еще не были завоеваны: будущий собственник заранее получал гарантии признания его владельческих прав после осуществления им успешного захвата[919]. Таким образом, характер наследственного владения как владения прежде всего военного, тесно связанного с системой военной организации, сохранился и в феодальную эпоху.

Все сказанное выше о свободном характере наследственных владений и их тесной связи с военной системой организации находится в полном соответствии с правовой концепцией традиционного германского аллода. Но «hereditas» астуро-леонского периода имела и существенные отличия от аллодиальной собственности классического типа. В результате длительной эволюции она утратила одну из главных черт изначального аллода — его обязательную принадлежность лично свободному человеку. В документах IX — начала XI в. в качестве обладателей наследственных владений наряду со свободными фигурируют и несвободные, несшие службу непривилегированного характера, наиболее часто именуемую в источниках «servitium». В терминологии, использовавшейся для передачи понятия службы в классической и раннесредневековой латыни, именно это понятие, этимологически и по существу изначально связанное с «servus»[920], применялось для обозначения наиболее жестких форм зависимости[921].

Столь значительная эволюция правовой концепции «hereditas» вызвана комплексом причин. В их числе следует выделить два аспекта, неразрывно связанных с институтом пресуры. Первым из них стало массовое привлечение зависимых людей (servi) в систему военной организации[922]. Широкое распространение этой практики отмечается уже в последнее столетие готской Испании, в VII в., но пресура наложила на нее особый отпечаток. Под вторым аспектом мы подразумеваем обусловленную той же пресурой форму колонизации. В ее рамках освоение и заселение новых территорий оказались тесно сопряженными с распространением отношений личной зависимости.

Массовое привлечение несвободных в систему военной организации в VII в. произошло вследствие глубокого кризиса ее традиционного типа, сложившегося в эпоху Великого переселения народов[923]. Во второй половине V в. в эдикте вестготского короля Эвриха (467–485) встречаются упоминания об участии в войске магнатов, приводивших в поход своих вооруженных рабов[924]. Трудно сказать, насколько распространенной была подобная практика до конца VI в., но после принятия готами ортодоксального христианства при короле Рекареде Католике (589 г.) в систему ополчения (expeditio publica) наряду с варварами в полной мере включались и испано-римляне, а вместе с тем и практика использования их частных военных отрядов[925]. По мере развития кризисных явлений в системе военной организации и обострения проблемы комплектования войска личным составом, при массовых уклонениях простых воинов от несения службы (подобные явления в тот же период были характерны и для государства франков), все большую роль в системе военной организации стали играть контингенты, состоявшие из лиц, которые находились под патронатом, или даже рабов[926].

Последние активно привлекались к военной службе и ранее[927], однако отныне эта практика приобрела доминирующий характер. Как магнаты, так и слабая королевская власть во многом опирались на несвободных. В частности, сервы короля (servi dominici, servi fisci) были задействованы в административной и военной системе, например в качестве должностных лиц, осуществлявших созыв войска, — «compulsores exercitus»[928]. Переломным периодом стала последняя треть VII в. Крупнейшая из усобиц испанской знати — мятеж узурпатора дукса Павла (672–673), события которого известны по сочинению толедского епископа Юлиана[929] — совпала с началом правления короля Вамбы (672–680). Насколько можно судить по имеющимся источникам, в ходе подавления мятежа оформились контуры новой военной системы, закрепленные законодательно.

По изданному Вамбой [а затем дополненному его преемником Эрвигием (680–687)] закону L Vis. IX.2.8 каждый знатный человек, дукс, комит или гардинг, а также имевший собственных зависимых людей королевский серв должен был являться в войско по призыву монарха, приведя с собой не менее десятой части своих сервов, вооруженных за счет господина. Среди предписанных предметов вооружения фигурировало не только легкое оружие (пращи, копья, луки и стрелы), но и дорогостоящее вооружение и снаряжение — кольчуги (zavae, loricae), мечи и боевые ножи (spatha, scrama). Следует отметить, что приобретение такого оружия было недоступно большинству простых свободных, и преимущество в вооружении стало одной из главных причин торжества новой системы. Кроме того, магнаты несли личную ответственность за явку своих людей для участия в походах, что делало созыв войска более организованным[930].

Тенденция ко все более активному включению зависимых воинов в военную систему сохранилась и в астуро-леонский период, хотя судить о масштабах ее распространения в VIII в. достаточно сложно. Впрочем, и те ограниченные данные о положении «servi», которые находятся в моем распоряжении, позволяют говорить о существовании среди них лиц, обладавших значительным влиянием. Их роль в военной организации нельзя недооценивать даже в это раннее время[931]. В любом случае у нас нет оснований для разделения точки зрения К. Санчеса-Альборноса, полностью отрицавшего участие зависимых воинов в военной организации Астуро-Леонского королевства[932], хотя временное повышение роли свободных воинов в VIII — начале IX в. вовсе не кажется невероятным.

Ко второй половине IX в., когда появились первые сведения о сервах — обладателях наследственных владений, сложился комплекс условий, способствовавших формированию этого внешне парадоксального по содержанию института. Прежде всего речь идет о самой концепции зависимости, особенно наиболее жесткой ее формы, т. е. рабства. Общая тенденция к варваризации правоотношений не могла не затронуть и статуса лиц. Применительно к рабству это означало усиление черт патриархальности, когда явно выраженные грани между положением простого свободного и раба в пределах семейной группы постепенно стирались (хотя и не исчезали полностью). В частности, интимная связь между лицами свободного и рабского статусов больше не рассматривалась как преступление. «Servi» — рабы де-факто, судя по данным источников, были достаточно автономны в хозяйственной сфере: если бы не столетия существования римско-правовой концепции рабства на испанской земле, можно было бы подумать, что речь идет об отношениях между рабами и господами в древнегерманском обществе, описанные Тацитом[933].

Одним из следствий подобной патриархальности отношений между свободными и несвободными была особая теснота связей зависимых людей с теми кланами (stirpes), к которым принадлежали их господа. В общей массе зависимых особую роль играли представители той категории, которая была непосредственно связана с несением военной службы. Их статус напоминал положение франкской челяди (gasindi), нередко получавшей землю на правах «hereditas» вместе с проживавшими там рабами в награду за верную службу[934]. Существуют прямые свидетельства вовлеченности несвободных воинов в пресуру и даже самостоятельного совершения ими этого важнейшего акта, основания ими вилл и руководства их заселением (разумеется, с санкции хозяев)[935].

Из этой пресуры несвободных воинов, по всей видимости, и рождался тот специфический тип наследственного владения, который в наших источниках в наиболее общей форме характеризуется как «hereditas servi», первые упоминания о которой датируются второй половиной IX в.[936] Важнейшей чертой этого парадоксального института являлось сохранение статуса свободного владения: «hereditates» несвободных не могли быть автоматически присвоены их хозяевами в качестве «res servi». Такое присвоение становилось возможным лишь в результате «усыновления», как это было и в случаях, когда владельцами выступали свободные лица. Отсюда парадоксальные примеры «усыновления» господ их зависимыми людьми, что отразилось в документах IX–X вв.

При этом наследственные права детей несвободных не должны были ущемляться: господа вводились в число наследников наряду с законными детьми зависимых людей, а не помимо них[937]. Таким образом, потомки сервов наследовали своим родителям как свободные, не получая собственно свободного статуса: их наследственные права рождал акт пресуры. С разрешения хозяев они могли продавать и даровать свои наследственные владения с тем лишь ограничением, что это требовало подтверждения господином[938]. Оставаясь вне круга полноправных свободных, зависимые люди, подобно предкам, должны были нести службу, в том числе и военную: материальные возможности для этого им давало владение собственными «hereditates». Наиболее распространенным термином для обозначения такой службы был «servicium»[939].

В «servi» выделялись лица, входившие в ближайшее окружение короля и продолжавшие традицию могущественных «servi dominici» испано-готского периода. Одна из таких наиболее ярких фигур — серв-майордом Ансур, живший в X в. и обладавший обширными владениями, часть которых была завещана им незадолго до смерти саагунскому монастырю[940]. Роль людей, подобных Ансуру, в процессе складывания основ феодальных отношений в Астуро-Леонском королевстве следует признать весьма значительной. Вливаясь в круг «maiores natu» и будучи связанными с монархами наиболее жесткими узами личной зависимости, они стали одним из важнейших элементов формировавшейся феодальной знати.

Тем не менее число «servi» — обладателей наследственных владений едва ли было значительным даже в IX — середине XI в., когда они фигурировали в документах. Впрочем, не будучи широко распространенным, институт «hereditas servi», тем не менее, должен был сыграть роль важной модели в эволюции правовой концепции наследственного владения. В последней произошло слияние свободного статуса владения, с одной стороны, и несвободного статуса владельца — с другой. Это явствует из норм «фуэро Леона» — свода постановлений, принятого не ранее 1017 г. в собрании светской знати и высшего духовенства Астуро-Леонского королевства, созванном королем Альфонсо V. В городе и примыкавшей к нему округе (alfoz), судя по тексту памятника, сосуществовали наследственные владения разных типов. Среди них были и принадлежавшие сервам короля, Церкви и светских магнатов. Свободный и тем более знатный человек не имел права приобретать такие «hereditates»[941]. Полные права владения можно было получить лишь при покупке «hereditas» у лица, равного по положению, в данном случае — у такого же знатного (nobilis) или просто свободного (homo de benefactoría)[942].

Круг обладателей наследственных владений включал не только свободных и сервов. Наряду с ними в этом качестве выступали и хуньоры (iuniores, дословно — «младшие»). По своему статусу они занимали промежуточное положение между свободными и сервами. С одной стороны, ряд признаков сближал их с первыми; более того, свободные и хуньоры могли приобретать «hereditates» друг у друга. Правда, в этом случае действовали ограничения: право купли-продажи не распространялось на усадьбы (точнее — участки для их постройки — solares) и приусадебные хозяйства (hortus). Тем самым законодатель несомненно стремился исключить проживание лиц обеих категорий в пределах одного поселения-виллы. Об этом же свидетельствует и смысл другого ограничения — запрет на покупку более половины наследственного владения, причем покупаемая земля должна была находиться за пределами соответствующей виллы — «hereditas de foris»[943].

Эти ограничения объяснялись вполне конкретными причинами: вилла хуньоров была поселением, основанным на королевской земле и переданным в управление особому должностному лицу — королевскому мэрино (maiorinus regis). Лица, проживавшие в ней, должны были нести службу (servicium), несопоставимую со статусом свободного человека[944], и эта служба носила наследственный характер. Указанная норма несомненно сближала статусы хуньоров и сервов. Однако она не могла служить исчерпывающим свидетельством их низкого социального (но не формально-правового) положения. Подобно некоторым сервам, зависимым де-юре и могущественным и влиятельным де-факто, хуньоры занимали весьма заметное место в социальной иерархии. Оно обеспечивалось их военными функциями, связанными с несением привилегированной военной службы в коннице. Следует отметить, что на рубеже X–XI вв. боевой конь был дорогостоящим и престижным объектом, обладание которым было одним из главных признаков высокого социального положения, прежде всего знатности. Владение им не позволяет отождествить категорию хуньоров с зависимым крестьянством, несмотря на авторитетность такой точки зрения в литературе[945].

Сходство положений хуньоров и сервов не дает оснований для утверждения, что первые как особая группа сформировались в результате прямой эволюции правового статуса последних. Можно говорить лишь о влияниях. Главным же образом следует обратить внимание на патриархальную суть изначального содержания термина «iunior», т. е. «младший». За Пиренеями использование этого термина изначально подразумевало пребывание под властью домохозяина в качестве родного или приемного сына либо клиента[946]. Такая патриархальная зависимость существовала и в Испании. Ее отдельные элементы сохранялись и позднее, в феодальную эпоху, что отмечал, в частности, португальский историк права П. Мереа[947].

Для обозначения службы, востребовавшейся с младших членов семейной группы, в документах астуро-леонского периода использовалось уже упоминавшееся слово «servicium». Исполнение связанных с ней обязанностей было неотъемлемым условием будущего акта эмансипации, т. е. вступления в число собственников «hereditates», что позволяло покинуть дом патриархального отца и стать самостоятельным домохозяином[948]. Эта норма полностью распространялась на «усыновленных» — на тех, кто некогда являлись «посторонними» (extranei), а затем были поселены на земле «усыновителя» и автоматически введены в систему отношений личной зависимости, связанной с несением «servicium». Отказ нести подобную службу неизбежно влек за собой аннулирование акта «profiliatio»[949].

Выше уже отмечалось, что подобное усыновление нередко было формальным, в частности в случаях «усыновления» несвободными своих господ. Но еще более важны примеры использования той же процедуры для распространения отношений зависимости, когда целью ее применения становилось обращение свободного человека в зависимого, несшего «servicium» и поселенного в наследственном владении «усыновителя»[950]. Такие примеры позволяют разобраться в сути статуса поселенцев (populatores).

Осевшие на чужих землях, они автоматически становились зависимыми от землевладельца — светского или духовного магната, а также короля, который выступал инициатором заселения и освоения (populatio) своих владений. В IX — первой половине XI в. этот порядок выглядит прочно установившейся нормой — «sicut usualia illis adfuit», как говорится в леонской грамоте, датированной 915 г.[951] Жалуя свои владения Церкви, король и знать передавали их вместе с поселенцами. При этом специально оговаривались формы зависимости, автоматически распространявшиеся и на лиц, обосновавшихся в этих местах позже акта пожалования[952]. В формально-юридическом плане описанная система окончательно оформилась на рубеже X–XI вв. На территории Леона эта мера связывается главным образом с именами королей Бермудо II и его сына Альфонсо V, инициатора издания «фуэро Леона»[953]. Видимо, одновременно с этим формировался и наследственный статус земель, находившихся в пользовании «populatores» на принципах, ранее выработанных применительно к институту «hereditas servi».

Широкому распространению такой модели отношений между владельцем и поселенцами, сочетавшей зависимый статус и собственность на наследственные владения, должно было способствовать начало активной колонизации в конце IX — начале X в. К этому времени институт «hereditas servi», по всей видимости, достаточно прочно утвердился на вновь осваиваемых территориях. В первое столетие Реконкисты, в VIII — начале IX в., расселение сервов на землях, приобретенных в ходе пресуры их хозяевами-магнатами, являлось обычной практикой. Во всяком случае, они упоминаются в этом качестве гораздо ранее, чем «populatores» свободного происхождения[954]. Подобные примеры нередко встречаются и в XI в.: даруя земли Церкви и монастырям, короли и светские магнаты нередко оставляли за собой право и в дальнейшем поселять на них в качестве «populatores» лиц, связанных с ними прочными узами личной зависимости[955]. Более того, практика укоренилась настолько глубоко, что ее следы проявляются и в текстах начала XIII в.[956]

Служба, которую несли поселенцы, обосновавшиеся на землях, приобретенных магнатами путем пресуры, по своему содержанию не отличалась от той, которую изначально несли сервы, жившие по соседству, возможно, даже в границах той же виллы. Об этом говорит как использование аналогичной терминологии для ее обозначения (прежде всего «servicium» и «obsequium»), так и наполнение служебных обязанностей, и прежде всего то важное место, которое, судя по документам, в них занимали военные повинности[957]. Поэтому, подобно сервам, поселенцы должны были получать и собственные наследственные владения, иначе несение ими военной службы было бы попросту невозможным. Таким образом, четко определенный тип зависимости выступал в роли первичного фактора, определявшего введение в права собственности.

Эту закономерность отразил статус хуньора в «фуэро Леона». Получение полных владельческих прав на «hereditas» в границах населенной хуньорами зависимой виллы было невозможно вне принадлежности к этой социальной группе. Потенциальный покупатель обязывался клятвенно подтвердить этот факт в присутствии управляющего виллой королевского мэрино и трех «добрых людей» из числа хуньоров («ex progenie inquietati»). Однако в системе формирования феодальных отношений хуньоры оказались промежуточной категорией. Ее существование имело смысл лишь в ситуации, когда бок о бок с зависимыми виллами располагались виллы свободные, населенные свободными пресорами («homines de benefactoría») и их потомками. В районах же, заселенных исключительно зависимыми людьми, группы, подобной хуньорам, возникнуть не могло. Таким районом была кастильская Эстремадура — территория в Центральной Испании, в границах которой располагались и Сепульведа, и Куэяльр. Не менее важным представляется и тот факт, что в этом регионе впервые зафиксировано правило «год и день», являющееся одним из важнейших объектов исследования в настоящей главе.

Для дальнейшего рассуждения принципиально важен тот факт, что основные принципы правового режима, действовавшего на территории Эстремадуры, оформились при заселении Сепульведы в первые десятилетия X в. и отразились в тексте латинского фуэро после окончательного присоединения города к Кастилии в конце XI в. Судя по документам того времени, колонизация Сепульведы носила организованный характер[958]. Территория для поселения определялась владельцем земли — королем, сохранявшим за собой право пересмотра ранее установленных границ. Среди прочего об этом свидетельствует содержание грамоты Альфонсо VI, датированной 1076 г., по которой кастильскому монастырю Св. Доминика в Силосе передавалось местечко Сан-Фрутос близ Сепульведы, где и поныне существует знаменитый еремиторий Св. Фрута. Помимо имен проживавших по соседству с ним 26 человек из числа первых поселенцев Сепульведы документ упоминает о «determinatores» — королевских должностных лицах, которые занимались размежеванием участков, выделенных сепульведским «populatores».

Точно так же в 1143 г. при заселении района виллы Роа, осуществлявшегося по сепульведской модели, король Альфонсо VII в специально изданной грамоте определил территорию, передаваемую поселенцам. Они получали земли «hermis et populatis», т. е. как пустовавшие, так и находившиеся в пользовании ранее обосновавшихся здесь людей, права которых при этом урезались. Кроме того, он предоставил им права по хозяйственному использованию соседних территорий, даже если они уже использовались жителями соседних с Роа поселений, поскольку все они, как и вновь заселяемая вилла, находились на королевской земле — «regalengo». Показательно, что вся земля, находившаяся в установленных границах, именуется в грамоте «hereditas», т. е. наследственное владение монарха, которая и выступает в качестве объекта заселения[959].

Заселением Сепульведы и ее округи руководил представлявший монарха мэрино: нам даже известно его имя — Педро Хуанес. Получив от короля «potestas populandi», он выделял участки каждому из поселенцев. Впоследствии его решения утверждались монархом[960]. Такой порядок во многом совпадал с организацией власти в «mandado» — зависимой вилле, известной, в частности, по «фуэро Леона», вопрос о поселении в которой также решался королевским мэрино. Эти должностные лица, назначавшиеся из числа лично зависимых от «хозяина (господина) земли» людей, действовали в Сепульведе и Куэльяре в начале XIV в., подчиняясь непосредственно королю.

Получение участка от мэрино как представителя владельца заселяемой территории автоматически означало и распространение на поселенца зависимого статуса, что подразумевало прежде всего несение обязательной службы — «servicium», а также сохранение личной верности (fidelitas) землевладельцу. Однако в отличие от земли свободного воина-пресора занятый участок не становился собственностью поселенца немедленно. До его превращения в наследственное владение должно было пройти некоторое время. Все это время «populator» был обязан нести «servicium» в пользу владельца земли. Подобно серву, он становился несвободным раньше, чем получал владельческие права. И лишь по прошествии определенного срока, когда зависимость приобретала характер прецедента, участок превращался в его «hereditas», обладавшую всеми внешними признаками аллода, — «libera et ingenua», «franca» и т. п. (если использовать язык документов).

Зависимый статус владельца и связанная с ним обязательная служба сохранялись. Это касалось даже случаев, когда поселенец или его потомок, сохранив за собой право на землю (обязательное условие!), переселялся в другое место. Такое положение предопределялось сроком, проведенным в качестве «serviens»[961]. Продолжительность этого срока зависела от местных традиций и могла варьировать от символических «полдня и полчаса»[962] до пяти лет[963]. Однако наиболее распространенной в кастильской Эстремадуре стала норма «год и день», которая, как считалось, была изначально зафиксирована именно в фуэро Сепульведы: во всяком случае, позднейшие документы ссылаются именно на сепульведский прецедент[964].

Интересно, что в дошедшем до нас тексте фуэро Сепульведы — как раннего, латинского, так и позднего, старокастильского, эта норма отсутствует (что, впрочем, вовсе не означало, что она там не практиковалась на уровне прецедента). Срок «год и день», изначально зафиксированный в фуэро Сепульведы, определял формально-юридическую грань между свободой и несвободой поселенцев и их потомков как в самой Сепульведе, так и в тех общинах, которые получили ее фуэро впоследствии. Таким образом, в истории частной с первого взгляда правовой нормы проявилась принципиальная закономерность, определившая специфику распространения отношений личной зависимости в эпоху Реконкисты.

К началу исследуемого периода, т. е. к XIII — середине XIV в., сложная эволюция концепции наследственного владения, основные этапы которой были рассмотрены выше, завершилась. С конца XI — начала XII в. законодатели перестали выделять отдельные типы таких владений, и «hereditas»-«heredad» предстает как единая по характеру форма, не связанная со статусом владельца. Следовательно, можно уверенно констатировать и единый характер зависимости, распространявшейся на всех обладателей наследственных владений. Более того, такая зависимость должна была играть определяющую роль в системе феодальных отношений, поскольку «heredad» заняло центральное место в ряду форм организации владельческих прав.

Какие же формулы феодального права характеризовали интересующий меня тип зависимости? Кто из субъектов этого права контролировал связанные с ней права и обязанности? Для ответа на этот вопрос обратимся к тексту «Песни о моем Сиде», которую я уже неоднократно использовал в качестве своеобразной энциклопедии феодальных правовых норм. Прежде всего необходимо отметить, что главный герой эпоса, а также его друзья и вассалы предстают в качестве обладателей наследственных владений. Уход в изгнание означал для Кампеадора утрату прав на его многочисленные «casas, heredades & palatios». Та же норма распространялась и на его людей.

Что же стало причиной опалы, повлекшей столь серьезные последствия? Сохранившийся текст «Песни…» не дает ответа на этот вопрос: как известно, его начало, содержавшее описание предыстории изгнания, было утрачено. Однако основные события, связанные с этим эпизодом, могут быть восстановлены на основе данных других источников, в пертую очередь «Истории Родриго», латинской хроники, написанной не позднее середины XII в. неизвестным автором, возможно из Сарагосы (Леона?), возможно, одним из сподвижников Сида, по всей вероятности, клириком[965]. Важно, что основная сюжетная линия «Песни…» и «Истории…» почти совпадает.

По словам автора хроники, причиной опалы стало необоснованное обвинение Руя Диаса в нарушении норм верности королю: «nоn erat ei fidelis bassallus». Это нарушение выразилось будто бы в принципиальном отказе Кампеадора явиться на помощь своему монарху для деблокирования осажденного альморавидами замка Аледо. На верного вассала, объявленного предателем и злодеем (traditor et malus)[966], было распространено действие института «королевский гнев» (ira regia)[967]. В итоге монарх приказал отнять у Кампеадора его феоды (honores); более того, он нарушил неприкосновенность его наследственных владений (suam propriam hereditatem)[968]. Что же касается текста «Песни…», то там говорится о конфискации «heredades» Сида и его людей — «desheredar»[969].

Таким образом, зависимость Руя Диаса, его друзей и вассалов от короля была сопряжена с их правами на наследственные владения, а одной из важнейших связанных с ней обязанностей выступает личная верность. К этому перечню добавлю еще одну характеристику: исследуемый тип зависимости отличался чрезвычайной жесткостью и занимал центральное место в ряду иных ее форм. На это указывает подчеркнуто унизительный характер ритуала восстановления уз, связывавших короля и Сида. Заметим, что только после его совершения герой эпоса вновь обретал свои владельческие права.

Сцена примирения с королем происходит близ границы со стороны Кастилии. Кампеадор пересекает ее в сопровождении 15 рыцарей из своей свиты. Видя короля, все они спешиваются. Далее Сид опускается на колени и касается земли руками. Горько рыдая от волнения (буквально «плача из [обоих] глаз» — ¡orando de los ojos), он берет в рот стебли травы, а затем припадает к ногам короля-сеньора, намереваясь поцеловать их. Правда, монарх предотвращает это действие: «Встаньте же на ноги, Сид Кампеадор! (воитель. — О. А.) // Целуйте руки, но не ноги. / Если же Вы это сделаете, то никогда не обретете моего расположения (amor)!». Но Руй Диас не поднимается с колен до тех пор, пока не получает королевского прощения, объявленного публично. И такое прощение следует: «…я здесь Вас прощаю и дарую Вам мое расположение / С этого момента живите на моей земле (regalego)». Далее следует формула принятия Сидом королевской милости и ритуал поцелуя рук монарха. Наконец, Кампеадор встает, и король целует его в губы. При этом автор считает необходимым специально оговорить: «Все остальные [присутствовавшие] видели это»[970].

В этом описании сочетается ряд процедур феодального права. Прежде всего, это «испанский обычай», уже охарактеризованный выше. Далее, это ритуал примирения в узком смысле как прекращения вражды, символизируемый взаимным «osculum pacis» — поцелуем мира[971]. Однако совсем не первое и не второе выступают в качестве определяющей черты происходившего. Эмоциональный и правовой акцент совпадает с действиями, подчеркивающими унижение Кампеадора: коленопреклонением, взятием в рот травы, простиранием ниц перед королем и, наконец, поцелуем ног, который Руй Диас пытается совершить. Отметим, что герой эпоса идет на это унижение вполне сознательно, и автор всячески подчеркивает это: «Так он сумел унизиться [дословно: «проявить (воздать) унижение»] перед Альфонсо, своим сеньором» («Asi sabe dar omildançajà Alfonsso so señor»).

Роль этих унизительных элементов в описании сцены примирения станет еще более ясной, если принять во внимание, что королевский запрет поцеловать ногу не стоит переоценивать, как это делают ряд известных исследователей[972]. От имени Сида поцелуй ноги короля неоднократно изъявляют желание совершить (и совершают) вассалы Руя Диаса, передавая ему просьбы о прощении и верноподданнические дары Кампеадора. Из трех попыток две оканчиваются неудачей[973], и лишь третья, совершаемая Альваром Аньесом Минаей, главным из вассалов Сида, вместе с племянником Руя Диаса Пером (Педро) Бермудесом, завершается согласием. Решивший, наконец, примириться с изгнанником, монарх милостиво позволил им, ставшим на колени и поцеловавшим землю, запечатлеть поцелуй и на королевской ноге. При этом посланцы публично объявили, что совершают свои действия от имени сеньора, т. е. Кампеадора[974]. Отметим, что в замене сеньора вассалом при совершении особо унизительных действий (прежде всего именно поцелуя ноги) не было ничего необычного. Подобные примеры известны по северофранцузским и итальянским источникам[975].

Все сказанное не оставляет сомнения в том, что королю принадлежало верховное право распоряжения наследственными владениями, расположенными на земле его королевства (regalengo) — той земле, к которой униженно припадал Сид и которую целовали его вассалы, просив разрешения вновь жить в ее пределах. Монарх определял условия службы, которую обязаны были нести ему все собственники «heredades». В тексте «Песни…» об этом говорится непосредственным образом. Например, прощая всех людей, присоединившихся или готовившихся присоединиться к Рую Диасу, монарх позволяет им нести службу за их расположенные в Кастилии «heredades» вместе с Кампеадором: «Siman le los heredades do fuere el Campeador»[976].

В каком же качестве король распоряжался этими правами? Здесь эпос о Сиде не оставляет сомнений. Речь идет о властных прерогативах короля как сеньора по рождению. Не случайно, обращаясь к Минайе, Руй Диас произносит: «Хочу направить Вас в Кастилию, туда, где мы имеем наследственные владения, / К королю дону Альфонсо, моему "сеньору по рождению"»[977]. Подобная же прямая связь между статусом короля как сеньора по рождению и категорией наследственного владения фиксируется и в феодальных обычаях, отраженных «Старым фуэро Кастилии». Оно закрепляло наследственный характер власти сеньора по рождению над территорией «regalengo» и утверждало его право на изгнание с нее лиц, нарушавших обязательства, связанные с сеньорией по рождению, с приостановкой прав на наследственные владения. Замечу также, что правило «год и день» рассматривалось в едином комплексе как с особыми сеньориальными прерогативами короля, так и с концепцией «heredat»[978].

В своем качестве сеньоров по рождению короли Кастилии и Леона выступали преемниками традиции, заложенной кастильскими графами. Начиная с IX в., расширяя территорию своего графства — своей земли, графы выступили в качестве верховных пресоров. Одновременно с этим они привлекали сюда поселенцев, обретавших здесь наследственные владения, но вместе с тем и наследственную зависимость. Именно в этом процессе видны истоки верховенства сеньориальных прерогатив короны над правами всех остальных феодальных сеньоров, власть которых была вторичной и возникала лишь в результате уступки короной части своих врожденных прав в виде феодального держания.

Все сказанное о концепции наследственного владения возвращает нас к теме консехо, включенного в систему зависимости от сеньора по рождению — зависимости «por naturaleza».

Эволюция правовой концепции наследственного владения — основной формы организации владельческих прав на землю в системе территориальной общины — позволяет понять истоки феодальной зависимости самого консехо. В ходе этой эволюции, основные этапы которой заняли период VII–XI вв., наследственное владение прошло путь от свободного аллода до специфической формы владения, сочетавшей свободный характер владельческих прав и зависимый статус их обладателя, обязанного нести службу, прежде всего военную. Наследственный характер такой зависимости предопределил формирование специфической формы сеньориальной власти кастильских королей — сеньории по рождению. Ее основу составило передаваемое по наследству право верховного контроля над режимом наследственных владений всех субъектов феодального права, в том числе и членов консехо.

Остаются, однако, неясными формы фиксации обязательств, проистекавших из факта зависимости «por naturaleza» — по рождению. Их объяснение следует искать в реалиях эпохи, в которую сочетание свободного статуса наследственных владений с личной зависимостью владельцев из исключения стало превращаться в правило. Я имею в виду период X–XI вв. — время, когда формировался и институт территориальной общины, ставшей одним из главных инструментов реализации королевской сеньории по рождению.

Термин «concilium», использовавшийся для обозначения консехо в источниках, написанных на латинском языке (к этому термину этимологически восходит ст. — каст, «conçeio»), в античности и раннее Средневековье имел широкую сферу применения. К ней относились разнородные институты, сходные лишь в самом общем смысле, проявлявшемся в этимологии слова: «concilium» < «concedere» — «собираться (по зову)» < «calo, as» — «созыв»[979]. Иначе говоря, речь идет о собраниях различных типов.

Так, в Риме, в эпоху ранней Республики, этим словом обозначались сходы плебеев в противоположность комициям патрициев[980]. В период Империи под «concilium» могли пониматься провинциальные собрания, наиболее активно созывавшиеся в западных провинциях и имевшие как сакральные (связанные с почитанием гения Рима и императорских культов), так и политические (передача петиций присутствовавшему здесь императору или его представителю) функции[981]. После принятия Миланского эдикта словом «concilium» стали обозначаться церковные соборы разного уровня: вселенские («concilium oecumenicum (universale)») и провинциальные («concilium provinciale»)[982].

Вместе с тем тот же термин в раннее Средневековье мог использоваться и для обозначения собраний мирян, в том числе военных и судебных собраний варваров (что прослеживается уже у Тацита)[983]. В источниках периода готской Испании присутствует весь набор подобных значений. Так, во второй половине V в. хронист Идаций (Гидаций), епископ Лемикийский, применял его для обозначения народного собрания свободных воинов-готов (Исидор Севильский, излагая тот же эпизод, использовал близкий по смыслу термин «colloquium»)[984]. Это значение прослеживается и в астурийскую эпоху[985]. Подобные собрания-«concilium» испано-готского и астурийского времени, несомненно, связаны с традицией германских военных сходов. Но известны и примеры обозначения таким же образом собраний испано-римлян. Так, сохранившиеся фрагменты из «Сарагосского хроникона» под 529 г. упоминают о «concilium», состоявшемся в Жероне, в ходе которого был смещен с должности некий «префект Испаний» Стефан: едва ли лицо, занимающее этот пост, могло быть отстранено в собрании воинов-готов без участия испано-римлян и вне соблюдения норм еще живой римской традиции[986].

Термин «concilium» получил распространение и в сфере раннесредневекового судопроизводства. Правда, упоминания об обозначаемых таким образом судебных собраниях встречаются лишь в астурийских документах, но их состав и полномочия позволяют с полной уверенностью утверждать, что этот институт существовал и ранее. Прежде всего, речь идет о королевском суде. В присутствии короля, восседавшего на престоле, и окружавших его епископов, аббатов и графов суд вершили назначенные монархом судьи (judices). В качестве судебных исполнителей действовали королевские сайоны. Разумеется, здесь рассматривались лишь иски знати, главным образом касавшиеся конфликтов по поводу владельческих прав[987].

Под «concilium» могли подразумеваться и судебные собрания более низкого уровня, т. е. суды епископов и графов, разбиравшие дела простых свободных людей. Собиравшиеся под председательством графа или епископа либо назначенных ими судей (iudices) при обязательном участии сайона, они рассматривали и иски, в содержании которых фигурировали права на наследственные владения. Кроме того, в таких собраниях публично скреплялись грамоты, оформлявшие передачу владельческих прав в результате совершения сделки купли-продажи, дарения и подобные им. Санкции составлявшихся в таких случаях грамот предусматривали среди прочего отказ прежнего владельца от обжалования результатов сделки «in concilio», в смысле признания ее окончательной и полностью соответствующей закону[988].

Подобными же функциями было наделено и консехо XIII — середины XIV в., о чем уже говорилось выше. Кроме того, местные «concilia» были несомненно связаны с определенной территорией в пределах графства или епископства и объединяли лиц, живших по соседству. Большинство исследователей, начиная с Э. де Инохосы, именно в этих собраниях и видели истоки раннего консехо. Но сколь бы значительными ни были черты внешнего сходства, все-таки эта интерпретация не может быть принята: местные судебные собрания не были территориальными организациями, т. е. собственно общинами. Относившиеся к судебной сфере, они не обладали местным правом — фуэро, а пользовались законами готского времени — «Вестготской правдой» и постановлениями толедских соборов. Наконец, самое главное, в этих собраниях отсутствовала черта, без которой консехо было непредставимо, а именно служба сеньору и связанные с ней признаки зависимости. Разумеется, местные судебные «concilia» X в. сыграли свою роль в становлении института территориальной общины. Но не они были его непосредственными предшественниками.

Совершенно иными были другие «concilia», первые известные нам упоминания о которых встречаются в кастильских документах второй половины X в. Они объединяли зависимых людей кастильских графов и собирались под председательством графских министериалов — мэрино. В особо важных случаях в таких собраниях присутствовали и сами графы. Собравшиеся были жителями одного или нескольких расположенных по соседству поселений, объединенных принадлежностью к личным владениям графа. В подобных собраниях, как и в «concilia» свободных людей, могли обсуждаться вопросы, касавшиеся прав местных жителей на наследственные владения, но налагаемые судебные штрафы относились к категории сеньориальных платежей — «cautum».

Таким, например, было собрание жителей кастильской виллы Агусин (972 г.), присутствовавших в полном составе: «…maiores et minores, iubenes et senes…» В присутствии кастильского графа Гарсия Фернандеса, которого собравшиеся именовали своим сеньором (dominus noster), было скреплено решение о передаче графу огороженного пастбища (defesa), расположенного на горе Ломба. Причиной же совершения акта стало освобождение агусинцев от повинности по сооружению замков. В случае нарушения постановлений собрания граф как «хозяин земли» (dominus terre) должен был получить «cautum» (10 либр золота). Документ об этом был скреплен подписями присутствовавших, среди которых были два представителя духовенства и графский сайон Бермудо[989].

Очевидно, что население Агусина состояло из зависимых людей, обязанных нести тяжелые и непривилегированные повинности. По всей видимости, вилла располагалась на недавно отвоеванных землях и постройка укреплений еще не завершилась[990]. Однако зависимость жителей поселения имела вполне конкретные пределы: граф не мог, руководствуясь одним своим желанием, отбирать в личное пользование понадобившуюся ему часть угодьев. Он вынужден был собрать жителей и в «concilium», подобно тому, как это происходило в среде свободных людей, на основе взаимной договоренности документально оформить передачу нужного ему участка. Откуда же происходила необходимость договоренности? Этому можно найти единственное объяснение: жители виллы, подобно свободным, несли военную службу, что косвенно подтверждается документом. В качестве границы передаваемого пастбища упоминается и та, которая проходила вдоль «via de Fossato» — «дороги похода», т. е. пути, по которому, надо полагать, по призыву графа жители этих мест традиционно выступали на войну. Вероятно, в сходах участвовало и взрослое мужское население Агусина.

Известны и прямые данные подобного рода. Так, в одной из кастильских грамот, датированной 955 г., излагаются результаты собрания (concilium), аналогичного по составу сходу жителей Агусина: «мужчины и женщины, старые и молодые, большие и меньшие, все вместе». Эти люди проживали в трех расположенных по соседству виллах — Сан-Садорнин, Бербехо и Баррио. Центральное место среди собравшихся занимали обладатели наследственных владений (hereditarii); некоторые из них перечислены поименно[991]. Об особом характере схода можно говорить, исходя из факта присутствия на нем легендарного графа Фернандо Гонсалеса, основателя графства Кастилия, его жены доньи Урраки и епископа Вальпуэсты дона Диего. Они прибыли, чтобы рассмотреть просьбу жителей названных вилл к графу как к владельцу территории о предоставлении фуэро (forum).

Фуэро Сан-Садорнина, Бербехо и Баррио является наиболее ранним по времени издания из сохранившихся неоспоримо подлинных документов подобного рода. Но, как видно из содержания грамоты, это фуэро не было первым, во всяком случае в Кастилии. Обращаясь к графу, присутствовавшие явно апеллировали к уже сложившемуся прецеденту и выдвигали конкретные предложения. Они хотели более действенной защиты от посягательств на их жизнь и имущество, освобождения от ордалий (calda), запрета вступления на их территорию сайона и мэрино, назначенных королем. Упоминание о мэрино свидетельствует о том, что жители всех трех вилл были зависимыми людьми и ранее и, скорее всего, зависели от короля. Этот зависимый статус следует подчеркнуть особо, поскольку, наряду с простыми вилланами, здесь проживали и люди более высокого положения — инфансоны. И тем не менее и они должны были подчиняться единому правовому режиму.

Требования собравшихся не противоречили интересам графа, и он пошел им навстречу. В той же мере, что и жители вилл, «domninus terre» исходил из стремления распространить на Сан-Садорнин, Баррио и Бербехо те основные нормы, которые были приняты в его кастильских владениях. Это совпадение и способствовало достижению договоренности. Таким образом, договорное начало выступает в качестве определяющего уже в природе ранних фуэро.

По сравнению с агусинской грамотой в документе 955 г. более четко прослеживаются черты консехо. В обоих указанных случаях видна территориальная организация, объединенная общей подчиненностью власти сеньора и состоявшая из зависимых людей, среди которых главное место принадлежало обладателям наследственных владений. Но грамота 955 г. более явно воспроизводит признаки особого правового режима, закрепленного изданием фуэро. Его сутью было то жесткое противопоставление местных жителей посторонним, которое прослеживается и в системе консехо XIII — середины XIV в. Особо высокие суммы судебных штрафов (60 солидов) были установлены за проявления насилия со стороны чужаков «из долины Эрсеси» (de plano de Erceci), которая, видимо, не принадлежала Фернану Гонсалесу. Именно такое противопоставление, а отнюдь не льготы новым поселенцам[992] занимает центральное место в хартии Сан-Садорнина. Этот вывод следует распространить и на природу фуэро в целом.

Несомненная важность акта предоставления хартии-фуэро в процессе становления консехо заставляет уделить ему особое внимание. Прежде всего обратимся к терминологии. Изначальное значение латинского слова «forum» (к нему восходит и ст. — каст, «fuero») тесно связано с публичностью, публичным собранием, самым непосредственным образом сближаясь с основным содержанием слова «concilium».

Классический смысл термина «forum» хорошо известен. В Риме, а по его образцу и в местных муниципальных общинах этим словом обозначалась торговая площадь за пределами (foris) городской черты, одновременно бывшая местом проведения судебных разбирательств и важнейших публичных актов. Это значение форума как публично значимого места в той или иной мере сохранилось и в период Средневековья. На форумах в эпоху Толедского королевства происходили собрания воинов, созывавшиеся королями[993]. При этом, судя по латинским текстам XIII в., средневековый форум оставался и местом торговли. В частности, рыночная площадь, расположенная близ городских ворот Вальядолида, стала в 1217 г. местом провозглашения Фернандо III Святого[994] королем Кастилии.

Использование слова «forum» для обозначения места проведения публичных собраний естественным образом распространилось и на одобренные этими собраниями соглашения. Так, «cautum» — фиксация акта публичного соглашения системы сеньориальных гарантий неприкосновенности территории монастыря Свв. Петра и Павла в Карденье в кастильской грамоте 972 г. содержит выражение «…foro vel cauto», в котором эти слова выступают как синонимы (изначальная близость «forum» и «cautum» (ст.-каст. «fuero» H «coto») сохраняется и в фуэро XIII — середины XIV вв.)[995].

Данные документов X в. свидетельствуют, что режим «cautum» (coto) мог устанавливаться лишь на основе взаимного соглашения сторон — гаранта (в его роли выступал «dominus terre») и местных жителей. На факт такого соглашения указывают и положения грамот, фиксировавших тексты фуэро. В частности, об этом говорится в фуэро Кастрохериса (974 г.). Согласованное консехо, с одной стороны, и «хозяином земли» — графом Гарсия Фернандесом — с другой, оно завершается санкцией, распространявшейся на все категории потенциальных нарушителей договоренностей, в том числе и потомков графа: «…et si aliquis homo venerit de filiis meis aut de nepotibus qui dominator fuerit, non sit ausus frangere pactum meum…» Особо наказывалась попытка необоснованно обойти или оспорить зафиксированные условия в судебном порядке (calumnia)[996].

В грамоте 974 г. для обозначения взаимного соглашения использовался термин «pactum». Но наряду с ним в этом же значении использовалось и другой — «placitum». Шла ли речь о договоренностях разного типа? Отвечая на этот вопрос, прежде всего заметим, что оба термина существовали уже в классическом римском праве. Однако в дальнейшем их первоначальное содержание претерпело изменения, и к VII в. различение «pactum» и «placitum» вызывало трудности, отмеченные Исидором Севильским. Он предпочитал понимать «pactum» как взаимное соглашение между сторонами «ех расе conveniens» — «сошедшимися во имя мира». Оно способствовало миру между конфликтовавшими и отвечало их добровольному стремлению. В то же время «placitum» трактовалось как соглашение, навязанное одной из сторон и заключенное ею вопреки желанию, в частности при принятии обязательства явиться в суд в качестве ответчика[997].

Примеры, говорящие о близости двух терминов, мы видим и в дальнейшем. В грамотах VIII — Х вв. нередко встречаются формулировки «pactum vel placitum» либо «pactum et placitum»[998]. Однако это не означало смешения сути: смысловая граница проводилась именно в том месте, где предлагал Исидор. Под соглашениями-«placitum» в абсолютном большинстве случаев понимались такие договоренности, которые достигались в результате судебного разбирательства при посредничестве судей. В их рамках ответчик признавал свою виновность и изъявлял готовность понести наказание, прежде всего заплатить соответствующий штраф.

Стимулом для такого признания обычно являлась неспособность обвиняемого подтвердить свою невиновность в установленном порядке, т. е. принесением индивидуальной или коллективной судебной присяги. Фиксация акта признания в тексте документов обязательно содержала глагол «placere» — «быть угодным», «устраивать» или производные от него формы (complacere и т. п.)[999]. Замечу, что и Исидор связывал слово «placitum» с «placet», что было отнюдь не случайным: судебные учреждения раннего Средневековья были ограничены в наборе инструментов принуждения и чаще всего стремились не к жесткому давлению на ответчика, а к достижению его согласия с приговором, выраженного публично. Иначе нельзя было гарантировать исполнения решения суда.

В то же время соглашения-«pactum» всегда предполагали полную добровольность стремления сторон к соглашению, даже если речь шла об установлении отношений подчинения и личной зависимости. Кроме того, обязательства всегда должны были быть взаимными[1000]. В качестве примера можно привести монашеские пакты (pacta monastica) — договоры между аббатом и братией, вступавшей во вновь основываемую обитель. С одной стороны, они устанавливали жесткое подчинение монахов настоятелю, а с другой — ограничивали возможности для произвола последнего[1001]. Отдельно следует указать на пакты, суть которых совпадала с древнейшим и изначальным смыслом слова «pactum», восходящим к глаголу «pacisci» — «восстанавливаю мир». Их заключение завершало конфликты, в том числе и вооруженные, связанные с пролитием крови (нанесением ран, увечий и т. д.)[1002].

Сказанное полностью распространяется на случаи параллельного упоминания слов «pactum» и «placitum». Все известные примеры свидетельствуют, что они использовались для обозначения совершенно различных правовых актов, пусть и осуществленных одними и теми же лицами. Наиболее наглядно эти различия прослеживаются в документах, фиксирующих результаты судебных разбирательств. Под «placitum» в них подразумевалось соглашение, содержавшее признание вины одной из сторон, которая брала на себя обязательство внести судебный штраф. Достижение этой договоренности, зафиксированной публично, в судебном заседании, в присутствии судей и сайона, было непременным условием оформления нового соглашения, ликвидировавшего конфликт и восстанавливавшего мир между истцом и ответчиком. Это, второе, соглашение и именовалось «pactum»[1003].

Как и в римскую эпоху, пакты оставались соглашением внесудебным: итоги судебного разбирательства могли быть лишь стимулом к их заключению. Сами же пакты оформлялись не в судебном заседании, а вне его, при обязательном присутствии «добрых людей». После того как проигравшая сторона вносила соответствующий штраф, истец и ответчик заявляли о восстановлении мира между ними и брали на себя обязательства не возбуждать новых исков по рассмотренному делу, совместно устанавливая особую плату (pena placiti uel securitatis) за нарушение условий договора. Именно такой результат и был конечной целью раннесредневекового судопроизводства. Все остальное было лишь средством для его достижения. Поэтому иногда встречаются документы, содержащие судебные решения, которые определяются как «pactum». Описание акта заключения «placitum» опускается в них как естественная предыстория, а главное внимание обращается на конечный результат.

Действия, сознательно препятствовавшие достижению главной цели, т. е. противостоявшие пакту, именовались «calumpnia» (calumnia, kalumpnia), а лицо, их совершившее, — «calumniator»[1004]. Это слово, означающее «клевета», «оговор», «навет», в более широком смысле — «ложное обвинение», «клеветничество»[1005], использовалось в документах, фиксировавших судебные решения, в том же значении, что и в рассмотренном выше фуэро Кастрохериса (974 г.). Чаще всего к «calumnia» относились случаи возбуждения судебных исков по ложному поводу, т. е. клеветнические проявления, что аналогично употреблению рассматриваемого слова в грамоте графа Гарсия Фернандеса. Однако содержание «calumnia» подразумевало и намеренное нежелание ответчика признать свою вину, что могло существенно осложнить или даже сорвать достижение соглашения. Подобные действия вынуждали судей прибегать к специальным процедурам — коллективной судебной присяге или даже ордалиям [calda (kalda, kalida)], т. е. к испытанию котелком с кипящей водой.

Примеры позволяют более четко уяснить изложенный смысл слова «calumpnia». Так, в грамоте 1041 г. зафиксированы результаты дела, ответчиками по которому выступали некий Фредино и его жена Леобина, поскольку их сын Эрмехильд нанес рану молодому человеку по имени Патер. Первоначально ответчики пытались отрицать обоснованность обвинения. Эрмехильд принес клятву, что не наносил раны пострадавшему, но, когда ему предложили подвергнуться ордалии, он признал свою вину, «вместо того, чтобы положить руку в котелок». В итоге Фредино и Леобина были вынуждены признать не только факт совершения преступления их сыном, но и намеренное создание им препятствий при проведении судебного разбирательства. Соответственно, они внесли за него как установленный судебный штраф (10 солидов), так и особую плату в качестве компенсации за «calumnia» клятвопреступника Эрмехильда. Лишь тогда мир между сторонами был восстановлен и заключено соглашение-«pactum»[1006].

Внесение судебных платежей, в том числе «calumnia», т. е. действия, способствовавшие миру, нередко обозначались производным от «pactum» глаголом — «pactare», «рассаге» или «peccare»[1007]. В старокастильском языке к XII–XIII вв. прочно утвердился восходящий к этим формам глагол «pechar»[1008]. Он встречается в текстах всех фуэро, написанных по-старокастильски, и в большинстве случаев обозначает действие по внесению судебного штрафа, что характерно и для «Королевского фуэро», и для пространного фуэро Сепульведы[1009]. Аналогичное явление прослеживается и в отношении значения производного от этого глагола существительного «pecho». В обоих фуэро под ним понимается совокупность основных, в том числе судебных, платежей. Это значение полностью совпадает с объяснением интересующего меня термина, приводимым Родриго Толедским в его хронике: «…multam, quae Hispaniae pecta dicitur»[1010].

Данные документальных источников позволяют конкретизировать спектр значений термина «pecho». В актах из архивов Куэльяра и Сепульведы к этой категории причисляются все виды королевских платежей, в том числе военных — фонсадеры, марсадги (marçadga), платившейся консехо в год, когда оно не призывалось в королевское войско[1011]. Тесная связь этих платежей с прямым и непосредственным исполнением королевских военных повинностей заставляет отнести к категории «pechos» и сами повинности. Они востребовались на основе взаимного и добровольного соглашения между королем и консехо, это соглашение соответствовало духу и сути латинского слова «pactum».

В документах Сепульведы и Куэльяра ординарные, т. е. предусмотренные пактом, платежи и повинности (pechos) последовательно противопоставляются экстраординарным, не упомянутым предшествующими договоренностями. К последним относятся «pedidos» (дословно — «просьбы», «запросы») и «ayuda» (дословно — «помощь»)[1012]. Как правило, их востребование не означало введения абсолютно новых платежей. Чаще речь шла о смещении сроков и форм получения соответствующих сумм. Все подобные случаи специально обосновывались королевской властью, поскольку рассматривались как превышение прав, полученных монархом по пакту с консехо. При этом согласие общины или ее представителей с предлагаемыми мерами было обязательным и достигалось предоставлением ей компенсирующих неудобства льгот. Подобным же образом (при согласовании позиций сторон) разрешались все противоречия, возникавшие в процессе взимания собственно «pechos»: сборщики королевских платежей и представители консехо решали взаимные претензии в ходе судебного разбирательства (pesquisa)[1013].

Возможность проведения подобного разбирательства предусматривалась изначально, и зафиксирована она уже в тексте фуэро Кастрохериса (974 г.). Именно в связи с ним упоминалось о санкциях против необоснованного выдвижения исков — «calumnia». В старокастильской форме это же слово [calonna (caloña)] неоднократно фигурирует и в фуэро XIII–XIV вв., в том числе и в пространном фуэро Сепульведы и «Королевском фуэро». Оно в полной мере сохраняло значение, выявленное выше на материале актов X–XI вв.[1014] Частота его употребления (так, в тексте пространного фуэро Сепульведы — в 69 титулах, а в «Королевском фуэро» — в 19)[1015] является неоспоримым свидетельством пактовой природы этого типа законодательных памятников.

Оформляя отношения с консехо на принципах, восходивших к римскому пакту, короли — сеньоры по рождению — выступали как прямые преемники традиции кастильских графов. Последние в качестве хозяев земли не позднее середины X в. начали заключать подобные соглашения-фуэро со своими зависимыми людьми. Важнейшим следствием этого акта становилось формирование локального правового режима. Черты этого явно проявлялись и в поздних пространных фуэро. Требование единого права (unum forum) для всех жителей территории, охваченной действием соглашения, было закреплено в латинском фуэро Сепульведы 1076 г. и повторено в позднем, пространном. Исключения из этой важнейшей нормы не делалось даже для магнатов (ric'ombres): поселившийся на королевской земле не мог не стать зависимым человеком монарха[1016]. Из локального правового режима вырастал институт консехо как некая целостность, как сообщество лиц, связанных пактом с сеньором по рождению.

Ядро общины XIII — середины XIV в., как и раннего консехо X в., составляли обладатели наследственных владений, которые были наиболее тесно связаны с территорией, охваченной действием фуэро. Статус землевладельцев предопределял их положение как реальных субъектов договорных отношений. Более того, через посредство землевладельцев в XIII — середине XIV в., так же как и в X в., в систему королевской службы (прежде всего военной) включалось и остальное население консехо, в первую очередь безземельные слуги-«апанигуадо», проживавшие на чужой земле и лично зависевшие от ее хозяев как патронов.

От заключения пакта-фуэро выигрывали обе стороны. Сеньор по рождению обретал механизм, обеспечивавший стабильное и относительно бесконфликтное предоставление ему службы (serviçios) и платежей, заменявших ее отдельные виды (о роли консехо как инструмента поддержания внутреннего мира уже говорилось выше). В свою очередь, зависимые люди, объединенные в общину, заручались гарантиями от актов произвола со стороны сеньора. Они получали возможность оспаривать правомерность таких актов как не соответствовавших букве и духу соглашения. В крайних же случаях, когда монарх-сеньор пытался игнорировать волю общинников, консехо могло проявить и открытое неподчинение. В частности, «Латинская хроника королей Кастилии» приводит примеры ухода отрядов территориальных общин из королевского войска даже в разгар военной кампании, если истекал установленный в фуэро срок военной службы (обычно он составлял два-три месяца в году)[1017].

Взаимная заинтересованность сторон в соблюдении положений пакта обусловливала его фундаментальный характер. Будучи однажды оформленным в виде фуэро, статус членов консехо и общины не подлежал произвольному изменению: нерушимость этого принципа прослеживается уже в графский период истории Кастилии[1018]. Разумеется, это не означало, что содержание фуэро вообще не подлежало пересмотру: изменения в общественной и политической жизни не могли не затрагивать и системы местного права. Но при этом корректировка устаревших норм и положений выражалась не столько в исправлении действовавших текстов, сколько в принятии новых, дополнительных, фуэро, не отменявших, а дополнявших старые.

Не случайно в документах слово «фуэро» нередко употребляется в форме множественного числа — «fori», «foros», «fueros»[1019]. История местного законодательства Сепульведы и Куэльяра свидетельствует об одновременном существовании нескольких вариантов равноправных правовых текстов. В Сепульведе первое фуэро было оформлено во второй половине X в. при графе Фернане Гонсалесе. Оно действовало и во времена графов Гарсия Фернандеса и Санчо Фернандеса. Последний, как нам хорошо известно из хроник, предоставил Сепульведе дополнительные «добрые фуэро» (foros bonos).

Затем, около 1076 г., действие фуэро возобновил король Альфонсо VI. Текст этого фуэро дошел в грамоте короля Фернандо IV от 1305 г., подтвердившего нерушимость его норм[1020]. Так или иначе, латинское фуэро сохраняло законную силу в период между концом XI в. (Альфонсо VI) и началом XIV в. (Фернандо IV). Ранее, в 1272 г., Альфонсо X Мудрый, подтверждая фуэро, привилегии и вольности консехо, упоминал и о подтверждениях, сделанных его предшественниками — королями Альфонсо VIII и Фернандо III[1021]. Но к 1305 г. законную силу имел и еще один текст — «Частичный старокастильский перевод» (название дано издателем Э. Саэсом), воспроизводивший основную часть содержания латинского фуэро[1022].

К этому следует прибавить и третий памятник: я имею в виду фуэро, впервые упоминающееся в документе, датированном 29 апреля 1300 г. В этот день «книга фуэро» была вручена вступившему в должность королевскому алькальду Рую Гонсалесу де Падилье. Поскольку раннее фуэро как в его латинской, так и в старокастильской версии не представляли собой книгу — по объему и оформлению они соответствовали лишь грамотам, — речь могла идти лишь о пространном фуэро, на что обоснованно обращает внимание Э. Саэс[1023]. Таким образом, к 1300 г. в Сепульведе в равной мере действовали три текста, из которых два — латинское и пространное фуэро — были совершенно оригинальными, хотя последнее и вобрало в себя часть содержания первого.

Но тремя перечисленными текстами — известными и опубликованными — совокупность сепульведских фуэро далеко не исчерпывалась. Как минимум, должен был существовать и четвертый текст, который упоминается в арагонской грамоте 1233 г. Этот акт, изданный майордомом Арагона Бласко де Алагоном и содержавший условия заселения виллы Морелья, уже рассматривался выше. В нем, в частности, говорится о наличии в «фуэро Сепульведы и Эстремадуры» правила «год и день»[1024]. Между тем в тексте латинской хартии, содержащейся в привилегии Фернандо IV, подобная норма отсутствует. Следовательно, Бласко де Алагон ссылался на какой-то другой, возможно уже утраченный к 1305 г., вариант, следы которого сохранило лишь пространное фуэро.

В итоге в разное время (а иногда и одновременно) в Сепульведе должны были действовать не менее четырех различных текстов фуэро, частично совпадавших по содержанию, но имевших и некоторые, иногда весьма существенные, различия. Вместе с королевскими привилегиями они и составляли ту многообразную совокупность «всех фуэро и добрых норм и добрых обычаев» (todos los fueros & buenos usos & buenas costumbres), о которой говорится в грамоте короля Энрике II Трастамарского (1366–1379), подтверждавшей их действенность. Подобно аналогичным актам его предшественников, это подтверждение, изданное в 1367 г., по своей сути было пролонгированием действовавшего договора между королем и консехо по взаимному согласию сторон[1025].

Аналогичные закономерности отличали и правовую историю Куэльяра, где «Королевское фуэро» отнюдь не было первым по времени издания. Есть все основания полагать, что в 1256 г. Альфонсо X санкционировал не первое местное фуэро, а лишь «fuero complido» — пространное фуэро[1026]. При всех очевидных нюансах оно должно было выполнять здесь ту же роль, которую в Сепульведе выполнял судебник, известный с 1300 г. При введении в действие «Королевского фуэро» монарх не заявлял о денонсации более ранних норм местного права, текст которых, по всей видимости, не дошел до настоящего времени. В этом не было ничего странного: гораздо более поздняя по времени издания куэльярская «книга фуэро», содержащая «Королевское фуэро», также не сохранилась.

Следует также обратить внимание на дополнения к тексту фуэро, изданные Альфонсо X в 1256 и 1264 гг. Не вызывает сомнения, что инициатором их составления выступило консехо, прежде всего куэльярское рыцарство. Оно могло действовать самостоятельно или же вместе с другими общинами, как это было в 1264 г., когда куэльярцы в числе «рыцарей и "добрых людей" Эстремадуры» обратились с подобной просьбой к королю. Однако общим во всех этих случаях оставалось главное: петиции неизменно содержали вопросы, относившиеся к сфере королевских «seruiçios», а их составление мотивировалось стремлением к улучшению условий несения королевской службы на основе введения принципов, выгодных как общине, так и монарху[1027]. Пожалуй, договорная природа отношений сеньора по рождению и консехо в этих примерах проявляется наиболее ярко.

Таким образом, можно уверенно говорить о том, что Куэльяр и Сепульведа, несмотря на все отличия действовавших на их территориях локальных правовых режимов, в равной мере были включены в единую систему оформления отношений, связывавших короля как верховного сеньора и территориальные общины его королевства.

Все сказанное в этой главе позволяет констатировать факт изначальной зависимости консехо как института власти. Оно оформилось во второй половине X в. с началом договорной фиксации отношений между кастильскими графами и зависимыми людьми, проживавшими на земле их графства. Специфика такой зависимости состояла в ее наследственном характере и неразрывной связи с владельческими правами. Она была обусловлена чертами военной организации раннего периода Реконкисты, с одной стороны, и особенностями колонизационных процессов — с другой.

Широкое участие контингентов, состоявших из зависимых воинов, в завоевании и заселении территорий (так называемой пресуре) предопределило слияние черт свободного аллода (наследственного владения — лат. «hereditas») и несвободного статуса воинов указанной категории («servi»). В результате этой эволюции оформился специфический тип владений, обозначаемый в документах как «hereditas servi». Связанные с ним отношения наложили значительный отпечаток на систему колонизации Кастилии, прежде всего района р. Дуэро.

Лица, поселявшиеся в этих местах, на земле, отвоеванной кастильскими графами, теряли свою личную свободу, зато обретали владельческие права. К концу XI в. подобная система приобрела широчайшее распространение. Обладание наследственными владениями в ее рамках оказалось неразрывно связанным с передаваемой по наследству службой хозяину земли. Его власть (графа, а затем короля Кастилии) над зависимыми людьми также была наследственной. Около середины XII в., с возникновением зрелой системы феодальных отношений, она оформилась в виде концепции сеньории по рождению как высшего типа сеньориальной власти.

Содержание служебных обязанностей зависимых людей, и прежде всего обладателей наследственных владений, начиная с середины X в. определялось содержанием договоров (фуэро) между хозяином земли (позднее «сеньором по рождению») и лицами, проживавшими на территории его домена. Такие соглашения в основном соответствовали модели римского пакта, т. е. договора, заключенного по взаимной инициативе сторон с целью достичь взаимовыгодного мира между ними. Черты пакта в полной мере проявляются и в содержании поздних, пространных, фуэро, не отличающихся в этом смысле от ранних.

Основное место в текстах памятников местного права уделялось тем служебным обязанностям, которые прямо или косвенно были связаны с военной сферой. В этом проявлялась основная суть кон-сехо, которое изначально формировалось как сообщество зависимых воинов и оставалось таковым и в XIII — середине XIV в. Механизм реализации этой главной для территориальной общины функции и связанный с ним статус местного рыцарства как наиболее боеспособного военного контингента в рамках консехо станет предметом исследования четвертого раздела книги.

Возникшее в виде сообщества зависимых воинов средневековое консехо изначально формировалось как особая форма и неотъемлемый элемент военной организации королевства. Основой этой системы было королевское ополчение — «hueste», по приказу короля выступавшее в походы — фонсадо (fonsado). Все известные мне авторы (А. Паломеке Торрес, К. Санчес-Альборнос, Дж. Пауэрс и другие) единодушно трактуют фонсадо как заранее спланированные военные предприятия, носившие четко выраженный наступательный характер[1028]. Выше уже неоднократно говорилось о том, что отряды, сформированные консехо, активно участвовали в таких экспедициях. Однако дополнительного изучения требует вопрос о роли военных контингентов территориальных общин в структуре королевского войска.

Старокастильское «hueste», использовавшееся для наименования ополчения королевства, этимологически несомненно восходит к латинскому «hostis», что признают все исследователи военной организации средневековых Кастилии и Леона. Но остальные терминологические аспекты к настоящему времени остаются дискуссионными. Так, современный английский историк Дж. Пауэрс, собравший обширный фактический материал по этому вопросу, приходит к выводу о том, что «hueste» в смысле «войско», «ополчение» было заимствовано из запиренейской военной терминологии. Впервые это слово, по его мнению, появилось в каролингском законодательстве, а в Кастилию проникло из Арагона не ранее конца XI в., превратившись в один из синонимов слова «fossatum». Эти выводы расходятся с точкой зрения испанского исследователя военной организации эпохи Реконкисты А. Паломеке Торреса, считавшего, что латинское «hostis» было для Испании автохтонным. Термин «hueste» в XII–XIII вв., по его мнению, не связывался исключительно с фонсадо. Он использовался для обозначения любого собрания вооруженных людей, вне зависимости от характера и целей военной экспедиции (apellido, cavalgata и др.)[1029].

Исходя из данных рассматриваемых источников, последняя из изложенных точек зрения представляется более обоснованной, хотя и нуждающейся в уточнении. Прежде всего необходимо заметить, что уже в тексте военных законов «Вестготской правды» («Книги приговоров»), составляющих содержание второго титула девятой книги, слово «hostis» используется чрезвычайно многозначно. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к источникам, сведения которых почти не учитываются Дж. Пауэрсом. Дело в том, что помимо латинского текста вестготского судебника, сохранилось и его переложение (собственно говоря, перевод) на старокастильский язык — «Фуэро Хузго» (ст.-каст. «Fuero Juzgo»), осуществленное в 1241 г. по указанию короля Альфонсо X Мудрого (как известно, в период его правления этот язык стал официальным в делопроизводстве, а латынь отступила на второй план[1030]).

И в латинской, и (позднее) в старокастильской версии (а известны и другие средневековые переводы на разговорные языки) судебник продолжал действовать и в феодальный период, на что обращал внимание русский испанист В. К. Пискорский. Этот памятник стал одной из моделей для формирования местного права, а также сохранил действие в Леоне в «Суде Книги» («Juicio del Libro»)[1031]. Все эти факты следует иметь в виду при определении особенностей старокастильского перевода, который был действовавшим законодательством. Об этом свидетельствует и большое количество сохранившихся старокастильских рукописей «Фуэро Хузго» (всего их 32, древнейшей считается Мурсийская, которая хранится в муниципальном архиве Мурсии, будучи изготовленной в 1241 г. по указанию и под прямым контролем Альфонсо X. Это можно объяснить лишь их активным применением в судебной практике[1032]. Неизвестный нам переводчик обязан был соблюдать предельную строгость в поиске старокастильских правовых понятий, соответствовавших латинским.

Сравнивая латинскую и старокастильскую версии, постараюсь выявить круг латинских терминов, переводимых старокастильским «hueste». Наиболее часто в этом качестве фигурирует «exercitum» — «войско»[1033], а также близкое к нему по сфере употребления «expeditio» (expeditio publica, bellica expeditio) — «поход» (поход, в котором участвует все ополчение королевства, военный поход)[1034]. Кроме того, эпизодически в роли латинского эквивалента выступает «bellum» — «война»[1035]. Встречаются и крайне важные для меня (и при этом нередкие) примеры, когда в латинском тексте старокастильскому термину соответствует слово «hostis», т. е. то самое латинское слово, к которому этимологически восходит «hueste».

Все подобные случаи относятся к древнейшей части вестготских военных законов — к «antiquae», принятым до конца VI в. В частности, это касается закона LI.IX.2.2, содержание которого относится периоду, когда войско было (или, скорее, считалось) по составу еще исключительно готским[1036], о чем говорится в тексте: «…quando gotos in hostem exire compellunt». Как видно, уже в то время латинское «hostis» употреблялось в значении, в котором затем фигурировало и старокастильское «hueste»: «…los omnes [ «omnes» (люди) заменяет архаичное «goti». — О. A.] que vayan en la hueste…»[1037].

Прямая этимологическая связь интересующих нас терминов свидетельствует об автохтонности средневекового института. В терминологическом плане можно уверенно утверждать, что еще в испаноготский период латинское слово «hostis» (враг) существенно расширило спектр своих значений и стало применяться для обозначения военной кампании, похода, военного предприятия. В связи с этим особенно интересен единственный в своем роде пример, когда четкого соответствия «hostis» латинского текста и «hueste» староиспанского не наблюдается, поскольку первое имеет эквивалентом староиспанское «la batalla» — «битва, сражение»[1038].

Можно ли говорить о преемственности не только в этимологическом, но и в сущностном смысле, т. е. о преемственности институтов? Для начала следует вспомнить об основных чертах «hostis» испано-готского времени. Во-первых, в «hostis» участвовало ополчение, сформированное по территориальному принципу, на основе которого выстраивалась вся его организационная структура. Ее низшим элементом выступал десяток (decania), возглавляемый десятником (decanus). Далее следовали сотня (centenum) во главе с сотником (centenarius), полутысяча (quinquagenum) — с полутысяцким (quinquagenarius), тысяча (thiufada) — с тысяцким-тиуфадом (thiufadus), который, в свою очередь, подчинялся комиту города (comes civitatis).

Комитами возглавлялись области, совпадавшие с муниципальными округами римского времени (territorium), и командовали комитами дуксы (duces)[1039], поставленные во главе римских провинций[1040]. Иначе говоря, в основе «hostis» лежала типичная германская десятеричная организация: 10–100–500–1000[1041]. Вероятно, она сохранялась и в ранний период Реконкисты. В частности, в астурийских грамотах, датируемых первыми десятилетиями VIII в., фигурируют тысячные округа (milliaria)[1042]. Даже если согласиться со скепсисом А. Флориано в вопросе об их подлинности, все равно упоминания о тысячных округах не могли возникнуть на пустом месте[1043].

С общим территориальным характером испано-готской военной организации сопряжены и упоминания о местных сходах (conventa publica), которые выступали как неотъемлемый элемент общей системы. На таких сходах подвергались наказаниям (бичевание, а иногда и внесение значительного штрафа) признанные виновными должностные лица низшего ранга и дезертиры, оставившие войско во время похода (hostis)[1044]. Таким образом, местное собрание выступало как низшая территориальная единица, лежавшая в основе всей испано-готской военной системы. Этот тезис не противоречит данным о существовании местных собраний (conventus) в римское время, о которых упоминает и Исидор Севильский: ведь территориальная организация варварской эпохи не строилась, да и не могла строиться на пустом месте.

Во-вторых, ополчение, выступавшее в поход (hostis), созывалось по королевскому приказу (сам созыв вменялся в обязанность особым должностным лицам — «compulsores exercitus», в роли которых выступали зависимые люди короля — «servi dominici»)[1045].

И наконец, в-третьих, созыв такого ополчения был сопряжен главным образом с появлением внешней угрозы.

Военные законы Вамбы-Эрвигия (LI.IX.2.8–9), изданные в 70–80-х годах VII в., называют тех, кто являлся вовремя и в установленном порядке в ополчение, «amatores patriae» — «любящие родину»[1046], что уже само по себе говорит об общегосударственном характере предприятия. Это положение в полной мере согласуется с пониманием «hostis» как военной кампании, направленной «in hostem» — на внешних врагов. (Впрочем, это замечание совсем не противоречит устоявшемуся в литературе возведению этимологии «hostis» — ополчения к латинскому «hospitalitas» (гостеприимство)[1047].)

Все эти черты сближают испано-готский «hostis» с запиренейскими раннесредневековыми ополчениями, прежде всего с «hostis» (ostis) «Салической правды» (tit. LXIII). В этом военном предприятии (ingenui), которое комплектовалось на основе территориального принципа, участвовали главным образом свободные люди[1048]. В ходе эволюции военной организации от варварской эпохи к феодальному времени содержание термина «hostis» претерпело значительные изменения. «Ost» (hostis, expeditio) периода классического Средневековья, существовавший в средневековой Франции, Англии и Германии (в последнем случае речь идет прежде всего о «Romerzug» — походах германских императоров на Рим в целях коронации и подтверждения своей власти над Италией), выступал в качестве основного вида военной службы вассала и созывался в масштабах всего королевства, в отличие от краткосрочных кавалерийских рейдов (equitatio, cavalcata), службы по охране замков (custodia, stagium) и др.[1049]

Однако «ost» представлял собой глубоко феодальный по содержанию институт. Он практически утратил связь с территориальной системой раннего Средневековья. Призыв в его состав осуществлялся исключительно на основе вассальных обязательств. Территориальный фактор отошел на второй план. По приказу короля как верховного сеньора каждый его вассал должен был явиться в сопровождении оговоренного в феодальном контракте числа собственных вассалов, вооруженных определенным образом. В качестве наказания за отказ от прибытия в «ost» фьеф непокорного вассала подлежал конфискации (fevum forsfactum)[1050].

Подобно франкскому «ost», испано-готское «hostis» на протяжении VII в. все сильнее изменялось под влиянием феодализации. Это видно из простого сопоставления «antiquae» «Вестготской правды» («Книги приговоров») с более поздними нормами, прежде всего с военными законами Вамбы-Эрвигия. Одновременно с возрастанием степени присутствия испано-римлян в системе военной организации[1051] падало значение традиционной десятеричной системы, в которую романское население не входило. В военных законах Вамбы-Эрвигия уже не упоминались десятки, сотни и полутысячи, эпизодически упоминались тысячи-тиуфады.

Зато возрастало значение дуксов (duces) и комитов (comites), в ведении которых в равной степени находились воины готского и испано-римского происхождения, а также лица, непосредственно приближенные к королю, — знатные дружинники-гардинги и королевские зависимые люди (servi fiscales). В систему военной организации вводилось даже духовенство — епископы, пресвитеры, дьяконы[1052]. Существовали и другие, не менее значимые, проявления эволюции военной системы. Их основную причину следует искать в глубоком и всестороннем кризисе испано-готской государственности, наиболее явным проявлением которого в правление короля Вамбы стал упоминавшийся долгий и кровопролитный мятеж, поднятый герцогом Павлом.

При учете влияния всех указанных тенденций в источниках феодальной эпохи поражает то, что эти изменения не коснулись главного — территориальной принадлежности королевского войска. Как видно из текста местных фуэро, «hueste» XIII–XIV вв. сохранило многие ключевые черты раннесредневекового «hostis», что свидетельствует о четко выраженном архаическом характере рассматриваемого института. Так же как и в позднеготский период, местное ополчение созывалось глашатаями по приказу короля (hueste pregonada), что явно напоминает о «compulsores exercitus» «Вестготской правды»[1053]. Историки военной организации Астурийского (VIII–X вв.) и Кастильско-Леонского королевств К. Санчес-Альборнос и А. Паломеке Торрес полагают, что войско созывали сайоны[1054]. Как я показывал выше, эти должностные лица действовали и в системе консехо, хотя четких сведений об их участии в созыве ополчения нет.

Впрочем, и другие должностные обязанности сайонов не находили отражения в фуэро, а потому нет оснований отрицать саму возможность их задействования в указанной роли. Следует, однако, заметить, что, скорее всего, оповещение о факте и сроках созыва («Королевское фуэро» передает этот акт выражением «ficier pregonar su hueste») производилось путем рассылки королевских грамот, читавшихся глашатаями («pregonero»; скорее всего отсюда и hueste pregonada) в собрании консехо. Во всяком случае, едва ли в XIII — середине XIV в. созыв осуществлялся звуками труб, что маловероятно и для раннего Средневековья. По всей видимости, подобные действия должны были служить лишь сигналом к выступлению уже собравшегося войска[1055].

Участвовать в походе в составе ополчения должно было все христианское мужское население территории консехо, способное носить оружие. В частности, пространное фуэро Сепульведы упоминает об обязательности этой нормы не только для самостоятельных земле- и домовладельцев, но и для зависимых людей — пахарей (yuveros), обязанных передавать хозяину часть своей доли военной добычи[1056]. Очевидно, что эта норма перекликается с одним из упомянутых военных законов Вамбы-Эрвигия, предписывавших сеньорам выступать в походы во главе своих зависимых людей, вооруженных за счет хозяев (разумеется, речь идет лишь о совпадении основного принципа, а не всех реалий двух разных эпох)[1057].

Текст «Королевского фуэро» также содержит нормы, касающиеся участия членов консехо в королевском ополчении. Они предусматривают ряд льгот, распространявшихся на участников похода, и одновременно сводят к минимуму круг уважительных причин для неявки в войско. Так, лицо, выступавшее в качестве ответчика в суде, не освобождалось от военной повинности[1058]. Осужденные, не имевшие средств для внесения всей суммы судебного штрафа (реnа), также не исключались из сферы военных обязанностей: уплатив имевшиеся в наличии средства, они должны были выступить вместе с другими ополченцами, а вопрос о взыскании оставшегося передавался на рассмотрение короля[1059]. И наоборот, выступавший в суде в качестве истца в случае своего призыва в ополчение должен был перепоручить ведение дела ближайшему родственнику[1060].

Участники похода получали королевские гарантии сохранности жилища и движимого имущества[1061]. Эта норма, как и некоторые другие, упоминавшиеся выше, имеет параллели с военным законодательством вестготского времени: речь идет о законе LI. IX.2.2, относящемся к числу «antiquae». Вместе с тем уклонение от военных обязанностей каралось жесткими санкциями, определявшимися королевскими судебными инстанциями в каждом конкретном случае[1062]. В вестготском судебнике близкое по значению положение содержится в одном из законов Вамбы-Эрвигия (LI.IX.2.8), где определение степени наказания виновного также рассматривается как исключительная компетенция монарха.

Рассмотренные нормы местных фуэро Куэльяра и Сепульведы отнюдь не исчерпывали всей системы регламентации сферы военной службы консехо. Они носили общий характер, распространялись на всех военнообязанных из членов территориальных общин и, как я покажу ниже, дополнялись положениями, касавшимися исключительно отдельных слоев и групп. Однако изложенное свидетельствует об особом внимании королевской власти к военной службе общин. Этот факт не только соответствует характеру «общества, организованного для войны» (Дж. Ф. Пауэрс), но и свидетельствует об особой роли консехо в военной системе.

Действительно, хотя отряды территориальных общин и не составляли всего ополчения королевства. («Королевское фуэро» упоминает наряду с ними кавалерийские контингенты, приводившиеся знатью — магнатами и инфансонами. Однако лишь первые являлись для участия в королевских походах «sin soldada», т. е. без предоставления оплаты, в порядке исполнения военной повинности.)[1063] К этому необходимо прибавить еще один важный факт: в составе конных отрядов, приводимых знатными людьми, немалую (если не основную) часть составляли рыцари из числа членов консехо. Пространное фуэро Сепульведы упоминает об участии сепульведских рыцарей в королевском ополчении не в составе подразделения своего консехо, а вместе с сеньором[1064].

Таким образом, «hueste» Кастильско-Леонского королевства в XIII — середине XIV в. комплектовалось преимущественно на основе старого территориального принципа. Контингенты, выставлявшиеся территориальными общинами, составляли его основу. При этом отряд каждого конкретного консехо далеко не обязательно являлся в войско ежегодно. Многое зависело от географического положения общины. В зависимости от избранного для похода направления в королевское войско призывались отряды лишь тех консехо, которые находились относительно недалеко от объекта кампании.

Если консехо в течение года не призывалось на службу, оно обязано было внести в королевскую казну особый сбор — марсадгу (marcadga), упоминания о котором встречаются как в сепульведских, так и в куэльярских источниках[1065]. Природа и этимология этого платежа трактуются по-разному. Но все авторы признают как древность марсадги (еще один довод в пользу тезиса об архаичном характере института ополчения!), так и ее непосредственную связь с военной сферой.

Но, даже являясь в «hueste pregonada», каждое конкретное консехо далеко не всегда обязывалось направлять в поход всех военнообязанных. Как правило, в военных кампаниях участвовали главным образом кавалерийские отряды, сформированные из местных рыцарей. Не случайно их военные функции являлись предметом наиболее детальной регламентации в сводах местного права и отдельных законодательных актах.

В Сепульведе, раннее фуэро которой нам известно, часть пеших воинов (peones) освобождались от участия в военных походах уже во второй половине XI в. Нормы местного права требовали от лиц этой категории являться в войско лишь по особому приказанию короля для участия в полевых сражениях (lid campal), тогда как рыцари обязаны были участвовать в каждом королевском военном предприятии (fonsado de rege)[1066]. Это положение в XII–XIII вв. получило развитие в местных хартиях, для которых стало моделью раннее фуэро Сепульведы. Так, в 1179 г. дон Педро Фернандес, магистр духовнорыцарского ордена Сантьяго, пожаловал фуэро г. Уклесу, в котором говорилось, что пехотинцы (pedones) не должны участвовать в королевских походах (fonsato de rege), тогда как третья часть рыцарей является в королевское войско ежегодно[1067].

Помимо королевского войска, рыцари ордена обязаны были участвовать и в предприятиях, организуемых магистром Сантьяго (например, в набегах — caualgata), а также нести охранную службу (guardia)[1068] (ее, правда, несли и пехотинцы[1069]). Совместные действия конных и пеших воинов были важны также при осадах замков и крепостей. Фуэро регламентировало действия пехотинцев (наряду с рыцарями) в случае пленения коменданта укрепления (moro alcait)[1070].

Видимо, эта норма касается эпизодов, когда вместе с конницей в особо масштабные набеги, предполагавшие не только налеты на мирное мавританское население, но и взятие укреплений, ходила и пехота[1071]. Но данные такого рода все же не уменьшают значения факта ограниченного участия пеших воинов из Уклеса в больших королевских походах. Едва ли Уклее был исключением: и широкое распространение модели латинского фуэро Сепульведы, и известные факты сокращения роли пехоты в феодальный период за Пиренеями[1072] заставляют рассматривать приведенные сведения как отражение общей закономерности.

Нарративные источники позволяют существенно конкретизировать информацию правовых памятников. Особенно наглядно сокращение роли пеших ополченцев видно из сопоставления описаний взятия укрепленных пунктов в сочинениях, созданных в период раннего Средневековья, с одной стороны, и относящихся к феодальной эпохе — с другой. Так, в свою «Историю короля Вамбы» (конец VII в.) Юлиан Толедский включил подробный рассказ о штурме Нарбонны — одного из последних оплотов дукса-узурпатора Павла — войсками «благочестивого короля». Автор упоминает о широком использовании стенобитных орудий и активном участии пехоты в кровопролитных уличных боях[1073]. Между тем описание взятия Кордовы войсками Фернандо III Святого в 1236 г., содержащееся в «Первой всеобщей хронике», имеет мало общего с этими сценами. Описывается штурм большого мавританского города, в котором основную роль сыграли не воины-ополченцы (пешие отряды многих консехо даже не успели подойти к месту сражения), а команды профессиональных наемников, именуемых в тексте арабским словом «альмогавары» (almogauares), которые действовали во главе со своими командирами — адалилами. Методично, шаг за шагом, они брали башню за башней, ворота за воротами, пока королевское войско (почти исключительно состоявшее из конницы) не смогло проникнуть в город[1074].

В феодальную эпоху вполне вероятным было взятие укрепленных пунктов вообще без участия пехоты. Я имею в виду овладение этими пунктами либо с налета, либо с применением военных хитростей. Такие эпизоды содержатся в том обобщенно-идеализированном описании форм ведения военных действий на рубеже XII–XIII вв., которое характерно, в частности, для эпических текстов, в том числе и для «Песни о моем Сиде».

Кампеадор стоял во главе конного и пешего войска, в котором основную роль играли рыцарские контингенты. Последние выступали в качестве главной ударной силы, а упоминания о пехоте встречались лишь при описании сцен раздела добычи (пеший получал ее в сумме, вдвое уступавшей доле конного). Последнее замечание органично соответствует логике ведения военных действий, которые вроде бы и не требовали участия пехоты. Война Руя Диаса была мобильной, даже когда речь шла о взятии укрепленных пунктов. Так, хитростью выманив мавров за ворота замков Кастехон и Алькосер, Сид из засады напал на безоружных и проник в пределы крепостных стен через ворота[1075].

Второй вариант овладения укрепленным пунктом, чаще всего применявшийся Кампеадором при взятии крупных городов, также не предполагал активной роли пехоты. Речь идет о долговременной осаде, когда крепости блокировались при параллельном ведении активных действий в случае совершения вылазок осажденными. В качестве примера можно привести эпизоды, в которых описывается взятие Валенсии, осада которой продолжалась девять месяцев, а на десятый город сдался[1076]. Иногда осажденные, стоявшие перед выбором между смертью от голода или от вражеского оружия, выбирали последнее, и тогда вылазка носила вынужденный характер. В частности, так развивались действия в период осады Алькосера войсками мусульманских правителей Фариса и Гальбы. Укрепившиеся в замке Сид и его люди предприняли решительные действия, несмотря на свою малочисленность. Другие выходы отсутствовали: «Нас отрезали от воды, и у нас вышел хлеб» («El agua nos ап vedada, exir nos ha el pan…») — так начал свою речь к воинам Кампеадор[1077] (впрочем, по законам эпоса, в итоге герою сопутствовал успех).

И при отражении атак, и при совершении вылазок решающую роль играли действия мобильных конных отрядов. Функция пехоты была подчиненной, а потому, во-первых, менее престижной, а во-вторых, менее доходной, если, следуя выводам Дж. Пауэрса, рассматривать военную добычу как специфическую форму прибыли. Отметим, что английский историк считает ее не уступавшей по значению доходам от других родов деятельности и рассматривает войну как одно из важнейших экономических предприятий той эпохи[1078]. В свете этих выводов неудивительным выглядит стремление пехотинца при первой же возможности стать всадником. Самым непосредственным образом этот факт вытекает из эпизода раздела военной добычи после взятия Валенсии. Трофеи, захваченные в огромном городе, оказались столь значительными, что «те, кто были пешими, стали конными»[1079].

В качестве естественного следствия ограниченности военных функций пехоты следует рассматривать крайне редкие упоминания лиц этой категории в фуэро XIII–XIV вв. В полной мере указанная закономерность прослеживается и в местном праве Куэльяра и Сепульведы. Так, в «Королевском фуэро» пешие воины не упоминаются вообще. В пространном фуэро Сепульведы они фигурируют лишь в единственном титуле — 84-м. Но и там статус пехотинца не рассматривается в качестве самостоятельного объекта регламентации, ибо этот титул посвящался уточнению одного из аспектов привилегированного положения рыцарей, того права, которыми они обладали в противоположность пехоте[1080].

Сказанное, разумеется, не означает, что в XIII — середине XIV в. пешее войско вообще не участвовало в военных действиях, особенно если они происходили на территории, расположенной относительно недалеко от места их постоянного проживания (перебрасывать пехоту маршем на значительные расстояния в условиях того времени было нерационально). Тем более это не свидетельствовало об исключении из военной организации того социального слоя, из которого рекрутировались пешие воины. Принимавшие все более ограниченное участие в военных кампаниях, они тем не менее выполняли весьма важные функции: тот, кто не участвовал в походах, должен был внести специальный платеж. Поступавшие суммы использовались для обеспечения военной системы всего королевства. В этой своей роли — не столько воинов, сколько плательщиков (pecheros) — лица интересующей меня категории привлекали внимание законодателя. Имеется комплекс указаний на этот счет в источниках, связанных с историей Куэльяра и Сепульведы.

Из куэльярских документов XIII — середины XIV в. явствует, что единственной формой противопоставления пехоты и конницы в этот период было четкое разделение лиц, несших военную службу (конница), с одной стороны, и плательщиков (пехота), вносивших военные платежи, — с другой. В частности, по привилегии 1256 г., дополнявшей фуэро, которое пожаловал городу Альфонсо X, вдова рыцаря могла выйти замуж за «рыцаря, у которого есть конь и оружие», сохранив привилегии. Если же она предпочитала ему плательщика (пехотинца), то теряла свои льготы и обязывалась вместе с ним вносить причитавшиеся платежи: «…que peche». Аналогичная норма действовала и в отношении сыновей рыцарей. Если, достигнув совершеннолетия, они имели коней и вооружение, необходимое коннику, и лично участвовали в походах, то на них автоматически распространялись рыцарские привилегии; если же из-за отсутствия необходимых атрибутов военной профессии они не могли входить в состав войска, то причислялись к плательщикам: «…e sin non, pechen».

Таким образом, если отряды консехо были основой ополчения королевства, то главной (а порой и единственной) ударной силой этих отрядов были конные воины. Пехота все чаще играла и фискальную роль, направленную на обеспечение потребностей тех, кто участвовал в походах. Насколько велики были эти потребности в рассматриваемый период? Для получения ответа на этот вопрос необходимо принять во внимание высокую материальную ценность как боевого коня, так и предметов рыцарского вооружения, того, что в наших источниках чаще всего описывается стандартной формулой «конь и оружие» (caballo e armas).

Имеющиеся данные позволяют дать лишь приблизительную оценку, но и она производит достаточное впечатление. Прежде всего речь идет о боевом коне — неотъемлемом атрибуте воина-рыцаря. О высокой стоимости благородного животного упоминается уже в источниках X–XI вв. — эпохи возникновения рыцарства как за Пиренеями, так и в Испании. Тогда же начало формироваться и местное рыцарство как особый слой феодального общества: впервые оно упоминается в фуэро Кастрохериса (974 г.).

Теоретически те, кого фуэро именует «caballeros» и кто традиционно причисляется в литературе к народному рыцарству, едва ли могли позволить себе купить настоящего боевого коня, стоимость которого не только в IX–X вв., но и позднее, в первой половине XI в., порой оказывалась сопоставимой со стоимостью сельской виллы или довольно значительной ее части (от четверти до половины). В текстах документов о боевых конях говорится особо. Они продавались и передавались поштучно, как особо ценные вещи. Показательны также указания на их цвет и особые характеристики, встречающиеся даже в королевских грамотах.

Так, в 1012 г. король Леона Альфонсо V продал своему человеку Муньо Муньосу виллу Клаусас, расположенную в области Астурия, которую его отец Бермудо II некогда конфисковал у мятежника — знатного человека по имени Аблабель. Продаваемая вилла не могла быть мелким владением. Ее прежний собственник явился на королевскую службу из аль-Андалуса, где занимал весьма высокую должность — был comes in Spaniam, говорится в документе. Едва ли его положение в христианском королевстве было ниже. Альфонсо V продавал виллу вместе с проживавшим там зависимым населением (hominia), домами и другими строениями, садами и огородами, виноградниками, ручьями, пустошами, лугами, выпасами, мельницами и другими угодьями. В качестве же платы Муньо Муньос передал королю лишь одного, но «лучшего» коня. Его стоимость была весьма значительной — 250 солидов[1081]. Судя по данным, собранным К. Санчесом-Альборносом, стоимость боевых коней в Леоне и Кастилии (в противоположность рабочим лошадям) вообще была очень высокой: документы X–XI вв. приводят цифры в 100, 200 и даже 300 солидов (т. е. даже больше, чем в приведенном примере)[1082]. И все же не столько приведенные суммы (новые свидетельства об условности которых относительно недавно привела английская исследовательница У. Дэвис[1083]), сколько описание усадьбы, обмененной на одного-единственного коня, представляется мне особо красноречивым.

Приведенный пример не был исключением. Акты подобного содержания встречаются отнюдь не редко[1084]. Наиболее ранний из известных мне относится к 895 г. и происходит из Галисии. Некий пресвитер Гундезинд продавал часть своих аллодиальных владений. В их состав вошла половина его доли в вилле Марсани (пахотные земли, сады и огороды, пустоши, источники), а также половины принадлежавших ему вилл Куртис, Фульгенти, Росада, Ногари и Теофилди, вместе с проживавшими на этих землях рабами. За все это значительное движимое и недвижимое имущество он получил в уплату коня «colore murcello» и другое, о чем не говорится, видимо, из-за его меньшей стоимости по сравнению с первым[1085].

Учитывая сказанное, не стоит вместе с тем и упрощать ситуацию. Кони, фигурирующие в документах IX–XII вв. в качестве платы при покупке владений (иногда — весьма значительных) различались по цене и качеству. Уже в документах астурийского периода упоминается об относительно недорогих животных, стоивших лишь несколько солидов, хотя и эти деньги представляли значительную сумму[1086].

Однако едва ли такие кони могли рассматриваться как пригодные для участия в войне. Высокие требования к качествам боевого коня и связанная с ними дороговизна сохранялись и в более поздний период, когда технический прогресс в коневодстве стал ощутимым, а сфера применения лошадей существенно расширилась вплоть до их применения в качестве тягловой силы при полевых работах. Источники XIII в. и последующего времени (среди них и пространное фуэро Сепульведы) терминологически различали боевого коня (cavallo) и рабочую лошадь (roçin)[1087]. Последняя не выделялась законодателями отдельно от других вьючных животных (мул, осел, вол) и стоила совсем недорого, тогда как благородные животные, годные для войны, оставались предметом роскоши. Боевой конь, судя по привилегии, пожалованной в июле 1256 г. Альфонсо X Мудрым Куэльяру в дополнение к нормам местного фуэро, не мог стоить ниже 30 золотых мараведи (в полтора раза дороже рабочей лошади, что отражено в пространном фуэро Сепульведы)[1088]. Но и эта стоимость выглядит заниженной: «Королевское фуэро» упоминает о королевском приказе, по которому конь не мог стоить больше 100 мараведи. Следовательно, в реальности цена могла быть еще выше[1089].

С приведенными данными полностью сочетается имеющаяся у меня информация о стоимости рыцарского вооружения. Наиболее дорогой его частью была кольчуга (lorica). На рубеже XI–XII вв. она ценилась на уровне предметов роскоши. Можно судить об этом по крайне немногочисленным, но зато весьма красноречивым данным. В частности, в 1033 г. король Кастилии и Наварры Санчо I Старший продал епископу Памплоны дону Санчо виллу Адуаинг. В качестве платы он взял с главы памплонской епархии «…одну кольчугу и сто солидов серебром»[1090]. При несомненной значительности денежной суммы стоимость кольчуги следует расценить как очень высокую и вполне сопоставимую со стоимостью боевого коня. Поэтому далеко не каждый конник мог себе позволить обладать ею, что подтверждается источниками.

Так, в «Хронике Родриго» (первая половина XII в.) содержится описание осады Саморы королем Кастилии Санчо II (1072 г.; эта попытка прибрать к рукам все наследство, оставленное своим детям Фернандо I, стоила ему жизни). Сид участвовал в этих событиях, сражаясь на стороне кастильского монарха. Однажды ему удалось в одиночку одержать верх над 15 саморскими конниками. Желая подчеркнуть особую отвагу Кампеадора, хронист отметил, что семеро из его противников «были одеты в кольчуги» (erant loricati)[1091]. Следовательно, остальные восемь всадников кольчуг не имели. С учетом этого факта можно по-новому взглянуть и на те отрывочные сведения, которые приводит К. Санчес-Альборнос: кольчуга стоила 60 солидов (по саагунской грамоте 1034 г.), лучший меч — 100 солидов (Саагун, 1034 г.), два шлема — 60 солидов и т. п. А ведь были еще предметы, относившиеся к конской упряжи, стоимость которых колебалась от 10 до 600 солидов![1092]

Не случайно кольчуги составляли одну из наиболее значимых частей военной добычи, что специально оговаривается неизвестным автором «Истории Родриго» в эпизодах, в которых он желает подчеркнуть значительность той или иной победы, одержанной Сидом. Например, так описываются события, последовавшие за разгромом войска барселонского графа Рамона-Беренгера Старого. Из рассказа хрониста вытекает и другой факт: серьезную материальную ценность, пусть и не такую значительную, как кони и кольчуги, представляли и другие предметы вооружения и снаряжения. В описании раздела добычи, помимо самого дорогого — коней и кольчуг, упоминаются также щиты, копья и вьючные животные — мулы[1093].

В XIII — середине XIV в. на приобретение всех необходимых рыцарю предметов вооружения и снаряжения должны были тратиться еще более значительные средства. Прогресс ремесленного производства и обусловленное этим снижение цен едва ли могли поспеть за изменениями в военно-технической сфере. Так, в пространном фуэро Сепульведы встречается сложная номенклатура соответствующих предметов, к которым относились щит (escudo), копье (lanea), металлический шлем (capiello), надевавшаяся под кирасу холщовая поддоспешная куртка [(perpunt; во Франции она называлась пурпуан (pourpoint)], кольчуга (loriga или lorigon), наплечники (brofuneras), латный воротник (armas de cuello), попона (coberturas) и колокольчики (sonages), конский кольчужный доспех (loriga de cavallo) и круглая палатка (tienda redonda). В качестве минимально необходимого из этого списка в фуэро фигурируют меч, щит, копье, шлем и пурпуан[1094].

Подобный минимальный перечень предметов вооружения и снаряжения встречается и в документах Куэльяра. Так, в королевской грамоте 1256 г. в него включены щит, копье, металлический шлем (capiello de fierro), меч, кольчуга, наплечники и пурпуан[1095]. Подобный список в полной мере соответствовал тому изображению рыцаря в полном вооружении, которое было отчеканено на печати консехо Куэльяра. Можно уверенно утверждать, что именно тяжелая, а не легкая кавалерия составляла основу конных отрядов, выставлявшихся от территориальных общин.

В какой мере приобретение боевого коня и полного вооружения соответствовало материальным возможностям городской верхушки? В какой мере все это могло быть куплено на ее собственные средства, т. е. приобретено таким образом, как считают сторонники концепции народного рыцарства? Ни фуэро Сепульведы, ни «Королевское фуэро» не дают ответа на поставленный вопрос. Данные других сводов местного права (в частности, кастильского фуэро Алькала-де-Энарес (XII–XIII вв.)[1096]) также не проясняют проблемы полностью. Они лишь фиксируют факт приобретения боевого коня и рыцарского вооружения и снаряжения.

Однако косвенная информация из куэльярских и сепульведских источников не позволяет преувеличивать значения указанного средства. Прежде всего, об этом свидетельствует то особое внимание, которое уделялось фиксации порядка наследования боевого коня и полного комплекта вооружения и снаряжения в законодательных памятниках и документах. Законодатель (т. е. королевская власть) явно стремился избежать раздела этих предметов между наследниками, что может быть объяснено лишь их крайней дороговизной, создавшей значительные материальные сложности при приобретении части, недостаточной для полного комплекта. До тех пор пока этот недостаток не был восполнен, королевская власть, стоявшая во главе системы военной организации, лишалась конника как активной боевой единицы.

Так, в тексте пространного фуэро Сепульведы, в титуле 66, касающемся вопросов наследования супругами имущества друг друга, устанавливались ограничения на наследование оружия (arma): муж не имел права завещать его своей жене. В случаях, когда собственницей оружия была супруга, после ее смерти оно автоматически переходило к мужу, а когда умирал и он — к сыновьям (fijos varones). Дочери получали наследственные права на такое имущество лишь в случае отсутствия детей мужского пола. Разобщение комплекта было возможно лишь в случае, если у супругов не было сыновей, а собственником оружия был муж, умерший раньше своей жены. Тогда все оно делилось на две части, и одну получала жена, а другую — родственники мужа[1097].

Эта жесткая норма отнюдь не была исключением. В известных мне источниках встречаются и более категоричные требования, относящиеся к той же сфере. Они касаются исключительно конников. (Рассмотренная сепульведская норма не упоминает о принципах наследования коня; следовательно, она была предельно общей.) Конные воины руководствовались особыми законами, о существовании которых косвенно свидетельствует указание одного из куэльярских документов. Утверждая наследственный характер обязанностей конника, оно требовало от сыновей покойного рыцаря соблюдать чисто рыцарские нормы: «…e fizieren fuero cuerno los otros cavalleros».

Такие нормы содержатся, в частности, в привилегии, пожалованной Куэльяру в 1264 г. Альфонсо X. Они касаются наследования коня и рыцарского вооружения. После смерти отца-рыцаря эти предметы следовало распределить в жестком соответствии с принципом майората — наследуемое не подлежало разделу и должно было полностью переходить к старшему сыну. Ни жена, ни другие сыновья не имели доли в этом имуществе. Если старший сын ко времени смерти отца уже обладал собственным вооружением, то отцовские конь и оружие должны были перейти к следующему по старшинству сыну и т. д. Если владельцем коня и оружия была жена, то после ее смерти оно закреплялось за мужем, а после его смерти — за старшим сыном. Если же сыновей не было, то конь и оружие переходили к тому из мужчин — родственников покойной, кто не имел их. Разделу подлежали лишь те предметы вооружения, которыми покойный или покойная владели в дополнение к полному комплекту[1098].

Наряду с описанным жестким порядком наследования вооружения и снаряжения (прежде всего рыцарского) обращает на себя внимание еще один красноречивый факт, противоречащий представлениям о покупке горожанами коня и оружия как главном и основном пути обеспечения массовой и боеспособной конницы. Фуэро сознательно отсекали доступ в среду рыцарства представителей наиболее состоятельной части городского населения — торгово-ремесленных слоев. Так, пространное фуэро Сепульведы запрещало ремесленнику (menestral) пользоваться рыцарскими привилегиями даже при наличии у него коня и необходимого вооружения[1099].

Очевидно, что законодатель, заинтересованный в наличии многочисленного и боеспособного конного войска, тем не менее отнюдь не стремился привлечь в его ряды всех состоятельных жителей города, делая акцент на других формах обеспечения материальных аспектов военных функций рыцарства. И здесь на первое место выходил институт консехо.

Традиция обеспечения боеспособности местного рыцарства за счет сограждан берет свое начало в очень раннюю эпоху. Раннее латинское фуэро Сепульведы (1076 г.) содержит указание на льготы тех, кто, не участвуя в походе лично, предоставлял конникам кольчугу или шлем. Эта мера, видимо, подразумевала главным образом вдов и несовершеннолетних сыновей умерших конников[1100]. Наряду с подобными мерами частичного характера в начале XI в. были заложены основы целостной системы компенсации местному рыцарству его расходов на приобретение необходимого вооружения и снаряжения, к которым добавлялись и траты на участие в походах.

Важно отметить, что изначально эта норма связывалась с местным законодательством Сепульведы, пожалованным городу графом Кастилии Санчо Фернандесом, сыном графа Гарсия Фернандеса и внуком основателя самостоятельного кастильского графства знаменитого Фернана Гонсалеса. Впоследствии оплата участия рыцарей в походах постепенно распространилась на всю территорию королевства. Эта особая роль раннего сепульведского фуэро осознавалась уже в Средние века, причем в пределах не только Кастильско-Леонской монархии, но и Арагонской Короны.

В латинской хронике Родриго Хименеса де Рады говорится: «Он (Санчо Фернандес. — О. А.) взял Пеньяфьель, и Сепульведу, и Мадеруэло [Madolium]… Он дал старые фуэро этой Сепульведе. Кастильским рыцарям (militibus), которые должны были и платить подати (tributa) и ходить в походы (militare) с правителем, он пожаловал свободы (libertates), т. е. чтобы они не платили никаких податей и не должны были ходить в походы без платы (sine stipendiis)»[1101]. В старокастильской «Первой всеобщей хронике» то же событие излагается в сходных выражениях: «Он дал старые фуэро Сепульведы, и дал он вольность кастильским рыцарям, чтобы они не платили и не являлись в войско без платы (soldadas), поскольку до графа дона Санчо рыцари платили и должны были идти с сеньором тогда, когда он пожелает»[1102].

За пределами Кастилии, в Арагоне, подобным образом высказался автор написанной около 1305 г. на арагонском диалекте «Хроники государств полуострова»: «Он (граф Санчо. — О. А.) составил старые добрые фуэро, которые именуются фуэро Сепульведы. Там же он дал свободу рыцарям и идальго, чтобы они не вносили ему никакой платы. Также, когда они пойдут на службу к нему, он будет давать им плату (sueldo), поскольку раньше они платили и служили графу за свой счет»[1103]. Это появление почти аналогичного фрагмента в арагонской хронике наиболее наглядно показывает, насколько широко и повсеместно распространилась норма раннего фуэро Сепульведы[1104].

В местном законодательстве XIII–XIV вв. представлена целостная система платежей, вносимых жителями консехо, не относившимся к рыцарям и не участвовавшим в военных походах. Так, в 75-м титуле пространного фуэро Сепульведы подробно регламентируются общие принципы взимания платежей, компенсировавших неучастие консехо или его части в походах, возглавляемых королем. В их системе особое место занимала фонсадера. Она не вносилась в случаях, когда король не возглавлял войска или не призывал консехо в поход. Если же отряд общины востребовался монархом, то часть его воинов являлись, а часть компенсировали свое неучастие платежом.

При этом обязательное участие рыцарей оговаривалось особо. Что же касается пеших воинов, то они обязаны были главным образом выполнять функцию плательщиков, т. е. платить фонсадеру. Изначальный смысл этого акта отражен в тексте «Королевского фуэро». Под фонсадерой подразумевался денежный штраф, вносимый консехо за неявку его отряда в установленный срок. Этот штраф востребывался вне зависимости от того, раньше или позже назначенного королем времени отряд общины прибыл на место сбора. Очевидно, этим фонсадера отличалась от регулярного военного платежа — марсадги[1105].

Согласно пространному фуэро Сепульведы средства, полученные от сбора фонсадеры, должны были распределяться среди рыцарей в качестве платы за несение королевской службы. Из этих же средств компенсировались их непредвиденные затраты, в частности падеж вьючных животных. Подобным же образом фонсадера распределялась и в Куэльяре: упоминание об этом имеются в привилегии, пожалованной городу Альфонсо X Мудрым в 1264 г.[1106] Общие принципы этого распределения в известных мне источниках не оговариваются. Видимо, размер каждой из выделяемых долей не был фиксированным. Суммы пространное фуэро Сепульведы устанавливало лишь в отношении той части, которую получал городской судья, выступавший в походе как знаменосец консехо во главе отряда рыцарей.

Эти суммы колебались от 14 до 200 мараведи. Судье полагались 200 мараведи в случае, когда община призывалась в поход, примыкала к войску короля и участвовала в боевых действиях. Если ополчение консехо являлось в войско короля, но не принимало участия в полевых сражениях (lid campal), то в качестве своей доли судья получал 100 мараведи от фонсадеры. Когда же община выступала в поход, а королевское войско бывало распущено еще до ее прибытия на место сбора, судье полагалось 50 мараведи фонсадеры. И наконец, даже если призванное королем ополчение консехо просто выходило за пределы своей территории и здесь получало приказ вернуться, судья получал лишь 14 мараведи, собранных с жителей деревень, расположенных на территории консехо.

В последнем случае показателен факт получения денег: судья не случайно выступал в поход как глава отряда рыцарей (con cavalleros a mano). Он и сам был рыцарем, поскольку титул фуэро распространял на него податные льготы, связанные с обладанием рыцарским комплектом вооружения и снаряжения[1107]. Следовательно, на основе приведенных данных можно составить косвенное представление и о положении сепульведского рыцарства, любой призыв которого в королевское войско должен был сопровождаться выплатами.

Распределение фонсадеры среди рыцарей в Куэльяре едва ли имело принципиальные отличия. Правда, имеющиеся в моем распоряжении данные относятся главным образом к первым десятилетиям XIV в. Известно, что в мае 1304 г. Фернандо IV издал специальное подтверждение на этот счет, а затем вернулся к вопросу в 1305 г.[1108] Преемники Фернандо IV продолжали получать фонсадеру с Куэльяра по меньшей мере до 1378 г., когда этот платеж последний раз фигурирует в куэльярских актах. Этим годом датируется грамота короля Кастилии и Леона Энрике II Трастамара (1366–1379), который подтверждал судебный приговор, вынесенный куэльярским алькальдом Гонсало Гонсалесом по делу о незаконном взимании у некоторых «плательщиков» залога при внесении ряда платежей[1109].

В документах более позднего времени прямых сведений о взимании фонсадеры в городе не содержится. Впрочем, я не смею твердо настаивать на этой дате. Освобождения некоторых привилегированных групп населения от внесения ряда платежей, в том числе фонсадеры, пожалованные королями в XIII — первой половине XIV в., подтверждались монархами и в XV в. Очевидно, упоминания о фонсадере отражали правовую реальность и не являлись автоматическим актом нотариев, которые при копировании старых документов не желали нарушать целостности текста.

Все акты едины в констатации тяжести военного платежа и содержат многочисленные примеры попыток добиться законного или незаконного освобождения от его внесения. Иногда эти попытки заканчивались успехом, однако это касалось отнюдь не консехо. Так, в 1304 г. Фернандо IV, идя навстречу просьбам аббатисы и конвента куэльярского монастыря Св. Клары «из-за великой бедности, которую они испытывают» (как значится в документе), подтвердил освобождение четырех человек из монастыря и его цирюльника от уплаты фонсадеры. Она упоминается в грамоте наряду с некоторыми другими платежами. Известно также, что впервые клариссы получили столь значимую привилегию от отца Фернандо IV, короля Санчо IV Храброго (1284–1295)[1110]. Эта привилегия наряду с другими льготами, пожалованными в разное время монастырю, впоследствии была подтверждена преемниками Фернандо IV королями Альфонсо XI (1312–1350) в 1316 г., Педро I Жестоким (1350–1369) в 1351, Хуаном I (1379–1390) в 1379 и Хуаном II (1406–1454) в 1431 гг. (интересно, что в тексте последней грамоты дословно был воспроизведен документ 1304 г., в том числе и содержащееся в нем освобождение от уплаты фонсадеры для пяти человек монастыря)[1111].

Положения пространного фуэро Сепульведы полностью соотносятся с данными куэльярских документов. Как свидетельствует текст памятника, размер фонсадеры должен был исчисляться исходя из оценки стоимости собственности плательщика. Обладатель имущества, оцененного в 200 или более мараведи, должен был внести 10 мараведи, а если стоимость имущества составляла не менее 20 мараведи, но не превышала 50 мараведи, то вносимая сумма не должна была превосходить 5 мараведи. Значит, на выплаты уходило от 5 до 25% стоимости имущества, что следует признать весьма значимой цифрой.

Эти данные позволяют понять, почему взимание фонсадеры нередко превращалось в длительную и сложную процедуру. Свидетельства этого сохранили куэльярские документы XIV в. В этот период город находился уже достаточно далеко от границы, и призыв горожан-пехотинцев в войско утратил реальный смысл: пешие контингенты просто не успевали вовремя прибыть к театру военных действий. Лишь рыцари по-прежнему продолжали участвовать во всех походах короны, а значит, исключались из числа обязанных платить фонсадеру.

Всей тяжестью она ложилась на плечи тех, чьи предки были пехотинцами в XII–XIII вв., и кто в XIV в. фактически превратились в податных людей, непосредственная связь которых с системой военной организации значительно ослабла. Особенно подробно на основе куэльярских актов восстанавливаются перипетии, связанные со взиманием на территории консехо фонсадеры за 1340 г. Тогда Альфонсо XI намеревался предпринять масштабную акцию — осадить крепость Альхесирас на самом юге Испании, без взятия которой невозможно было установить контроль над Гибралтарским проливом.

Узость пролива позволяла берберам-маринидам постоянно вмешиваться в военные действия на полуострове на стороне Гранады, последнего мусульманского анклава в Испании, который сохранился со времен «великой Реконкисты», предпринятой Фернандо III Святым и Альфонсо X Мудрым в середине XIII в. Осада продолжалась до 1344 г., когда Альхесирас пал и значение марокканского фактора в столкновениях между Кастилией и Гранадой временно сошло на нет. Лишь смерть от чумы, настигшая короля у берегов пролива в 1350 г., спасла последнее мусульманское государство Пиренейского полуострова от полного поражения.

В феврале 1340 г., в преддверии похода, Лопе Фернандес, находившийся на службе в королевском казначействе, направил консехо Куэльяра грамоту, в которой сообщалось о планируемом королем походе к границе (yda de la frontera). В связи с ним куэльярские плательщики должны были внести в королевскую казну фонсадеру, сумма которой составляла астрономическую цифру для населения маленького городка — 40 тыс. мараведи. Ее надлежало уплатить в два этапа — 20 тыс. мараведи в мае 1340 г. и столько же в первый день июля того же года.

Кроме того, устанавливался порядок взимания платежа. В качестве его арендатора от имени консехо выступил некий Педро Фернандес, сын дона Фернандо из Куэльяра, который исполнял в городе должность королевского алькальда. Собранные суммы в указанные в документе сроки должны были получить лица, кандидатуры которых были утверждены королем, а именно — королевский арбалетчик Хуан Гонсалес из Роа и воспитанник названного выше Лопе Фернандеса Феррант Перес из Салданьи, либо те, кого они назначат своими представителями[1112].

Неизвестно, когда и как была внесена первая часть требуемой суммы (20 тыс. мараведи), поскольку в дальнейшем документы касаются лишь взыскания второй половины платежа. По всей видимости, сбор фонсадеры шел ненадлежащим образом: в июле того же года король передал контроль за сбором податей в королевстве в ведение другого лица — Диего Фернандеса, получившего должность главного казначея. В сентябре 1340 г. последний назначил сборщиками платежей на территориях авильского и сеговийского епископств (к нему в церковно-административном плане принадлежал и Куэльяр) Альфонсо Переса и Бласко Фернандеса из Медина-дель-Кампо[1113].

Во вторник, 7 ноября того же года, Альфонсо Перес предстал перед консехо Куэльяра, традиционно созванным звоном колокола церкви Св. Якова (Сантьяго), предъявил соответствующие грамоты короля и Диего Фернандеса и потребовал уплаты задолженности. Сход поручил присутствовавшему здесь же королевскому алькальду Педро Фернандесу внести от имени консехо все требуемые Альфонсо Пересом деньги[1114]. Однако на этом история выплаты фонсадеры за 1340 г. не закончилась.

Педро Фернандес, некогда служивший нотарием при королевском дворе, получил от Альфонсо XI право освободить от уплаты фонсадеры 12 своих людей (пахарей, мельников, огородников и пастухов), проживавших в деревне Сантибанес-де-Валькорна, административно подчиненной консехо Куэльра[1115]. Когда же четверо сборщиков — Гонсало Гарсия, Гарсия Ройс, Хуан Гонсалес и Родриго Санчес — не смогли получить денег с 12 освобожденных плательщиков Педро Фернандеса, они подали жалобу королю. 12 ноября 1340 г. Альфонсо XI, подтвердив привилегию Педро Фернандеса, распорядился тем не менее принять во внимание жалобу и учесть причитавшиеся с 12 плательщиков деньги в общей смете (cuenta), о чем и сообщил консехо в своей грамоте, составленной в Севилье[1116].

15 ноября, как гласит следующий куэльярский документ, Педро Фернандес все же передал Альфонсо Пересу собранную в Куэльяре сумму — 18 тыс. мараведи из 20 тыс., причитавшихся с консехо в качестве второго взноса по уплате фонсадеры за 1340 г.[1117] Таким образом, вместо 1 июля, как планировалось ранее, уплата была завершена лишь в середине ноября, т. е. с задержкой на четыре с половиной месяца. Но на этом дело не кончилось, поскольку возникла недостача — 360 мараведи, которые не внесли ни 12 зависимых людей Педро Фернандеса, ни остальные члены консехо. Тогда двое из четверых сборщиков — Гонсало Гарсия, сын Андреса Гарсия, и Родриго Санчес, сын Санчо Велы из Санта-Марины, — на основании королевской грамоты подали новый иск, теперь уже в суд Куэльяра.

Судебные заседания под председательством королевского алькальда Ферранда (Фернандо) Переса продолжались с 6 декабря 1340 г. до 15 января 1341 г. В его ходе обвиняемый Педро Фернандес пытался всячески развить тезис о том, что хотя он и выступал арендатором сбора фонсадеры, делал это от имени консехо Куэльяра, и, следовательно, не он, а консехо должно отвечать за недоимку. Согласно этой тактике ответчик безуспешно пытался добиться вынесения рассмотрения вопроса на сход общины, желая выйти из игры и запутать дело[1118].

Выслушав доводы сторон, алькальд постарался добиться их примирения и решить дело компромиссом. Он добился признания правоты сборщиков, и в соответствии с королевской грамотой ответственность за недостачу была возложена на реального арендатора[1119]. Однако Педро Фернандес, согласившись с приговором, заявил тем не менее, что внесет необходимую сумму лишь в случае, если этого потребует Альфонсо Перес из Медина-дель-Кампо, в непосредственном ведении которого находился сбор фонсадеры с города. Впредь пересчет полученных денег он требовал производить лишь в присутствии консехо[1120].

В итоге недостача так и не была возмещена, что обнаружилось через пять лет, когда Диего Фернандес, королевский казначей, сдавал свои дела. Тогда в феврале 1346 г. король Альфонсо XI из Хаэна направил очередное послание общине Куэльяра, в котором предписал представить отчет об уплате недостававших 360 мараведи не позднее последнего дня мая текущего года. В противном случае монарх угрожал общине утратой милости, уплатой штрафа в 100 мараведи и «вторжением во владения» членов консехо (mandaremos entrarar en vuestros bienes), т. e. прямым вмешательством назначенных свыше людей во взыскание недоимки.

С посланием короля в город должен был прибыть королевский арбалетчик Хуан Десколь для оглашения послания перед сходом консехо[1121]. Этот королевский представитель прибыл в Куэльяр лишь 14 мая: эта дата значится в грамоте, которая была составлена куэльярским нотарием Мартином Санчесом и вручена арбалетчику. О причине столь позднего (по сравнению с датой издания хаэнского послания) прибытия Хуана Десколя в город легко догадаться. Тяжесть побора стала причиной того, что не только куэльярская община, но и многие другие консехо задолжали казне за 1340 г., и для того, чтобы объехать их все, требовалось немало времени. Более того, Куэльяр был далеко не последним пунктом миссии представителя короля.

Поэтому, когда согласно обычаю община собралась по звуку колокола церкви Св. Якова у церкви Св. Стефана (видимо, в обычном месте таких собраний) и выяснилось, что сход неправомочен в силу неполноты состава собравшихся (о том, кто отсутствовал, я скажу ниже), королевский арбалетчик не стал задерживаться в городе даже на день: он еще «должен был следовать в другие места, выполняя королевский приказ». Заручившись грамотой, подтверждавшей факт проведения собрания консехо, Хуан Десколь спешно отбыл из города[1122].

Окончательно вопрос о недоимке был урегулирован лишь в июне того же года. Для этой цели в Мадрид, где тогда находился король, прибыл представитель (прокурадор) консехо, житель Куэльяра Гонсало Фернандес. Поскольку дело должно было слушаться в королевском суде (в комиссии по тяжбам), он заранее подготовил необходимые документы. В частности, во второй половине мая или в июне куэльярский нотарий Хиль Санчес снял заверенную копию с грамоты, которую в 1340 г. направил общине занимавший в этот период должность королевского казначея Лопе Фернандес[1123].

В ходе разбирательства в королевском суде перед лицом заседателей Ферранта (Фернандо) Санчеса, главного нотария Кастилии, и Хуана Эстебанеса, королевского канцлера, представитель консехо Гонсало Фернандес предъявил упоминавшуюся выше грамоту Альфонсо XI от 12 ноября 1340 г., где подтверждались податные льготы 12 людей Педро Фернандеса, а ответственность за получение недостававших 360 мараведи возлагалась на арендатора платежа. Приняв это во внимание, заседатели вынесли постановление о том, что община не несет ответственность за недоимку, а потому дело в отношении ее было прекращено[1124]. Так по прошествии шести с половиной лет было закрыто дело о куэльярской фонсадере 1340 г.

Приведенные факты свидетельствуют не только о тяжести военных платежей для податного населения, но и о перестройке значительной части функций территориальной общины. Оставаясь обязанной нести прямые военные повинности, она все более превращалась в организацию, занятую взиманием платежей. Насколько можно представить себе на основании рассмотренных документов, к середине XIV В; перестройка в основных чертах была завершена.

Нельзя сказать, что консехо в полной мере соответствовало своим новым задачам: обращает на себя внимание явное техническое несовершенство системы взимания платежей. Это проявлялось главным образом в нечеткости гарантий арендатора, что, в свою очередь, создавало широкие возможности для произвола, от которого страдало простое население общины. Факт сохранности рассмотренных нами грамот в местном архиве Куэльяра почти уникален. Значительная роль прецедента в средневековом праве хорошо известна. Понятна и причина, по которой документы, относящиеся к делу о фонсадере 1340 г., успешно выигранном консехо в королевском суде, дошли до нашего времени.

Вместе с тем военная активность кастильской короны в XIII — середине XIV в. безусловно требовала достаточно частых взиманий фонсадеры. Ситуация, подобная изложенной, должна была периодически повторяться как до 1340 г., так и позже, но в 1346 г. консехо удалось отстоять свои права, т. е. добиться того, что нечасто удавалось ему ранее.

Роль консехо в материальном обеспечении рыцарства заключалась не только во внесении военных платежей в пользу последнего. В его функции входило и поддержание режима многочисленных льгот и привилегий рыцарства, связанных с фискальной сферой и сферой землевладения. Освобождая рыцарей от абсолютного большинства натуральных и денежных повинностей, королевская власть преследовала вполне конкретные цели — сохранить средства, необходимые для поддержания рыцарского статуса, в руках представителей этого слоя.

При этом единство общих целей и основных механизмов их реализации не обязательно предполагало полную идентичность инструментов. Это вполне согласовывалось с основной сутью феодального права, не знавшего универсальных норм и представлявшего собой сложную совокупность местных правовых обычаев, традиций и постановлений. Разнородность форм при единстве общего смысла может быть весьма четко прослежена на примерах Сепульведы и Куэльяра.

В первом случае перед нами предстает правовая система, восходящая к эпохе традиционных фуэро. Элементы привилегированного по сравнению с пехотинцами статуса рыцарей прослеживались уже в раннем, латинском, фуэро. Так, если конник имел право освободить от предоставления на время похода нескольких вьючных животных, то четверо пеших воинов — лишь одного[1125]. На этой основе постепенно сформировалась целостная концепция рыцарских льгот и привилегий, закрепленная в тексте позднего, пространного, фуэро Сепульведы. При этом главный акцент делался на соответствии статуса получателя льгот с его реальным участием в конном войске. Мы видели, какое внимание уделялось боеспособности рыцарской конницы. Стремясь поощрить рыцарей за приобретение максимально полного комплекта вооружения и снаряжения, законодатель устанавливал прямое соответствие между владением боевым конем и оружием, с одной стороны, и фискальными привилегиями — с другой. С этой целью в состав фуэро была введена детальная номенклатура предметов вооружения и снаряжения и связанных с ними податных привилегий.

Максимальные квоты на право освобождения от внесения королевских платежей лиц из числа домочадцев и зависимых людей рыцаря (12 человек) получали конники, имевшие щит, копье, металлический шлем, надевавшуюся под кирасу холщовую поддоспешную куртку, кольчугу, наплечники, латный воротник, дорогого боевого коня в попоне и с колокольчиками, конский кольчужный доспех и, наконец, круглую палатку. Минимальная же квота (право освобождения лишь трех человек) предоставлялась тем, кто владел из указанного перечня лишь конем, щитом, копьем, шлемом и поддоспешной курткой. Аналогичные нормы распространялись и на судью консехо, который, как уже говорилось, выступал в поход в качестве знаменосца[1126].

Именно в связи с изложенным следует понимать и иные фискальные льготы, установленные пространным фуэро применительно к рыцарям, а также к оруженосцам (escuderos), связанной с ними социальной группой. Последние не обладали какими-то особыми правами и льготами, отличавшими их от рыцарей. Фуэро не разделяли рыцарей и оруженосцев, несомненно относившихся к единому социальному слою. Так, титул 42с декларирует полную свободу сепульведского рыцарства от ординарных платежей, распространявшуюся также на их зависимых людей (apaniguados) и вассалов[1127]. Титул 198 частично вводит в действие этой льготы слуг рыцарей (aportellados) — пахарей, пастухов, пасечников, мельников, огородников и других. Очевидно, что эта мера предпринималась для повышения доходов их хозяев, которые должны были получить деньги, сэкономленные работниками за счет привилегии[1128]. Наконец, титул 65а касается льгот рыцарских земельных владений (heredades), покупка или наследование которых не облагались платежом[1129]. Ниже, на примере куэльярских актов, я покажу, какую роль играло поддержание привилегированного статуса земельных владений в системе консехо, обязанного соблюдать интересы рыцарства и в этой сфере.

Обязательства общины по отношению к местному рыцарству касались и других сфер. Консехо было обязано соблюдать рыцарские привилегии в области судопроизводства. Преступления против рыцарей или оруженосцев карались особенно значительными по сумме судебными штрафами. Дополнительно к этому виновный обязывался внести 50 суэльдо, причем соблюдение нормы возлагалось на консехо, в собрании которого рассматривались такие дела. В той или иной мере этот вывод следует распространить и на систему наказаний за другие деяния, направленные против рыцарей. Среди них упоминается нанесение тяжких телесных повреждений лицам этой категории (отрубание уха, уха, носа, ноги или руки; выбивание глаза)[1130]. То же самое касалось и случаев менее тяжких преступлений, к которым относились посягательство на имущество (например, бросание камней в дома), а также нанесение ранений, отрезание пальцев и выбивание зубов[1131].

Привилегии фискального характера и защита более высокими судебными штрафами дополнялись нормами, призванными подчеркнуть особый социальный статус местного рыцарства, связанный с его военными функциями. Так, если рыцарь выступал в роли присяжного (fiel) при разборе какого-либо судебного дела, тот, кто привлекал его в этой роли, должен был обеспечить его оседланным мулом (bestia, дословно «вьючное животное») для проезда к месту разбора тяжбы и обратно и двумя менкалями денег на расходы, в то время как пехотинец (peon) обязывался являться пешком или на собственном муле[1132].

В год свадьбы рыцарь, а также его оруженосец освобождались от явки в войско и не должны были платить фонсадеру[1133]. Взимание особых штрафов (coto) с зависимых людей рыцаря воспрещалось в отсутствие их сеньора[1134]. Кроме того, свидетельства рыцарей в суде расценивались как более значимые, чем показания других членов консехо. Это явствует из описанного в фуэро казуса, когда для осуждения человека, схваченного на месте преступления четырьмя рыцарями за незаконную добычу сосновой щепы или коры в общем лесу консехо, было достаточно свидетельства лишь этих четверых, которые привели его на сход общины. О серьезности этого преступления говорит как значительный размер штрафа (5 мараведи), так и, особенно, наказание, применявшееся при отсутствии у виновного возможностей внести требуемую сумму, — отрубание правой руки[1135].

Наконец, из числа обладателей коня (то есть, по сути, тех же рыцарей) выдвигались кандидатуры должностных лиц, осуществлявших свои полномочия в рамках консехо. Так, должности судьи (iuez) и алькальдов (alcaldes) мог занять лишь человек, обладавший конем и «заселенным домом» (casa poblada) в Сепульведе. Выше я говорил о том, какие существенные привилегии, в том числе и материальные, давал статус апортельядо[1136].

В отличие от фуэро Сепульведы, крайне подробно регламентировавшего права и привилегии рыцарей, действовавшее в Куэльяре «Королевское фуэро» уделяло этим моментам гораздо меньше внимания. Этому есть свое объяснение. Пространное фуэро Сепульведы восходило к модели традиционных эстремадурских фуэро, в рамках которой изначально были заложены основы особого статуса местного рыцарства. «Королевское фуэро» создавалось в иных условиях.

Оно возникло в эпоху, когда королевская власть, после великой Реконкисты Фернандо III Святого и Альфонсо X Мудрого, была, как никогда ранее, могущественной и стремилась к сокращению всякого рода частных привилегий, предпочитая жаловать их не в соответствии со сложившимися прецедентами, закрепленными в «старых добрых фуэро», а согласно своим желаниям и возможностям[1137]. Не случайно Альфонсо X пытался провести правовую реформу, целью которой было повышение степени гомогенности правовых норм, действовавших на местах и ранее практически бессистемно санкционировавшихся его предками.

Кроме того, «Королевское фуэро» сложилось в период, когда рецепция классического римского права охватила всю Западную Европу, в том числе и Кастильско-Леонскую монархию. Первые центры изучения римского права сложились в королевстве уже в конце XII в., а в следующем столетии при активной поддержке именно двух названных королей возникли и начали активно действовать «studia generalia» в Саламанке и Вальядолиде. Напомним, что Вальядолид первым в 1255 г. получил «Королевское фуэро», а в его создании участвовали образованные юристы, знатоки римского права — «sabidores del derecho».

Ученые легисты, среди которых в середине — второй половине XIII в. известность получили Хакобо де лас Лейес (болонский профессор Джакобо Бонаджунта), автор «Цветов права» («Flores del Derecho»), саморский архидьякон Фернандо Мартинес, создатель трактата «Жемчужина судебных состязаний» (Margarita de los pleitos), магистр Рольдан и другие, входили в ближайшее окружение короля Альфонсо X[1138]. Возможно, они были среди тех «знатоков права», которые упоминаются в первой книге «Королевского фуэро» как участники его составления.

Разумеется, король не случайно покровительствовал их ученым занятиям. Как известно, римское право изначально было не только и не столько важнейшим техническим инструментом упорядочения запутанной системы феодальных правовых обычаев и норм, сколько могущественным средством укрепления королевской власти. Заимствованные из позднеримского законодательства, его нормы придавали правовое обоснование политическим претензиям короны на верховенство в обществе. На этот, политический, аспект рецепции указывал выдающийся русский историк права П.Г. Виноградов[1139].

Но при всем этом неоспоримом влиянии общей тенденции закономерность в разных регионах Европы появлялась отнюдь не одинаково, что определялось комплексом местных условий и традиций. В таком важном для истории средневекового римского права регионе, как Прованс, активное внедрение романских моделей в повседневную правовую практику прослеживается лишь со второй четверти XIII в. Как показывает французский историк права Ж. Жиорданенго, реципировался лишь достаточно ограниченный круг конкретных текстов, поскольку «жесткость римского права могла также угрожать абсолютизму (абсолютистским устремлениям феодальных правителей. — О. А.), как и пластичность права обычного». Столь же постепенно внедрялась ученая правовая терминология в понятийную систему феодального права. В последнем случае римское право использовалось в большей степени как общая модель для кодификаций феодальных норм и обычаев[1140].

Между тем содержание «Королевского фуэро» во многом отличается от закономерностей, выявленных Ж. Жиорданенго применительно к Провансу. Не имея возможности подробно анализировать вопрос о влиянии римско-правовых концепций в тексте этого памятника, отмечу лишь те его черты, которые важны в контексте рассматриваемой проблемы. В этом смысле особенно интересны структура фуэро, а также вступление к его тексту (оно не имеет оглавления) и первые шесть титулов первой из четырех составляющих его книг (Lib. I. Tit. I–VI). Именно в этих частях излагаются основные принципы правовой и идеологической концепции всего памятника.

Что касается первого из названных аспектов — структуры, то влияние ученого права выглядит несомненным, хотя и прослеживается далеко не равномерно в разных частях «Королевского фуэро». Оно наиболее ощутимо в его первой и второй книгах, содержание которых явно выдержано в соответствии с традиционным для средневековых юристов подразделением «Дигест Юстиниана» на семь частей[1141].

Первая из этих частей — «Та pro ta» — включала книги 1–4 и составляла наряду с «Институциями» содержание первого года обучения византийских юристов. Ее предметом рассмотрения были общие определения, а также учение о праве и о его институтах. В фуэро ей соответствуют титулы I–Х первой книги. Они содержат определения правовой сути понятий католической веры, закона и королевской власти, а также регламентацию полномочий основных должностных лиц — алькальдов, нотариев (escribanos públicos), судебных представителей — босеро и персонеро (boceros, personeros), соответствовавших «advocati» и «procuratores» римского права[1142].

Интересно отметить, что применительно к последним действовала норма передачи широкого комплекса полномочий, соответствовавшая сути римско-правовой концепции «plena potestas»[1143]. Эта важная правовая формула упоминается и куэльярских документах второй половины XIII–XV в. (наиболее ранний из них датируется ноябрем 1249 г.)[1144]. Ранее всего она появилась в актах церковного происхождения, и это не случайно. Первый из известных нам образованных юристов Куэльяра — лиценциат права дон Фортуньо — являлся духовным лицом — архидьяконом[1145].

Второй части «Дигест», условно именовавшейся «De iudiciis» («О судопроизводстве» — по начальным словам заглавия начинающей его пятой книги D. 5: «De iudiciis: ubi quisque agere vel conveniri debeat», 5-я — 11-я книги), предметом которой были главным образом вещные иски, соответствуют два последних (XI–XII) титула книги первой[1146] и вся вторая книга «Королевского фуэро»[1147]. Этими титулами регламентируются формы возбуждения исков и совершение судебных процедур, вплоть до права апелляции.

В меньшей степени романизация отразилась на сферах, отраженных в третьей книге, что проявляется как в ее структуре, так и, особенно, в содержании составляющих ее титулов. В целом они соответствуют содержанию третьей, четвертой, пятой и шестой частей «Дигест». Третья часть — «De rebus» (или «De rebus creditis» — по первым словам заглавия двенадцатой книги D. 12: «De rebus creditis si certum petetur et de condicione») — традиционно включала книги с 12-й по 19-ю, регламентировавшие вопросы, которые относились к области долговых обязательств (займы и договоры о займах, предоставление ссуд и т. д.). В третьей книге фуэро эти предметы получили отражение в титулах X–XVII, регламентировавших правоотношения, которые возникали в сфере купли и продажи имущества, обменов и передач тех или иных предметов во временное пользование[1148].

Четвертая часть «Дигест», называемая «Umblicus Pandectarum» — «Середина Пандект» (книги 20–27), освещает правовые аспекты, связанные с институтами залога, брака, соответствующих им форм и способов доказательств и т. д. Ей соответствуют в третьей книге титулы I–III и XVIII–XX, устанавливавшие правовые нормы в этой сфере[1149]. Наконец, пятой части — «De testamentis» — «О завещаниях» (по первым словам из заглавия 28-й книги: D. 28, книги 28–36), содержание которой явствует из ее названия, и примыкавшей к ней по содержанию шестой части (книги 37–44), которая традиционно именовалась просто «Pars sexta», соответствуют титулы V–IX[1150]. Из этой системы выпадает лишь титул IV («De las labores e de las particiones»), регламентировавший раздел продукции между собственником и арендатором, ответственность за порчу чужого имущества, который касался сфер, рассматриваемых во второй части «Дигест», в частности их 9-й и 10-й книг.

Нельзя не обратить внимание на то, что влияние ученого права в третьей книге просматривается крайне неравномерно. Оно безусловно в структуре, хотя и она выглядит менее четкой, чем в первой и второй книгах. Но еще более поражает сочетание этой структуры с совершенно неримскими по сути и духу институтами, такими, например, как вассалитет, имущественные аспекты которого рассматриваются составителями памятника непосредственно вслед за титулом, касающимся передачи имущества («De las donaciones»). Законодатель, до этого уверенно следовавший нормам Юстинианова права, как будто останавливается в раздумье — столь сложной выглядит задача сочетания римского права и неримских правовых реалий.

Наконец, седьмая и последняя часть «Дигест», подобно шестой, именовалась лишь по порядковому номеру — «Pars septima». Она включала оставшиеся книги — с 45-й по 50-ю. Эти книги не были связаны четким единством содержания и вбирали в себя вопросы и аспекты, не рассматриваемые в остальных частях. По этому же принципу в «Королевском фуэро» сгруппированы титулы четвертой книги. Из 25 ее титулов 11 тематически связаны с отдельными титулами седьмой части «Дигест»[1151]. Так, титул III, в котором устанавливаются санкции за нанесение оскорблений, имеет явное соответствие с D.47.10; титул IV, запрещающий применение насилия против частных лиц и короля — D.48.6–7; титул V («О наказаниях») совпадает с D.48.19 даже по заглавию; титул VII («О супружеской неверности») соответствует D.48.4. Тематические связи с титулами «Дигест» прослеживаются также применительно к титулам четвертой книги, предусматривавшим наказания за судебный подлог (титул XII: «О подлогах и фальшивых документах» — D.48.10), кражи (титул XIII: «О кражах и укрывательстве вещей» — D.47.2), убийства (титул XVII: «Об убийствах» — D.48.8–9), оскорбления могил (титул XVIII: «О тех, кто выроет мертвых» — D.47.12), невыполнение обязательств по несению военной службы (титул XIX: «О тех, кто не явится в войско, или [незаконно] покинет его» — D.49.16–17), и, наконец, титул, регламентировавший выдвижение обвинений и судебное следствие (титул XX: «Об обвинениях и расследованиях» — D.48.1–2).

Однако такая тематическая связь отнюдь не означает полной (а иногда даже частичной) сопоставимости содержания. Так, и титул XIX четвертой книги, и титул D.49.16 касаются военной службы. Но королевское «hueste» XIII в., за неявку в которое наказывал титул XIX, не имеет ничего общего по сути с титулом «Дигест» «De re militare». (D.49.16). Кроме того, большая часть титулов (14 из 25) рассматриваемой нами книги «Королевского фуэро» не имеют даже тематических соответствий с положениями седьмой части «Дигест» Юстиниана.

Эти титулы предусматривают наказание за отказ от католической веры, регламентируют правовое положение иудеев в городах Кастилии и Леона, запрещают заграждение дороги (древнегерманская норма, известная, в частности, по «Салической правде»[1152]), карают за близкородственные браки, оставление духовного звания и содомию, продажу свободных как рабов, изнасилование. Последнее из перечисленных преступлений было безусловно известно и в древности, но тем не менее оно не рассматривалось составителями «Дигест» как требовавшее регламентации в специальном титуле, в отличие от средневекового законодательства, в котором изнасилование трактовалось как особо тяжкое преступное деяние и выделялось в специальный титул[1153]. Сюда же относятся нормы, регулировавшие правовой статус врачей и хирургов, льготы паломникам, цену кораблей, а также причины и формы судебных поединков. В итоге структура четвертой книги «Королевского фуэро» представляется как наименее романизированная часть памятника, а сама степень близости к модели «Дигест» постепенно сокращается от первых двух книг к третьей и четвертой.

Отдельную проблему представляет собой включение составителями фуэро в четвертую книгу предметов, разбираемых в титулах «Дигест» и относящихся не к седьмой, а к предыдущим частям памятника. Иногда это легко объяснить. Так, включение в четвертую книгу «Королевского фуэро» титула XV («De los siervos foidos, e de los que los asconden, o los facen foir» — «О беглых рабах и о тех, кто их укроет, или поможет им бежать»), который соответствует D.11.4 («De fugitivis»), вызвано коренными изменениями в концепции средневекового рабства по сравнению с классическим античным: в отличие от времени составления «Дигест» раб уже не мог рассматриваться наравне с вещами.

Сложнее разобраться с включением в ту же книгу титулов XXI и XXII, озаглавленных соответственно «О тех, кто принимается в качестве детей» и «О вышедших из-под частной власти («deshechados») и о тех, кто от них отказывается». По своему содержанию эти вопросы должны были бы относиться к первой книге: в «Дигестах» регламентация процедур усыновления и выхода и из-под отцовской власти объединена в седьмом титуле первой книги (D.1.7: «De adoptionibus et emancipationibus et aliis modis quibus potestas solvitur»). Тем более странно, что содержание первого из этих титулов в целом соответствует римским правовым нормам, и прежде всего главной из них — «adoptio naturam imitatur» («усыновление соответствует природе») (D.1.7.16; D.1.7.40.1; см. также: 1.1.1.1.4). В «Королевском фуэро» существует прямой перевод этой фразы на старокастильский язык — «Por que el recibimiento рог fijos es semeiable a la natura…» (FR III.21.2)[1154].

У меня нет четкого объяснения этого противоречия. Могу лишь предположить, что создатели памятника стремились более жестко отделить сферу регламентации прерогатив королевской власти, которая имела для них особое (в том числе идеологическое) значение, от института усыновления, который им выгоднее было рассматривать как исключительно частноправовой, не имеющий отношения к системе власти[1155]. Хорошо известно (в том числе из источников куэльярского происхождения), что такой подход был весьма далек от действительности. И в XIV в. королевские должностные лица считали нормой акцентировать частную связь с высокопоставленными людьми, благодаря которым они и получили занимаемый пост[1156].

Но те, кто составляли текст «Королевского фуэро», стремились сформировать совершенно иной облик власти. Эта власть выступала как исключительно публичная, как обладатель божественной санкции на управление и издание законов. Это хорошо видно во вступлении к памятнику [оно занимает место, аналогичное тому, которое в «Дигестах» занимает вступительная «Конституция об утверждении Дигест», известная больше под названиями «Tanta» или «Deodoken» (соответственно первые слова латинского и греческого текстов)], а также в первых шести титулах первой книги, идеологическое значение которой выглядит несомненным.

Итак, необходимость законов объясняется авторами памятника «естественными причинами» (natural cosa): сердца людей разделены, и их дела и стремления не согласуются друг с другом, отсюда происходят раздоры и разногласия. Урегулировать их надлежит королю, который должен обеспечить для своего народа право и справедливость путем издания законов, которые должны карать зло[1157].

Особое значение закону как категории придает тот факт, что в качестве первого и основного законодателя, законы которого движут всем сущим, выступает Бог, который есть Троица. Еще до воплощения Иисуса Христа он дал законы Моисею и пророкам, а Иисус, воплотившись, исполнял Закон Моисеев, и тем указал верный путь к спасению для всех людей. Он же в будущем выступит и как главный Судия на Страшном суде, и этот суд неизбежен для всех людей. В этом и состоит, по мнению составителей памятника, основной смысл католической веры, не разделяющий которого является еретиком[1158].

Король в роли законодателя и верховного судьи сопоставляется с Христом. Непосредственно от Христа исходят и законодательные и судебные полномочия короля: первоначально Иисус создал установления для своего «небесного двора» — «ordeno primeramientre la su corte en el cielo», где он стоит как глава над всеми ангелами и архангелами. Затем по такому же образцу был создан «двор земной» («lа corte terrenal»), глава которого — король, который возвышается над ним и руководит им, как голова руководит всеми остальными членами у человека, созданного по образу и подобию Божьему. Поэтому король получает верховную власть над всеми людьми, его приказания (mandamientos) обязательны для всех[1159], а сама личность священна и неприкосновенна[1160].

Всякий, кто прямо или косвенно, делом, словом, советом или помощью врагам короля посягает на жизнь и здоровье монарха, как и на его честь и власть (su onra е su señorío), совершает тягчайшее преступление. Священны также жизнь, здоровье, честь и власть детей короля, особенно тех, кто в будущем унаследует его престол[1161]. Монарх де-факто стоит даже выше Церкви, поскольку именно ему надлежит защищать ее и заботиться о ней и о сохранности ее имуществ[1162]. Не случайно титул о защите прав Церкви (титул V: «О защите принадлежащего к Святой Церкви») помещен в фуэро лишь после титулов, регламентировавших наказания за преступления против жизни и власти короля (титул II: «О защите короля и его власти»), детей монарха (титул III: «О защите детей короля»), а также за отказ выполнять королевские постановления (титул IV: «О тех, кто не подчинится постановлениям короля»).

В итоге составители памятника создали образ короля, в котором прослеживается явное влияние норм, регламентировавших статус императорской власти в эпоху поздней Империи. Монарх стоит над всем народом, который в равной степени подчинен его воле. Монарх соединяет в своих руках элементы светской и церковной власти, т. е. претендует на теократию.

Введение таких положений в идеологию королевской власти в исследуемый период не представляется исключительным. Как показывает известный британский историк средневековой идеологии В. Ульманн, монархи Франции, особенно со времен Филиппа II Августа (1180–1223), Англии эпохи Плантагенетов, но прежде всего германской империи начиная с конца XI–XII в. стремились в той или иной мере закрепить за собой территориальный суверенитет и контролировать национальную церковь, активно использовав для этих целей и модели римского права[1163].

Тем более органичными эти элементы выглядят применительно к идеологии Альфонсо X Мудрого, приходившегося по матери (Беатрисе Швабской) родственником «новому Константину» и «наместнику Всевышнего» — Фридриху II Штауфену (1220–1250) и в течение многих лет (с 1256 до 1274 г.) боровшегося за право занятия императорского престола, который освободился после смерти Конрада IV (1250–1254). Но «Королевское фуэро» пошло еще дальше, соединив черты концепций божественного происхождения законодательной и судебной власти короля и его исключительного права «вести свой народ», вне зависимости от положения отдельных лиц и групп, его составлявших.

В шестом титуле (титул VI: «О законах и установлениях») эти черты отражаются на трактовке понятия закона. Отдельные положения этой трактовки прослеживаются уже в самом начале памятника (FR.I.1), но именно в четвертом титуле они получали логическое завершение. Следуя за Цицероном, составители памятника утверждали божественное происхождение закона. При этом, использовав римское право, они стремились приспособить его как к понятиям христианской религии, так и к политическим задачам королевской власти. Получалось, что если законодательная власть короны получена ею непосредственно от Христа, который есть правитель «небесного двора» и «король над всеми королями»[1164], то и издаваемые земными монархами законы есть проявление божественной воли.

Исходя из этого, закон характеризуется как явление, которое учит божественному и служит источником высшего знания. Он — «учитель права и справедливости», он — «установление добрых обычаев», он ведет людей в их земной жизни, вне зависимости от того, мужчины это или женщины, старики или юноши, мудрые или глупцы, городские или сельские жители. Он — «защита короля и народа»[1165].

Этот тезис принципиально важен, поскольку из него вытекает другое положение, имеющее для нас ключевое значение. Я имею в виду декларацию всеобщего равенства перед законом. Как явствует из второго закона шестого титула, закон должен отвечать следующим критериям. Во-первых, он должен быть понятен любому человеку. Во-вторых, он должен быть согласован по времени и месту. В-третьих, он должен быть «достойным» (onesta), «соответствующим праву» (derecha), «приносящим выгоду» (provechosa) и, наконец, равным для всех (egual)[1166]. Нет необходимости подробно распространяться о том, какие политические цели преследовала корона, декларируя подобные идеологические принципы.

В результате в правовой утопии, созданной «Королевским фуэро», не оставалось места для особого статуса какой-либо социальной группы из составлявших христианское общество. Провозглашение тезиса о всеобщем равенстве перед законом, столь же неосуществимого в эпоху создания памятника, как и реализация абсолютистских притязаний короля, препятствовало введению в текст фуэро рыцарских привилегий. Это в полной мере объясняет неприятие римско-правового памятника в роли свода местного права, которое четко проявлялось со стороны консехо, получивших его в 50–60-е годы XIII в.

Куэльяр, однако, не вошел в их число, и есть возможность указать на причины его исключительности. Дело в том, что реальная политика при ближайшем рассмотрении оказывается гораздо сложнее стройности римско-правовой утопии, составлявшей суть «Королевского фуэро». Во время его предоставления городу, в июле 1256 г., Альфонсо X в дополнение к тексту кодекса издал специальную привилегию. Уже ее начальные строки не оставляют сомнения в целях этого акта: речь идет о распространении на куэльярское консехо комплекса норм, действовавших и в Сепульведе. Иначе говоря, существовала жесткая связь между степенью боеготовности рыцаря, выражавшейся прежде всего в количественных и качественных параметрах его вооружения, и системой льгот и привилегий, которой он располагает.

Те из рыцарей, кто постоянно проживали в городе (за исключением участия в походах — от Рождества до окончания Великого поста), т. е. владели там «заселенным домом» (casa poblada) и обладали конем, стоившим не менее 30 мараведи, щитом, копьем, металлическим шлемом, мечом, кольчугой, наплечниками и подкольчужной курткой, получали ощутимые фискальные льготы. Они освобождались от уплаты основных податей (pecho). Кроме того, освобождение распространялось на их зависимых людей (paniaguados) и слуг (пахарей, пастухов, мельников, огородников, воспитателей их детей и др.).

В последнем случае условием получения льгот было обладание движимым или недвижимым имуществом на сумму не менее 100 мараведи. Вдова рыцаря сохраняла те же льготы и после смерти мужа, если она вторично не выходила замуж или вступала в брак с другим рыцарем. Сын умершего или погибшего рыцаря, унаследовавший коня и все перечисленное вооружение и снаряжение, достигший совершеннолетия (16 лет) и несший военную службу в коннице, получал такие же привилегии автоматически[1167]. И наоборот, утрачивавший эти предметы автоматически лишался привилегированного статуса[1168]. Нет оснований подробно распространяться о том, почему вся перечисленная номенклатура почти полностью совпадает с приведенной в 74-м титуле пространного фуэро Сепульведы. В одном из куэльярских актов, датируемом 1274 г., можно обнаружить и еще одно, хотя и косвенное, совпадение с тем же титулом: упоминания о лицах, освобождаемых от платежей за личное участие в королевских походах[1169].

Подобные параллели можно продолжить. В той же куэльярской грамоте 1256 г. встречается норма, возлагавшая на консехо контроль за рыцарским землевладением. В отличие от массы простого народа (pueblos), рыцари имели право на огороженные пастбища в своих наследственных владениях, с тем лишь ограничением, чтобы от этого не страдали «пуэбло»[1170]. Очевидно, что названная норма тематически перекликается с титулом 65а сепульведского кодекса, фиксировавшего льготный режим «heredades» рыцарей и оруженосцев.

В итоге в середине XIII в. рыцарский статус выступал в Куэльяре как эталонный при определении круга податных льгот. Когда в 1258 г. король Альфонсо X предоставил комплекс особых привилегий клирикам куэльярского капитула, за основу им были взяты именно те из них, которыми обладали рыцари: «…que los han los cavalleros de Cuéllar…»[1171] В 1264 г., предоставляя новую привилегию консехо, тот же король обратил самое пристальное внимание на льготы рыцарей: был улучшен правовой статус вдов и детей и членов семьи представителей этого слоя и уделено особое внимание наследованию коня и оружия, о чем уже говорилось выше[1172].

Линию своего деда последовательно проводил внук Альфонсо X — Фернандо IV. В предоставленных им городу в 1304 и 1306 гг. двух привилегиях последовательно отстаивалось право рыцарей, оруженосцев и членов их семей на податные льготы вне зависимости от тяжести фискального бремени, перелагаемого на плечи остальных членов консехо. Для Фернандо IV, как и для его предков и потомков на престоле, рыцарство неизменно оставалось особой привилегированной группой, в сохранении и поддержании статуса которой монархи проявляли постоянную заинтересованность.

Обращаясь к консехо, они принципиально выделяли рыцарей из общей массы, подчеркивая и поддерживая их руководящую роль в системе власти, действовавшей в общине. Так, в 1351 г. король Педро I Жестокий, направляя одно из своих посланий консехо, адресовал его «консехо, и алькальдам, и альгуасилу, и рыцарям, и "добрым людям", которые должны наблюдать за делами консехо и руководить ими»[1173]. Постоянно подчеркивая особые права местного рыцарства на защиту его узкосословных интересов, выслушивая его представителей наряду с представителями незнатного пуэблос[1174] и даже признавая за рыцарями возможность выступать от имени всего консехо не только в качестве «прокурадоров» и «персонеро» общины, но и просто как членов своей сословной группы[1175], королевская власть всеми имевшимися в ее распоряжении средствами возвышала рыцарей над остальной массой общинников.

По-видимому, именно это, а не желание играть руководящую роль в системе консехо и было причиной главенства рыцарства в территориальной общине. Очевидно, что такое главенство должно было существовать изначально. Уже данные фуэро Кастрохериса (974 г.) позволяют предположить такую возможность[1176]. В любом случае вне политики королевской власти рыцарство не могло бы занять в консехо того положения, которое оно занимало в рассматриваемый период.

Вся система территориальной общины организовывалась вокруг потребностей рыцарства и подстраивалась под них, выполняя роль инструмента для достижения целей королевской власти. Вне этой функции консехо наличие такой массовой кавалерии, какой обладало Кастильско-Леонское королевство, было бы невозможным. Указанная закономерность имела общий характер и не зависела от специфики местных правовых систем. Сопоставительный анализ черт двух локальных правовых режимов — сепульведского и куэльярского — в полной мере подтверждает этот вывод.

Данные известных мне источников позволяют утверждать, что консехо играло не просто важную, но решающую роль в военной системе Кастильско-Леонского королевства. Основа военных сил монархии — королевское ополчение (hueste) — комплектовалось по территориальному принципу, в полной мере соответствовавшему сути общины как территориальной организации. В XIII — середине XIV в. консехо выполняло военные функции двоякого рода. С одной стороны, оно выставляло собственные контингенты, состоявшие главным образом из конных воинов-рыцарей. С другой стороны, оно обеспечивало внесение комплекса военных платежей.

Возрастание роли фискальных аспектов в жизни территориальных общин кастильской Эстремадуры было связано с разнородными по природе факторами, в первую очередь с неуклонным возрастанием роли рыцарства в военной системе. Дороговизна боевого коня и рыцарского вооружения и снаряжения, а также потребности королевской власти во все более многочисленных кавалерийских отрядах делали проблему материального обеспечения рыцарства все более острой.

Решение этой проблемы было возложено на консехо. В его обязанность было вменено прямое финансирование рыцарей за счет средств, собранных с их сограждан в виде военных платежей. Наряду с этим сложились и косвенные формы материальной поддержки воинов-конников. Все они были обусловлены поддержанием сложного комплекса рыцарских льгот, обеспечение которых стало предметом постоянной заботы общины. Для рыцарей эти льготы превращались в дополнительные источники доходов, что в полной мере соответствовало интересам королевской власти. При ее поддержке местное рыцарство с самого своего возникновения оказалось во главе консехо и было противопоставлено основной массе сограждан, превращенных из воинов в плательщиков.

Вопрос о том, насколько далеко зашло это противопоставление, станет предметом исследования в следующей главе.

Наиболее раннее упоминание об отношениях вассалитета, связывавших местное рыцарство с сеньорами из числа магнатов, содержатся уже в кратком фуэро Сепульведы 1076 г. Оно обосновывает эти отношения материальными соображениями «bene buscare». Таким образом, «miles»-вассал противопоставлялся королевскому воину (nostro guerrero), который зависел исключительно от короля, пожаловавшего ему дом и наследственное владение[1177].

Хотя термин «miles» не совпадает с наиболее распространенным наименованием рыцаря (cauallero), также встречающимся в латинском фуэро, нет никаких оснований для противопоставления их содержания. Одна из норм пространного фуэро, явно заимствованная из ранней хартии, недвусмысленно говорит о рыцаре (cauallero) из консехо, фигурирующем в той же роли — «que pro toviere de sennor». Такой рыцарь-вассал мог ходить в походы не с консехо, а со своим сеньором, при этом он сохранял все свои права в рамках общины, в том числе и право на королевскую защиту, если его служба не противоречила норме верности монарху[1178].

Какие же материальные выгоды, проистекающие из факта установления отношений вассалитета, имеются в виду? Грамота Альфонсо X из архива Куэльяра указывает на ежегодную выплату королевскому вассалу 50 суэльдо[1179]. «Королевское фуэро» называет такие выплаты «soldada» и рассматривает их как одно из естественных следствий вступления в вассальную зависимость. Сольдада было тесно связано с несением военной службы в королевском войске, причем подобная система не распространялась на обязательный срок такой службы, который квалифицировался как повинность и не требовал возмещения. В частности, отряды консехо должны были являться в королевское ополчение «sin soldada»[1180]. «Готская история» Родриго Хименеса де Рада, в которой для наименования подобных выплат используется латинский термин «stipendium», говорит об их получении исключительно рыцарями и знатными людьми (в том числе королями — вассалами кастильского монарха) в неразрывной связи с узами вассальной зависимости[1181]. Таким образом, вполне уверенно можно квалифицировать рыцарскую сольдаду куэльярского документа как денежный феод.

Однако одна ли сольдада была целью вступления рыцарей в отношения вассалитета? «Королевское фуэро» связывало институт вассалитета не только с получением названной выплаты, но и с посвящением в рыцари (cavalleria)[1182]. На последнем акте явно делается акцент и в указанном куэльярском документе 1264 г., говорящем о «рыцаре, которого посвятим мы или наш сын-наследник». Более того, посвящение в рыцари и выступало основанием для получения 50 суэльдо. «Королевское фуэро» подробно регламентировало правовые последствия указанного акта. В законе FR III. 13.3 на него указывается как на одну из главных форм установления отношений вассалитета: посвящаемый автоматически становился вассалом посвящающего. Помимо «soldada», новый рыцарь получал и другое имущество, непосредственно связанное с обретенным им статусом — «рог razón de la cavalleria»[1183].

О какого рода имуществе идет речь, понятно из следующих двух законов того же титула, регламентировавших материальные последствия разрыва отношений вассалитета. Среди вещей, получаемых вассалом от своего сеньора, значатся боевой конь, кольчуга и другое оружие. Эти предметы рыцарь был обязан вернуть в случае разрыва отношений вассалитета[1184]. Наиболее ценным из перечисленного были кольчуга и наплечники: их вассал обязывался возвратить даже сеньору — нарушителю норм рыцарской чести, покинувшему своего вассала без оснований со стороны последнего[1185]. Особая ценность кольчуги подчеркивается также законом FR III.13.7: если вассал не захочет вернуть сеньору кольчугу, тот имеет право вызвать его на судебный поединок (reptar), тогда как невозврат остальных предметов (как коня, так и оружия) должен обжаловаться в обычном судебном порядке согласно фуэро[1186].

Сказанное о правовых последствиях акта вступления в отношения вассалитета позволяет связать этот институт с системой консехо. Очевидно, что он выполнял сходную по своей природе функцию, а именно функцию одного из средств обеспечения рыцарей дорогостоящими предметами вооружения и снаряжения. Как уже я писал, связанные с этим задачи вменялись и в обязанность территориальной общине.

Вассалитет естественным образом дополнял спектр инструментов, обусловленных этой деятельностью. Использование всего описанного инструментария способствовало появлению многочисленного местного рыцарства, в массе своей не обладавшего достаточными личными средствами для поддержания собственной боеготовности. Все необходимое для этого оно получало благодаря совокупности возможностей, предоставлявшихся тем типом системы военной организации, который в рассматриваемый период сложился на территории кастильской Эстремадуры.

Можно уверенно утверждать, что местное рыцарство было широко вовлечено в вассальные отношения изначально. Речь идет не только о хронологическом совпадении даты издания одной грамоты из архива Саагунского монастыря, в которой содержится наиболее раннее из известных нам упоминаний термина «вассал» («Marban vasallo confirmat»)[1187], и времени возникновения многократно упоминавшегося фуэро Кастрохериса (оба 974 г.), где впервые упоминается слово «caballeros». Гораздо более важной выглядит суть отношений вассалитета.

Для ее выявления следует вновь обратиться к тексту «Королевского фуэро», к титулу 13 третьей книги, которая посвящена регламентации всего круга отношений, связанных с вассалитетом. Первые два закона титула посвящены регламентации актов вступления в эти отношения и их разрыва. Совершая первый из них, вступавший должен был публично поцеловать руку сеньора или его представителя (mandadero). Скрепленные таким образом узы не отличала чрезмерная жесткость. В любой момент вассал мог уйти от сеньора, явившись к нему лично или направив своего представителя (mandadero) для того, чтобы сделать публичное заявление, вновь сопровождавшееся поцелуем руки. Единственное налагавшееся в таких случаях ограничение носило хронологический характер. Разрыв уз ранее, чем истечет год с момента их установления, влек за собой существенные материальные потери для вассала. В остальном ничто не ограничивало свободы его ухода[1188].

Содержание рассмотренных законов не относится к сфере правовых утопий, которые, как я уже отмечал, в немалом количестве содержатся в тексте «Королевского фуэро» — памятника ученого права с неизбежно присущими ему элементами правовой утопии. Многочисленные данные других источников подтверждают действенность норм, регламентировавших отношения вассалитета[1189], а потому заставляют нас отнестись к ним особенно внимательно и обратиться к поиску параллелей в других правовых источниках того же времени. Оставляя в стороне «Семь Партид» Альфонсо X и сходные с ними по природе кодексы, отмеченные влиянием римского права, обратимся к тексту старокастильской версии «Вестготской правды» («Книги приговоров») — «Fuero Juzgo».

В третьем титуле его пятой книги мы обнаружим искомую регламентацию акта установления отношений вассалитета. Как и в «Королевском фуэро», оно сопряжено с актом предоставления оружия и другого имущества, прямо или косвенно связанного с потребностями военной службы. Лицо, вступившее в такие отношения, т. е. вассал (vasallo), так же как и в тексте фуэро, имел свободное право ухода, будучи обязанным лишь возвратить полученное от сеньора имущество и половину нажитого за время пребывания под его властью[1190].

Отмеченное сходство не является случайным. Так, пятая книга «Fuero Juzgo», в которой содержится указанная норма, регламентирует имущественные отношения (она озаглавлена «О соглашениях и покупках»), а ее третий титул (в него включен и рассматриваемый закон) содержит регламентацию акта предоставления вещей в пользование в обмен на выполнение службы («De lo que dan los omnes a los que los ayudan»). То же можно сказать и о содержании третьей книги «Королевского фуэро». Например, предшествующий 13-титул прямо озаглавлен «De las donaciones» («О передачах [имуществ]»), а следующий за рассмотренным нами 14-й — «De las costas» («О стоимости»). Есть и еще один важный общий признак: содержание FJ.V.3.2 почти текстуально совпадает с законом FR III. 13.6, с той лишь разницей, что в первом фигурирует сайон, а во втором — майордом[1191]. Таким образом, весь титул FR III. 13 является ничем иным, как интерполяцией титула FJ.V.3.

Продолжим анализ и обратимся к оригинальному, латинскому, тексту вестготского судебника. Соответствующий закон в его составе относится к числу «antiquae», т. е. древнейших, изданных до начала VII в. Однако его следует признать еще более ранним, поскольку он содержится в тексте «Fragmenta Parisina» — остатках эдикта короля Эйриха, изданного в 70-х годах V в. В его составе он (речь идет о 310-м законе) вполне естественно относится к сохранившейся части титула «De donationibus» («О передачах [имуществ]»). На фоне отмеченного абсолютного и несомненного совпадения следует привести общий вывод: в тексте вестготского судебника и эдикта Эйриха понятию «sennor» старокастильской версии соответствует латинское «patronus», a «vasallo» представляет собой перевод слова «buccellarius»[1192].

Мы хорошо знаем, что военные клиенты-букцеллярии готского времени были свободными людьми: они имели право в любой момент покинуть своего патрона: «…ingenuus homo non potest prohiberi, quia in sua potestate consistit». Их отношения с последним не отличались такой жесткостью, как отношения с другой категорией зависимых воинов, для обозначения которых военные законы «Вестготской правды» используют термин «servi». Однако именно они, по-видимому, составляли наиболее распространенную и многочисленную категорию несших военную службу зависимых людей в готской Испании.

Модель имущественных отношений, складывавшихся между букцелляриями и их патронами и связанных прежде всего с актом вооружения, на что обоснованно указывал А.Р. Корсунский[1193], очевидно, сыграла весьма важную, хотя и не монопольную роль в процессе складывания того типа вассалитета, который составил каркас кастильского феодализма. В качестве другой его важнейшей составляющей, очевидно, следует рассматривать статус воинов-«servi», о котором подробно говорилось в третьем разделе настоящей книги. В специфических условиях Реконкисты обе рассмотренные модели, по-видимому, пересекаясь и сплетаясь в сложных конфигурациях, предопределили основные черты концепции кастильского вассалитета классического Средневековья.

Таким образом, с полной очевидностью перед нами предстают те «незнатные истоки вассалитета», о которых еще в середине XX столетия писал Ф.-Л. Гансхоф[1194] и которые в феодальный период определили структуру отношений в обществе, прежде всего в среде знати.

Все сказанное выше позволяет подойти к решению той проблемы, которая представляется наиболее фундаментальной: было ли местное рыцарство частью феодальной аристократии или лишь городской верхушкой, «аграрным патрициатом»? «Незнатные истоки» вассалитета, в систему которого оно было вовлечено, а также незнатные истоки самого рыцарства не позволяют дать отрицательный ответ. Все эти моменты следует признать закономерными и не отличающимися по своей природе от истории запиренейской знати. Более того, активная включенность рыцарства в вассально-сеньориальные связи для XIII в. есть скорее показатель его знатности.

Прежде всего, необходимо определить критерии категории знатности. В известной степени эту проблему к настоящему времени можно считать решенной. В частности, в 1969 г. известный немецкий медиевист Ф. Ирзиглер предложил систему подобных критериев, занимаясь исследованием источников власти франкской знати в начальный период истории государства Меровингов. Выработанная применительно к определенному историческому периоду — VI в., по своему содержанию эта система весьма универсальна, что позволяет использовать ее положения для характеристики элиты западноевропейских средневековых обществ разных эпох и регионов. Особо важным для нас выглядит явное совпадение ключевых положений концепции немецкого ученого с разработанным независимо от него аналогичным комплексом критериев, предложенным видным отечественным испанистом В.А. Ведюшкиным применительно к характеристике кастильской знати периода позднего Средневековья и начала Нового времени. В числе работ последнего наиболее значимой в данном случае является статья «Представления о знатности в испанских трактатах конца XV — начала XVII в.» (1989)[1195].

Характеризуя меровингское общество как аристократическое, Ф. Ирзиглер видел признаки этого аристократизма в лидирующей роли военной знати. Эта особая роль получала абсолютное признание во всех социальных слоях, а связанный с ней образ жизни повсеместно рассматривался в качестве образца для подражания. Говоря об источниках власти, которые в равной мере можно рассматривать и как критерии знатности, немецкий исследователь выделяет следующие параметры:

1) «власть над землей», т. е. контроль (через реализацию права собственности или владения) над крупными земельными владениями разного типа и происхождения (в терминологии В.А. Ведюшкина — «богатство», которое, как считали испанские писатели XV–XVII вв., ни в коем случае не должно было приобретаться грубым физическим трудом или торговлей);

2) «власть над людьми», т. е. обладание собственной многочисленной челядью, включающей как свободных, так и зависимых людей, в том числе несущих военную службу (выводы отечественного историка о недопустимости физического труда для знатного испанца XV–XVII вв. в значительной мере перекликаются с этим положением, хотя и не соответствуют ему полностью);

3) знатность происхождения, неразрывно сопряженная с особой родовой традицией, почитанием предков, вплоть до стремления к канонизации наиболее знаменитых из них, что ясно прослеживается на примере знаменитой династии Арнульфингов-Пипинидов-Каролингов уже в VI — начале VII в. (на особую важность знатного происхождения указывает и В.А. Ведюшкин);

4) особый знатный образ жизни, к проявлениям которого прежде всего относится культ физической силы и совершенное владение искусством кавалерийского боя. Заметим, что В.А. Ведюшкин также указывает на роль военной службы (почти исключительно в коннице) как специфически дворянского занятия. Кроме того, отечественный исследователь считает необходимым дать развернутую характеристику терминам «доблесть» и «добродетель», которые рассматривались современниками как имманентно присущие знати и проявлявшиеся в том образе жизни, который она вела. Что же касается Ф. Ирзиглера, то для него особенно важным являются качества, передаваемые словом «utilitas» (воинское искусство и доблесть знатного человека), раскрытию которого уделяется особое внимание[1196].

Последний момент для нас особенно важен. Его проявления в связи со статусом рыцарства встречаются уже в начальный период истории этого слоя как своеобразный залог будущего аноблирования. Заметим, что традиция восприятия коня не только как значительной материальной, но и огромной символической ценности уходит корнями в германскую древность. Ф. Ирзиглер отмечает этот феномен на примере франков[1197]. Но можно уверенно утверждать, что подобная традиция существовала и у готов, и что так же, как и за Пиренеями, она нашла продолжение в средневековом испанском обществе.

Готам как части древнего германского единства эта черта была свойственна с древнейшего периода. В «Гетике» Иордана (скорее всего являвшегося готом по происхождению, что делает его свидетельства особенно значимыми) встречается рассказ о пленении готов в древние времена в Британии или на каком-то другом острове. При этом весь народ был выкуплен ценой одного коня. Хотя сам Иордан и относился к этой легенде скептически («nec eorum fabulas alicubi reperrimus scriptas» — «однако мы нигде не обнаружили записей тех их басен»), для нас симптоматичен факт существования предания, свидетельствующий о том, насколько высоко в материальном и ценностном плане стоял в готском обществе боевой конь[1198].

Готская традиция восприятия коня как атрибута знатности нашла продолжение и в период Толедского королевства. В сочинениях этого времени боевой конь рассматривался авторами прежде всего как принадлежность короля или полководца, каковой он, разумеется, продолжал оставаться в той же мере, как и в римский период[1199]. Упоминания о конях включались в эпизоды, преисполненные особого драматизма, в которых противопоставление конного и пешего было знаковым — подчеркивалась социальная дистанция, существовавшая между ними в силу тех или иных причин. Так, в «Истории…» Юлиана Толедского встречаем лишь три упоминания о боевом коне, и все они непосредственно соотносятся с нашими наблюдениями. Так, на коне в стан Вамбы едет нарбоннский епископ Аргебад, выступающий в качестве парламентера для согласования условий сдачи в плен войска узурпатора. При виде короля-победителя он спешивается, униженно простирается на земле и обращается к сидящему на коне королю Вамбе с просьбой. Тот милостиво приказывает поднять прелата[1200]. Второй эпизод — сцена сдачи в плен узурпатора Павла — говорит сам за себя. Пешим Павел выходит из Арен и передает себя в руки двух конных полководцев (duces) Вамбы, влекущих его за волосы туда, где поджидает его сидящий верхом король-победитель. Наконец, третий случай во многом сходен по содержанию с двумя предыдущими: плененный Павел и его сподвижники предстоят перед сидящим на коне победителем, который вопрошает их о причинах измены, а затем милостиво дарует им жизнь[1201]. Символизм в описаниях этих трех эпизодов четко согласуется с общей идеологической направленностью сочинения, цель которого — показать неизбежность поражения неверных, поднимающих мятеж против своего короля.

Традиция готской аристократии нашла продолжение в астурийский период. Социальная престижность, а также высокая стоимость коня отражалась, в частности, в актах дарений Церкви, где, наряду с другим ценным имуществом — земельными владениями, дорогой церковной утварью и книгами, в качестве дара нередко фигурируют и боевые кони[1202]. Стоит обратить внимание также и на другую категорию дарений, среди объектов которых важную роль, наряду с земельными владениями, рабами, дорогими украшениями и утварью, играют и кони. Факт прямой связи этой категории актов с правовой традицией знати испано-готского периода не нуждается в специальном комментарии. Я имею в виду так называемые «arras» — приданое со стороны жениха, примеры предоставления которых имеются в некоторых галисийских грамотах[1203].

Преемственность обычая предоставления коней как дара, соответствующего рангу отношений между знатными, прослеживается и в феодальный период. Поздние вставки в «Хронику Сампиро», датируемые первыми десятилетиями XII в., содержат рассказ о преподнесении коней и упряжи королем Альфонсо III римскому папе. Очевидно, что именно этот объект дарения казался овьедскому епископу дону Пелайо, по приказанию которого были внесены изменения в рукопись, наиболее соответствующим во взаимоотношениях столь высокопоставленных особ, как король и римский понтифик[1204].

Отражение аналогичных представлений встречаются и в тексте «Песни о моем Сиде». Большие табуны коней составляли пятину, которую Кампеадор неоднократно направлял королю-сеньору, стремясь вернуть его расположение. Сначала верный Минайя привел дону Альфонсо 30 коней, добытых после взятия Алькосера и побед над Фарисом и Гальбой, затем после захвата Валенсии и разгрома севильского войска 100 и, наконец, после поражения марокканской армии Юсуфа под Валенсией — 200. Заметим, что размеры этих пятин следует воспринимать как колоссальные — они должны были соответствовать масштабу военных успехов Сида, и не случайно передававший их Минайя в каждом конкретном случае оговаривал, какие победы были одержаны его сеньором на этот раз[1205].

Кроме всего перечисленного, в качестве олицетворения преемственности древнегерманских стереотипов сознания в том, что касается особого почитания коня, необходимо рассматривать и включенную в «Первую всеобщую хронику» легенду о захоронении Сида в монастыре Св. Петра в Карденье. Он был погребен, подобно древнему варварскому вождю, вместе с оружием и боевым конем Бабьекой. Очевидно, что эта легенда — яркий пример случая, когда для историка вымысел гораздо интереснее факта. Авторы хроники стремились писать не так, как было, а так, как, по их мнению, должно было быть, заменяя правду вымыслом, построенным на основе характерных стереотипов сознания.

В итоге мы видим живую и непрерывную традицию восприятия коня как атрибута знатности от раннего Средневековья к феодальному периоду. В сочетании с возрастанием военного значения конного войска существование этой традиции должно было неизбежно привести к аноблированию местного рыцарства, к его превращению в низший и наиболее массовый слой военной аристократии.

И действительно, элементы знатности в положении рассматриваемой социальной группы появились во второй половине X в., т. е. в период, когда местное рыцарство (caballarii, caballeros, milites) собственно и начинает упоминаться в текстах письменных источников. Незнатное происхождение этой категории рыцарей очевидно: они происходили из массы зависимого населения сеньориальных вилл (вилланов), противостоявшей низшему слою родовой знати — инфансонам[1206], также проживавшим в пределах территории виллы[1207]. Простые рыцари, пусть даже в качестве исключения, подчас приравнивались в правах к последним (разумеется, имеется в виду фуэро Кастрохериса 974 г.).

С учетом всех отмеченных моментов вернусь к реалиям XIII — середины XIV в. Обладали ли местные рыцари хотя бы элементами того, что Ф. Ирзиглер именовал властью над землей? Безусловно, они были землевладельцами. Правда, их земельная собственность, по-видимому, была невелика. Однако у некоторых из них наследственные владения, хоть и небольшие, были рассредоточены в границах не одного, а нескольких консехо, на что указывает куэльярская грамота 1256 г.[1208] Кроме того, подобно высшей знати, рыцари делали вклады в церкви, передавая им земельные участки, о чем будет подробнее сказано ниже[1209].

К этому следует прибавить еще один важный имущественный критерий, о котором не упоминает немецкий исследователь, но который весьма явно прослеживается на примере готской аристократии Толедского королевства. Уже в тот период скот рассматривался как важное мерило личного богатства. Не случайно в житии св. Фруктуоза упоминается о больших стадах, находившихся в собственности отца святого[1210]. Отмеченный критерий явно прослеживается на примере рыцарства: та же королевская привилегия Куэльяру от 1256 г. признавала за рыцарями право на огораживание пастбищ — «prados defesados» — в пределах их наследственных владений[1211]. Известно, что из этой особой заинтересованности рыцарей в благоприятных условиях для выпаса их скота в 70-х годах XIII в. выросла могущественная Места — объединение скотовладельцев[1212].

Если «власть над землей» в случае местного рыцарства выражается недостаточно явно (в силу относительной скромности размеров их собственных земельных владений), то другой важный критерий — «власть над людьми» — прослеживается весьма четко. Рыцарей окружала их челядь (paniaguados) — домашние слуги и воспитатели их детей (amos), а также работники (aportellados) — пахари, пастухи, мельники, пасечники, часть которых сопровождали своих сеньоров в военных походах и должны были передавать им долю своей военной добычи[1213]. Кроме того, судя по данным пространного фуэро Сепульведы, некоторые из местных рыцарей имели и собственных вассалов[1214]. Таким образом, в небольших масштабах «власть над людьми» была в полной мере свойственна местному рыцарству.

Несколько сложнее обстоит дело с определением соответствия рассматриваемого слоя третьему критерию — знатности происхождения, наличию культа родовой традиции. Однако косвенные данные — жесткий порядок наследования коня и оружия, устанавливавшийся местными фуэро — заставляют предположить, что, по меньшей мере, де-факто статус рыцаря был потомственным. Этому не противоречат и свидетельства документальных источников, подробно регламентировавших принципы наследования рыцарских привилегий.

Но есть и иные, отнюдь не косвенные доводы. Я имею в виду факт существования в Куэльяре, как и в других городах королевства, разветвленной системы рыцарских поминальных братств, известных нам по документам. Судя по данным В.А. Ведюшкина, подобные братства сохраняли огромное значение в Кастилии и в начальный период Нового времени[1215]. Что же касается Средневековья, то на роль подобных братств в системе родовой традиции каролингской аристократии указывает немецкий исследователь К. Шмид, использовавший в качестве источника по истории знати «Поминальные книги» («Libri memorialis»), в которые вносились имена лиц, за упокой души которых служились торжественные ежегодные молитвы[1216]. Д. Гойених подробно описывает систему таких братств, сложившихся вокруг знаменитого монастыря Св. Галла (Санкт-Галлен), расположенного на территории современной Швейцарии. Среди лиц, внесенных в санкт-галленские «Libri memorialis» значились такие лица, как Пи-пин Короткий, Карл Великий, Людовик Благочестивый, Лотарь I и другие[1217].

Куэльярские документы сохранили сведения о развитом поминальном культе, в систему которого самым непосредственным образом были вовлечены местные рыцари. С этим культом во многом было связано возникновение такого специфического института, как капитул городских клириков. Первая сохранившаяся дарственная, изданная в его пользу, датируется 1252 г. В качестве дарителя, сделавшего крупный денежный вклад (100 мараведи) за себя и за свою жену Мариомингес, выступил некий Сангарсия, сын которого Хуан Вела в грамоте 1244 г. фигурирует в качестве городского судьи, т. е. он, как и его отец, должен был принадлежать к числу рыцарей[1218].

Еще ранее, в 1247 г., за право похоронить некоего рыцаря Муньо Гомеса развернулась тяжба между куэльярскими клириками и располагавшимся в пригороде францисканским конвентом. Стремясь сохранить связи с семьей этого рыцаря, четверо клириков церкви Св. Стефана отстаивали право на своего прихожанина даже после того, как рыцарь был похоронен (это произошло не в церкви, а на территории конвента). Приходские священники обратились в папскую курию с требованием эксгумации и перезахоронения тела. Это обращение не сохранилось, но зато в нашем распоряжении находится ответ, написанный по указанию папы Иннокентия IV, который предписывал архидьякону и сакристию кафедрального собора г. Осмы разобраться в сути происшедшего[1219]. Неизвестно, как завершилось это дело, но ожесточенная борьба между клириками и францисканцами за влияние на местное рыцарство говорит сама за себя.

В грамотах начала XIV в. подробно описывается порядок совершения заупокойных молитв в соответствии с желаниями и размером вклада вступавшего в братство. В основных чертах регламентация подобных церемоний в разных актах не имела существенных различий, а потому может быть реконструирована на материале одного документа. Так, рыцарь дон Муньо, передавая капитулу участок земли, желал, чтобы поминальные молитвы по нему служились ежегодно в июле, в день св. Марины, чтобы была отслужена вечеря, на которой присутствовали бы все пресвитеры и дьяконы города.

На следующий после вечерней службы день надо было отслужить торжественную мессу, также с участием всех клириков. Особую мессу следовало отслужить еще и у гробницы рыцаря, расположенной в одной из городских церквей, причем присутствовать на ней опять должны были все куэльярские клирики (санкции к отсутствовавшим вменялись в обязанности главе капитула — его аббату, а также майор-дому), одетые в торжественные облачения — стихари (sobrepelicas). Кроме того, требовалось каждое воскресенье служить поминальные молитвы во всех церквах города[1220].

Подчеркнутое стремление к пышности поминальных ритуалов определенно должно было соответствовать основным нормам, принятым в среде высшей знати. Разумеется, как и в случаях с другими критериями, масштабы были более скромные, но они не умаляют основного вывода: стремление местного рыцарства соответствовать облику аристократа феодальной эпохи выглядит несомненным. Такое стремление преследовало вполне конкретные цели: оно было направлено на поддержание и воспроизводство родовой традиции в рамках присущих знати форм христианского благочестия.

Образ жизни местного рыцарства определялся военной профессией рыцаря. Большую часть года рыцарь посвящал военным походам. Это видно из указаний на временные рамки, которыми источники определяют срок постоянного проживания рыцаря в городе в течение года — от Рождества до окончания Великого поста и пасхальных праздников[1221], т. е. приблизительно четыре месяца оседлой жизни, совпадавшей с временем, неудобным для ведения войны. Все остальное время рыцарь вел кочевую жизнь, абсолютно несовместимую с занятием ремеслом или торговлей. Не случайно 213-й титул пространного фуэро Сепульведы закрывал доступ в рыцарство для ремесленников (menestrales), не оставивших своего ремесла (menester). Статус рыцаря требовал полной отдачи и профессионализма. Иначе говоря, подобно высшей знати, рыцари были профессиональными конными воинами, и это сообщество кавалеристов, как и за Пиренеями, в Кастилии возглавлял король, которого хроники XII в. начинают постоянно именовать рыцарем (miles)[1222].

Война, одно из «главных занятий знати», как называет ее французский исследователь Ж.-П. Барраке[1223] (второе — охота с хищными птицами — из-за высоких расходов было недоступно для значительной части местного рыцарства), приносила не только славу, но и жестокие лишения, и прежде всего постоянный риск для жизни. На этом фоне неслучайным выглядит то особое внимание, которое местное законодательство Сепульведы и Куэльяра уделяло статусу вдов рыцарей. В любой момент жизнь профессионального воина-конника могла оборваться, и тогда его семья оказывалась без средств к существованию[1224].

В этом смысле понятна красноречивая оговорка в фуэро Кордовы (1241 г.), пожалованном городу королем Кастилии и Леона Фернандо III Святым (1217–1252). Согласно ей к числу рыцарей (milites) в принципе мог быть причислен любой мужчина. От него требовалось лишь умение воевать на коне (equitare). Но при этом он сам должен был желать стать рыцарем — «equitare potuerit uel uoluerit»[1225]. Следовательно, отнюдь не все стремились стать избранными, поскольку это было связано с угрозой смерти.

Постоянный риск создавал особое отношение к жизни, которое местному рыцарству было свойственно в не меньшей степени, чем остальной части конных воинов, принадлежавших к более высоким слоям общества. Заметим, что хроники ХII–XIII вв. не отделяют рыцарей из консехо от общей массы конников, в равной мере противопоставляемых пехотинцам (populi, pueblos), и говорят о рыцарстве (militia, caballería) вообще[1226].

На мой взгляд, особенно концентрированно рыцарское отношение к жизни (и смерти!) отражается в пространном монологе, который авторы «Первой всеобщей хроники» вложили в уста рыцаря Диего Переса де Варгаса. Известно, что он жил в первой половине XIII в., во времена Фернандо III Святого, и отличился в битве при Хересе (после нее он получил прозвище Мачука, от глагола «machucar» — «бить», «гвоздить»), а затем при взятии Кордовы в 1236 г. Известно также, что он был вассалом графа Альваро Переса де Кастро, который в тот период обладал сеньорией в Куэльяре. Таким образом, знаменитый рыцарь имел хотя бы косвенное отношение к интересующему меня региону.

Монолог Мачуки предваряет сцену спасения супруги графа дона Тельо и сопровождавших ее знатных дам. Будучи застигнуты врасплох во время неожиданного набега правителя Гранады Абена Аламара, они укрылись на высокой скале и были окружены большим мавританским отрядом. Их спасение зависело от горстки вассалов графа — 45 рыцарей, оказавшихся поблизости. Однако силы были неравными, и кастильцы не сразу решились напасть, опасаясь почти неминуемой гибели. Лишь бывший здесь же Диего Перес своей речью внушил мужество вассалам графа. Лично возглавив атаку, он спас графиню и бывших с ней знатных дам. Какие же аргументы приводил Мачука? Что заставило кастильцев презреть страх?

Пространный монолог рыцаря, разумеется, включает слова о вассальном долге и чести, но не это производит в нем особое впечатление. Наиболее ярко звучит конечная часть, которую я позволю себе привести дословно: «Все вы — рыцари и идальго, и вы должны знать, что все равно выполните свой долг: ведь мы не будем жить вечно, но все обречены на смерть, и никто из нас не может освободиться от нее. А поскольку мы не сможем избежать кончины, которая настигнет нас сейчас или потом, так почему же мы так боимся ее? Если же мы сейчас примем смерть, действуя по праву и нормам [вассальной] верности, как сделал бы каждый достойный человек, то обретем великие почести и пойдет о нас честная и добрая слава. Ведь так коротка жизнь этого мира, что из страха перед смертью мы не должны отказываться от того доброго боя, что ждет нас у скалы Мартос, на которой окружены графиня и знатные дамы»[1227].

Это стоическое отношение к смерти, основанное на сознании ее вероятной неизбежности в каждый последующий момент времени, не имеет ничего общего с категориями мышления, присущими бюргеру, но в полной мере отвечает аристократическим формам восприятия мира, свойственным средневековому рыцарству. Несомненно, подобное аристократическое мировосприятие было свойственно и рыцарству местному, составившему одну из элитарных страт общества, которое английские исследователи Э. Лури и Дж. Паурэрс крайне удачно определили как «общество, созданное для войны»[1228].

В документах XIII–XV вв. из местных архивов Кастилии и Леона рядом с рыцарями почти всегда фигурируют оруженосцы; Сепульведа и Куэльяр не являются исключением: так, в Сепульведе представители этой группы впервые появляются в тексте пространного фуэро, т. е. около 1300 г.[1229] Однако информация, касающаяся их статуса и функций, довольно кратка и однообразна, а потому не может быть адекватно интерпретирована без учета значительного контекста, в том числе и запиренейского.

В последнем случае выводы исследователей создают довольно пеструю картину. Так, английская исследовательница Л. Паттерсон, отмечая, что «история оруженосца принадлежит истории рыцарства»[1230], на южнофранцузском материале выявляет, что связь между оруженосцем и рыцарем оказывается двоякой. Изначально оруженосец (лат. «armiger», «scutifer») — это лицо, выполнявшее вспомогательные функции при рыцаре. Однако в дальнейшем, при сохранении этого изначального смысла, статус оруженосца претерпевал коренные изменения в связи с возвышением рыцарства, т. е. с процессом, начавшимся в романских странах в XII в. и достигшем пика в следующем столетии[1231].

Подобные представления разделяются большинством исследователей. Так, по данным Ж. Дюби, во Франции слово «оруженосец» начинает использоваться для обозначения статуса сыновей рыцарей с XIII в., т. е. со времени, когда незнатное рыцарство окончательно исчезло и ко всем рыцарям стали применяться титулы «dominus» или «messire»[1232]. Аналогичным образом на английском материале П. Косс утверждает, что начиная с XIII в. обязанности оруженосца выполняли только юноши знатного происхождения, по меньшей мере выходцы из обедневших рыцарских семей[1233].

Однако существуют и иные точки зрения. В частности, англичанин М. Бэнетт пытается терминологически и по существу отделить знатных по происхождению оруженосцев (armigeri) от незнатных (scutiferi, т. е. сквайров), которые, хотя и повысили свой статус в период позднего Средневековья, однако не переступили грань между аристократией и простолюдинами[1234]. Бэннетт считает свои выводы относящимися лишь к северным регионам Европы, т. е. не касающимся романской части континента. Между тем, как показала Ф. Менан на североитальянском материале, в XII в. термин «scutifer» употреблялся там лишь по отношению к незнатным слугам рыцарей. В их функцию входили главным образом уход за конями, обслуживание господина (в том числе прислуживание за столом, помощь при его облачении в доспехи и др.), а также забота о его оружии[1235]. Это как будто придает особую правдоподобность выводам М. Бэннета и даже позволяет попытаться распространить их на более обширую часть континента.

В Кастилии и Леоне сколько-нибудь развернутая информация об оруженосцах впервые появилась в тексте «Семи Партид» Альфонсо X Мудрого, т. е. около 1265 г. Титул 21-й второй Партиды по существу представляет собой трактат, целиком посвященный рыцарству и напоминает (а скорее во многом предвосхищает) знаменитую «Книгу о рыцарском ордене» «трубадура Христа» каталонца Рамона Льюлля (1232–1316). В центре внимания составителей этой части Партид — сословные обязанности рыцарей в их идеальном, а отнюдь не конкретно-правовом восприятии. Не случайно центральное место в титуле занимает подробная регламентация акта посвящения в рыцари (законы 14–15), трактуемая в понятийной системе христианских символов. Так, посвящение уподобляется крещению, а следующий за ним акт торжественного снятия пояса — конфирмации. При этом, как это свойственно и современной католической традиции, последней (приему верующего в общину в качестве ее полноценного члена) придается не меньшее значение, чем собственно крещению[1236].

Именно в связи с ритуалом посвящения впервые упоминается и оруженосец — знатный юноша, готовящийся стать рыцарем. Подготовка включает ночное бдение в церкви и следующие за ним омовение, облачение в особую обувь, поверх которой в начале ритуала прикрепляются шпоры, а также одежду, включая блио, поверх которой посвящающий застегивает рыцарский пояс с висящим на нем мечом (как известно, этот акт был кульминацией акта посвящения)[1237]. Соответственно, если статус оруженосца предшествовал статусу рыцаря и лишь рыцарь имел право на посвящение, то логичным выглядит присутствие оруженосца и в ритуале утраты рыцарского звания — своеобразной диффамации, зеркально противоположной посвящению (она регламентируется законом 25)[1238].

Сначала оруженосец прикреплял к обуви осужденного шпоры и надевал на него пояс с мечом, а затем, зайдя со стороны спины, разрезал ножом сначала пояс, а затем ремни, на которых крепились шпоры. И когда это происходило, статус рыцаря считался навсегда утраченным. Замечу, что процедура была тем более унизительной, что обычно оруженосцу во время трапезы запрещалось даже сидеть в присутствии рыцаря[1239].

Эти весьма обобщенные замечания существенно развиваются и детализируются в «Первой всеобщей хронике». Наиболее важные положения хроники, касающиеся оруженосцев, выглядят следующим образом.

1. Оруженосцы предстают как неотъемлемый слой феодального класса: упоминаются не только рыцари, но и магнаты, в юности бывшие оруженосцами[1240]. При этом лица, относившиеся к этой страте, четко отделяются от полноправных рыцарей: в бой они вступают пешими, а их вооружение, насколько можно понять по косвенным данным, оказывается более легким, чем у рыцарей[1241]. В период боевых действий они несут несоотносимую со статусом рыцаря караульную службу[1242].

2. Хроника позволяет понять истоки подобного статуса: в тексте хроники применительно к одним и тем же лицам употребляются термины «воспитанник» и «оруженосец»[1243]. В качестве воспитанников своего сеньора, который впоследствии, как правило, и посвящал их в рыцари, оруженосцы постоянно проживали в доме воспитателя, выполняли функции доверенных слуг[1244] и сопровождали его вне дома, составляя свиту[1245]. У знатного сеньора могло быть достаточно много оруженосцев — несколько десятков человек или даже более. Составляя нижнюю страту рыцарского линьяжа, они воспринимались как младшие родственники, а нередко и были таковыми[1246]. Видимо, именно в этой сфере родственных или квазиродственных отношений следует искать истоки проявляемой оруженосцами личной верности, в том числе их храбрости в бою[1247].

3. Для характеристики оруженосца, как правило, применяется старокастильское слово «moço» — «юноша», «подросток»[1248]. Однако далеко не всегда его надо понимать в прямом смысле. Так, известно, что знаменитый рыцарь Гарсия Перес де Варгас был посвящен в рыцари достаточно взрослым — к этому времени он уже совершенно облысел[1249]. Следовательно, наименование «юноша» носит в данном случае не столько возрастной, сколько социальный характер, подразумевая статус младшего в патриархальной структуре, каковой и являлся рыцарский линьяж. Но оно важно и с другой точки зрения: как обозначение ступени на социальной лестнице (пусть и становившейся все более условной), которая могла привести (а в идеальных моделях обязательно вела) к почету и знатности. Видимо, в сознании современников это и придавало привлекательность статусу оруженосца.

В какой мере сказанное выше может быть распространено на оруженосцев из небольших городков, подобных Куэльяру и Сепульведе? Применительно к Куэльяру ответить на этот вопрос несколько сложнее, поскольку упоминания об оруженосцах появляются в куэльярских документах достаточно поздно — гораздо позднее, чем в наиболее ранних из рассмотренных нарративных текстов. В частности, ни «Королевское фуэро», ни дополнявшие его две королевские привилегии (1256 и 1264 гг.) не упоминают оруженосцев вовсе, а в круг наиболее привилегированных лиц из числа горожан входят лишь рыцари и их ближайшие родственники — жены (mugieres) и вдовы (bibdas), а также сыновья (fijos) и дочери (donzellas).

Иную картину приводит сепульведский материал. Здесь выделяются два основных факта. Во-первых, на оруженосцев распространялись все привилегии рыцарей (прежде всего фискальные льготы и привилегированные формы судебной ответственности)[1250]. Получается, что оруженосцы по социальному статусу если и не были равны рыцарям, то, во всяком случае, тесно примыкали к ним. Значит, если можно говорить о знатности рыцаря, то можно говорить и о знатности оруженосца. Во-вторых, среди получателей важнейших податных льгот наряду с рыцарями и оруженосцами фигурируют жены и вдовы рыцарей, а также их дочери[1251]. Таким образом, оруженосцы встраивались в уже существовавший ранее круг лиц, которые входили в рыцарские кланы. Получается, что тенденция, отмеченная на материале нарративных текстов, находит подтверждение. Более того, можно с большой долей вероятности предположить, что исчезновение из этого ряда детей рыцарей — знаковое явление: по всей видимости, именно они и получали ранг оруженосцев. При крайней дороговизне боевого коня, рыцарского вооружения и снаряжения[1252] в условиях действия жесткого майората всем сыновьям рыцарей, кроме старшего, грозила участь вечных оруженосцев, т. е. превращение в аналоги английских сквайров.

Несмотря на ограниченность имеющихся у меня данных, нельзя не отметить весьма показательного совпадения: в Куэльяре оруженосцы упоминаются в документах почти в то же самое время — в копии постановлений Бургосских кортесов 1304 г. и привилегии 1306 гг., в том же качестве и в том же контексте[1253]. Иначе говоря, налицо тенденция, а не случайное совпадение. Позднее же подобные упоминания становятся общим местом вплоть до конца Средневековья. Показательно, что, когда в 1457 г. в городке Риаса, расположенном недалеко от Куэльяра, была провозглашена коммуна и приняты муниципальные ордонансы, коммунеро потребовали изгнать из города не только рыцарей, но и оруженосцев: фискальные льготы тех и других ложились тяжким бременем на незнатную часть бюргеров[1254]. Тогда же, в период позднего Средневековья, окончательно и прочно утвердился термин «fidalgo» (идальго), объединявший как рыцарей, так и оруженосцев и употребляемый в этом качестве уже в «Первой всеобщей хронике»[1255].

Таким образом, знатность кастильских оруженосцев, по меньшей мере с начала XIV в., не подлежит сомнению. Что же касается формирования этого статуса, то здесь наряду с материальными причинами свою роль сыграла и целенаправленная пропаганда, совершившая переворот в сознании современников и сделавшая незнатность оруженосца нонсенсом.

Выше речь шла главным образом об истории местного рыцарства Сепульведы и Куэльяра (и — шире — Центральной Испании). Теперь же настало время порассуждать о месте этих локальных сюжетов в истории всего кастильско-леонского рыцарства. Важно понять, осознавало ли себя единым целым сообщество профессиональных конных воинов Кастильско-Леонского королевства XIII — середины XIV в.? И если да, то каким образом формировалась сословная идентичность рыцарского класса в кастильско-леонском обществе?

Поиск ответа на этот вопрос целесообразно начать с обращения к тексту «Семи Партид» Альфонсо X Мудрого. Среди прочего в их тексте содержится одно любопытное положение, включенное в состав рассматривавшегося выше 21-го титула Партиды II, который регламентировал особые права и обязанности рыцарей. Речь идет о законе Partid. II.21.20[1256]. Красноречиво уже его заглавие: «О том, что рыцарям во время трапезы следует читать "истории" о великих подвигах». В данном случае под «историями» (estorias) понимаются исторические сочинения, написанные на разговорном (старокастильском) языке в противовес латинским текстам того же жанра (chronicae, historiae и т. п.).

Согласно закону во время трапезы и во все иные моменты, свободные от занятий, рыцарям надлежало слушать чтение «историй» вслух или же внимать устным рассказам пожилых и опытных рыцарей о великих деяниях прошлого. О том же должны были быть и песни хугларов — один из неотъемлемых атрибутов торжественной феодальной трапезы. Наконец, чтению все тех же «историй» следовало посвящать вечера и даже часть ночи. Не менее красноречиво и завершение текста: «И это делалось [рыцарями] издавна, ибо от выслушивания [таких рассказов] укреплялась их воля и их сердца, и становились они духовно крепче, и стремились к тем свершениям, которых достигли другие…» и т. д.[1257]

Перед нами факт прямого навязывания определенных норм и ценностей, целью (или одной из важнейших целей) которого несомненно являлись формирование и воспроизводство сословной рыцарской идентичности. На подобные факты давно (в 1980-х годах) обратили внимание ученые (главным образом антропологи и культурологи), изучавшие другой, может быть наиболее исследованный, вид идентичности, а именно — идентичность национальную. В частности, Э. Хобсбаум и Б. Андерсон представляют национальную идентичность (да и саму нацию) как некий набор «конструкций и культурных артефактов», как результат целенаправленной деятельности нескольких или даже одного поколения интеллектуальной элиты. В итоге нация предстает как некая «сконструированная реальность»[1258].

Эта точка зрения, конечно, интересна, но не бесспорна. В частности, американский антрополог Э. Смит, который детально рассмотрел концепции национальной и этнической идентичности, сформировавшихся в 60–80-х годах XX в., обоснованно отмечает, что если нацию и можно «сконструировать» сверху, то лишь в той степени, в которой идеи и ценности, исходящие от интеллектуальной элиты, способны найти отклик у остальной части общества. В любом случае объяснить генезис и развитие подобной идентичности лишь каким-либо одним фактором (будь то сознательная деятельность интеллектуалов или же объективные экономические, политические или социальные процессы) невозможно (а теоретические конструкции, исповедующие принцип монофакторности, соответственно, несостоятельны)[1259]. Этот вывод представляется настолько значимым, что, приняв его во внимание, я постараюсь реконструировать тот комплекс факторов, который способствовал формированию и воспроизводству идентичности средневекового кастильского рыцарства.

Еще в середине XII столетия, составляющем предысторию периода, о котором идет речь, единой рыцарской идентичности в Кастилии не существовало. Тексты этого времени, в частности «История», созданная по инициативе неутомимого овьедского прелата дона Пелайо (ранее 1140 г.), и официальная «Хроника императора Альфонсо» (ранее 1147 г.), четко разделяют знатных (nobiles) и незнатных (ignobiles) рыцарей[1260]. Разумеется, это совсем не означает, что консолидация рыцарского класса не получила развития на кастильской почве. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что уже в начале XI в. под влиянием Наварры (в этот период Кастилия входила в состав державы наваррского короля Санчо I), общеевропейский термин «miles» не только проник восточнее Эбро, но и стал неотъемлемым элементом правового лексикона эпохи, что видно прежде всего по документальным текстам. Причем, как и за Пиренеями, в XII в. он применялся и к королям, которые, вместо прежнего определения «отважный воин» (bellator strenuus), стали именоваться «отважный рыцарь» (miles strenuous)[1261]. К середине следующего столетия в этом же значении наряду с латинским «miles» стало употребляться и синонимичное ему старокастильское слово «caballero». Среди прочего об этом свидетельствует, в частности, сопоставление аналогичных мест двух версий фуэро Кордовы, изданного в 1241 г. покорителем города королем Фернандо III Святым как в латинском, так и старокастильском варианте[1262].

При всей отмеченной выше важности факта превращения местного рыцарства в привилегированную социальную группу в рамках консехо, обусловленного наличием у представителей этого класса дорогостоящего вооружения, снаряжения и боевого коня, само по себе это не могло сформировать общерыцарскую идентичность. Следовательно, существовали и другие причины: ведь даже местные рыцари сознательно противопоставляли себя представителям других обеспеченных слоев городского населения, едва ли принципиально отличавшимся от них по материальному положению. Таким образом, рыцарская идентичность не могла базироваться только на материальных преимуществах, которые предоставлял рыцарский статус.

Судя по данным источников, значительную роль в развитии самосознания рыцарей сыграло также формирование особой системы рыцарского воспитания, постепенно складывавшейся по меньшей мере с начала XII в. (причем ее истоки относятся к более раннему времени). Тексты XIII в., прежде всего «Первая всеобщая хроника», позволяют выделить два основных этапа этой системы: воспитание детей вассала в доме сеньора и пребывание будущего рыцаря в статусе оруженосца.

Первый этап изначально был генетически связан с институтом заложничества. Отголосок этих времен сохранился в «Первой всеобщей хронике». Ее авторы, повествуя о начальном этапе истории Кастилии, сообщают, что первый кастильский судья (фактический правитель области) Нуньо Расуэра собрал в своем доме сыновей «рыцарей и видных людей Кастилии». Они воспитывались вместе с его собственным наследником, а став взрослыми, естественным образом признали его преемником отца[1263]. Параллелей подобному рассказу можно найти множество и за пределами Пиренейского полуострова. Так, известный агиограф Ар дон (или Смарагд) сообщает, что сын графа (потомка эмигрантов из Готской Испании) Витица, будущий св. Бенедикт Аньянский, вместе с родным братом получил воспитание при дворе Пипина Короткого. Уже с 15 лет он начал ходить в походы сначала с самим Пипином III, а затем с его наследником, Карлом Великим[1264]. Замечу, что рассказ «Первой всеобщей хроники» относится к середине — второй половине IX в., т. е. приблизительно к тому же периоду, когда создавался текст Ардона[1265].

Тем не менее к XIII в. рассматриваемый характер института претерпел значительные изменения и вышел далеко за рамки заложничества. Судя по текстам, в новую эпоху он стал прежде всего возможностью для детей вассалов (особенно бедных) не только получить в доме сеньора то воспитание (владение оружием, конем, умение охотиться), которое было недоступно в родительском доме. При этом воспитатель нередко вооружал воспитанника за свой счет, посвящал его в рыцари и даже женил, обеспечивая тем самым более благоприятные стартовые позиции[1266]. Но в данном случае особенно важен факт приобщения воспитанника к сословным ценностям — «costumbres», вне зависимости от того, кто выступал в качестве наставника — сам сеньор или его доверенный вассал (последнее имело место при воспитании сыновей короля и, возможно, наиболее высокопоставленных магнатов)[1267].

Далее следовал период пребывания в статусе оруженосца. Выше я уже писал о статусе этой социальной группы. Поэтому, не вдаваясь в детали, в данном случае обращу внимание лишь на тот факт, что вне зависимости от шансов оруженосца принять посвящение в рыцари под руководством патрона он приобретал опыт участия в военных действиях и доводил до совершенства приобретенную в детстве боевую выучку[1268]. При этом сеньор мог дать (и давал, по меньшей мере в идеале) оруженосцу пример подлинно рыцарского поведения[1269], тем самым также приобщая молодого человека к сословным ценностям.

Вне всякого сомнения, рыцарское воспитание играло значительную роль в формировании и воспроизводстве сословной рыцарской идентичности. Но само по себе и оно было неспособно сформировать ее единые формы, хотя несколько сглаживало дистанцию между представителями разных слоев светского феодального класса. В поисках дальнейших объяснений целесообразно обратить внимание на выводы исследователей национальной идентичности, принадлежащих к «примордиалистскому» направлению («культурный примордиализм»). Часть из них, если и не утверждают, что подобная идентичность существовала всегда, отмечают значение для ее формирования неких общих атрибутов, символов и воспоминаний, главным образом неписаных (Э. Шилз, К. Гирц и др.)[1270].

Следует заметить, что в XII–XIII вв. (а, вероятно, даже несколько ранее) произошло складывание и совершенствование, а также распространение на все страты рыцарства (светской части феодального класса) комплекса образов и ритуалов. Прежде всего обращусь к ритуалам. По мере вызревания кастильского феодализма в XII в. при активном внешнем (французском) влиянии сложились и трансформировались как минимум два типа таких ритуалов. Первый — посвящение в рыцари. Разумеется, его развернутое описание приводится лишь применительно к королям, но косвенные данные (и даже оговорки) свидетельствуют о том, что постепенно и в низших слоях рыцарства обряд вручения оружия также трансформировался здесь в особую церемонию.

Как и за Пиренеями, в Кастилии и Леоне не существовало ее абсолютно унифицированной формы. Однако общее представление о ней дает развернутое описание, содержащееся в «Семи Партидах». Согласно ему весь ритуал можно подразделить на восемь основных элементов:

1) всенощное бдение и молитва посвящаемого;

2) словесная формула — посвящавший спрашивал, готов ли посвящаемый стать рыцарем и исполнять свой долг;

3) в случае утвердительного ответа посвящавший или назначенный им рыцарь привязывал посвящаемому шпоры;

4) опоясывание мечом — посвящавший мог сделать это лишь лично;

5) клятва на мече, извлеченном из ножен; посвящаемый клялся не пожалеть жизни за веру, «сеньора по рождению» (т. е. короля) и свою землю;

6) посвящавший давал посвящаемому ритуальную пощечину;

7) ритуальный же поцелуй в губы — знак мира;

8) обряд снятия меча; его проводил другой человек, который уподоблялся крестному отцу (padrino), принимавшему крестника из купели[1271].

Описанный ритуал датируется 60-ми годами XIII в. и явно отмечен каталанскими или провансальскими влияниями. Во всяком случае, выделенные мной элементы 1–4, 6 (ритуальная пощечина — наиболее показательная часть ритуала в силу своей оригинальности) и 7 полностью совпадают с описанием, данным великим каталонцем Р. Льюлем в «Книге о рыцарском сословии». При этом в каталонском тексте отсутствуют упоминания о клятве на мече (5) и особом обряде снятия меча[1272]. Эти различия не должны удивлять: абсолютного единообразия не было и в реальности.

Разумеется, количество источников, содержащих развернутые описания ритуала посвящения в рыцари, невелико. Даже когда речь шла об особах королевской крови, авторы, подчеркивая важность события как такового, не вдавались в детали. Так, юристы — составители «Королевского фуэро» Альфонсо X, обозначая год его издания (1255), заключили соответствующую фразу замечанием: «…то был год, когда Эдуард, старший сын и наследник Генриха, короля Англии, получил в Бургосе посвящение в рыцари от вышеназванного короля дона Альфонсо»[1273]. Таким образом, едва ли не единственным подходящим источником оказываются хроники, причем интересующие нас описания касаются исключительно (или почти исключительно) случаев посвящения в рыцари монархов, да и то лишь тогда, когда посвящению предшествовали особые обстоятельства.

В качестве примера можно привести два эпизода из «Первой всеобщей хроники». Здесь подробно описано посвящение в рыцари короля Фернандо III. И совсем не случайно: его приход к власти в 1217 г. сопровождался чрезвычайными обстоятельствами. После кратковременного правления мальчика-короля Энрике I (1214–1217) королевство Кастилия осталось без законного наследника, и власть должна была перейти к ближайшему родственнику покойного короля — Альфонсо IX, правителю Леона (1188–1230), женатому вторым браком на старшей сестре покойного, Беренгеле. Однако кастильская знать, не желавшая подчиняться леонцам, которых никогда не считала равными себе, предложила принять корону самой Беренгеле. Она же приняла решение отказаться от престола в пользу своего сына инфанта Фернандо. Следует также учесть, что брак Беренгелы и Альфонсо IX никогда не признавался полностью легитимным в силу близости родства супругов (отец жены и его леонский зять являлись двоюродными братьями), что встретило противодействие со стороны Римской курии.

Однако Беренгеле удалось добиться поддержки прав ее сына со стороны подавляющей части кастильской знати и главных городов. Теперь оставалось лишь признать инфанта совершеннолетним. Довольно быстро согласовали вопрос о его браке: в супруги была избрана Беатриса — дочь Филиппа Швабского, сына «нового Константина» Фридриха II Гогенштауфена (1196–1250). В 1220 г. он провозгласил себя императором, а своего отпрыска — королем римлян. Кроме того, мать невесты — Мария Корсак — являлась дочерью византийского императора Исаака II Ангела (1185–1195, 1203–1204). Хронисты особо отмечают все эти факты не случайно: такой брак придавал достаточный авторитет власти кастильского инфанта[1274]. Невесту с почетом препроводили в Бургос. Теперь Фернандо оставалось только стать рыцарем, что и было сделано накануне свадьбы.

Сохранилось три описания церемонии — два латинских (в анонимной «Латинской хронике королей Кастилии» (1236 г.), а также хронике Р. Хименеса де Рада (1243 г.)) и одно старокастильское в «Первой всеобщей хронике», восходящее к последнему из латинских прототипов. В любом случае все они не противоречат друг другу. Везде сроком проведения церемонии указано время за три дня до праздника Св. Андрея, местом — женский цистерцианский монастырь в Лас-Уэльгас, недалеко от Бургоса. Ритуал проводил епископ Бургосский дон Маурсио. Отслужив торжественную мессу, он возложил оружие короля на алтарь, благословил и освятил его. Затем Фернадно, взяв меч с алтаря, опоясал им себя, а королева-мать, донья Беренгела, расстегнула и сняла с него пояс. Отмечу, что последнюю деталь упоминает только Р. Химерес де Рада, присутствовавший на церемонии, а также ориентировавшиеся на его текст составители «Первой всеобщей хроники»[1275].

Черты сходства с соответствующим описанием, данным в «Партидах», очевидны, вплоть до ритуала торжественного снятия пояса. Странным выглядит лишь факт личного опоясывания мечом. Но и он находит объяснение, если учесть общий контекст церемонии: ведь она являлась неотъемлемым элементом комплекса мероприятий, призванного узаконить занятие престола доном Фернандо. В этом смысле весьма красноречивым выглядит сопоставление изложенного с актом посвящения в рыцари отца Фернандо, короля Леона Альфонсо IX.

В моем распоряжении находятся три описания этого акта (автор «Всемирной хроники» (1236 г.) Лука, дьякон из Леона, а затем епископ Туйский (Галисия), явно настроенный пролеонски, о нем умалчивает). Соответственно, речь идет о двух независимых латинских версиях (в анонимной «Латинской хронике королей Кастилии» и хронике Р. Хименеса де Рада), а также одной старокастильской (в «Первой всеобщей хронике»), восходящей к последней, но не соответствующей ей полностью. Тем не менее различия, как и в предыдущем случае, прослеживаются лишь во второстепенных деталях.

Аноним сообщает, что во время проведения курии в Каррионе (1188 г.)[1276] только что взошедший на престол король Леона Альфонсо IX явился туда и в церкви Св. Зоила был посвящен в рыцари («препоясан мечом») кастильским монархом Альфонсо VIII (1158–1214), после чего тут же, поцеловав ему руку, в присутствии аристократов из Галисии, Леона и Кастилии признал себя вассалом посвятившего[1277]. Родриго Толедский местом посвящения называет курию и в дополнение к сказанному отмечает, что в то же время в рыцари был посвящен также и младший сын Фридриха Барбароссы Конрад Гогештауфен (будущий рейнский пфальцграф; он прибыл для сватовства к старшей дочери кастильского короля — Беренгеле), причем посвящение произошло согласно тому же ритуалу — «similiter». Наконец, старокастильская версия того же рассказа выглядит несколько более обстоятельной: ее авторы не только сообщают о ритуале, но и считают нужным специально оговорить его смысл (в общем-то и без того вполне понятный) («…и надел этот король дон Альфонсо Кастильский рыцарский пояс на дона Альфонсо Леонского, своего двоюродного брата, и вооружил его, и сделал его рыцарем»)[1278].

Склонность к уточнениям (порой даже излишним и тяжеловесным) характерна для ранней старокастильской прозы, с ее еще незрелой стилистикой[1279]. Впрочем, в данном случае эта особенность является для историка скорее плюсом, чем минусом. Становится понятным, во-первых, что «самопосвящение» в рыцари Фернандо III отнюдь не было правилом, а во-вторых, что посвящение в рыцари тесно сопрягалось со вступлением в отношения вассалитета. Последнее представляется наиболее важным, и не только потому, что объясняет сознательное нежелание молодого короля Фернандо III уклониться от вассальных обязательств (вспомним, что в системе рыцарского воспитания посвящение в рыцари было естественным шагом в отношениях воспитателя-сеньора и воспитанника как потенциального вассала).

Для местных рыцарей равнозначность актов посвящения и вступления в отношения вассалитета была, по-видимому, общей нормой[1280]. Во всяком случае, в той части разобранной ранее привилегии Альфонсо X (1264 г.), которая обращена к куэльярским рыцарям, король предоставляет дополнительные права тем из них, кто приняли посвящение от него и от его инфанта-наследника и, следовательно, стали их вассалами[1281]. О том же, пусть и без непосредственного употребления слова «вассал», свидетельствует и реплика, вложенная авторами «Первой всеобщей хроники» в уста знаменитого рыцаря Сида Кампеадора, однажды вспомнившего о том дне, когда он стал обладать «конем и оружием, которые мне вручил король дон Фернандо (Фернандо I, король Кастилии и Леона (1035–1065). — О. А.), который посвятил меня в рыцари»[1282].

Между тем, как было показано выше, получение коня и оружия нередко являлось целью вступления в отношения вассалитета, по меньшей мере для низшей страты рыцарей. До конца XII — начала XIII в. она была широко распространена и за Пиренеями (что отмечает, в частности, Р. Фоссье[1283]) и, по существу, представляла собой главную экономическую основу отношений вассалитета. Ее правовая регламентация устанавливалась «Королевским фуэро», изданным тем же Альфонсо X: если посвященный в рыцари до истечения годичного срока уходил от посвятившего (и, соответственно, ставшего его сеньором), то разрывавшему узы следовало возвратить ему все полученное от него ранее (по прошествии года возвращались лишь конь и оружие, но не деньги, полученные в качестве платы)[1284].

Лишь учтя все эти процессы, можно вернуться к началу, а именно к роли «историй» как формы фиксации элементов рыцарского самосознания. Огромная работа, проведенная исследователями к настоящему времени, позволяет четко уяснить смысл термина «estorias», употребленного в том фрагменте «Партид», о котором говорилось выше (т. e. 11.21.20). Закономерным итогом политико-культурной программы «ренессанса XIII в.», инициированного Альфонсо X Мудрым[1285], должно было стать составление двух дополнявших друг друга обширных «estorias» — «Всеобщей истории» и «Истории Испании», работа над которыми велась уже в царствование отца «Императора культуры» — Фернандо III Святого. Первый труд, излагавший события от сотворения мира, удалось завершить еще при жизни Альфонсо X[1286]. Второй, едва ли не более глобальный, начатый около 1270 г., так и не был закончен.

В начале 60-х годов XX в. его судьбу подробно проследил Д. Каталан Менендес Пидаль, давший полное описание всех сохранившихся рукописных версий[1287]. Подводя итоги огромной работы, проделанной его предшественниками (прежде всего Р. Менендесом Пидалем), он пришел к выводу о том, что материалы, собранные в процессе подготовки «Истории Испании», легли в основу ряда испанских и португальских хроник конца XIII–XV в., наиболее ранней из которых является «Первая всеобщая хроника»[1288]. В свою очередь, весь комплекс (включая и эту хронику) не мог бы появиться без многочисленных источников, начиная с сочинений античных авторов: в этом смысле «История Испании» выступала как культурный проект колоссального значения, в определенном смысле даже как результат всего развития кастильской культуры в период, предшествовавший «ренессансу» Альфонсо X.

Следует заметить, что каждое из свидетельств, привлеченных компиляторами, имело и собственную судьбу, причем далеко не все источники хронистов изначально возникли в письменной форме. Нередко они складывались в виде устной традиции. Она могла отразиться в «Первой всеобщей хронике» непосредственно. Но чаще ее анонимные составители пользовались какими-то письменными фиксациями устных сказаний, как латинских, так и старокастильских. Вне зависимости от формы бытования, эта устная традиция отражала идеальные модели рыцарского поведения. Их распространение должно было способствовать развитию сословной идентичности рыцарства в не меньшей степени, чем особенности материальной жизни или ритуалы.

С некоторой долей условности эта устная традиция может быть подразделена на два основных пласта. В основе рассказов, относимых мной к первой группе, несомненно лежат реальные события. Таков, в частности, эпизод из описания сражения при Кампо-де-Эспинас, зафиксированный в латинской хронике Р. Хименеса де Рада. В той битве, состоявшейся между арагонским королем Альфонсо I и непокорными кастильскими магнатами, победа осталась за арагонцами, но кастильцы бились отважно, и многие из них легли на поле брани. Желая подчеркнуть их геройство, хронист сообщает и о подвиге рыцаря-знаменосца из местечка Олеа. Под ним убили коня, ему отрубили обе кисти, но он нашел в себе силы встать, поднять знамя обрубками рук и издать боевой клич, призвавший его земляков продолжать бой[1289].

Другие рассказы либо полностью вымышлены, либо настолько разбавлены фантастическими деталями, что разделить реальную основу и вымысел почти невозможно. Подобных примеров немало, и они давно являются предметом интереса исследователей. Так, Р. Менендес Пидаль обратил внимание на версии эпоса о Сиде, содержащиеся в хрониках[1290]. В последние годы появились новые работы на эту тему. В частности, Н.Д. Дайер исследовала интерпретацию сюжета о любви Альфонсо VIII к прекрасной иудейке («Fermosa»), отраженного позднейшими романсеро[1291]. Ж. Мартэн подробно изучил пути интерпретации в «Первой всеобщей хронике» историй о первых кастильских судьях[1292]. Очевидно, что устные сказания, лежащие в основе подобных эпизодов, проникнуты аристократическими представлениями. Но вопрос далеко не закрыт, и можно найти еще многие примеры, более четко отражающие идеальные представления о рыцарстве.

Таков, например, рассказ о греке-паломнике, зафиксированный в латинской хронике Р. Хименеса де Рада, а затем близко к тексту переведенный на старокастильский язык и включенный в «Первую всеобщую хронику». Есть все основания не сомневаться в том, что в основе этого рассказа лежат подлинные события. В конце концов, в присутствии паломника с христианского Востока в Сантьяго-де-Компостела до определенного момента не было ничего необычного. Так, выдающийся русский византинист В.Г. Васильевский обратил внимание на тот факт, что гробница св. Иакова почиталась и на Востоке еще во второй половине XI в., свидетельства чему сохранились, в житии св. Мелентия Нового, написанного Николаем Мефонским[1293].

Другое дело, что в кастильской рыцарской традиции такой факт подвергся активному переосмыслению и приобрел фантастические черты. В интерпретации хрониста «гречишка» (vir Graeculus) посмел усомниться в том, что св. Иаков действительно являлся рыцарем, а не рыбаком, каковым он его считал по неведению. И тогда во сне ему явился сам апостол в облике могучего рыцаря, восседавшего на великолепном коне, с оружием в руках и предсказал скорое взятие Коимбры, осажденной королем Фернандо I[1294]. И уж совсем фантастическим выглядит эпизод, изложенный будто бы со слов пленных мавров. Тот же апостол вмешался в битву на стороне христиан, восседая на белом коне, с белым знаменем в одной руке и с мечом — в другой. За собой он вел отряд «белых рыцарей», а над ними парили ангелы[1295].

Но устные предания могли попасть в текст не только непосредственно или через изложения в латинских хрониках. В Кастилии они дали начало, как минимум, двум литературным жанрам, весьма творчески использовавшим фонд устных образов и сюжетов. Во-первых, это феодальный эпос. Наиболее ярким примером является, разумеется, уже упоминавшийся эпос о Сиде. В данном случае можно проследить судьбу устного предания на разных этапах его трансформации. Эти этапы (пусть и частично) олицетворяют собой латинские поэтический («Carmen Campidocti») и прозаический («Historia Roderici Didaci») тексты, а затем уже собственно эпос, сохранившийся в разных редакциях.

Как известно, в основе эпоса лежат реальные события. Вместе с тем они подверглись существенному переосмыслению и дополнению явно фантастическими образами и деталями. К числу последних относятся упоминания о св. Иакове — Сантьяго: кастильцы имеют обыкновение призывать его в помощь перед битвой, а сам Родриго Диас-Сид клянется его именем[1296]. Но интерпретаторы устных сказаний о Сиде не ограничились лишь изложением устных преданий о великом рыцаре. Их интерпретации сообщают эпосу новое качество, проявляющееся прежде всего в следующем:

1) с его страниц предстает виртуальный облик социальной группы с четко оформленными границами. Общество, изображенное в «Песне…», выстроено в соответствии с утопическими представлениями ярко выраженного феодального характера. Соответственно, представители нефеодальных социальных групп присутствуют исключительно в качестве размытого фона. Персонифицируются лишь несчастные обманутые Сидом иудеи Рахиль и Иуда, да и то лишь для того, чтобы оттенить границы феодального социума, четче выявить характеристики, противопоставляемые рыцарским ценностям. В конечном счете внимание аудитории целиком и полностью сосредоточивается на представителях лишь одного социального слоя, идеалы которого пропагандируются довольно прямолинейно;

2) дополнительную внутреннюю прочность этой виртуальной среде придает подчеркиваемый в «Песне…» мотив вертикальной мобильности. Проявлений этой тенденции в тексте много, но наиболее характерным выглядит прямое игнорирование реальности в интерпретации образа самого Родриго. В итоге Сид, именуемый в латинской «Истории Родриго» «nobilissimus»[1297], в «Песне…» оказывается едва ли не простым рыцарем, противопоставленным представителям знати, прежде всего каррионским инфантам. У читателя (или слушателя) сознательно формируется впечатление, что простой рыцарь способен подняться до самых вершин социальной лестницы и даже войти в родство с королями[1298];

3) непременным условием такого возвышения оказывается строгое следование сословной системе ценностей, которой тем самым сообщается значительная привлекательность. Все выдающиеся качества Сида обусловлены его рыцарским статусом: факт физического рождения героя фигурирует как соизмеримый с актом посвящения в рыцари, т. е. своеобразным рождением социальным. Повторяющееся рефреном «Мой Сид, рожденный в добрый час» обретает синонимичное — «Мой Сид, который в добрый час мечом опоясался»[1299];

4) структурообразующим элементом, придающим рыцарской среде целостность и организованность, являются феодальные узы, а рыцарская идентичность выступает неразрывно связанной с идентичностью вассальной. Идеальный рыцарь — это идеальный вассал[1300], а потому разрозненные элементы специфически рыцарской идентичности выстраиваются в определенную систему. Что же касается ее распространения, то ему способствует форма эпоса, рассчитанного на устное восприятие достаточно широкой (и при этом относительно однородной в социальном плане) аудиторией.

Другим жанром, восходящим к устному преданию, стала поэзия трубадуров (trobadores, troveiros), жогралов (joggles, jograres) и сегрелей (segreles). Их тексты, создававшиеся на галисийско-португальском (или старогалисийском) языке, исполнялись при дворах королей Фернандо III и Альфонсо X, магнатов и даже в домах представителей средней страты знати — инфансонов[1301]. Причем не только аудитория, но и значительная часть авторов текстов принадлежали к феодальному классу, вплоть до королей (включая Альфонсо X, одного из наиболее известных трубадуров своего времени)[1302]. В поэзии трубадуров не могли не отразиться те же связанные с рыцарской идентичностью мотивы, которые столь четко проявляются как в устных преданиях, так и в эпической традиции.

Разумеется, вопрос о формах и степени отражения рыцарских идеалов в поэзии галисийско-португальских трубадуров требует особого исследования, выходящего за рамки настоящей книги. Поэтому я ограничусь лишь указаниями на наиболее очевидные примеры. В первую очередь речь идет об аллюзиях, связанных с культом Сантьяго, который в эпоху классического Средневековья принял четко выраженные светско-феодальные черты. Частые упоминания о святом, главное святилище которого (Сантьяго-де-Компостела) находилось в Галисии, можно было бы объяснить лишь проявлением своеобразного регионального патриотизма, если бы не одна особенность.

Дело в том, что наиболее часто обращения к апостолу проявляются в жанре «песен о друге» (cantigas de amigo). Воспринятый из поэзии провансальских трубадуров, этот жанр представлял собой песни, написанные от имени дев и знатных дам, лирические герои (или, точнее, героини) которых страдают от разлуки с любимым и просят апостола о покровительстве ему и о скорейшем воссоединении с другом. Замечу, однако, что в качестве возлюбленного в большинстве случаев выступал рыцарь, находившийся в походе или выполнявший иное (нередко небезопасное) задание сеньора. Отсюда становится понятным, почему св. Иаков Компостельский вдруг выступает в довольно неожиданной роли покровителя возлюбленных[1303].

Продолжая разговор о поэзии пиренейских трубадуров, укажу на несколько характерных черт, свойственных ей. Во-первых, в ней воспевается либо любовь к рыцарю, либо любовь самого рыцаря. Сословная принадлежность возлюбленного или влюбленного оговаривается либо прямо[1304], либо явствует из контекста[1305]. Следовательно, как и эпос, лирика пиренейских трубадуров способствовала формированию некоего мира культурных образов, в который были допущены лишь представители рыцарства и их близкие — все той же элитарной социальной среды.

Во-вторых, и здесь феодальные узы выступают в качестве основного принципа конституирования социальных связей. Характерно уже то, что прекрасную даму трубадуры называли не сеньорой, а сеньором (senhor)[1306], в полном соответствии с правовыми принципами вассального оммажа, который мог приноситься лишь мужчине: его аналогом в песнях выступает обет верности, данный любимой.

И устные предания, и феодальный эпос, и лирика трубадуров в равной степени были рассчитаны на слуховое восприятие. Такова была общая черта феодальной литературы XII–XIII вв., включая рыцарский роман (которого эта особенность, казалось бы, должна была коснуться в меньшей степени). Анализируя его аудиторию, Д. Грин выделяет три ее составляющие. Первая из них — рыцари (в широком смысле представители светской части феодальной знати), как правило, были либо полностью неграмотны, либо (гораздо реже) являлись «quasi litterati», т. е. образованными весьма поверхностно. Этот уровень предполагал обладание навыками чтения и письма на разговорных диалектах, а также знание латыни в объеме наиболее распространенных простых христианских текстов (главным образом молитв). Ко второй группе относились знатные дамы, в числе которых «quasi litterati» присутствовали в гораздо большей степени (правда, Д. Грин имеет в виду лишь жен и дочерей феодальных магнатов, князей и королей). Но сложные аллюзии, которыми изобилуют романы и понимание которых предполагало хорошее знание античной мифологии (в основном — в объеме произведений Овидия и Вергилия), были недоступны и им. И лишь образованные клирики, составлявшие третью (и далеко не самую многочисленную) часть аудитории, были способны воспринять романы во всей полноте их содержания[1307].

В ряду этих текстов историческая проза занимала особое место. Как известно, ее основные черты определились еще тогда, когда она существовала исключительно на латинском языке и была недоступна для большей части светской аудитории. Известно, что основополагающим принципом структурирования средневекового исторического текста выступала категория времени. В этом смысле повествование о прошлом являлось прежде всего «chronica», т. е. тем, что Евсевий Кессарийский определял как cronikoi kanónez (хронологические таблицы), а его переводчик на латинский язык Евсевий Иероним — как «Temporum liber» («книга времен»). Любое подразделение на более частные жанры (анналы, истории и др.) в конечном счете оказывалось вторичным, несмотря на известные слова Исидора Севильского о том, что история говорит о современных временах, тогда как анналы — о временах прошедших («Inter historiam uero et annales hoc interest, quod historia est eorum temporum quae uidimus, annales uero sunt eorum annorum quos aetas nostra non nouit»)[1308].

По наблюдениям Г.-В. Гетца, цель хроники — представить прошлое и связать его с настоящим посредством интеллектуальной репрезентации в виде рассказа. Этой цели подчинены важнейшие черты, отличающие хронику от других письменных жанров. К их числу исследователь относит: 1) особый предмет повествования (отбор тех событий, которые заслуживают быть увековеченными — memorabilia gesta); 2) стремление к правдивости изложения; 3) исследование прошлого, и прежде всего «истоков» (origines); 4) намерение передать будущему свидетельства о прошлом (memoriae commendare); 5) манера изложения материала в соответствии с хронологическим порядком событий[1309]. Вместе с тем восприятие категории времени в Средние века отличала весьма существенная особенность: хронологическая последовательность изложения событий и явлений не предполагала автоматического изменения их сути и характера. Именно это, по мысли средневекового историка, и позволяло извлекать из прошлого поучительные примеры и уроки, вполне соизмеримые с настоящим и, следовательно, пригодные для практического использования[1310].

Следует напомнить, что именно эта — дидактическая — функция истории и выделялась составителями «Партид» в Part. II.21.20. Но до той поры, пока исторические тексты писались на латыни, заложенные в них поучительные примеры и уроки оставались недоступными для подавляющей части мирян, включая рыцарей. Открыть новые возможности могло лишь повествование на понятном для подобной аудитории языке. Таким образом, возникновение историографии на разговорном языке выглядит вполне естественным продолжением предшествующей традиции историописания.

Это представление о естественности перехода от латинской историографии к старокастильской противоречит устоявшемуся взгляду на формирование историографии на разговорном языке, который акцентирует внимание на факте разрыва традиции. С легкой руки последователей X. Уайта подобный подход оперирует употребляемым без перевода английским выражением «Romancing the Past». Как известно, оно вошло в обиход после выхода в 1993 г. книги американского историка средневековой литературы Г. Шпигель[1311]. Истоки и сущность своего метода исследования средневековой историографии сама автор определила в выступлении на I Международной конференции по изучению средневековой хронистики (1996)[1312]. Главным для нее является представление об исторической прозе как об одном из видов нарративных текстов, не имеющем принципиальных отличий от других литературных жанров: «Подлинный историографический анализ должен всегда затрагивать как социальную, так и формальную сторону исследуемого сочинения; он обязан сосредоточиваться на "социальной логике" текста в двояком смысле, т. е. с учетом как его структуры, так и дискурса как структурируемого "логоса"»[1313]. Проще говоря, процесс формирования исторического текста, по Г. Шпигель, сводится к сведению воедино некой суммы исходных элементов, отбираемых и структурируемых составителями в строгом соответствии с задачами (главным образом политическими), поставленными ими для самих себя. Понятие «реальность» при этом отрицается в принципе.

На испанском материале подобные подходы еще на рубеже 1980–1990-х годов применила американская исследовательница Н. Дайер, назвавшая свою статью более чем красноречиво — «Историография Альфонсо X: литературный нарратив». Для нее составление «историй» (прежде всего «Истории Испании» Альфонсо X, о которой, собственно, и идет речь) сводится исключительно к встраиванию фактов в готовую схему исторического времени, унаследованную от латинской хронистики[1314]. Еще более категоричным выглядит вывод французского филолога Ж. Мартэна, сводящего весь процесс создания хроник к пяти основополагающим операциям. Вот они: 1) «reproduire» — выявление структурных элементов (историограмм); 2) «réunir» — их отбор в соответствии с заранее поставленными задачами; 3) «assembler, bâtir» — устранение внутренних противоречий между историограммами; 4) «assembler, agencer» — встраивание элементов в заданную структурную цепочку; 5) «reviser» — конечная сверка, чистовое устранение неувязок, а при необходимости и добавление недостающих скреп. Таким образом, в основе творчества создателей «Истории Испании», как оказывается, лежит лишь незамысловатый «труд ножниц и клея»[1315].

На первый взгляд подобные подходы представляются достаточно логичными. Тем не менее Бог, как и всегда, проявляет себя в деталях. В данном же случае читатель так и не получает ответа на некоторые «несвоевременные» и «глупые» вопросы. Главный из них заключается в явном противоречии между предложенными выводами и хорошо известными фактами. Так, и Н. Дайер, и Ж. Мартэн уверенно связывают описанные историографические манипуляции с политическим курсом Альфонсо X. Однако уже Д. Каталан Манендес Пидаль выделил два этапа в процессе создания «Первой всеобщей хроники». На первом этапе (до начала 1280-х годов) неизвестные писатели работали под непосредственным руководством Альфонсо X, создавая капитальную «Историю Испании». Но их труду не суждено было завершиться: в 1284 г. «Император культуры» скончался, а еще ранее, в 1282 г., его сын и наследник Санчо IV поднял мятеж против своего отца, который превратился в беглеца в собственном королевстве, едва ли способного уделять достаточное внимание своему глобальному историографическому проекту. К тому же одновременно работа велась и над другим проектом — «Всеобщей историей», которая, очевидно, была более важной для Альфонсо X.

В итоге «История Испании» была доведена лишь до эпохи мавританского завоевания (начало VIII в., гл. 633). Вся дальнейшая работа велась уже во времена Санчо IV (1282 (1284) — 1295). В отличие от отца, он не уделял этому делу сколь-нибудь значительного времени. Соответственно, масштабный историографический проект усох до размеров хроники (пусть и весьма значительной по объему). Правда, и после этого использовались ранее заготовленные материалы, но они применялись гораздо менее творчески, чем ранее. После 982-й (максимум 985-й) главы изложение основывается лишь на двух источниках — уже упоминавшихся хрониках Луки Туйского и Родриго Толедского, а главы 1050–1135 представляют собой лишь старокастильский перевод текста последнего[1316]. Так вот: и сюжет, о котором рассуждает Н. Дайер (интерпретация биографии Альфонсо VIII), и история о первых судьях Кастилии, являющаяся предметом анализа Ж. Мартэна, располагаются (NB!) именно после 633-й главы. Так не скудностью ли источников объясняются прежде всего манипуляции с «ножницами и клеем»? Главное же то, что Санчо IV проводил курс, мало согласовывавшийся с централизаторскими устремлениями его отца[1317]. Так под какую же политическую линию подстраивались хронисты, создававшие упомянутые разделы «Первой всеобщей хроники»?

С учетом сказанного гораздо более взвешенной представляется точка зрения английского историка П. Лайнхэна[1318]. Обращая внимание на синтетический характер «Истории Испании» Альфонсо X, он акцентирует ее морализаторскую и дидактическую функцию, заявленную уже в «Прологе» и полностью соответствующую духу закона Part. II.21.20[1319]. Принципиальное же отличие «Истории…» от ее непосредственных латинских предшественников исследователь усматривает как в выдвижении ее авторами нового представления о содержании самого понятия «Испания» («от этнического к территориальному»), так и в ориентации на иную аудиторию, способную воспринять текст на разговорном языке[1320].

Приняв во внимание эти замечания, я хотел бы прежде всего указать на генерализующий характер «Истории Испании», вобравшей в себя самые разнородные источники. В их числе стоит выделить те, которые в наибольшей степени отражают черты рыцарской сословной идентичности, а именно устные предания и эпические памятники, включая такие известные, как «Песня о моем Сиде», «Поэма о Фернане Гонсалесе» и др. Можно указать и на прямую связь с традициями лирики трубадуров, по меньшей мере в том, что касается восприятия культа Сантьяго. Формы включения всех этих текстов в ткань исторического повествования исследуются уже давно и продолжают изучаться в настоящее время. В связи с этим особенно значимыми для меня являются выводы И. Фернандес-Ордоньес, М. де-ла-Кампа, С.Г. Армштеда, Дж. Ди Стефано[1321], рассматривающих исторические труды Альфонсо X как закономерный результат всей литературной и законотворческой деятельности «Императора культуры».

Опираясь на достигнутое моими предшественниками, остановлюсь на сюжете, еще не удостоенном должного внимания со стороны исследователей. Он представляет собой эпизод, включенный в описание событий 1243–1248 гг. Эти даты ограничивают период, не освещенный в пространных латинских хрониках второй трети XIII в. («Латинская хроника королей Кастилии» и «Всемирная хроника» Луки Туйского оканчиваются 1236 г., а хроника Родриго Хименеса де Рада доведена до 1243 г.). Между тем составители «Первой всеобщей хроники» продолжили повествование, закончив рассказ описанием взятия Севильи. Сообщая о том, что произошло после 1243 г., хронисты могли опираться на краткие анналы, позволявшие установить лишь общую систему хронологических координат. Не приходилось надеяться ни на пространные исторические, ни на эпические памятники. Едва ли могла помочь и собственная память авторов: с момента событий прошло не менее 40 лет (они писали в конце 1280 — начале 1290-х годов). Следовательно, хронисты опирались главным образом на аморфный корпус устных преданий, выбирая из него то, что они считали не только правдоподобным, но и относящимся к «memorabilia gesta».

Если учесть эту оговорку, то весьма показательным примером оказывается включенная в «Первую всеобщую хронику» история двух рыцарей из Толедо, родных братьев Диего и Гарсия Перес де Варгас. Не принадлежавшие ни к королевскому роду, ни к семьям магнатов, не способные влиять на большую политику, эти два рыцаря описаны крайне (порой даже чрезмерно) подробно[1322]. На глазах у читателя они проходят путь, отделявший простого безвестного рыцаря (и даже оруженосца, как в случае Гарсия) от знатного инфансона, обладавшего собственным гербом (пусть и не принадлежавшего к числу магнатов). Более того, в уста одного из братьев, а именно Диего (по прозвищу «Мачука»), вкладывается пространная речь, написанная в духе античного героического диалога. Речь начинается словами «Все мы рыцари…» и звучит как развернутая программа подлинно рыцарского поведения[1323]. Очевидно, что личностные качества этих персонажей, их заслуги и прежде всего обусловленные ими темпы продвижения по социальной лестнице в рамках рыцарского сословия обозначаются как эталонные, а описание носит четко выраженный дидактический характер. В результате — перед нами пример из того ряда, который имел в виду Альфонсо X, призывая рыцарей читать «истории» в II.21.20.

История братьев Перес де Варгас вошла в ту часть «Первой всеобщей хроники», которая была составлена уже после смерти «Императора культуры». Но в полном объеме значение его призыва «читать» (leer), а не воспринимать исторические тексты на слух (что являлось общим правилом в XIII в.) было осознано еще позднее. Понадобилось несколько десятилетий, чтобы понять: в полной мере приобщиться к сословным идеалам, отраженным в «историях», способен лишь человек образованный. Одним из первых это осознал один из продолжателей историографической традиции Альфонсо X, составитель «Сокращенной хроники» инфант дон Хуан Мануэль (1282–1348), приходившийся «Императору культуры» племянником.

Обратим внимание на два текста из числа его многочисленных сочинений. Первый — «Книга о рыцаре и оруженосце». Оно акцентирует преемственность традиционного рыцарского воспитания и образования в новом духе, перекликающемся с традициями раннего Возрождения. Старый рыцарь воспитывает молодого оруженосца, вскоре посвященного им в рыцари. Всякий раз он считает нужным скромно оговорить, что не получил соответствующего образования и что ему знакомо лишь рыцарское ремесло — владение конем и оружием да охота[1324]. Однако при ближайшем рассмотрении эта оговорка столь же формальна, как и авторские признания в некомпетентности в прологах средневековых исторических трудов: разговор касается широчайшего круга научных и философских проблем. И хотя традиционное общение рыцаря и оруженосца здесь играет роль лишь рамочного сюжета, тем не менее очевидно, что Хуан Мануэуль совсем не случайно вложил излагаемые идеи в уста не клирика, а рыцаря, такого, каким хотел его видеть.

В другом тексте — «Книге о состояниях» — показана уже целостная программа рыцарского образования. Воспитание знатного юноши — инфанта Иохаса — наряду с обучающим его военному делу преданным рыцарем Турином возлагается на философа-христианина Хулиана, который говорит о себе, что получил лишь книжное, а не рыцарское образование. Тем не менее его наука не менее (но и не более) важна для молодого человека, чем воинское искусство. В числе прочего юному Йохасу предлагается перед сном читать и слушать «добрые истории, дабы извлекать из них добрые примеры»[1325].

В другом месте знатных детей рекомендуется обучать грамоте, уже начиная с пяти лет, ежедневно уделяя занятиям особое время и совмещая их с традиционным рыцарским воспитанием — верховой ездой, охотой, владением оружием. Чтение при этом необходимо для того, чтобы «читать хроники, и знакомишься с великими деяниями и великими завоеваниями, и подвигами и проявлениями рыцарственности, и с тем, как могущественные сеньоры достигли могущественного положения в силу своих высоких качеств и своих усилий, и с тем, как совершались в жизни таких людей дурные поступки, и как плохая слава оставалась об императорах, королях и могущественных сеньорах, совершавших дурные дела, если они бывали трусливы и не обладали твердым сердцем» (курсив мой. — О. А.)[1326].

Иначе говоря, образование прочно вошло в систему рыцарских приоритетов, и быть рыцарем, не имея возможности самому читать «истории» и вдохновляться великими деяниями, стало невозможно[1327].

Приведенные данные позволяют уверенно утверждать, что местное рыцарство занимало центральное место в системе территориальной общины Центральной Испании XIII — середины XIV в. Главной и основной функцией этой общины была военная. Она выражалась как в направлении военных контингентов в королевское войско, так и в обеспечении материальных потребностей военной организации королевства. Именно рыцарство в рассматриваемый период составляло наиболее боеспособную часть членов консехо. Оно несло непосредственную военную службу, в то время как остальные общинники привлекались к ней лишь эпизодически.

Личное участие в походах для этих людей было заменено внесением королевских военных платежей. Соответственно, наряду с военными в жизни общины все большее место занимали фискальные функции. В основной своей части они были связаны с материальным обеспечением местного рыцарства в интересах королевской власти. Последняя нуждалась во все более многочисленных кавалерийских контингентах. Высокая стоимость боевого коня и все более совершенного рыцарского вооружения естественным образом ограничивала круг лиц, способных приобрести их на собственные средства.

Необходимые для этого суммы рыцари получали главным образом в виде прямых выплат от членов консехо. Немалое значение имела также разветвленная система льгот и привилегий, поддержание которой короли вменяли в обязанность общине. За их счет рыцарство получало значительные средства, использовавшиеся прежде всего для поддержания и совершенствования боеспособности. Заинтересованная в военной службе рыцарей, королевская власть последовательно противопоставляла их остальным членам консехо. Такое положение сложилось изначально, а потому можно уверенно утверждать, что с самого возникновения рыцарство заняло лидирующую роль в системе территориальной общины в Центральной Испании.

Высокое положение в консехо, а также специфика привилегированной военной профессии предопределили тенденцию к аноблированию местного рыцарства. Подобно магнатам, в XIII в. местные рыцари были глубоко вовлечены в систему вассально-сеньориальных связей. Вступление в отношения вассалитета давало им дополнительные материальные средства в виде денежных феодов, а также при необходимости позволяло получить боевого коня, вооружение и снаряжение. Последнее было особенно важно для младших сыновей рыцарей, лишенных права унаследовать эти важнейшие атрибуты рыцарского статуса от своих отцов.

Тип вассального контракта, оформлявшего вассальный статус рыцарей, не отличался от того, который магнаты заключали с королем. Он был очень древним по происхождению и восходил к модели отношений зависимых воинов-букцелляриев со своими патронами. Древность формы контракта позволяет уверенно утверждать, что рыцарство — преемник традиции зависимых воинов варварской эпохи — было вовлечено в сферу его действия изначально.

В повседневной жизни местные рыцари стремились имитировать элементы знатного образа жизни. Этот факт не выглядит случайным: пусть и в меньших масштабах, в статусе местного рыцарства прослеживаются все элементы категории знатности. К ним относились владение землей и скотом, военный характер профессии, наследственность положения, развитая родовая традиция и аристократические формы сознания. Следовательно, к началу XIII в. кастильское местное рыцарство превратилось в неотъемлемую часть феодального класса. Более того, значительная доля привилегий и черт статуса рыцарей была распространена и на оруженосцев. Изначально простые слуги, сопровождавшие рыцарей в походе, оруженосцы постепенно становились низшей стратой рыцарского сословия. В текстах XIII в. отмечается характерное представление о близости (пусть и не идентичности) статусов рыцарей и оруженосцев, составлявших две страты одной и той же социальной группы — идальго (fijosdalgo). В свете отмеченных выше тенденций подобное развитие социальных процессов представляется вполне логичным.

Как показывают нарративные тексты XIII — первой половины XIV в., на рыцарство в полной мере распространялись те принципы формирования и воспроизводства сословной идентичности, которые были свойственны всему классу феодалов. Естественным развитием этого процесса стало не только формирование круга текстов на разговорном языке, изначально ориентированных на пропаганду рыцарских доблестей (феодальный эпос, исторические сочинения, поэзия трубадуров), но и складывание системы рыцарского образования — кастильский отзвук итальянского Возрождения.

Колоссально значимый путь от рыцаря к интеллектуалу, начинавшийся в XIV в. с текстов инфанта Хуана Мануэля, знаменовал собой преемственность рыцарских традиций иной социальной группой, выполнявшей иные общественные функции, но сохранившей аристократическое сознание своей избранности. Живые следы этой преемственности ощущались даже на рубеже XIX–XX вв. Так, Э. де Инохоса-и-Наверос являлся представителем кастильской фамилии, известной с XI в., а предки его ученика К. Санчеса-Альборноса еще в XIV в. были простыми рыцарями (точно так же, как в тот же период такими же простыми рыцарями из Толедо были предки герцогов Альба, сподвижниками которых во время нидерландской кампании были предки историка).

Образ великого М. де Сервантеса, потерявшего руку в битве при Лепанто и отложившего шпагу для того, чтобы взяться за перо, — еще одно яркое свидетельство этой преемственности, как и созданный им образ знаменитого Кихары, или Кесары, более известного как Дон Кихот, начитавшегося рыцарских романов и стремившегося сохранять и отстаивать рыцарские ценности в совершенно нерыцарскую эпоху.

Впрочем, все это уже совсем другое время и другая история…