| Вида Огненович | ДОМ МЕРТВЫХ ЗАПАХОВ Перевод Ольги Сарайкиной

По всем признакам, он никак не вписывался в рамки своего родного городка, однако, как и пять колен его предков, после череды странствий, все же выбрал его своим пристанищем, и никогда не пожаловался на духовную скудость, узость круга друзей, скученность орбиты маленького провинциального местечка или вечную тупость одних и тех же лиц, которая, в сущности, заключалась в постоянных модных, попугайски повторяющихся причитаниях некоторых его сограждан, и в первую очередь тех, для кого этот городок был или впору, в самый раз, или, откровенно говоря, просто идеален. Есть люди, естественным образом врастающие в место, живущие в нем поколениями, но постоянно на него жалующиеся, потому что, ей-богу, месту нужно гораздо меньше, чем они могут дать, но на самом деле привязаны к нему именно этой, риторически приукрашенной, историей о том, как они его перерастают. Это тот самый фундаментальный пласт населения, что словно по каким-то циклам взрастает, выживает и обновляется, хорошо защищенный и застрахованный магнетической линией родного порога. Есть и другие, хоть и встречающиеся гораздо реже, кто не придают родному месту столь решающего значения, а просто принимают его, как одну из жизненных данностей, без возражений. Его, пожалуй, можно было отнести к этому типу людей. Он не считал, что как-то особо отмечен чертами того, что обычно зовется «мой город». Правда, решил жить в огромном доме предков, в своем наследственном особняке, но потому, что так было наиболее удобно для его занятий. Помимо этого, городу особенно и нечего было ему предложить, но, по счастью, именно столько ему от него и было нужно. Полностью увлеченный и озабоченный другими вещами, он, видимо, даже не замечал, что, находясь здесь, каждый день ходит одной и той же дорогой, слышит знакомые голоса и по устоявшимся запахам узнает своих соседей, с которыми практически регулярно встречается по пути и здоровается почти всегда одним и тем же манером. Он спокойно переносил это однообразие маленького сообщества. Собственно, он сам для себя был целым городом. На все смотрел как бы издалека. Только странно и с опаской вздрагивал, когда неожиданно, проходя по улице, сталкивался с чьим-то незнакомым запахом. Тогда он останавливался посреди дороги и засматривался, буквально впивался взглядом в незнакомца, как будто желая сравнить его запах с чертами лица и фигурой, чтобы запомнить все это как единое целое. Вот так рассматривает он случайного прохожего, а тот смущается, женщины краснеют и даже слегка возмущаются, но редко кто мог пожаловаться, что такая манера была неприятна. В такой ситуации люди любезно здоровались, поймав его взгляд, и он всегда отвечал галантно, с улыбкой и поклоном. Даже если они еще не знали, кто он такой, то им должно было стать ясно, что перед ними вежливый и воспитанный господин, приятно выглядящий, с прекрасными манерами, а женщины обычно добавляли: очень красивый мужчина, как-то вежливо-мужественный, что встречается реже всего.

Местные жители, обычно застегнутые на все пуговицы, угрюмые и подозрительные ко всему, что не бьется под их жилеткой, на удивление не то что не порицают его привычки, а напротив, относятся к нему по-свойски и защищают его. Поймите, он человек особенный, твердили они в один голос, а слово «особенный» выговаривали надменно и собственнически. Знаете ли, он обитает в горних высях, под облаками, высокопарно объясняли они любопытствующему чужаку, раздуваясь от важности, что только они полностью понимают такую необыкновенную личность. Кто-то из знатоков минувшего обязательно постарается все очень подробно расписать, начиная от самых корней семейного древа. Он из такой семьи, ему и не пристало быть другим. Все знают: у них из поколения в поколение сменяют друг друга исключительные личности. Такой ум уже два-три века подряд переходит от отца к сыну. Не знаю, слышали ли вы о его прапрадеде… и начинается история, для которой все предыдущее было всего лишь хорошо затверженным вступлением.

Это был известный профессор, очень образованный, да и природой не обделенный. Сюда он переехал откуда-то издалека. Родился в Словакии, а учился, ни много, ни мало, в Венском университете. Серьезный ученый, его во всем мире знают. А сразу после переезда сюда его назначили директором школы. Как-никак, доктор наук, кому же, как не ему возглавить. А теперь взгляните на это. Знаете, как называется этот цветок? Точно. Только вот что я вам скажу: если бы не этот ученый и философ, живший двести с лишним лет назад, мы бы до сих пор не знали, что это ноготки. Спросите любого, из нынешних профессоров, если не верите. Все эти травы вокруг, цветы, животных, каждое деревце, кустик, плодовое дерево, виноградную лозу, — все это он рассмотрел, исследовал и изучил. Пешком исходил вдоль и поперек каждую пядь сремских лугов, пашен, склонов, виноградников, рощиц, гор, садов, пастбищ и заповедных мест. Нет той травинки, что в здешних краях дает всходы и увядает, которую бы он ни потрогал собственными руками, рассмотрел и изучил в каждое время года, с момента прорастания и пока ее не укроет снег. И о каждой все, что увидел, записал. Расспрашивал людей о названиях. Мучился. Никто не знал. Говорили: это какой-то сорняк, мы его никак не называем. Растет сам по себе, мы говорим: трава. Человек в изумлении. Обходил, расспрашивал, искал стариков, священников, травников, знахарок. Просил учеников поспрашивать дома. Терпеливо возился с каждым стебельком. И если никак не удавалось узнать название, то он — делать нечего — придумывал сам. У-у-у, здесь столько трав и цветов, которым он крестный. Разные имена давал он цветам: «Красавица Ката»[1], душистый колосок, незабудка — это в честь девушки Каты, на которую он положил глаз, но ее, бедняжку, из-за него силком отправили в монастырь, где она стала сестрой Гортензией. Тогда он отыскал еще более прекрасный цветок, назвал его «гортензия» и посылал ей по два букета в неделю, тайно, с молочницей. Он придумал и эти названия: повилика, колокольчик, вьюнок — цветок, который любит обвиваться, а еще прострел, свинорой, кувшинка, это растение, что растет по заводям. И этим травкам имена придумал: заячьи ушки, пырей, лютик. Говорят, этот цветок показался ему похожим на его жену, которую он так звал, потому что она была лютая, маленького роста и с желтыми волосами. Еще одну травку он назвал пастушья сумка, какую-то нежно — маргаритка, еще одну — кукушкин лен. Деревья, разные сорта винограда, рогоз, ползучие растения, все это он классифицировал, и еще в те давние времена описал все эти растения в учебниках, да и животных тоже. По ним и сейчас учатся. Был по-настоящему великий натуралист.

Поэтому ничего удивительного, что теперь его праправнук знает каждое растеньице, причем не только из местных, но и со всего света, и по названию, и по запаху. Крупнейшие ученые приезжают к нему, чтобы получить консультацию. И было от кого унаследовать такое знание. Кровь — не водица, чтобы ее смыло первым же дождем, это как карета, едущая сквозь пять поколений, и даже больше. И само собой, время от времени она показывает, что она везет.

И хотя они не могли вам точно объяснить, чем именно занимается праправнук, им очень нравилось рассказывать о его прилежании и трудолюбии. Он отдыха не знает, время не тратит, как когда-то его далекий предок, весь день в поле. — Так шептали ему вслед, видя его торопящимся домой или из дома, иногда, особенно начиная с весны, с охапками веток с набухшими почками, цветов, листьев или кореньев. Но если их серьезно спросить, чем он на самом деле занимается, кроме работы в конторе, начинают запинаться и принимаются мудрствовать. Кто знает, куда он идет и где его обитель. Вот так, смотришь на него, и, кажется, что он здесь, среди нас, но нет, нет, он уже где-то далеко, бог знает где. Далеко он от нас, но ей-богу, есть в кого. И снова находится какой-нибудь пример из его семьи. Мать его отца через весь город проехала на машине в то время, когда в наших местах, даже в крупных городах, женщины и сидеть не смели за одним столом с мужчинами. Вот такая это семья. Он очень хорошо знает, что делает, о нем и его делах слышали и довольно далеко отсюда. Не у каждого нос дорос, чтобы это понять.

Воздавая хвалы его предкам, горожане никогда не забывали рассказать и о его отце. Щедро перечисляли его звания и заслуги. Композитор, скрипач, дирижер, основатель и директор местной музыкальной школы, о которой с гордостью твердили, что с дипломом о ее окончании, именно из-за подписи директора, принимали во все высшие музыкальные учебные заведения без вступительных экзаменов, начиная с Белградской академии, далее в Пештскую, и вплоть до Пражской консерватории, которая, впрочем, была альма-матер директора, как некоторые многозначительно подчеркивали. Сильная ветвь мощного ствола, говорили они об отце. Пока он жив, местная библиотека для нас бесполезная роскошь. Он — живой кладезь разнообразных знаний. Столько поколений у него выучилось. Совершенно понятно, что многое унаследовал и сын.

Отец вообще-то коллекционирует скрипки, обязательно вставит кто-нибудь, как доказательство наследования по прямой. И цитры, не только скрипки. Э, нет, — тут же едко перебьет тот, кто в компании всегда все знает лучше других. Цитры он делает сам. Причем именно те, настоящие. Не эти деревенские бренчалки, которые можно сотнями найти в каждом большом сельском доме в Верхней Бачкой. Он делает гораздо более сложные цитры, такие, на которых играют в больших оркестрах. Золотые руки у этого человека, а не только светлый ум. Нет на свете такого инструмента, на котором он не умел бы играть. Потому его и зовут повсюду, или привозят цитры сюда, для пробной игры и оценки. Такие люди редкость, завершает рассказчик свое суждение со всей серьезностью, как будто вручает аттестат зрелости. На это какой-нибудь местный всезнайка обязательно приведет пословицу о яблоке и яблоне, но столь глубокомысленно и заумно, что можно поклясться — до этой прописной истины он дошел сей момент, не сходя с места.

Ничуть не сомневаясь в своей уверенности, что мир именно таков, насколько в состоянии вместить их мозг, в рассказе они обязательно упускали самое главное. Так было и на этот раз. Они даже представить себе не могли, насколько «яблоня», о которой они столько распространялись, была на самом деле жалкой, что ее яблоко укатилось так далеко от нее, и насколько мощные усилия были приложены, чтобы в нем не пробудились даже малейшие признаки наследственного дара, как знак утешительной близости. Природа, однако, весьма капризная барышня, и когда наделяет талантами, и когда обделяет.

Если бы в таких историях заботились об истине хотя бы вполовину от того, насколько люди старались постоянным повторением поддерживать ее жизнь, то легко бы открылось, что у отца всего две скрипки, а вовсе не целая коллекция, как утверждает молва. Одну из них он сделал собственными руками, по чертежам и при помощи своего великого друга, являвшегося для него примером, признанного во всем мире мастера-лютье[2] Карла Паржика. Не было большой тайной и то, что в своей жизни он изготовил одну-единственную цитру, да и то только для домашнего использования.

Зная, что на цитре легче учиться, он понадеялся, что сын, тогда еще совсем маленький, после долгих и упорных занятий сможет сыграть на ней хоть что-нибудь. Пустой и напрасной была эта надежда. Сначала, к его искреннему недоумению, а затем и к великой печали, единственный сын-«яблоко» не выказал к игре ни способностей, ни желания. Цитру покрыл толстенный слой пыли, а сам он выбрал совершенно другой путь. Карло, сынок, — возопил сокрушенный отец, вперив взор в своего лучшего друга, — есть ли от этого лекарство. Есть, отвечал тот с легкой усмешкой. Ты будешь играть за нас обоих.

Если бы он стал музыкантом, как отец, или юристом и экономистом, склонным к музицированию, каким был дед, его бы наверняка уважали и ценили точно так же, как их, но тогда бы о нем, вероятно, не слагались такие рассказы. А так, истории вились вокруг него, как мухи вокруг лошадиных ушей. Им восхищались, как неким столичным явлением. Одни его считали чуть ли не божеством, другие, — но на самом деле это были лишь редкие недоумки, — только местным декоративным дурачком, однако все же неизвестно, отпускал ли кто из горожан публично на его счет какие-нибудь грубые шутки. Они сами его поместили в центр того, что понимали под престижем города, и последовательно сохраняли за ним это место. Им нравилось, что у них в городе есть такая персона и живет среди них. Они ценили и предпринимаемые им коллекционерские экспедиции (так его частые путешествия называл доктор Апатович, школьный приятель), но все же с большей радостью приветственно махали и спешили ему помочь, когда встречали его с чемоданами, возвращающегося с железнодорожной станции, чем когда он уезжал. Как будто в них теплилось какое-то тайное подозрение, что в один прекрасный день он может покинуть их навсегда. Многие из них усердно старались привезти ему из поездок какой-нибудь флакончик или сосуд для благовоний редкой формы, однако, к сожалению, — по его мгновенной оценке, — совершенно не имеющий ценности, но при этом любой из них он всегда принимал с исключительной благодарностью.

Никогда не знаешь, где и когда можно набрести на какую-нибудь настоящую редкость, ободрял он дарителей, некоторых из них и по многу раз, но всегда одними и теми же словами. Поэтому я вам действительно очень благодарен за то, что вы вспомнили, но, что еще важнее, за терпение, потому что именно по нему познается истинный характер коллекционера. Спешка — талант бегунов на короткие дистанции, а в этом деле, которое наполовину безумие, а наполовину наука, главное — терпение. Недостаточно быть по-человечески упорным, у вас должно быть терпение мыши, что всю свою жизнь грызет фундамент средневековой крепости в твердом намерении ее разрушить, и даже если за всю свою жизнь она прогрызет дырочку, в которую едва сможет протиснуться сама, она каждый день, регулярно, выбирается взглянуть, насколько наклонились стены, в страхе, как бы они не обрушились на нее, пока она трудится. Мы, коллекционеры, считаем время не так, как весь остальной мир. В этом мы больше всего похожи на такую мышь. Мы надеемся, что сможем найти, но не спрашиваем, когда. Никогда, когда-нибудь, завтра, через месяц, через год, десятилетие, да и вся жизнь, все это для нас — сейчас. Время мы делим на случаи. Из ста тысяч одна вещица может быть той самой, настоящей, но кто знает, когда начался отсчет. Поэтому любой поиск имеет значение. Мы — верующие в Его Величество Случай. Когда какая-нибудь стекляшка попадает к нам в руки, вот, например, как эта, что вы мне принесли, в первый момент не понятно, держим ли мы в руках шестой или восьмисотый ее экземпляр, но каждый раз рука задрожит, и теплые мурашки побегут по телу. Вот она, прекрасная, а может быть, и проклятая дрожь собирательства. Всегда, хоть на мгновение, покажется, что вы нашли больше, чем есть на самом деле. Сломя голову вы бросаетесь за чудом, пытаетесь его схватить, приманить, но оно безумно и свободно, его никогда нет там, где вы ищете. Мы ничего о нем не знаем, ведь оно не отвечает на вопросы, как и почему. Оно — чистая форма случая. Но мы, несмотря ни на что, все так же стремглав несемся за ним, как пьяные, всегда в безумной надежде, что напали на его след. Вот так и сейчас. Задаемся вопросом, что же вы такое нашли. Стойте, стойте, что, если уже завтра обнаружится, что в этот самый момент в мою коллекцию попал самый ценный экземпляр. Кто знает, о чем нам сможет поведать флакончик! Хотя, кажется, он довольно молчалив, ему как будто особенно нечего нам сказать. Ну да ладно, если этот флакончик нем, может быть, заговорит какой-нибудь другой, который мы еще только должны найти. Нужно всего лишь искать и искать. В этом деле неудачником можно назвать только того, кто сдается. В счет идет не то количество вещей, которые мы выбрасываем, а сколько, в конце концов, остается.

Вовсе не обязательно быть особенно проницательным, чтобы уразуметь, что этаким вежливым манером он благодарит и одновременно дает понять, что в данном случае драгоценны труд, жест и намерения, тогда как сам дар, очевидно, не стоит ничего.

Тем не менее, мало кто из посетителей понимал его речь именно так. Сколько бы раз даритель ее ни выслушивал, всякий раз с заметным просветлением. Уходил от него, вдохновленный и убежденный в своем вкладе не только в коллекцию, это подразумевалось само собой, но и в благородную духовную болезнь собирания редкостей. Немного оставалось тех, кто после таких разговоров не ощущал бы в себе силы распознавания ценных вещиц там, где невежественное око видит всего лишь кучу старья. Поэтому позднее посетитель старался не упустить любую возможность, чтобы пересказать встречу, а подчас приписать и себе какую-либо из максим о коллекционировании, чтобы таким образом легитимизировать в глазах сограждан свою позицию и роль в соблазнительном и таинственном братстве собирателей старины. Это, наверное, было единственным проявлением прямого воздействия на жизнь города как коллекции, так и личности ее владельца. Все остальное — лишь неуклюжие догадки и предположения.

Городская легенда о нем, тщательно отшлифованная постоянным пересказом, не сильно различалась вариантами. В основном, она бытовала в двух основных формах: как серьезный разговор на разных торжествах и затянувшихся посиделках, и как праздная болтовня от нечего делать, к случаю. Все варианты, даже те, что в своей наивности были беззастенчиво живописны и сказочны, претендовали на абсолютную истину. Рассказчики всегда старательно подкрепляли их доказательствами, подчеркивая, что есть «один человек» (никогда не называемый по имени), живой свидетель, который в любую минуту может подтвердить все сказанное, потому что он все это слышал и видел, вот прямо как мы сейчас — своими глазами. Если судить по тому, какую массу событий якобы собственными глазами видел этот бедный «один человек», он не знал ни сна, ни отдыха, так как должен был всегда находиться за спиной, то есть, иными словами, держаться за стремя нашего героя. Взор он должен был иметь, как перископ. В одну сторону смотрит, а другим окуляром срочно и подробно передает, что видит. Немного странно, как наш герой позволял себе даже воды напиться на глазах этого «одного человека», не говоря уже о чем-нибудь ином, зная, что все тайны будут раскрыты без стеснения. Если же все-таки речь шла о разных людях, а не об одном и том же человеке, тогда со спокойной совестью можно сказать, что у него было не так уж много верных друзей.

Хотя нам известно, что этот так называемый «один человек» — всего лишь общее место, просто риторическое украшение, ничего не значащая фигура речи, все же нельзя не задаться вопросом: может, эта фраза в данном случае употребляется как своего рода намек, как своего рода проверка. К примеру, позже нам станет известно, что на самом деле был некий человек, получавший плату, которому строго-настрого было наказано следить за жизнью в данной семье и перемещениями ее членов, а в последнее время объектом наблюдения был именно сын, из-за частых поездок и связей с иностранцами. Этот наблюдатель имел два лица. Одно принадлежало милому соседу, в некотором роде коллеге, хорошему другу, а второе самыми разными способами постоянно наблюдало и докладывало куда следует. Речь идет, следовательно, о двух людях, объединившихся в одном человеке. Первый презирал второго, иногда даже ненавидел, но был беспомощен, так как кожа у них была общая, поэтому он и старался запрятать второго как можно глубже.

Этого одного, но двуликого человека, городская история никак не называла, если не принимать во внимание те беззлобные штампы и повествовательные рефрены, в которых он представал как безликий, но вездесущий «один человек». Неизвестно, знали рассказчики о нем или нет. Но поскольку институт наушничества был им известен испокон веков, сложно представить, что нет, а судя по тому, насколько упорно они о нем молчали, можно с уверенностью сказать, что да. Странно при этом, что никто даже в самом беспробудном пьянстве не задел его никаким ругательством или не наградил каким-нибудь безобразным прозвищем. Выходит, нелегко было угадать, кто же из них тот самый «один человек», хотя в его существовании никто не сомневался. Очевидно, таких, кто мог бы бросить в него камень, было немного.

В пустой болтовне, в этом развлечении бедноты, целыми днями они охотнее всего рассуждали об огромном богатстве, которое он мог бы выручить за коллекцию, если бы только захотел ее продать. Вслух мечтали, что бы каждый из них сделал с такими деньжищами, возьмись они откуда-нибудь. Особенно они любили, потягивая винцо и лениво сквернословя, подсчитывать, сколько все это может стоить. Заломят какую-нибудь сумму, повертят ее немного так и сяк, а затем дивятся такому, уму, который способен открыть миллионы во флакончике, а любой другой отшвырнул бы с дороги или отдал поиграть подросшему ребенку. Крошечный, смотреть не на что, а вон и за полмешка долларов его не купишь, но сперва Бог тебе должен дать глаз, чтобы суметь рассмотреть в нем ценность, друг мой. Я бы мимо такой стекляшки прошел сотню раз, и все, что сделал бы, будь трезв, это постарался не наступить на чертову штуковину, чтобы не порезаться. Может, я бы ее и подобрал, чтобы выкинуть в мусор, а вот видишь, есть и те, для кого это чистое золото. Ты только подумай обо всем этом добре, что наши старики разбросали, потому что им не хватило ума понять, чем они владеют. Эту арию распевали с модуляциями и преувеличениями, пока не срывали голос. Выдумывали, как бог на душу положит. Немного нашлось бы таких, кто в детстве или даже совсем недавно, не видел флаконов и флакончиков, один краше другого. На чердаке, у матери-старушки, в сараюшке, в буфете, у тетушек, на свадьбе дядьев, в комоде, в чулане, и где только не. Вот только кто ж тогда знал, насколько все это дорогое. Эх, все мы крепки задним умом.

Они с удовольствием болтали о продаже коллекции. Соревновались в том, сколько и какой заграничный покупатель предлагал за отдельные флакончики. А сколько за десяток отобранных, да за все вместе. Суммы и валюту называли, не задумываясь, «с потолка». А люди это были бережливые, в общей массе своей очень небогатые, иногда назывались суммы до небес, а иногда совсем незначительные, но всегда невпопад. Ведь они, в сущности, обо всем этом понятия не имели, что нисколько не умаляло сладость воображаемой торговли. Им льстило, что они верят и рассказывают, каким огромным спросом пользуется его коллекция, и о его решимости не продавать ни за какие деньги. Откуда только, по их словам, ни приезжают самые настоящие миллиардеры и миллиардерши, толстосумы, фабриканты, их закупщики, поверенные, адвокаты, наследники и оценщики, и бог весть кто еще. Они его упрашивают, беспрестанно умоляют продать, а он только качает головой. Одни его пугали возможным ограблением, мол, плохо охраняется, другие — государством, что оно в один прекрасный день все это экспроприирует. Он и на это промолчит, но мало найдется тех, кто такого не боится. Ему предлагали работу: лично присматривать за коллекцией и пожизненно управлять ею за огромные деньги, лишь бы согласился на продажу. Выплясывают вокруг него, вьются, надеются, но он и слышать не хочет. Стойкий, как Варадинская крепостная стена. Нет и нет. Ни по-плохому, ни по-хорошему, ни обманом, ни богатством. Не хочет. Надо было слышать, с каким наслаждением они подчеркивали его благородное упрямство, которое им, очевидно, весьма импонировало, это надо было слышать! Человек им ясно говорит: нет, спасибо, но им, кажется, мало. Некоторые считают, что это он так торгуется. Они думают, что любой падок и жаден до денег, как и они сами, и только покажешь человеку ассигнации, и вот он — на блюдечке. Э, милый, здесь такое не пройдет. Это вам не мелкий торгаш и нищий, чтобы деньги его ослепили, а ученый человек, господин, а дом — с вековыми традициями. Если бы из него все так легко распродавалось, как хотелось бы всяким дуракам несусветным, сейчас бы в нем щепочки не осталось, ведь там каждая вещица стоит дороже, чем кажется на первый взгляд. Больше двухсот лет в этот дом только приносят, друг мой. Теперь думают, что нашли того, кто все это разбазарит. Не тут-то было! Это, брат, его жизнь. Вся душа его разлита по тем флакончикам. Сердце его бьется не в груди, как у всех, а на левой стороне этой коллекции. — Их мнение, что коллекция — это какое-то человекоподобное цельное существо, было абсолютно серьезным. Поэтому они всегда ее пылко защищали от тех упорных покупателей, которых сами же и выдумывали. — Вот, например, если кто-то попросит тебя продать свой локоть, или палец, или шею. Возможно ли такое? Само собой, нет. И как это им, образованным людям, не ясно, удивлялись они. Коллекцию невозможно разделить на части. Не дай бог, злая судьба принудит его продать все. Он сей же час и помрет. Сердце его разобьется на мелкие кусочки, как замерзшее стекло в горячей воде. Нет ни злата, ни серебра, на которое бы он взглянул, кроме того, что он собирал больше тридцати лет. Напрасный труд. Пусть посмотрят, пусть подивятся, и скатертью дорога, слава богу, тут не базар и не ярмарка.

Время от времени кто-нибудь из них подольет масла в огонь, лишь бы поддеть разгорячившихся защитников, и спор вспыхнет пуще прежнего. Скажет, например, он — обычный трус. Страшится того, что имеет. И он вовсе не создан для богатства. Скукожился и понурился, не дает ему трусость зацапать миллионы и жить как царь царей, там, где ему на белом свете понравится. Тут месяц, там год, там пять недель, здесь три дня. Когда захочется, прохлаждаться в сосновом бору, а как перехочется, лежать на горячем песочке, чтобы ублажали его загорелые мадьярки. Посреди зимы поехать на солнечный морской берег и бродить там голым до пояса, а когда солнце голову напечет, отправиться в Сибирь, если пожелает как следует охладиться. Все за ним бегают, просят остаться подольше. Пирожные он заказывает из пештского «Жербо», со сливочным кремом и орехами, рыбу из Исландии, да без косточек, торты из венского «Захера», вино только из Франции, но исключительно старое, выдержанное, то, самое лучшее. Все это возят за ним в специальном самолете, куда бы он ни направился. По прибытии на место все его уже ждет, накрытое и готовое. Вот так надо, а не как он. Прозябает тут с нами. Прилепился к дедовой крыше, как мох, живет в этой домине, словно в монастыре. Сидит на золоте, но по нему совсем не видно. Богатей, а денег нет. Так как эти мудрствования слышались довольно часто, то яростный отпор тех, кто, напротив, восхвалял его постоянство в том, чтобы ни флакончика не продать, покуда жив, как будто только ждал, чтобы разгореться.

Как продаст, зачем продаст, водопадом низвергались словеса. Где ему будет лучше, чем здесь? Словно он и тут не живет по-царски. Ездит, куда хочет, а если ехать лень, то сюда к нему приезжают, да еще и какие господа, сплошь одни иностранцы. Словно ему негде их принять, тоже мне. Все, кого ни возьми, его уважают и ценят. Какие торты и пирожные, ты что, думаешь, ему этого тут не хватает. Скажи мне, где вино лучше, чем этот их бермет. Сами знаете, из Токая приезжали к его деду Теодору вызнать рецепт. Не дал, как Бог свят, не дал. А зачем ему деньги, слушай, будто он не знает, что деньги — обман. Что сегодня деньги? Прах, пустое. Сегодня талер, завтра бумага. Деньгами командует дождь. Если прольется достаточно, чтобы взошли посевы, то они и имеют ценность, а если засуха, то ничего. Когда есть вода, то родится: здесь пшеница, в Бразилии кофе, в Ташкенте яблоки, в Китае рис, на Урале папоротник, в Техасе хлопок, в Африке арахис, в Мексике бобы, в Болгарии перец, в Калифорнии апельсины… Иногда страны перепутываются, и тогда спорщики грызутся между собой, где что родится, а разговор естественно сворачивает в другую сторону. Потом опять как-то вывернется и опять повернет на деньги и дождь. Если ударит сушь и продержится долго, все полетит к чертовой матери. И денежка завянет, и не будет стоить ни гроша. Э, видишь ли, его это нисколько не касается. Что дождь, что солнце, все едино. Может и уродиться, пожалуйста, но вовсе не должно. Его не заботит. На вещицы, которыми он забил дом от подвала до чердака, в любом случае, цена с каждым днем только растет, так как они становятся старше, а платят как раз за старость. Вечером одна цена, утром другая, больше. Он это знает гораздо лучше, чем мы. Его имущество приумножается само по себе. У него, брат, ума хватит на целую страну таких, как мы. И с этим опять все единодушно соглашаются. Впрочем, далеко не все и всегда городские дискуссии по поводу коллекции протекали гладко, мирно и без жарких споров. Случались и яростные перебранки. Направо и налево летели грубые ругательства. Слышались призывы заткнуться, обвинения во лжи, угрозы, да и более серьезные оскорбления. Не раз доходило почти до драки, но стычки практически всегда тут же прекращались, неожиданно, как и вспыхивали. Люди внезапно мирятся, как будто ими дирижирует кто-то со стороны, разговор замедляется, а вихрь утихает, так что скандалы походили скорее на своего рода спортивные состязания, чем на жестокие, кровавые свары, которые, впрочем, здесь тоже были не редкость, но по другим поводам.

Споры о коллекции и ее владельце чаще всего разгорались в ресторане «Чокот», обычно укромном и довольно тихом местечке, где любили посидеть горожане. Спорили, главным образом, винопивцы и пивопивцы. Посетители этого заведения, что, впрочем, можно было сказать и обо всем местном мужском населении, делятся, в зависимости от употребляемого напитка, на винопивцев, пивопивцев и просто пьяниц. У них две точки соприкосновения. Первая — пивной бар при ресторане «Чокот» («Цоле», как его называют уменьшительно-ласкательно), в который они регулярно ходят, а вторая, как это ни странно, — пиво. Винопивцы пьют его только иногда, пивопивцы — исключительно его, а настоящие пьяницы — все подряд. В любом случае, алкоголь они различают лишь по количеству.

Постоянные посетители, преимущественно любители вина, заходят в «Чокот» регулярно, особенно по осени, на стаканчик белого бутилированного, после ужина, чтобы дать нёбу отдохнуть от терпкого вкуса домашнего вина, так обычно они объясняли женам свои ежевечерние походы. Когда бы они ни пришли, всегда заставали там сезонных сборщиков винограда, носильщиков, бродячих мастеров, приезжих, дальних родственников, разных примаков и ухажеров вдов, которые вместе с пивной пеной в нелегкой братской беседе с местными пьянчугами проглатывают свои исповедальные слезы, и которые все-таки, после каждого пятого или шестого кувшина вина (и многочисленных попутных рюмок кое-чего покрепче), переходят на холодное пиво, якобы от изжоги, а на самом деле, потому что им его заказывают и оплачивают новые дружки-собутыльники.

В отдельные вечера этим «господам» приходило в захмелевшую и одеревеневшую от пива голову непременно перечить всем и всему. Стуча влажными кулаками по столу, с грубыми гримасами от вкуса горького пива, набрасывались они на любого, кто заговорит, без разницы, кем бы он ни был, и что бы ни говорил. Слышь, не ври мне тут, шикнет потный пивопивец в лицо абсолютно серьезному и благопристойному человеку, перебивая его. Что ты несешь? Какая коллекция, и какая конская задница? Затем засосет полкружки пива и звонкой отрыжкой немного усилит голос. Все это, друзья мои, пустая игра в бирюльки. Взрослый человек, а все еще забавляется стекляшками, как какой-нибудь несмышленыш. Здоровый лоб, а дом у него полон бутылочек и кувшинчиков, как у избалованного дитяти кроватка — погремушек. Тю-тю-тю. И вы мне еще поете, что все это чего-то стоит. Плевать я хотел на любой грош, который кто-то за это может дать. Мир еще не перевернулся с ног на голову. Мусор, дружище, какая коллекция. Всему этому место на свалке, вместе с хозяином. Пускай чуток пороется в грязных тряпках, весь такой наглаженный и надушенный, может, и найдет какую новую стекляшку. На свалке такого добра навалом. Раздается смех, булькает пиво. На пивной стороне белую пену останавливают на краю кружки пальцем, на другой она от ярости наворачивается на губы. Да что ты об этом знаешь, мотыжник деревенский? Глянь, на кого сам похож. Ты такой сладкий, что крыса тобой отравится, если укусит. Разваливаешься, как старая бочка. И десяток бондарей тебя не залатают. Сверху постоянно доливаешь, а снизу все время проливается. Тут из-за пивного стола наверняка полетела бы кружка, если бы шустрый официант хорошо натренированным движением вовремя не схватил метателя за руку. Говорящий все равно слегка наклоняется и машинально закрывает лицо рукой, но его место тут же занимает другой. Не смей кружки швырять, скотина, только это и умеешь. Человеческий разговор не для тебя. Думаешь, коллекция, она как стог сена, полный амбар хлеба, или, к примеру, муравейник. Набросали в кучу сухие травинки, веточки и солому. Только это ты и понимаешь. На что кто-нибудь из кружечного лагеря весело выкрикнет: Эй, разве он их собирает? Муравьев? Ну что же вы не сказали? Тогда совсем другое дело. Умно поступает. Собирает муравьев, чтобы они несли ему яйца. Говорят, наешься муравьиных яиц и будешь вечно молодым. Вот только их надо много. Из винного угла в него тут же плеснут неприятной истиной: Тебе это лишнее, дураки ведь не старятся. По всему видать, что помрешь ты таким же юным и скудоумным, каким всегда и был. Кому ты это говоришь, кому? Тут голоса зазвучат совсем уже злобно. Даже завсегдатаи пивной пытаются влезть в общую перепалку, но их никто не слушает, а они понятия не имеют, по поводу чего спор. Страсти накаляются.

И вдруг, словно по чьему-то велению, например, щучьему, прямо как блеск молнии предвещает удар грома, всегда найдется какой-нибудь миролюбивый доброхот (обычно из винной группировки), чтобы этот, практически роковой, финал повернуть к добру, каким-нибудь рассказом.

В решающий момент он вскакивает с места, начинает метаться по кабаку и изо всех сил утихомиривать спорщиков, с желанием им что-то рассказать. Кого-то похлопает по плечу, кому-то помашет издалека, усаживает, подливает напитки, всплескивает руками. Тихо, народ, стойте, послушайте меня, пожалуйста. Хочу вам кое-что рассказать. Тут же все начинают друг друга успокаивать. Взметнется еще больший шум, но ссора в нем просто-напросто тает, как в жерле вулкана. И только, когда накал страстей снизится до нуля, и в этот момент передышки-перемирия будут сделаны новые заказы (вина и пива), рассказчик начинает обещанную историю, которая чаще всего бывает из разряда тех, как в коллекцию игрой случая попал баснословно дорогой флакон, купленный за гроши, где-то в дальних краях. У этой истории было множество устных редакций, и мало кто в городе не знал ее в различных (если не во всех) изводах, но это нисколько не портило удовольствие от рассказа, особенно если рассказчик был искусен. И вот сейчас именно такой услаждает слух прокуренных и пропитых упрямцев в «Чокоте», словно детям перед сном сказкой. Несмотря на только что затихшую свару, аудитория была бы ему полностью послушна, если бы не голоса, доносившиеся из-за одного столика в ресторанной части. После нескольких откашливаний и многозначительных взглядов в том направлении рассказчик все-таки решился, хоть и с тяжелым сердцем, стерпеть, так как это были какие-то англичане, может, муж с женой, которые с некоторых пор частенько заглядывали сюда на жареного карпа и рислинг. Вино они заказывали в литровых бутылках, потому что обычно засиживались подолгу. На самом деле, больше всего было слышно их переводчика, а они, похоже, лишь что-то переспрашивают, а он разъясняет. Что им до нас, думал оскорбленный рассказчик, но ничего не поделаешь, у них свои, а у нас опять-таки свои разговоры.

Теперь он, стараясь не обращать внимания на непрестанное и несносное жужжание, сразу после предупреждения, что один человек, правдолюбивый очевидец, может подтвердить каждое его слово, устремился на завоевание своей аудитории. Делал он это терпеливо, постепенно и умело, как опытный хирург. Сначала вбросил пословицу, которая ему служила проверенной риторической приманкой.

Лучше уметь, чем иметь, господа мои хорошие, эта старинная поговорка возникла далеко не случайно. Что-что? То-то! Если не знаешь, то для тебя огромное состояние не стоит ничего. Если не понимаешь, чем владеешь, что толку, что оно твое. Что, не понятно? Сейчас расскажу.

Одна женщина, местная, наша соседка, более того, моя дальняя родственница, поехала в Америку навестить брата. Не буду сейчас называть имен, и без того все мы знаем, о ком речь. Брат там живет уже много лет, богат, даже сам не может сосчитать, что имеет. Два дома, три машины, собственный завод. Поселился где-то на севере. Кажется, город называется Мемфис, или что-то в этом роде. С каких это пор Мемфис оказался на севере! Совсем наоборот, это город в южных штатах. Как? Мемфис на юге, друг. Ну, тогда не Мемфис, а Дулут. Ну да. В общем, без разницы, но у них там обычай — каждой весной распродавать ненужные вещи, а кому-то они еще вполне могут сгодиться. Субботним утром они их выносят, раскладывают на столах перед гаражом, если солнце, или внутри, в случае непогоды, и кому что понравится, пожалуйста, торгуйся. И вот идет она, присматривается, больше для прогулки, чем ради покупок, как в одном месте замечает красивый набор для косметики, а в нем — прелестный флакончик для духов. И тут же она начинает возле него крутиться. Вот это может подойти для нашего господина Геды, промелькнуло у нее в голове, но и она вздрогнула при мысли, что у нее не хватит денег для такой покупки, ведь никто не знает, сколько они за это попросят. Подходит, отходит, рассматривает, трогает. Я никак не могу это упустить, подбадривает сама себя, даже если придется занять огромные деньги. Глаз не сводит с этой зеленоватой бутылочки с золотыми узорами, или какие они там были. Почем эта вещица, отважилась она, наконец, спросить хозяина, а голос у нее просто-таки срывается от ужаса. Которая, любезно спрашивает он. Она показывает. Это идет в комплекте, а весь набор продается за доллар. Один доллар? Да, да, отвечает продавец, один доллар. Она протягивает купюру, просто чтобы проверить, не подшучивает ли он над ней. Человек берет, благодарит и упаковывает набор. Она поспешно хватает покупку и бросается наутек. Оборачивается, пока удирает по улице, боится, что человек одумается и поймет, насколько прогадал. Он ей любезно машет. Боже, или сумасшедший, или хороший, спрашивает она себя, но несется, ничто ее не остановит. Еле дождалась, пока не вернулась домой, в наши края, чтобы передать флакончик тому, кому он предназначался.

Сразу по возвращении, уже на следующий день, постучалась она в его дверь. Вот, пожалуйста, возьмите, у меня для вас небольшой подарок из Америки. Вынула флакончик и поставила перед ним на стол. Только он его увидел, кровь замерла в жилах. Побледнел, остолбенел, уставился на бутылочку, не может до нее дотронуться, едва дышит. Руки задрожали, и теплые мурашки побежали по всему телу. Чего это он так растекся, спрашивает кто-то, очевидно, из тех, кто не знаком с тайным очарованием коллекционерской дрожи. Ничего, не перебивай, злятся посвященные в это удовольствие. И? Нет, правда, что это с ним такое приключилось, завопил первый, теперь уже из упрямства. Рассказчику не до ссоры, он старается ее не допустить. Сейчас расскажу, немного терпения. И вот так впился он взглядом во флакончик, а женщина уж немного расстроилась. Вдруг он обиделся. Возьмите, говорит, прошу вас, это лично для вас куплено, мне это не нужно. Как только он набрал немного воздуха, тут же предложил заплатить за бутылочку большие деньги. Об этом не может быть и речи, вы что! Если б вы только знали, как мало денег на это потрачено, стыдно даже сказать. Не беспокойтесь, она досталась мне даром. Мне будет очень приятно, если она сгодится вам в коллекцию. И ушла, довольная, что ее дар так прекрасно принят. Он же — изумлении и неверии. Спрашивает себя, не сон ли это.

Оказалось, друзья мои, что этот крошечный бутылёк стоит бог знает сколько. Во всем мире не найдется и двадцати таких, и у каждого свой номер. Если бы он покупал у тех, кто знает ему настоящую цену, не хватило бы и четверти всего его состояния, чтобы заплатить за ту замызганную стекляшку. Вот так, пожалуйста, за один доллар, а чтобы не было слишком дорого, вот вам и остальные фрагменты набора. С превеликим удовольствием. Теперь понятно, о чем я говорил в самом начале. Богатство — это то, что у тебя в голове, а не то, чем наполняешь бумажник. Тот несчастный человек, там, в Дулуте, понятия не имел, что он настоящий миллиардер. Не смог оценить, что имеет, вот оно ему пользы и не принесло. Опять же, честно говоря, и мы ничуть не лучше. Кому бы из нас пришло в голову рыскать по помойкам, искать флакончики для духов, если бы он нас не надоумил. Вот теперь, думаю, все мы видим, что для нас этот человек значит. Достаточно, чтобы один из нас мог оценить, чем стоит владеть.

Историю он завершил явно довольный, ведь во время рассказа его практически не перебивали, и все текло почти гладко. Ну, разве что та небольшая промашка, по поводу американского Севера и Юга, но это произошло из-за несносной болтовни, доносящейся из ресторана и не прекращавшейся ни на минуту. Словно мы говорили дуэтом, пожаловался он, завершая свой рассказ и указывая на тот столик. Рта не закрывал, пока я говорил, а сейчас молчит как рыба. На самом деле он все уже простил, так как чувствовал себя победителем. Тот факт, что сидевшие рядом слушали его молча, наполнял его чувством превосходства, несмотря на то, что взгляды сердитых любителей пива ничуть не подобрели, а количество бодрствующих пьяниц за время рассказа было совсем незначительным. Ничто так не озаряет лицо рассказчика, как молчание слушателей, и не важно, чем оно вызвано. Если бы наш рассказчик знал английский и мог следить за разговором в соседнем помещении, радости бы у него поубавилось. Возможно, в первую минуту ему и польстил бы тот факт, что кто-то переводит каждое его слово, однако удовольствие улетучилось бы после осознания того, что от вдохновенного монолога остались лишь жалкие клочки и обрывки, ибо несчастный переводчик спотыкался о его остроты, а, поспешая за поворотами его рассказа, терял дыхание и слова. Но у него и вовсе потемнело бы в глазах, доведись ему понять англичанина (вскоре мы узнаем, что зовут его Томас Рэндалл), который в конце довольно легкомысленно заметил, что рассказ — чистейшей воды выдумка. Во всем этом нет ни крупицы правды, сказал он. Одна лишь бессмыслица и глупости. Переводчик на это дернулся, как если бы его разбудили на час раньше, чем нужно, но промолчал. Дама, меж тем, укоризненно спросила, почему он так думает. Потому что рассказывают по памяти, не подкрепляя никакими конкретными данными, наивно, как невежды, вот почему, отрезал он. Во-первых, даже малому ребенку ясно, что о таких редких каталогизированных вещах во всем мире точно известно, где они находятся. Кроме того, хотел бы я посмотреть на того американца, который такую вещь продает на гаражной распродаже. Чем меньше городок, тем это более невероятно, — резко оборвал он ее замечание, — а дело было, согласно рассказу, в каком-то захолустном городке. Они тут по своим глухим провинциальным местечкам как раз и воображают, что их неграмотные бабки держали только драгоценности по сучковатым ларям и шкафам. Для них антиквариат — все то, что не куплено накануне в ближайшем супермаркете. Они старые пеленки носят экспертам на оценку, перед тем как выкинуть, что уж говорить о продаже чего-то подобного за доллар. Чушь! Молодой Дошен, их переводчик, проводник, а отчасти и гостеприимный хозяин, да и неофициальный советник в исследованиях, в тот момент был не в состоянии осуществлять посредничество, потому что все еще пребывал в лингвистических сомнениях. Недовольный своим переводом ничуть не меньше, чем рассказчик его бормотанием, он теперь глубоко погрузился в себя, пытаясь сообразить, как можно было перевести смешное слово «бутылёк», чтобы не говорить «маленькая бутылка», как он сказал чуть раньше. Голос дамы прервал его лингвистические раздумья. Том, окликнула она своего мужа, с тех пор как мы приехали в эту страну, ты обо всем, что слышишь, говоришь, что это неправда. Ты это осознаешь? Ошибаешься, я говорю только о таких причудливых и невероятных историях, которые… Которые, как ты, перебила она. Что как я? И ты причудливый, задирает она его, причудливый и невероятный, господин доктор. Он ничего не успел на это ответить, потому что, как только открыл рот, чтобы что-то вымолвить, она наклонилась и накрыла его губы долгим поцелуем. Когда он перевел дух, то сказал почти мрачно: после такого поцелуя нельзя садиться за руль. Это должно было прозвучать как своего рода острота. Что настолько высок в нем процент рислинга, молодой переводчик поспешил показать, что понял шутку, и чтобы немного разрядить атмосферу, неуклюже засмеялся. Насколько мне известно, молодой человек, ты не за рулем, сказала дама, выгнула к нему шею и закрыла его улыбку губами, прежде чем он успел отдернуть голову. Супруг небрежно махнул официанту — принести счет. Затем жена выцедила остатки вина из своего и его бокалов. Ассистент продолжал улыбаться, хотя и довольно кисло, видимо, от вкуса рислинга в подаренном ему поцелуе.

Томас, говорит дама, собирая свои вещи перед уходом из ресторана. Знаешь ли, в чем, по моему мнению, основная разница между мной и тобой? Конечно, милая, знаю, и это не только твое мнение, я сказал бы, что это совершенно очевидно. Нет, я имею в виду те духовные различия, которые не заметны невооруженным глазом. Это ты нам сейчас и объяснишь, как мне кажется, мямлит он. В том, продолжает дама серьезно, что я такие истории воспринимаю как предположение, предчувствие, а иногда даже как объяснение, а для тебя они всего лишь неправда и ничего более. Нет, дорогая, что касается этого, разница между нами гораздо проще. Ты не в состоянии распознать, что есть истина, а что «бла-бла-бла», а я могу, вот и все. Этот рассказ, видишь ли, просто плохо склепанная конструкция, но ты можешь воспринимать ее, как тебе угодно.

Мы можем об этом расспросить господина Гедеона лично, вспомнил ассистент Дошен, и чтобы немного сгладить супружеские разногласия, быстренько начал листать календарь и напоминать об их встречах. Вот, в следующий вторник мы у них. Обо всем уже договорились. У нас будет возможность узнать из первых рук, что из всего этого правда. Да-да, пора за работу, хватит развлечений, быстро проговорил господин Рэндалл, пошли спать. Ну, я-то как раз могу распознать, внезапно сообщила его жена, пребывая в отличном расположении духа. Взять, например, тебя. Ты чистейшая истина, это мне ясно, вот только мне бы больше хотелось, чтобы ты был «бла-бла-бла». Затем приподнялась на цыпочки, в попытке и эту свою шутку подтвердить поцелуем, но на этот раз безуспешно. Он уже двинулся с места и пробирался через опустевший ресторан к выходу, ничуть не обращая внимания ни на ее слова, ни на ее жест. Смотри-ка, мы, похоже, последние, настоящие ночные пташки, удивился Дошен, только чтобы составить ей компанию, а затем перевел это официанту, как своего рода извинение. В любое время, тот профессионально склонился в поклоне. Добро пожаловать.

Пока господин Рэндалл открывал машину, на которую с яркого уличного фонаря прямо-таки сыпались какие-то крупные дохлые насекомые, наверняка с сожженными крылышками, и барабанили по капоту, как первые редкие капли дождя, предвещающие ливень, Дошен осматривал уснувший городок, будто хотел разгадать, какие чудовища и скорпионы дразнят людей в их теплых и влажных снах довольно душной ночью. Затем вдалеке он разглядел светящиеся окна. Думаю, это дом, в котором находится та самая знаменитая коллекция, он протянул руку вдоль улицы, вверх к Эшиковачской дороге. Давайте посмотрим, как дом выглядит ночью. Всего лишь бросим взгляд. Сейчас не очень темно. Если понадобится, осветим его фарами. Просто посмотрим, смиренно упрашивала госпожа Рэндалл, как хорошая девочка. Чтобы слегка обнюхать его вблизи. Откуда знать, может, дом пахнет снаружи. Как нам быстрее туда добраться, с готовностью спросил переводчика до того момента ее надутый супруг, убрал спинку сидения, чтобы тому было легче забраться в машину, затем быстро перебежал на другую сторону, открыл перед женой дверцу, как настоящий кавалер, галантно подождал, пока она усядется, а затем ловко уселся за руль. Тесс, подшучивал он над ней, пока заводил машину, только, пожалуйста, не вздумай случайно запеть серенаду под окнами, поздно уже, людей переполошишь. Да еще и когда услышат песню на английском, подумают, что это союзники высадились на их скромной пристани. Надеюсь, ты по дороге не заснешь, весело бросил он Дошену, легонько погладил жену по шее и по волосам, а затем дал газ. Тесса Рэндалл хохотала.

За ними нелегко поспеть. В каждой фразе разное настроение, да и отношение тоже, думал Дошен, пока машина взбиралась на холм. Никак мне не удается предугадать их следующий шаг, поделился он со своей девушкой этим ночным опытом и наблюдением на следующий день, из-за новых обязанностей он теперь виделся с ней нерегулярно. Я всегда должен быть начеку, как можно меньше выказывать удивление, чтобы не сразу стало заметно, насколько я туземный житель. Все, чего можно ожидать, как обыкновенное, даже логичное, свободно отбрасывай. С ними не так. Наши привычки, порядок, форма, все это их занимает в последнюю очередь. Вот только если кто-то вдруг решит, что они по нашим меркам эксцентричные вертопрахи, как я думал поначалу, тот очень серьезно ошибется. Этим заблуждением я уже переболел, как нашей родной болезнью скорейшей ликвидации всего, что не похоже на нас. Это дань нашей апатичной, доместицированной[3] (этот англицизм я сам придумал) лености. Они — просто две свободные личности, а этот тип людей нам совершенно незнаком. Для нас свобода — всего лишь поэтическая фигура речи. Нигде в мире столько о ней не болтают и настолько мало о ней знают. Но как только мы замечаем в жизни нечто подобное, то тут же начинаем защищаться, нападать или бежим сломя голову. Ничто нас не пугает так сильно, как свободный человек, чьи поступки невозможно предугадать. Единственное проявление свободы, которое нам хотя бы до какой-то степени знакомо, это насмешка. Мы без зазрения совести высмеиваем и кривим рот на все, что превосходит наше разумение, и таким образом отгоняем собственный страх. Обманчиво всесильные, на легких крыльях издевки, мы не видим дальше своего носа, но чувствуем себя свободными. И так теряем чувство реальности. Из-за нашей трескотни не слышно ни одного настоящего голоса… Кто знает, что еще мог бы он ей сказать на эту тему, если бы в тот момент, прямо посреди сей глубокой мысли, Томас Рэндалл не прервал его вопросом, куда ехать дальше, так как они очутились на каком-то перекрестке. Мне кажется, мы уже совсем рядом, бегло взглянув на окрестности, ответил переводчик, еще чуть-чуть вперед. Окна огромного старинного особняка семьи Волни больше не горели, но Дошен узнал его и в темноте, хотя бывал там всего два-три раза в жизни. Даже если бы и не искали специально, обязательно, проезжая мимо, обратили бы внимание на массивные ворота, украшенные чугунным литьем, и гипсовые украшения вокруг продолговатых окон. Даже среди хорошо сохранившихся старинных фасадов на той улице дом бросался в глаза какой-то своей гордой простотой.

Много лет спустя Дошену попадется в руки книга Тессы Рэндалл «Стены из пепла» (Ramparts of Ashes), в которой он найдет и вдохновенное описание ее впечатлений во время того ночного визита. В третьей главе, которая носит название «Дом ароматов», первая из четырех обозначенных римскими цифрами частей содержит такие строки: Убежище — первое слово, которое приходит в голову, когда останавливаешься напротив этого смиренного, пожилого, но хорошо сохранившегося дома. Тотчас захочется поспешить внутрь, как мы спешим в укрытие от внезапного ливня. Его надежный вид не отталкивает грубостью и жесткостью, ведь в его конструкции все соразмерно. По-отцовски мужественная строгость в симметрии фасада, смягченная каким-то окутывающим его материнским приятным спокойствием, дающим защиту. Впечатляющий вид, но его никоим образом нельзя поставить в один ряд с тем нагромождением мрачных строений, похожих на замки, своды которых чаще всего внушают страх, что днем, что ночью, потому что мы представляем, как в них гнездятся вампиры. Еще больший ужас охватывает при виде нижних этажей и подвалов, кажущихся мрачными пыточными застенками для детоубийц, откуда в любой момент могут вырваться крики, вопли и мольбы о помощи. Нет, это простой дом, внушающий чувство защищенности. Спокойное, серьезное, но очень уютное убежище. Добрый сторож семейных дат, желаний, вины и раскаяния. Может быть, вот так, в темноте он выглядит немного усталым и каким-то озабоченным, придавленный крышей и испещренный саблевидными тенями деревьев. Но дом все равно источает меланхоличную одержимость, словно весь он изнутри трепещет от желания угодить и защитить. Ни малейшего сходства с теми ледяными, замаскированными зеленью статусными родовыми цитаделями, пугающими своей холодностью, как некие средоточия насильственной смерти, кровосмесительной ревности и оргий безумных оккультистов. В отличие от них, этот дом пронизан доверием и чистотой, как огромные соты матки для пчел-работниц. Да, он тоже огромен и просторен, но ничем не напоминает тот тип дерзко-высокомерных строений, что воздвигаются во все времена, как оплот собственнического триумфа. Понятно, что в таких дворцах суетности все должно быть громадным, богатым и чрезмерным, ибо должно служить пьедесталом, с которого его владелец может с превосходством направить взор вниз, и свое колоссальное наслаждение подпитать картиной, где обычное человеческое существо рядом с крепостными стенами будет чувствовать себя ничтожнее муравья. О, насколько этот дом отличается от любой такой бесчеловечной идеи! Именно его гуманные масштабы лучше всего говорят о каких-то давних, может быть, идеализированных временах его возникновения, когда люди считали чувство меры и вкус этической нормой. И сейчас, остановившись перед ним, чувствуешь, как он просто вас окликает, тепло и дружески. В этом его по-старинному изысканном облике, в сдержанном, струящемся из него тепле необходимо искать причины того, что даже самый неотесаный прохожий, встав перед ним, умолкает, а если уж и будет вынужден заговорить, то сделает это сдержанно, как бы стараясь не нарушить своим громким голосом равномерное дыхание, или не оскорбить нежный слух людей, находящихся за его стенами. И даже абсолютно невнимательный человек тут же по каким-то признакам понимает, что в таком доме может обитать только бархатно мягкая доброта, окутанная тишиной, как в коконе шелкопряда. Может быть, она пробивается изнутри, как уведомление, сквозь его огромные окна, кажущиеся широкой улыбкой на фасадном лице. Это не те, обычно укутанные плющом маленькие проемы, стеклянные панели которых грозным блеском предупреждают, что из-за них за вами наблюдает болезненно горящее око какой-нибудь нездоровой особы. Нет, это настоящие широкие окна, обрамленные изящно обработанным деревом, симметрично расположенные по всему фасаду, как будто они висят на стене в барочных гипсовых рамах. Глядя через них внутрь, нельзя не воображать, насколько удобными должны быть светлые просторные покои, наполненные удобной мебелью и изумительными картинами. Внезапно тебе покажется, что ты уже там, по ту сторону стен. Сидишь за прочным, массивным столом натурального цвета старого дерева. Перед тобой раскрыта книга под названием «Все обо всем», именно та, за которой ты годами безуспешно гонялся. Прислушиваешься к шороху добрых домашних ду́хов, вьющихся вокруг, тебе нравится благостная мягкость их прикосновений. Книгу листаешь медленно, в боязни их распугать. Затем на тебя внезапно пахнёт каким-то ароматом. Сначала ты его совсем не можешь распознать, хотя понимаешь, что он тебе близок и дорог, а потом, с каждым последующим вдохом, все яснее осознаешь, что это аромат материнских волос. Мама, позовешь, может, только про себя, мама, и голос твой постепенно стихает в некой потаенной боязни, что этот легкий запах исчезнет. В болезненном желании провести здесь, на этом самом месте всю свою жизнь, снова тихо позовешь ее: мама, мама…

Эта книга Тессы Рэндалл, «Стены из пепла» (Лондон, Рэндалл & Григгс, 1982), настигнет Дошена в одном небольшом канадском университете (Университет Ватерлоо), — а произойдет это спустя пять-шесть лет, — где он будет преподавать на кафедре славянской филологии сербский язык и сравнительное литературоведение. Он прочтет описание множество раз, с огромным волнением, оно выбьет его из колеи и всколыхнет многие дорогие и болезненные воспоминания. Ностальгия, которую он вначале побеждал исступленной перепиской, не отпустит его ни на миг за все время четырехлетнего пребывания, а в этой заметке он получит отличный материал для чтения. Читая, Дошен вспомнит, помимо прочего, и эту немного безумную прогулку посреди ночи вокруг огромного запертого дома, который тогда ему покажется каким-то далеким, прекрасным сном. Он будет изумляться литературному дару Тессы Рэндалл, которая смогла создать такой текст из краткой попытки совершить ночную прогулку сквозь рой несносных комаров, привлеченных светом фар, они просто лезли в глаза и загнали их назад в машину до того, как им удалось подробно осмотреть дом снаружи. Однако они будут туда приезжать и потом, много раз.

Молодой специалист по английской филологии, доктор in spe[4], Милан Дошен с радостью согласился с задачей ассистента: от имени Кафедры постоянно находиться под рукой у гостей из Англии, семейной пары Рэндалл, которые приехали изучать архивы и собирать материал для своих научных исследований и книг в качестве стипендиатов Британского Совета. Для этого дела трудно было бы подыскать более подходящего человека, чем Дошен, так как он, родом из приграничного села Баймока, достаточно хорошо знал и венгерский, который тоже требовался англичанам. Ему отчасти льстило, что выбрали именно его, хотя поначалу он порядком волновался, кроме того, все это выглядело весьма привлекательным, и он считал, что во многом будет для него полезным. Попрактикуется в устном переводе, так сказать, в терджиманском[5] ремесле, что он считал самым сложным, а потому и стоящим труда. Он будет слушать и постарается говорить на настоящем английском, с хорошим произношением, а не разговорно-туристском. У него появится возможность лучше узнать образованных, ученых людей, зарубежных коллег, и общаться с ними, что во время коротких студенческих поездок в Англию и другие страны ему не удавалось, за исключением нескольких болтливых летних знакомств, какие из памяти обычно уносит первой осенней бурей! И, в конце концов, практически все, что они хотели изучать, будучи здесь, в определенной степени интересовало и его. Они выбрали этот, пусть и небольшой, университет, из-за близости придунайского городка, имевшего значение для их исследования на нашем берегу Дуная, а Сегеда и Будапешта — на венгерской, где у них также были дела.

Из письма, пришедшего до их приезда, как оповещение и рекомендация, он узнал, что оба они так или иначе связаны с книгой. Работают в издательстве. Издательский дом «Рэндалл & Григгс». У них разные интересы. Господин Рэндалл как раз сейчас, как редактор и составитель, готовит к печати объемную хрестоматию текстов и очерков периода европейского Просвещения под названием «Больше Света». Отбирает авторов, позиция которых наилучшим образом подкрепляет его тезис, что передовые идеи, выдававшиеся за новые движением Разума и Просвещения, на самом деле взяты у писателей Елизаветинской эпохи. (Дошен защитил кандидатскую диссертацию по теме «Сэр Филип Сидни и его Труды» и обрадовался стоящему собеседнику). Итак, господин Рэндалл приезжает в поисках рукописей, записок, первых изданий, биографических заметок, комментариев, дневников и воспоминаний выдающихся личностей периода Рационализма, а в особенности Досифея Обрадовича, из-за его связей с Англией и венгерским просветителем и реформатором языка Ференцем Казинци, чей перевод «Гамлета» 1790 года, в сущности, приводит именно в эти места. Он хотел бы, если получится, посмотреть рукопись этого перевода, в надежде найти какие-нибудь примечания и заметки, причем не только переводческого характера, которые помогли бы разгадать, как Казинци толкует эту драму, и причины, по которым он из всех произведений Шекспира выбрал для перевода именно это. Томас Рэндалл считал, и в письме это было четко указано, что труды и учение этих двух великих современников могли бы стать источником оригинальных выводов и доказательств его теории о единстве движущих идей в культурном развитии Европы.

Кроме того, было добавление, что его интересуют старинные музыкальные инструменты, медицинские атласы, гравюры и каллиграфия. Из иностранных языков он говорит по-немецки. (Довольно непонятный немецкий, уточнит это заявление старый профессор Волни уже при первой встрече).

А госпожа Рэндалл идет по следу одной своей необыкновенной соотечественницы, дальней родственницы (по материнской линии нижней ветви их семейного древа), Джулии Пардоу, которая в начале девятнадцатого века, возвращаясь из Царьграда, где провела некоторое время за изучением тамошней жизни и обычаев, домой, в Лондон, отважно отправилась на пароходе по Дунаю, и, путешествуя вверх по течению реки, побывала в этих местах, тогда мало изученной в Европе пограничной полосе, разделяющей Восток и Запад. Об этом путешествии она оставила интересные путевые заметки и довольно подробный дневник, в которых упоминаются многие люди, описываются речные пристани и прибрежные пейзажи. Для своей книги о ней госпожа Рэндалл разыскивает некоторые биографические детали, связанные с нашими местами.

Сей краткий обзор ее исследовательских намерений, изложенный в письме, предуведомившем приезд, представлял собой, в сущности, сжатое содержание развернутой, запутанной, как у Шарлотты Бронте, истории, которую впоследствии Тесса Рэндалл будет с удовольствием рассказывать в подробностях, стараясь склонить людей к сотрудничеству. Так, она была убеждена, что находится лишь в одном шаге от материала и информации для написания романа, основанного на подлинных документах, и что, идя по следу, она может набрести и на каких-то неизвестных дальних родственников, что станет отдельной главой в ее произведении. Она пребывала в романтическом убеждении, что одна из ее прабабок, Лора Джулия Пардоу, дочь царьградской путешественницы, родившаяся весной 1837 года, была зачата под какой-нибудь веселой вербой в рощице неподалеку от этого старинного придунайского городка.

Это не только предположения, говорила она, из писем точно видно, хотя и нет названия городка. Пароход, которым Джулия Пардоу отбыла из Царьграда, кажется, был вынужден остановиться и причалить, может быть, как раз к небольшой, скрытой от глаз карловацкой пристани. Сильная буря, превратившая медлительный Дунай в дикую водную пучину, не давала судну сдвинуться с места. Год 1836, время — ранняя осень. Несмотря на то, что путешественники должны были соблюдать на борту строжайший карантин, а сам корабль охранялся, неустрашимая мисс Пардоу тайком добралась до берега, вместе с корабельным проводником, неким господином Петричем, или Петровичем, рыцарем ее дунайского похода. С ним она официально познакомилась сразу после его прибытия на пароход по делам службы, на пристани Текия, где-то неподалеку от Джердапа, а на самом деле, с трепетным восхищением, лишь полторы недели спустя. Днем, проплывая мимо Белграда, они рассматривали зеленеющие лесистые островки и наблюдали за разнообразными мелкими и крупными птицами, что стаями подлетали к судну, которое в эти минуты буквально разрывалось от щебета, карканья и свиста. Некоторые птицы летели так низко, что до них можно было дотянуться рукой, а многие поднимались под самое небо, чтобы вновь стремглав ринуться на ветвистые деревья, росшие на островах. Это была мельтешащая до головокружения игра природы перед глазами путешественников, которые потом могли дать отдохновение взгляду, наблюдая печальные стаи длинношеих лебедей, с королевским спокойствием скользивших вдоль речных берегов. Иногда только ненадолго взметнутся над водой, издалека похожие на клочья густого белого тумана. Мисс Пардоу, страстная наблюдательница и любительница птиц, напрасно старалась приманить их ближе, махала, подзывала, бросала еду, жалуясь, что благородные белоснежные чистюли держатся подальше от парохода, и что она не может вблизи наслаждаться их горделивой красотой. Никто даже не заметил, как молчаливый проводник бросился в воду и нырнул. Кому-то показалось, что вдалеке, меж потревоженных лебедей показалась мужская голова и плечи, и все (а некоторые, может, и с завистью) поразились, когда он прошествовал по палубе со снежно-белой птицей в руках, остановился перед англичанкой и передал ее ей с поклоном. Затем спокойно вернулся в каюту переодеться, потому что плавал, как это предписывают приличия, в рубашке и брюках. Из дневника неясно, добрался ли лебедь до Лондона, но написано, что в ту ночь, когда они вдвоем выбрались на берег, птица осталась на пароходе, как залог. По тягостным крикам, прежде всего, все и заметили, что мисс Пардоу и ее кавалер отсутствуют!

На суше они оставались немногим больше недели, именно столько, сколько понадобилось взбешенному Дунаю вернуться к своему нормальному течению. Днем они прятались в тростниковых зарослях и густом ивняке, а по ночам выбирались, чтобы украсть арбуз или дыню, фрукты и кукурузные початки, ставшие для них единственной пищей. Поскольку они не разводили огня, чтобы их не выдали дым и пламя, то зябли в сырых камышах, поэтому обычно с наступлением глубокой ночи забирались в какой-нибудь хлев и грелись у теплых боков коров и лошадей. Утра они проводили, купаясь в теплых речных рукавах, часто в дождь. Людей старательно избегали, хотя с трудом заметили бы и ярмарочную толпу, настолько были увлечены друг другом. Но так как ему дорога назад, на корабль, была заказана, а она не могла остаться в городе, то была вынуждена покаянно вернуться на пароход и продолжить путь в одиночестве к Мохачу и Регенсбургу, и дальше, в свою страну, хотя они и договорились никогда больше не расставаться. Правда, связь их продолжилась, но только в переписке, длившейся на протяжении многих лет, которая, без всякого сомнения, была гораздо обширнее десятка писем, найденных после ее смерти. То, что ее писем должно было быть гораздо больше, следует из сохранившихся. Учтивый автор почти каждое письмо начинал с извинений, что, он, как нерадивый корреспондент, отвечает всего лишь одним письмом на несколько. Он усердно ссылался на работу, болезни и разные заботы, а более всего — на плохое знание английской орфографии, что крайне усложняет переписку. В рождественском письме от 1845 года, которое значительно длиннее остальных, любовник исповедуется, что не может описать свои чувства, и поэтому просит ее вспомнить их гнездышко в ивняке и поцелуи в соломе, рядом с сонными коровами. В постскриптуме он обещает писать в будущем более регулярно, потому что наконец-то ему удалось раздобыть венгерско-английский словарь, на который он уже давно подписался, но издание запаздывало, так как автор и составитель словаря, господин Ференц Казинци не мог сразу изыскать средства на печать.

Совершенно случайным знанием этого имени Тесса, тогда еще Элсворт, обратила на себя внимание нового редактора и племянника одного из владельцев издательского дома «Рэндалл & Григгс», в котором она уже несколько лет работала в должности координатора-исследователя. С совпадения интереса к этим краям и началось знакомство, которое изо дня в день становилось все нежнее, и по прошествии известного времени прежняя госпожа Рэндалл должна была вернуть себе девичью фамилию, вместе с солидными алиментами и выигранной в суде опекой над двумя сыновьями, что Томас перенес достаточно тяжело. А Тесса Элсворт вскоре после этого официально стала новым членом семейного акционерного общества «Рэндалл».

И вот, несмотря на то, что все это случилось уже восемь лет назад, мое членство все еще продолжается, у меня даже имеются определенные заслуги и знаки отличия, игриво рассказывала она на веселой рислинг-вечеринке у коллеги Дошена — Летича, делая вид, что не замечает неловкости Томаса, который не разделял ее склонности к сентиментальным историям. И вот так, продолжила она с многозначительным мистическим придыханием в голосе, некая тайная помолвка, начавшаяся в начале девятнадцатого века, совершенная, как рождение Христа, на соломе в каком-то хлеву, увенчалась браком только во второй половине двадцатого, а свидетелем на свадьбе стал Ференц Казинци, родившийся в восемнадцатом веке, точно в день нашего знакомства. И пусть сейчас меня кто-нибудь убедит, если сможет, что это всего лишь простое совпадение, что мы с мужем познакомились при помощи Ференца Казинци, причем именно в тот день, когда он ровно двести десять лет тому назад родился в каком-то помещичьем имении в Венгрии. Ну, может ли это быть случайным, скажите мне. Конечно, не может, все уже было заранее предопределено, сказала девушка Милана, с полным пониманием. Затем Тесса открыла небольшой эмалевый медальон и показала надпись на внутренней золотой пластинке. Там было выгравировано: «Т & Т 27 октября 1969 г.». Это седьмая печать на нашем свидетельстве о браке, добавила она, раскрасневшись. Даже сдержанный Томас немного расслабился. Знаете, объяснял он им, как будто слегка оправдываясь за то, что их пара слишком много говорит о себе, мы взволнованы, для нас это не просто исследовательское путешествие, но и, в определенном смысле, паломничество.

Что скажешь, спросил Дошен своего друга, когда они проводили гостей и отправились на поиски сигарет. Как только разбогатею, открою киоск, который будет работать исключительно по ночам, ушел тот от разговора об англичанах. Но девушка Милана, Вера Томич, вообще-то этнолог, работавшая журналистом в экономической газете, была ими очарована. Они дивные, повторяла она голосом, навевавшим скуку, как горлица майским утром повторяет свое имя, они дивные. Верин внешний вид зачастую весьма успешно скрывал ее заурядность, но манера выражаться и глубина мысли выдавали немилосердно. Дивные, да, дивные.

Итак, Тесса Рэндалл запросила стипендию на исследовательскую поездку в нашу страну, чтобы найти новые сведения, необходимые для дополнения биографии Джулии Пардоу, о которой она пишет книгу. Самое важное, подчеркивала она, если бы ей удалось напасть на след писем своей родственницы, которые та отправляла сюда почти полтора столетия назад, на адрес некоего господина Петрича или Петровича, и она надеется, что эти письма могли сохраниться в частных, муниципальных или государственных архивах. Она будет благодарна каждому, кто любезно пойдет ей в этом навстречу, вежливо добавлено в конце просьбы. Графа «Иностранные языки» была не заполнена, хотя позднее выяснилось, что она довольно прилично может общаться на французском, а в графе «Хобби» кратко указано: любит наблюдать за птицами.

Семейная пара Рэндалл здесь уже довольно долго, оба в полной мере охвачены исследовательской лихорадкой и находятся в постоянном движении. За немногим более двух месяцев, — столько Милан Дошен постоянно с ними куда-то мчится, — они его порядком измотали и немного свели с ума, но все равно он признался своей Вере, хотя и с осторожностью, дабы не вызвать ревность, что это время он бы не променял и на пять лет занятий с лучшими в мире студентами. Впрочем, с момента приезда четы Рэндалл ему всего лишь два или три раза удалось побывать на экзаменах, и даже тогда еле смог отпроситься. Поэтому он попросил освободить его от преподавательской нагрузки, так как работать на двух должностях он не успевает. Я, правда, не могу, объяснял он завкафедрой. Я думал, что больше всего буду занят с ними в самом начале, пока они не найдут квартиру и не устроятся, а потом дела пойдут рутинно. Однако не тут-то было. Они неутомимы. Им все интересно. Очевидно, они решили все то время, что они здесь, использовать по максимуму, и, ей-богу, пока им это удается, единственное, что темп, по крайней мере, для меня, просто убийственный.

Свои истинные впечатления о них и отдельные, совершенно невротические мысли по этому поводу он мог искренне доверить только своему коллеге и приятелю Летичу, которого он звал Летучий, с ним он состязался в остроумии и придумывании прозвищ с момента их знакомства и чаще всего состязание проигрывал. Одно из них завершилось тем, что Летучий раздавал в компании друзей напечатанные визитки, на которых было написано: Милан Дошен, проф. д-р главврач травматологической клиники для поскользнувшихся блох, знаменитый глотатель (жирных) локонов, президент сексологического общества «Пальчич» и начальник питомника для юных дев из провинции. Кто же, как ни неразлучный друг, смеялся Милан. Он любил и уважал Летича, этого тощего дьявола, страстного любителя английской литературы, от романтиков и Шекспира, вплоть до Джойса и Филипа Ларкина. Летич был поборником сравнительно-аналитического метода, яростным болельщиком и знатоком баскетбола, безудержным остряком, который постоянно и беззлобно, почти придурковато, усмехался и подмигивал из-под замызганных очков, вечно окутанный табачным дымом. Он выпускал из рук сигарету и обязательно держал ее горящим концом вниз, так как, согласно его теории, так дым поднимается, как по ниточке, прямо вверх, а не развеивается вокруг, мешая некурящим, которых он обычно ругал за воздержание и пророчил им скорую погибель. Летич — автор многочисленных максим, таких как, например: что пьяницы, регулярно напивающиеся, лакающие все подряд и редко бывающие трезвыми, на самом деле просто великие одиночки, а настоящие неизлечимые алкоголики — именно те, кто пьет умеренно, в одиночку, изысканные вина. Эти «мудрые изречения» принесли ему больше славы и цитировались чаще, чем масса опубликованных им выдающихся текстов, включая объемное исследование, в котором он сделал блестящий сравнительный анализ романтической поэтики Бранко Радичевича и Китса, стихи которого успешно переводил. Дошен восхищался его знаниями, хвалил переводы и многие знал наизусть, а Летич сам себя называл копировщиком и попугаем. Я работаю только на копировальной бумаге, не без горечи говорил он, копирую чертежи.

С ними, Владо, и тайфуну не сравниться, поверь мне, — говорит ему Милан, разгоняя перед глазами дым. Если мне еще хоть как-то удается выяснить, как у меня начнется с ними день, то совершенно неизвестно, как этот день пройдет, куда нас заведут дороги, в каком архиве меня застигнет ночь, а в каком доме — рассвет. В любую минуту они готовы повернуть в другую сторону, следуя своим порывам. Расстояния для них не играют никакой роли. Единственное, что иногда может их хоть немного обуздать, это мысль об огромных расходах, хотя я бы и не сказал, что они вульгарные скряги.

Сейчас я совершенно уверен, что они и сами уже не знают, какова главная тема их исследования, да их это и не волнует, потому что сфера интересов постоянно расширяется, причем настолько, что за ними не уследишь. В зависимости от людей и информации, на которую они наталкиваются, они смещают фокус. С легкостью перескакивают с литературы на кулинарию, с истории на музыку и этнологию, лекарственные растения, ремесла, всякую всячину.

Он с удовольствием обшаривает антикварные книжные лавки, комиссионки и лавки старьевщиков. Заметит в витрине какую-нибудь потрепанную мандолину или скрипку без единой струны, весь загорится, как будто увидел сонм красавиц, и сразу там застрянет. Попросит отменить следующую встречу и примется за работу, с полной поддержкой воодушевленного персонала лавки. Постукивает, выслушивает, натягивает струны, затягивает, настраивает, подкручивает, укорачивает, тянет, ничего не замечая вокруг себя. Люди понемногу начинают на меня сердиться, что мы не соблюдаем договоренности. Назначили, а не приходим. Ну как так можно. Они подготовятся, принарядятся, угощение на столе, словарь под рукой, а нас нет. А еще англичане меня уговаривают нагрянуть к кому-нибудь без приглашения. Говорят, вы такой спонтанный народ, это нам в вас больше всего нравится. Вы совершенно естественно заходите друг к другу, без наших церемоний и глупостей. Зайдете вот так, мимоходом, поболтаете, посидите, и идете дальше. Сколько времени можно на этом сэкономить. В этом смысле мы, англичане, — жалуется, — невыносимо деревянные и холодные. А я, как только лишь представлю, что к их спонтанному приходу моя мама будет спонтанно готовиться минимум три дня, а заградительный огонь ее вопросов начнется еще от дверей, и на столе еды и питья будет на бригаду оголодавших путейских рабочих, не решаюсь их пригласить. Пусть думают, что и я, как они, деревянный и холодный.

Не позволяй, чтобы у Тессы сложилось о тебе такое впечатление, говорит Летучий, смотри, речь идет уже о личной чести. У-у-у, она-то как раз настоящий «перпетуум-мобиле». Ей все интересно. Каждый день она захвачена чем-то новым. Утром, по дороге в архив, например, случайно остановится на рынке, и в результате всю первую половину дня проведет в профессиональной беседе со скорняком о выделке кож и шитье меховых шапок. Вначале он, предлагая свой товар, похвастается, что все это полностью ручная работа, так как он не использует промышленную обработку, а она тут же: сколько времени все это занимает в домашней мастерской? Как правильно растянуть кожу для просушки, чтобы сохранить мех? Чем убить запах дохлятины? Как достичь мягкости надолго? Я и половины слов не знал, как перевести, а мужик разошелся, все до тонкостей, как будто сдает кандидатский минимум. Объясняет, что нужен раствор квасцов, и в какой пропорции, затем танин, а затем слабый раствор селитры. Вода не должна быть кипящей, чтобы не обварить шерсть, а пусть сначала закипит, а потом чуть остынет. Когда с животных снимаешь шкуру, ножом следует действовать аккуратно, без нажима, чтобы он лишь скользил прямо над пленкой, и у того, нижнего слоя тоже была своя толщина. И раскрой — тоже ведь не простая вещь. Надо уметь обращаться с материалом, чтобы сохранить каждую ворсинку. Сначала сделать естественный пробор, а затем ножом идти прямо по нему, аккуратно, чтобы не было заусенцев. Шкура для шапок кроится немного по диагонали, чтобы легче было сгибать, а для кожушков прямо, и из обрезков вокруг рукавов делают воротники и манжеты для пальто. Можно даже стирать, только в воду надо обязательно добавить несколько стаканов крепкой ракии, чтобы размягчить. Что скажешь, насколько я хорош в ремесле скорняка, а?

Брат, все это надо было перевести, причем прямо там, на месте, а вокруг нас разве что хоровод не водили. Это тебе не Китс, да за столом, а под рукой сотня словарей, а тут давай, не отходя от прилавка. А рыночный мастеровой люд наслаждается: сапожники, корзинщики, кружевницы, резчики по дереву, метельщики, восковых дел мастера, вязальщицы, мастера по приготовлению хоргошского паприкаша, суконщики, опанщики, скорняки, веревочники, закройщицы, шляпники, гончары, цветочницы и кого там только не было. Забыв о своих прилавках, все столпились посмотреть, что происходит, навязываются, ждут, что она скупит полрынка, приносят образцы своих товаров, приглашают в свои лавки, строгают перед ней деревянные ложки, стучат по подошвам тапок и орут: лезер, лезер[6]… Еле-еле выбрались из этого смрада, шума и толчеи.

Вечером она показала мужу воротник из овечьего меха, полученный в подарок от скорняка, и длинно ему объясняла процесс выделки, который мы с ней изучали на рынке тем утром. Я снова забыл, как перевести квасцы, танин, селитра… Он же слушал ее с огромным вниманием, как будто она рассказывала, как нашла два тома рукописей Казинци. Что тут скажешь!

Да ладно тебе, они обычные английские туристы, какая исследовательская экспедиция, о чем ты. Типичное ротозейское шатание по свету. Чем причудливее край, тем лучше.

Нет, в этом-то все и дело. Именно это меня нервирует больше всего. Если бы да, то ничуть бы не волновало. Тот тип нам, по крайней мере, знаком. Эти же совсем другие, поэтому так и выбивают меня из колеи.

Две недели назад мы два дня ездили по селам и расспрашивали о каком-то Кесиче, который делает тамбурицы. Томас нашел в комиссионке старый инструмент, говорит, отличный, а на нем подпись мастера: М. Кесич, но место изготовления практически стерлось, вот мы и пустились на поиски. Я и не представлял, что по Срему разбросано столько Кесичей. Нет деревушки, чтобы в ней не было нескольких Кесичей, а они едва знакомы между собой. Мы поздоровались с тремя десятками, и каждому подробно объяснили, кого ищем, пока в конце концов где-то внизу, на Саве, в маленьком местечке Грабовцы не нашли мастера. Веселый человек. Они там вдвоем просидели до утра. И знаешь, прекрасно друг друга понимали и без моей помощи. Томас ему пообещал приехать еще раз, чтобы поработать вместе.

Да ладно, друг, этот тип приехал сюда, чтобы изучать Досифея или выучиться какому-нибудь ремеслу, острил Летучий.

Вот, именно это я и хочу тебе рассказать. Одним прекрасным вечером Томас серьезно заявил: ремесла — это последняя гуманистическая рукопись человечества. Это единственное, что может спасти и сохранить род людской. Если вовремя этого не понять, мы исчезнем полностью и без остатка. Работа мозга, без участия рук, создает холодное и чуждое изделие, которое, по большей части, оборачивается против своего создателя, человека. В каждом новом изобретении, говорит он, есть, к сожалению, часть, предназначенная для убийства. Если наши руки полностью атрофируются, а такая опасность нам всерьез угрожает, мы падем жертвами собственного разума. Кнопку можно нажать и клювом, не забывайте.

Что, новый Рёскин? Дух Джона Рёскина бродит по Воеводине. Слушай, эти идеи такие банальные, это, братец, прошлый век…

Потом он нам самым серьезным образом рассказал о своих планах. Вскоре, говорит, он займется тем, что как следует выучится какому-нибудь ремеслу и создаст свою мастерскую. Его идеал — остаток жизни провести за изготовлением маленьких уникальных предметов быта, которые он будет доводить до совершенства. Ни для одной вещи он не станет использовать ничего, что не было бы изготовлено его собственными руками. Человек должен полностью отвечать за себя и стяжать славу только за то, что сделает сам.

Чистая песня Рёскина о теплоте изделий ручной работы. Этот антииндустриальный джаз уже совершенно высмеян и забыт…

Говори, что хочешь, но я все еще не могу прийти в себя, с тех пор как это услышал. Не потому, что меня вдохновила история о теплоте ручной работы, но потому…

Вот они тебе внушили комплексы… Ну, слушай, хорошо, что ты вовремя овладел скорняжным ремеслом. Давай прямо завтра начинай шить шапки, и всё путем.

Нет, я тебе серьезно говорю. Во-первых, насколько мне удалось узнать Томаса, я уверен, что будет именно так, как он решил. И это именно то, о чем я тебе твержу. Когда речь о нем, самая смелая мечта звучит совершенно естественно и выполнимо. Это сводит меня с ума, потому что я очень хорошо понял, в чем дело. Они воспринимают жизнь серьезно, как шанс. От жизни, брат, они хотят чего-то совсем иного, чем мы. Потому и делают именно то, над чем мы беспомощно насмехаемся. Томас, например, прислушивается и следует своим самым диким идеям, даже провоцирует их, дает им крылья, вдохновляется ими, а мы с тобой их прячем и душим. Мы стыдимся всего, что приходит нам в голову и выбивается из рутины. Наш идеал — иметь хлеб насущный, мы не ставим вопрос, как его получить, а его идеал — сделать все, чтобы этот хлеб имел совершенный вкус. Поэтому, когда он говорит, что бросит все и начнет, в его возрасте, заниматься каким-нибудь ремеслом, несмотря на то, что еще даже не выбрал, каким именно, это звучит совершенно нормально, ему верят, его идею уважают, все знают, что он на самом деле в состоянии претворить ее в жизнь, так как знает, что такое качество жизни. А если бы нечто подобное сказал я, это прозвучало бы фальшиво, позерски, комично, а для многих и вовсе глуповато. Вот, ты же первый надо мной и подшучиваешь, когда я это говорю. Только надеюсь, ты все же осознаешь, что твой смех отражается в замкнутом пространстве, внутри колодца. Вокруг тебя стены. Не могу поверить, будто ты не понимаешь, что твоя жизненная стезя, как, впрочем, и моя, расчерчена мелом еще в первом классе средней школы. Я в нашем наследственном, родном социализме выстиран, выжат, высушен, привит от влияния воображения, сформулирован и забетонирован. Формула моей личности гласит: аттестат, через четыре года диплом, через год армия, через три аспирантура, через шесть докторская, через двадцать с небольшим, если заслужу, комфортабельная двухкомнатная квартирка, через сорок пенсия, ну и — на кладбище. Сопутствующие условия моего блистательного жизненного пути: бедность, семейная рутина, дешевый алкоголь, нищенские путешествия, жена — не привлекательнее морского ежа, любовницы ничуть не лучше, фальшивые праздники, постоянное снижение запросов, крестины, похороны, так называемые научные труды, кое-как написанные за кухонным столом, о писателях, которых у нас знает едва ли сотня человек, опубликованные в журналах, которые не читают даже их редакторы, национальное дудение в дуду, политическая тупость и постоянно ухудшающееся здоровье. О том, что я уже старик, в пятьдесят с небольшим, мне напомнит целая череда фактов: малодушие, ослабление обоняния, ревматизм, снисходительность в попытке выклянчить для детей-неудачников хоть какое-нибудь место, искривленный позвоночник, очки плюс пять, неврастения, хронический гастрит, легкое чувство вины перед всем и всеми, «нога курильщика»[7] и многолетняя блистательная забывчивость безобидной олуши. Труды всей моей жизни: тезисы к докторской диссертации, опубликованные спустя четверть века после защиты, в трехстах экземплярах, и несколько переведенных книг — пройдут практически незамеченными, так как в них не заглянет ни тот десяток таких же, как я, отупевших друзей, несмотря на мои сердечные посвящения, ни мои ленивые полуграмотные потомки, даже когда им от этого накапают какие-нибудь жалкие роялти, из-за которых они все переругаются. И в конце, как настоящий выход из всего этого, приходит смерть, отдохновение души и тела, и блаженное забвение.

Ух, это твое последнее решение прекрасно, — вмешался Владо в конец его фразы, — очень оригинально, обязательно запиши, а то после забудешь. — Вот только не было у него на лице улыбки, того обычно присущего ему выражения, да и то, что он сказал, звучало вовсе не остроумно.

Забитое книгами скромное жилище ассистента погрузилось во мрак от табачного дыма, несмотря на проверенный способ, которым Владо его эвакуировал под потолок. Удерживание сигареты горящим концом вниз, очевидно, не могло удержать дым на высоте, куда его направляли, и из-за этого казалось, что они сидят вдвоем посреди какого-то туннеля.

Друзья с первых студенческих дней. В иностранных летних студенческих лагерях (в Брайтоне и Зальцбурге) они делили комнату, и им всегда удавалось организовать в ней место для своих девушек, что вызывало зависть окружающих.

На ужин у меня был сэндвич «Миланезо», или:

Мне некогда, нужно выгулять «Миланезера», — упражнялся в остроумии неутомимый Летучий, но не позавидуешь тому, кто в его присутствии хотя бы на тень Милана наступит, не говоря уже о чем-то другом. У меня есть мама и Летучий, так обычно представлялся Милан своим новым подружкам, это мои ближайшие родственники. На втором курсе, где-то весной, они проехали автостопом всю Италию, вдоль — от Рима, где были на экскурсии, и поперек — до Триеста, куда торопились на ночной поезд в Белград, чтобы вернуться вовремя, на похороны отца Милана, учителя Ратко Дошена, который в состоянии нервного расстройства выбросился из окна верхнего этажа Онкологической клиники на Делиградской улице, упав прямо на голову.

Несмотря на то, что срок их выпускных экзаменов разделяли два семестра в пользу Владо, защиту диплома они отметили вместе, чтобы праздник был больше. Начали в изысканном ресторане, потом обошли несколько баров, встретили рассвет в комнатушке Милана, а потом на ранней зорьке, хотя был уже конец сентября, и было не особо жарко, вся компания отправилась на Дунай, на свое самое лучшее купание в жизни, как потом они любили говорить.

Они хорошо знали друг друга и крепко дружили. Вели долгие разговоры обо всем на свете, спорили, ссорились, мирились. Приближалось их тридцатилетие, и это тоже служило темой для разговоров. Жизнь у нас или где-нибудь еще, то есть, здесь или там? Нельзя сказать, что в этом направлении принимались какие-то решения, потому что всегда разговор как-то сглаживали скромные, но приятные события, впечатления от поездок, мелкие удобства, которые человек может ощутить даже во время самого краткого визита в более развитую среду, или же ностальгические похвалы отечественной сердечности и теплоте, в противовес отталкивающим интонациям, охлаждающим ваш энтузиазм уже на первом шагу. На этот раз разговор звучал слишком серьезно и, по мнению Владо, выспренно, поэтому он поспешил всю дискуссию немного опустить на землю.

Он рылся в переполненном ящике стола, разбрасывая бумаги, что-то сосредоточенно искал. Да о чем ты, ведь как только пересечешь границу, то тут же впадаешь в тоску и начинаешь составлять список всего, чего тебе не хватает. Вот, он вытащил какой-то конверт, если будешь плохо себя вести, покажу Рэндаллам это письмо. Открыл конверт и принялся читать. Эти англичане, самодовольные крокодилы, слепо верят, что за пределами их острова живут не нормальные человеческие существа, а какие-то гомункулы, к которым причисляют и нас, прямо как сыч, который думает, что жизнь расцветает только в темноте, а свет смертоносен. Они считают, что чувства служат только для того, чтобы было, что скрывать от других людей, поэтому Гренландия для них — метафора совершенства. Белая, заледеневшая, сквозь ее ледяной панцирь никто не сможет рассмотреть, что прячется в глубине…

Где ты это взял, этот мой студенческий пасквиль?!

Нет, нет, все это правда. Идем дальше. Ты говоришь: настоящий англичанин культивирует сдержанность, а значит, идеальный человек больше всего похож на каменную лестницу, чем больше ее топчешь, тем сильнее она блестит. Коли жизнь тебе покажется однообразной или скучной, можно просто сойти с ума, здесь этого никто не заметит. Для разнообразия лютой зимой ходи в шортах и майке. На изысканных приемах скачи через скакалку рядом со столом, за которым все ужинают, подумают, что это забавно. Можешь сделать ожерелье из картошки и потом бросить его свиньям. Держи, если хочешь, в постели саламандру в качестве домашнего питомца, повязывай ей каждый день галстук, чтобы вы вдвоем, одетые надлежащим образом, пили послеобеденный чай, все в порядке. Никаких упреков и порицаний. У них это называется благородная эксцентричность, а повсюду в других местах — безумие… Вот так надо говорить, братец мой, а не те «миланколичные» песни, которые идут тебе, как жабе трубка… Ты знаешь, с каких времен я храню это письмо?

Вот то самое, о чем я тебе и говорю, превосходство насмешки. Лучше бы я немного описал себя. Это же должна была приехать Тесса с другого края света, и чтобы я поговорил с одним настоящим ремесленником, к примеру, если бы мне это вообще пришло в голову…

Пустая трата времени и болтовня туристов. Она не поняла и пятой доли того, что услышала. А потом будет писать глупости в своих репортажах, где мы будем похожи на зулусов, потому что они именно так смотрят на весь мир по эту сторону Ла-Манша. Если ей и впрямь хочется узнать о наших ремеслах, пусть бы организовала перевод книг настоящих специалистов, и пусть опубликует их в своем издательстве. Я имею в виду настоящих местных знатоков, братец мой, этнологов, историков, а не болтовня на рынке с дубильщиком кож, подумать только. Ага, она тут же примется за выделку кож, как только вернется в Лондон…

Как ты не понимаешь, она использовала подвернувшуюся возможность узнать что-то из первых рук, увидеть собственными глазами. А что делаем мы, когда приезжаем туда? Ну, давай, скажи сам. Слушаем скучные доклады на конференции, а остаток времени носимся по магазинам со списком в руках, пока не найдем все, что нам заказали дома, заскочим в какой-нибудь книжный и бегом назад. Где ты был — нигде, что видел — ничего…

Тогда не знаю, почему на обратном пути ты в поезде всегда распеваешь песни, и высматриваешь по дороге, еще от Дьора[8], когда же граница, когда граница. Помню, возвращаемся мы из Ноттингема и ждем автобуса на железнодорожном вокзале, а ты дрожишь в каком-то плащике, февраль, лицо посинело, а выражение на нем блаженное. Так бы, говоришь, и сорвался со всех ног и бросился в Дунай, настолько мне захотелось настоящей воды, я весь пятнами пошел от той хлорированной мочи в бассейнах.

А ты знаешь, едко перебил его Дошен, что я до сих пор плаваю вертикально, практически стоймя болтаюсь в воде. Я не могу свободно вытянуться и замахиваться поочередно руками и ногами. А хочешь, расскажу, почему? Потому что еще ребенком я научился плавать, держа в объятиях арбуз. Да-да, ничего смешного. Самый что ни на есть нас настоящий арбуз. На трамвае мы приезжали на Палич, мама, папа и я, уже где-то около десяти утра. В багаже, которого было столько, словно мы переселяемся в Россию, привозили и два арбуза, один на до обеда, а другой — на после. И вот так расположимся мы на травке, расстелем одеяла, папа сделает тень для термоса и еды, а затем, после небольшого отдыха, потому что мама обычно запрещает идти в воду вспотевшими, первый в этот день заплыв. Папа бросает арбуз и придерживает его, пока не усадит меня рядом с ним, и пока я его как следует не обхвачу. Он велит мне энергично работать ногами на глубине, налечь грудью на арбуз и попеременно загребать руками, но всегда крепко держаться. Так что одной рукой я намертво вцепляюсь в круглый бок, а другой плюхаю по воде, но недалеко, чтобы арбуз не выскользнул. И вот так плаваю, по большей части, на одном месте, упершись подбородком в зелёный хвостик. Больше всего терпеть не могу, когда меня зовут выйти и немного позагорать, и едва могу дождаться, когда снова можно будет идти плавать. После полудня мы обедаем, а затем съедаем первый, уже остывший арбуз, тот самый, который до этого я полоскал в воде, немного отдыхаем, и снова купаться, вот только теперь в объятиях, до самого полдника, я держу другой арбуз. Само собой, дети вокруг надо мной смеются, и понятно, что я все это слышу, и больше всего мне хочется запустить арбузом прямо им в голову, но нельзя, потому что на тот момент мое воспитание было в английском духе, то есть учительски-безграмотное: если будешь защищаться, они примутся еще пуще, а если промолчишь, то скорее отстанут, ты, главное, плавай, мамино сердечко. Мое пламенное желание умереть прямо там, на берегу, у всех на глазах, пусть плачут по мне, кое-как могла побороть только неодолимая любовь к воде. Я старался как можно больше времени проводить, плескаясь и барахтаясь, и стоически сносил насмешки настоящих пловцов, среди которых было много моих сверстников, даже младше меня, что для меня было хуже всего. В тот день, когда недалеко от нашего места на пляже я заметил в воде парочку хилых детей, брата и сестру, которых до этого видел шлепающими по мелководью и кидающимися грязью, и вот они плавают, обхватив руками огромные арбузы, за которыми практически не видно их голов, я разве что не утонул от счастья. Дрыгал ногами, молотил руками, брызгался, перебрасывал свой арбуз из стороны в сторону, повизгивал, как и приличествует старому, опытному пловцу на арбузе. Веришь ли, именно в тот самый день я научился плавать по-настоящему, но мне не разрешили это доказать. И то, и следующее лето, когда мне исполнилось уже восемь, я провел, ходя в воде, с головой, прижатой к мокрой заднице арбуза. Вот это и по сей день — мой стиль и ритм плавания. Ни на миллиметр я не продвинулся вперед. Ничего у меня не поменялось, об этом я тебе говорю. В этом я себя упрекаю. Может быть, когда я одряхлею и впаду в детство, то буду вспоминать барахтание с арбузом с огромной нежностью, но сейчас я об этом думаю с чувством бешенства и унижения, да, и, если хочешь, стыда. Я чувствую, что это детство, юность, семья, село, Палич, болотистый пляж, все это держит меня за ноги и тащит вниз. Злюсь сам на себя, что позволил, чтобы все это меня связало, что все остается, как было. Схожу с ума от мысли, что наверняка всю свою жизнь буду плавать стоя, как вампир. Даже вот столечко я был не в состоянии сделать для себя, чтобы выбраться из этой нищенской скорлупы.

Разве не понятно, сноб ты этакий, что сейчас ты рассказал великолепное эссе? Напиши, идиот, текст о плавании с арбузом. Как ты не понимаешь, насколько он прекрасен. Что бы ни отдали Рэндаллы, чтобы пережить такое приключение. Не носились бы они тогда по нашим рынкам и не таскались по курятникам в надежде набрести на нечто необычное.

Рассердившись, что Владо не идет на серьезный разговор, Милан вскоре начал закипать. Слушай, по сравнению с ними мы с тобой два тоскливых горемыки. Из нас бьют ключом страдание и горе. От нас несет нищетой и тесными квартирками. Я просто вижу, насколько они свободны, естественны, ничто их всерьез не заботит. Они могут себе это позволить. Им пристало быть душевно открытыми, угождать своему любопытству, питать его. А мы с тобой? Все время немного голодные. Ищем только, где бы добыть пропитание. Мы наедаемся назад и вперед, чтобы утолить прошлые и будущие нехватки. Только и делаем, что сужаем поле деятельности, якобы чтобы приобрести максимальную специализацию. У нас есть специалисты по мостостроению, которые не умеют читать. У нас, если кто-то хорошо умеет посчитать какую-нибудь сложнейшую формулу, но не в состоянии написать и двух строк, то это считается нормальным, говорят, это не его специальность. А что же его специальность, спрашиваю, как же это он профессионально реализуется, только цифрами. Должен же он, хоть когда-то, и слово молвить. Опять же, если может что-нибудь написать, то обязательно ищет консультантов для решения мало-мальски сложных задач, таких как, например, сколько будет шестью девять. Это и есть наша знаменитая специализация. Есть специалист по печени, который вообще не обязан знать, что у людей бывают зубы. Что ты на меня уставился?

Послушай, Милан, теперь серьезно. Если эти англичане и дальше продолжат пить из тебя кровь, я буду вынужден найти для них осиновый кол побольше, а может, и два. Давай, приводи их как-нибудь ко мне на кофе, чтобы я вблизи рассмотрел, что это за люди. Пусть свободно приходят, вот так, спонтанно, только в этом случае пусть захватят с собой и кофе. Хотя, лучше будь холодным и деревянным и сообщи мне заранее.

Милан схватил со стола первую подвернувшуюся под руку книгу и хотел запустить ею в голову своего друга, но страницы рассыпались, и тот начал ворчать и ругаться. Купи, деревенщина, приличную книгу своего любимого поэта, а не это вот, защищался Милан, собирая с пола какой-то полураспавшийся томик Китса, издание «Пингвин». Отдай это хотя бы в переплет, скупердяй, я заплачу. Что тебе надо, чего не хватает этой книге, книга служит только для чтения, а не для кидания, если ты не знал. Ты был бы рад иметь и такую. Неправда, дружок! У меня есть, правда, такое же, в мягкой обложке, но совсем хорошее издание: Bantam Classic, 1962, Poems & Letters, агрессивно выговорил он с выраженным английским акцентом. Книгу мне купили в одной антикварной лавке в Нью-Йорке, недалеко от магазина грампластинок «Goodman», где в тот же день была куплена пластинка Дженис Джоплин «Cosmic Blues», тоже для меня. Не мели чепуху, ты никогда в жизни не был в Нью-Йорке, с наслаждением подколол его Летучий. Я-то не был, но был ты, забывчивая профессорская обезьяна. Ты привез мне обе эти вещи в подарок, почти шесть лет назад. Владо на это добродушно улыбнулся — признал ошибку, и протянул обе руки в баскетбольном приветствии. Поскольку мы, как настоящие английские ученики, пьем чай в девять, как только подхватим ангину, то пойдем сейчас на кофе, сказал он, забирая со стола сигареты. Они уже почти двинулись к выходу, когда Дошен вспомнил, что у него встреча со своими англичанами. Мне надо поспешить, сказал он, вечером мы идем в одно крайне интересное место. К тому господину, у которого коллекция духов и флакончиков, ну, ты знаешь, Гедеон Волни, наверняка ты о нем слышал. Оставшись в одиночестве, Владислав Летич попытался продолжить начатый перевод сонета Китса «Байрону». Он насилу отыскал стихотворение в распотрошенной книге с перепутанными страницами. Затем прочитал первые три строки, уже переведенные: «О, Байрон, сладостно-печальна мелодия твоя, / Дающая душе тон нежной кротости. / Как сожаленья, тронут ее тени…»[9]. Остановился, еще раз перечитал эти строки, потом смял листок бумаги и выбросил в мусор. Пока я читал эти слова, звучавшие в тот момент для меня так бессмысленно, мне казалось, что я плыву в мутной воде на арбузе, а ты смеешься мне в лицо, признался он позже Дошену. Бывают такие минуты.

Визит в «Дом ароматов», как они его называли с той самой ночи, когда в свете фар рассматривали его фасад, был долгим, для англичан, может быть, даже немного напряженным, хотя они и не хотели этого признавать, для Дошена же — истинным наслаждением, несмотря на усталость от перевода. Для него это был первый из множества будущих визитов, ведь он станет одним из влюбленных в коллекцию, а также полюбит плавание сквозь прошлые века, как он называл разговоры с Гедеоном и его отцом.

О семействе Волни и знаменитой коллекции гостям было довольно много известно и раньше, от доктора Апатовича, к которому Тесса обратилась по рекомендации, сначала за какими-то лекарствами, а затем, с его разрешения, несколько дней провела на чердаке их дома, изучая огромный домашний архив, в поисках писем мисс Пардоу. К сожалению, писем там не оказалось, но беседы с доктором Апатовичем стали вполне утешительной наградой. Наделенный даром красноречия, знаток истории своего родного города, он рассказывал им о событиях прошлого и о людях, некогда тут живших, а из нынешних времен чаще всего упоминал о своем товарище детства и его волшебной коллекции. Это нечто совершенно исключительное, а может быть, и уникальное, подчеркивал он. Чем же, спрашивала Тесса, которая в такие минуты всегда держала наготове ручку и раскрытый блокнот, что немного смущало любого собеседника. Даже доктор Апатович разволновался.

Гедеон — Геда Волни, коллекционер флакончиков для благовоний, сотрудник (юрист-переводчик) международного отдела Водного содружества придунайских стран, с офисом в этом городке, он не просто собиратель стекла, как чаще всего можно услышать от непосвященных. Апатович говорил, будто диктовал под запись, с полной ответственностью. Абсолютно нет. Он сильно отличается от тех коробейников с блошиных рынков, которых он в принципе считает «ненасытными хищниками», которые, по его словам, «бросаются на каждую стеклянную ерунду, как сорока на зеркало, и таким образом только накапливают всякое барахло и старье. Самая обычная куча ветоши и хлама может разве что в глазах невежественной бедноты прослыть какой-то, подумать только, коллекцией». Даже если в этом мусоре и отыщется случайно ценная вещица, это не сравнить с тем, что находится в большом доме на Эшиковачкой дороге. Гедеон Волни, например, собирает только оригинальные старинные бутылочки и другие формы сосудов для хранения благовоний, где сохранился запах в остатках жидкости, бальзама, настойки, смолы, мази или воска, которыми они когда-то были наполнены. Он, в сущности, обладает двойной, и поэтому, возможно, во всем мире единственной коллекцией старинного стекла и самого непостоянного из всего, что создано природой, — запахов. Среди них есть экземпляры, которыми он с полным правом гордится, так как установлено, что они ведут свою историю из давно минувших времен. На протяжении десятилетий этот терпеливый и сосредоточенный на своей цели человек находился в поисках того типа сосудов, которые отдельные парфюмерные мастерские специально заказывали у изготовителей стекла, хрусталя и камня, прилагая к заказам подробные чертежи. Эти чертежи он обнаружил, будучи еще молодым человеком, во времена студенчества в Праге, и сделал вывод, что мастерам по соединению благовонных компонентов в авторскую парфюмерную комбинацию наверняка был известен и наиболее подходящий материал, в котором чувствительная субстанция аромата могла бы сохраняться дольше всего. Тогда он и начал собирать флакончики. Теперь это больше, чем коллекция, а средоточие некой иной сферы. Среди тех древних ароматов, сохранившихся до наших дней, чувствуешь себя как в каком-то вневременном, абстрактном коконе чуда.

Они пришли вовремя, согласно договоренности, сразу после пяти. Все трое были взволнованы. Как перед публичным выступлением, сказал Томас. Как на экзамене, уточнил Милан свои ощущения. Тесса была элегантно одета, соответственно обстоятельствам. Поверх пестрого платья в желто-синий горошек она надела черный шелковый жакет с шарфиком. Милан сказал ей, что выглядит она превосходно. Она действительно была прекрасна тем вечером, позднее подтвердил он Летичу. Вокруг немного угловатого бледного лица сияли мягкие темно-каштановые волосы, и этот отсвет придавал какую-то особую ясность ее глазам. Она, как ребенок, мялась за спиной Томаса. Жми, и будь что будет, указала она Милану на кнопку звонка, ведь ты же не боишься.

Их встретили Гедеон, его жена и довольно взрослая дочь, которая чуть позже извинилась на приличном английском и ушла — готовиться к приближающемуся годовому экзамену, как она сообщила. Также они застали еще одного гостя. Сосед, агроном по профессии, так он представился, по имени Раде Боровия. Он принес какие-то газеты для Геды. Они вообще-то дружат, вместе ездят в полевые экспедиции. Его пригласили к чаю. Он был очень любезен.

Они расположились в просторном зале, утонув в глубоких креслах, будто скрываясь в убежище от проницательных взглядов, устремленных на них с портретов, писанных маслом, и увеличенных фотографий, которыми были увешаны стены. Словно следят за каждым нашим движением, пошутила Тесса. Знаете, когда я была маленькой, всегда немного переглядывалась с лицами на картинах. Извинялась перед ними, если что-то толкала, переворачивала или разбивала, или когда говорила невпопад. Я и правда думала, что они меня видят. Ваши предки, спросил Томас, показывая на портреты, и получил утвердительный ответ от Ольги Волни. Только, пожалуйста, не бойтесь, они добродушные и удивительные, обратилась она к Тессе на несколько более слабом, чем у дочери, английском, но очень сердечно. Тесса быстро пришла в прекрасное расположение духа. Гость Боровия учтиво повторял: О, вери найс. Вскоре подали чай, соленые лепешки и маленькие сэндвичи с сыром. Было видно, что они старались угодить английскому вкусу. Геда по большей части молчал. После краткого представления и обычных вопросов, которые принял на себя Милан, Тесса захотела проверить правдивость той истории из ресторана, о подарке из Америки. Томас вмешался: Зачем тратить время на глупости. Нет, правда, вы на самом деле получили в подарок ту драгоценную бутылочку, спросила она серьезно.

О-хо-хо, добродушно усмехнулся Геда, пока его жена осторожно разливала чай по тонким чашкам из старого фарфора Херендской мануфактуры. Что, и до вас дошел один их тех рассказиков? Они и впрямь были неутомимы. К сожалению, все это лишь пустые выдумки. Если бы, да кабы. Я бы ничуть не рассердился, если бы кто-нибудь мне откуда-то привез, например, один из трехсот шестидесяти экземпляров знаменитой американской коллекции дутого стекла Корнинг с литыми украшениями, прошлого века. И еще купил за доллар, да я бы тогда весь город напоил. Знаете, каждый истинный коллекционер мечтает о том, что однажды наткнется на нечто особенное, да за бесценок, и таким образом отомстит судьбе за всю ту кучу денег, что он мимоходом потратил на горы ненужного хлама. Мне приятно, что здесь есть люди, которые этому радуются. Спасибо, что придумывают прибыток, а не несчастья. Это самый лучший признак того, что народ наш вовсе не злорадный. Так ведь, Раде, он взглянул на агронома. Тот от души подтвердил: Конечно, будь иначе, они могли бы целыми днями судачить о пожаре, или ворах, которые, скажем, вломились в дом и разнесли все в пух и прах, разозлившись, что не нашли ни денег, ни драгоценностей, а лишь какие-то стекляшки. Словно знают, что это нечто весьма ценное. Вот от таких историй я бы пришел в ужас и сердился бы на них, сказал Геда, а так, эта добрая сказка мне даже немного импонирует. Вот, люди мне добра желают, и кто знает, может, и правда, в один прекрасный день сбудется. Надо только дождаться.

Мне так нравится, что семейные дома у вас хорошо сохраняются, произнес Томас, просто чтобы немного переменить тему, потому что выдумки его нисколько не занимают. Под этим небом прошлое, и правда, вовсе не мертвая декорация. Мне кажется, здесь почти в каждом доме имеются вещи, изготовленные больше трехсот лет назад.

Вполне возможно, подтвердил Геда. Мы, знаете ли, бережливый народ. Мало что выбрасываем. Если кто по глупости и отложит что в сторонку, тут же найдется, кому подобрать. Вот, например, я, как настоящий старьевщик…

Ольга угощает гостей: пожалуйста, попробуйте. Правда, нам не удалось для угощения найти ничего трехсотлетнего, поэтому пришлось приготовить свежее. И трех часов не прошло, как мы закончили, но все-таки мне кажется, получилось вполне неплохо. По крайней мере, пока мы не откопаем что-нибудь старше трех веков. Все засмеялись. Лепешки были вкусные. Вери найс, грохотал агроном Боровия.

Кстати, внезапно сказал Геда, видел я экземпляры из коллекции Корнинга. Причем здесь, у нас в Воеводине. И даже играл с одним, вот только тогда я понятия не имел, что это такое. Когда ребенком гостил у своих родственников по материнской линии, у семьи Никич в Сомборе, то тайком брал из серванта, с нижней полки, стеклянную карманную фляжку с портретом Лайоша Кошута, делал я это из-за картинки, которой восхищался и старательно разглядывал со всех сторон. Вырони я тогда случайно бутылочку на каменную плитку в прихожей, тут же разбил бы превосходный экземпляр с ручной росписью, оригинал Корнинга, один из всего пятидесяти экземпляров, середины девятнадцатого века. По счастью, я очень бережно держал прекрасное стекло. Понятия не имею, где оно теперь. Мое родовое наследство, но мне было не суждено. Любой музей сцапал бы его, как лещ приманку. Очень надеюсь, что оно до них дошло. Поскольку не мог вспомнить, как будет по-английски «лещ», Дошен перевел: «как рыба приманку». Он использовал слово «fish». Bream[10], спокойно поправил его Геда, чем вызвал настоящее изумление гостей. Он, получается, не только знает английский, но еще и такие тонкости. Дошен несколько смутился. Геда, улыбаясь, поспешил объяснить им, что совершенно случайно — это лексикон из его юридической практики в Водном содружестве. В других областях, не связанных с водой, мой словарь совсем беден, сказал он. Я вас немного удивил, коллега, обратился он по-приятельски к Дошену. Как, вы сказали, называется лещ? Bream, bream. Думаю, я никогда и не знал этого слова, сказал Милан. Вы никогда не работали в Водном содружестве, смеется Геда.

Дальше беседа текла гораздо проще, можно сказать, совершенно по-дружески. Гедеон Волни оказался весьма любезным хозяином. Привыкшие к невротичным копателям-коллекционерам, что вечно нацелены на какую-то добычу и охвачены единственной мыслью, как до нее добраться, англичане были приятно удивлены любезностью Геды и его спокойствием. Они рассказывали ему о своей работе, о дальнейших планах, предстоящей поездке в Венгрию. Упоминали о трудностях, с которыми сталкиваются. Тоску в архивных учреждениях, леность чиновников, но, в то же время, и добрую волю отдельных специалистов и людей, помогающих им. Томас приступил к серьезным расспросам о коллекции, но тут появились родители Геды, жившие в другом крыле дома. Они, похоже, пришли немного раньше, так как было договорено, что они присоединятся к гостям только после осмотра коллекции, но ничего не поделаешь, вот они, оба одетые как на церковную службу. Худой, почти прозрачный господин восьмидесяти лет, в темном костюме-тройке, тщательно причесанный на косой пробор, и его жена, выглядевшая гораздо крепче мужа, в темно-синем платье с белым батистовым воротничком и брошью (с изображением тюльпана) на груди.

Знакомство произошло в полном соответствии с этикетом. Сначала дипломант Пражской консерватории (выпуск 1928-29 гг.) галантно представил свою супругу, Эмилию (студентку той же школы, но недолго), а затем назвал и свое имя: Янко Волни. Оба поздоровались за руку со всеми гостями. Затем господин добавил, что он профессор, композитор, директор музыкальной школы, скрипач и так далее. Можете представить, насколько я юн, шутил он, если успел сыграть на похоронах уважаемого и любимого профессора Леоша Яначека. Честно говоря, тогда я был еще студентом, но все равно было это довольно давно. Так как он говорил по-немецки, это его легкое самоироничное замечание выслушали с улыбкой только домашние. Остальные кивали головой, не очень понимая, чему. Геда помог отцу усесться в кресло, очевидно, на его обычном месте, и отец попросил гостей не обращать на них внимания и продолжить беседу. Несмотря на то, что среди многих иностранных посетителей коллекции часто встречались капризные торговцы, случайные люди, шпионы, скучные собиратели (это болваны особого сорта, ругался на них старый капельмейстер), он всегда старался быть по отношению к ним как минимум предупредительным. Это наша обязанность, говорил он домочадцам. Сейчас, когда у власти пустоголовая беднота, мы должны быть благодарны любому, кого занесет в нашу сельскую общину, и кто не вор и не разбойник. Хотя бы у детей будет возможность посмотреть на нормальных людей, а это уже кое-что. Главное, чтобы Геда не слышал, — добавлял он, по большей части, в его присутствии.

А теперь он расспрашивал, в первый ли раз гости в нашей стране, как им тут нравится, а потом об их исследованиях и работе. Они терпеливо отвечали. Томас достаточно храбро принял вызов говорить с ним на немецком. Плохо его понимая, профессор постоянно просил повторить, а затем сам правильно произносил то, в чем ранее запутался Томас, и выглядело это, будто он поправляет какого-нибудь нерадивого ученика, что окончательно парализовало несчастного англичанина. Ваш немецкий хорош, но для меня, извините, немного непонятен, сказал профессор Волни. Поэтому давайте перейдем на языки, которые мы знаем лучше. В дальнейшем он обращался к нему через Дошена на сербском.

Он похвалил их интерес к нашему прошлому. Это только англичане еще умеют и могут, отдал им дань. Европа погрязла в подлости и коммунизме по колено. Посмотрите только на эту маоизацию Франции. Только Остров еще держится. Там люди все еще знают, что история началась не вчера. Он порекомендовал Томасу в своем изучении Досифея (Досифия, как он последовательно произносил) обратить внимание на одну ключевую культурную и политическую фигуру того времени: митрополита Стратимировича. Их отношения следует рассмотреть с нейтральной позиции, такой, как, например, ваша. Эти местные разжиревшие марксисты в один голос лопочут о том, что они были врагами, это вообще их самое любимое понятие. Они терпеть не могут читать, вот так-то.

Томасу уже встречалось это имя, но он захотел записать его еще раз. Язык у него спотыкался об эту сложную фамилию. Три раза писал «Страстратитимиртратимирович», и Дошен ему тихонько диктовал по буквам. Митрополит наконец-то был помещен в блокнот, а старый профессор заметил: Нелегкая это работа, господин мой хороший.

Агроном Боровия вежливо попрощался и ушел. Геда вышел его проводить.

А вы еще не видели коллекцию, спросил профессор немного удивленно и почти пропустил мимо ушей отрицательный ответ. Геда хотя бы представил вам наших предков? — показал он на портреты вокруг. О, нет, не успел, но нам бы хотелось, учтиво ответил Томас, видимо, ожидая несколько общих пояснений о порядке следования поколений семьи. Тут он ошибся, хотя впоследствии твердил Дошену, что нисколько в этом не раскаялся. Последовало многословное и подробное знакомство с генеалогическим древом Волни на протяжении веков, с немного грустным вводным замечанием: Наш ствол силен, но, к сожалению, не изобилует ветвями.

Я начну с самого старшего, с основателя этого дома, в котором вы сейчас находитесь. Это мой прапрадед, сказал старый профессор, подошел к картинам и встал перед первыми двумя, как будто это школьная доска. А это прапрабабка. Это единственные два портрета, которые писаны не с живых моделей, а позже, с дагерротипов, но лица переданы совершенно точно. Оба работы Романовича, художника из Нови-Сада, мастера своего дела. Может, вы уже видели его полотна, а еще он писал иконы по стеклу. Не помню, чтобы мы слышали это имя, думал вслух Томас, глядя на Милана. Нет, не слышали, согласился тот.

Да, господа мои, это вот Николас — Никола Волни, доктор наук Братиславского университета, директор местной гимназии, профессор, ботаник, зоолог, минеролог, химик, а немного и технолог, как сейчас бы это назвали. Родился в 1759-м, умер в 1827-м году. Тесса подошла, чтобы лучше рассмотреть вытянутое лицо, высокий лоб, серьезный, немного с прищуром взгляд и длинные волосы, разделенные слева низким пробором. Он выглядит очень интересно и одухотворенно, сказала она. Благородный человек. Таким он и был, милая госпожа, продолжил капельмейстер. Истинный естествоиспытатель и знаток природы. Каждый свой урок в гимназии он заканчивал нравоучением: собирайте гербарии, молодые господа, изучайте растения и животных, посох в руки, торбу за спину — и в лес. Заглядывайте в душу природы, слушайте, как бьется ее пульс. Узнайте ее, ведь к неучам она жестока. Она вас сотворила, но в мгновение ока может и «растворить».

Госпожа Эмилия достала из стеклянного шкафчика какую-то древнюю книгу и с гордостью показала ее Томасу: Посмотрите, это его учебник зоологии 1798 года. Что скажете? Томас внимательно разглядывал книгу, полную чертежей и рисунков, даже Тесса перегнулась через его плечо, чтобы посмотреть. Янкиша, прочти им это, об овце, это должно им понравиться, они благородные люди, предложила госпожа Эмилия. Композитор колебался. Как вы думаете, спросил он Милана, хотели бы они прослушать один урок из этой книги. Уверен, что да, ответил тот с убежденностью в голосе, и пока профессор менял очки, перевел вопрос Томасу. Папа, их интересуют совсем другие вещи, вмешался Геда, который только что вернулся, не стоит им надоедать. Ну да, сказал профессор, держа в руках раскрытую книгу и глядя на симпатичный рисунок овцы с двумя ягнятами. Как, вас это не интересует, спросила пожилая дама Тессу, на немецком. Хоть и не поняв ни слова, та с улыбкой кивнула головой. Да, да, конечно, ответил за нее Томас. Затем повернулся к Гедеону и добавил, будто извиняясь: Меня действительно привлекает все из тех времен. Это мой любимый век.

Овца — настоящее благо среди домашней живности, читал профессор хорошо поставленным голосом. Мать сообщества домашнего скота. Если человек по-человечески за ней ухаживает, в ней нет ничего, что он не мог бы использовать. Ни одна часть ее тела не является балластом. Все идет в дело и находит применение. Шерсть, молоко, мясо, шкура, кишки, рога и даже помет. Он применяется для удобрения почвы. Это очень милое создание. Пугливое, беззащитное, возбудимое животное, но преданное хорошему пастуху, которому каждый год приносит одного или двух ягнят. Это ласковое молодое существо, созданное по образу Божьего агнца, кротостью своей смягчает любую человеческую грубость и грех. Ягнята — радость животновода. Век овцы недолог, она живет всего 12–13 лет. Они бывают разных пород, но путем скрещивания и стараниями человека каждая порода может быть улучшена. Следует бережно заботиться и следить за овечкой, потому что ее подстерегает зараза и болячки больше, чем других животных. Больную овечку можно узнать по тому, что она потеряла живость, глаза ее наполняются грустью, голос звучит болезненно, или видна рана, или отекшее вымя. Если она заболела, ее следует лечить, так же как и человека, разными медикаментами и лекарственными растениями. Из растений против овечьих болезней хороши шалфей, вереск, подорожник (в качестве примочки на рану), мята, тысячелистник и ромашка. Раны необходимо промокать йодом, посыпать серой или бурой, а промывать спиртом. Отекшее вымя обложить примочками с теплым отваром цветков бузины. Заботьтесь об этом благословенном животном, оно заслуживает этого и платит только добром.

Что скажете, обратился к гостям профессор, глаза его искрились. Какой это урок, братец мой. Звучит как поэма. Мой прапрадед был натуралист-гуманист, но этот тип ученых, по крайней мере, тут, у нас, полностью исчез. Стоит только посмотреть на сегодняшние сухие учебники о природе. В них все набросано, как камни на покойника, без воображения, без отношения, ну как дети могут полюбить такое. Вот это — настоящие учебники, подчеркнул он, если вы можете это перевести. Я надеюсь, добавил он, что у вас, там, на Острове, это не так. Томас ему добросовестно поддакивал, что привело профессора в хорошее расположение духа.

А если бы вы только видели, как он составлял свои гербарии. Один хранится здесь, он подарил его школе в качестве учебного пособия, он прекрасен. Я только прошу вас не упустить возможность посмотреть те два, что хранятся в Национальном музее, в Будапеште. Это настоящие шедевры. Школьникам раньше устраивали специальные экскурсии, чтобы они могли посмотреть на такую красоту. Томас записал в записной книжке: Буд. Нац. муз. Волни: Герб. обязательно.

А что вы скажете об этом рукописном тексте, сиял профессор, показывая ему какую-то заметку на внутренней стороне обложки книги Н. Волни: Historae Naturalis Elementa, Buda[11] 1803. Скажите сами, разве каждая буковка не похожа на целый чертеж. Томас искренне восхищался выписанными, как по линейке, одинаковыми строками, украшенными буквицами. Я большой любитель каллиграфии, сказал он, прошу вас, скажите, что тут написано? Это, хотите, верьте, хотите — нет, рецепт. Кто-то, видимо, дал ему какое-то лекарство от ломоты в костях, от которой он, бедняжка, страдал и умер. Вот: больное место, прежде всего, обложить листьями розы (rosa centrifolis), сверху намазать смесью отваренных вместе петрушки, клевера и горчичных семян. Держать под шерстяной повязкой три с половиной часа. Смыть теплой водой, просушить и обложить старым салом. Держать пять-шесть часов, смыть горячей водой, в которой предварительно проварить соль (две-три полные горсти). Лечение повторять каждый день, в течение трех недель.

Я запишу этот рецепт, сказала Тесса, уверена, он гораздо лучше помогает от артрита, чем те жуткие пилюли, которыми нас травят. Можно? — спросила она. Конечно, пожалуйста, — ответил Геда.

А вот рядом с ним его супруга, моя прапрабабка, Харита Саборска-Волни, вернулся профессор к портретам. Не женщина, а индеец-апач. (Милан перевел: очень сильная личность). Дочь инспектора шелкопрядильной фабрики из Ирига. Это ей мы должны быть благодарны за то, что обрели крышу над головой. Доктор Волни управлял гимназией, писал учебники, давал имена травам, а его жена складывала крейцер к форинту и покупала пашни и виноградники. Время от времени он ночевал в поле, поднимался до зари, насквозь промокший от росы, только чтобы понаблюдать, как на рассвете раскрывается какой-нибудь цветок, но понятия не имел, что ночует на собственной земле. Еще тут у нас хранится ее письменный запрос в муниципалитет на отведение участка земли под постройку дома. Я сильно нуждаюсь в помещениях, — писала она от первого лица, хотя на тот момент помимо мужа у нее было еще трое детей, — так как обращение с вином и хранение различных орудий и бочек требует подвалов и амбаров, а я купила большие виноградники, тут очень много работы. И она воздвигла это здание и все остальное. Директор первый раз пришел на стройку, когда копали фундамент, а второй, когда заселялись в дом, и потом просто наслаждался им. У него было отдельное помещение для сушки растений. Позже мы вам покажем, теперь это Гедина мастерская. Я не позволю ему лазить по чердакам, решила Харита, пусть его согревает солнышко. Восемь дочерей и сына подняли они в этом доме. Раз уж дети рождаются, пусть растут в своем дворе, а не по мрачным квартирам, говорила она. Что задумала, то и сделала.

С портрета все это подтверждали маленькие глазки на личике сердечком, которое, подпертое жестким кружевным воротничком, выглядело очень плоским, обрубленное зализанными желтоватыми волосами. Масляная краска на щеках слегка потрескалась, поэтому казалось, что они покрыты паутиной.

А это их сын, Янко Н. Волни, в честь которого назвали меня. Единственное, прошу вас, скажите, вам это на самом деле интересно, произнес он учительским тоном. Геда и Ольга в этот момент как раз вышли. О, йес, сказал Томас, на самом деле. А затем добавил по-немецки: яволь.

Этот мой прадед одно время был профессором, как и его отец, потом он стал известным экономистом, винодел, каких свет не видывал, бабник, повеса, кутила, которому в наших краях не было равных, а уж здесь-то в этом знают толк. (Милан все это объединил в одном названии: бабник). Часто говорил сам о себе, что он создатель нового академического звания — революционный выпускник. В какой-то мере это верно. Он лично добился, чтобы выпускникам нашей гимназии 1848 года аттестаты зрелости были выданы без экзаменов, так как школа все равно будет закрыта, пока идет война. Они созреют в бою, обосновал он свое ходатайство. И правда, многие вчерашние гимназисты, это всем известно, прямо со школьной скамьи отправились на Сентомаш[12]. Этот разудалый холостяк и любитель женщин крестил семейство Волни в православие. До этого мы относились к евангелистской церкви. Он полюбил свою Даринку, видите и сами, какая была красавица. Тесса отметила брошь в форме тюльпана на прекрасно выписанной блузе с пышными рукавами. Дочь священника Берича, а он был гневлив и резок. И слышать не хотел, чтобы его единственная дочь вышла за гусита, так он, в родительской ярости, называл своего будущего зятя. Даринка говорит: или за него, или в Дунай с обрыва, для меня это не пустая фраза, а истинная правда. Что оставалось гуситу, как не поменять веру. Дело было сделано в три недели. Очень уж он спешил. На третий день после Рождества крестился, на Богоявление помолвлен, и женился на свою новую, а нашу теперешнюю славу[13], Святого Атанасия, которая приходится на 31 января. Позже бывший гусит отвечал на ектении так, что люди специально приезжали из окрестных деревень послушать его теплый баритон, а протоиерея Берича было еле слышно. Янко придумал лекарство для прокисшего вина. Насыпать в бочку полведра еловых щепок и опилок, а сверху прямо на вино слой пчелиного воска, тонкий, чтобы плавал. Менять каждый десять дней и ничего не бояться. Так он написал в своей известной книге «Поучения из области виноделия». Вы знаете, этой книгой в здешних местах пользуются и поныне. Бабка Даринка занималась живописью по шелку. Пейзажи и натюрморты. Вот, это одна из ее работ. Жалко, выцвела, плохие были краски, что поделать. Сейчас уже еле видно.

У этой пары было две дочери и сын. Вот он, это мой дед. Я его хорошо помню, хотя такого человека и не следовало бы. В молодости он прославился женитьбой, а потом его жалели из-за трагической гибели. Он, знаете ли, эту мою бабку Елку посватал у ее первого мужа, совершенно серьезно и обычно, как будто сватает у отца. Тот, конечно, немного в изумлении, а больше в ярости, отказал, считая это наивысшим издевательством, а мой дед, тогда молодой юрист, только-только открывший свою контору, схватил Елку за руку и за дверь. Спасибо, до свидания. Тот за ним. Стой, несчастный, убью как зайца, буду стрелять, а был он офицером. Приходи лучше к нам завтра на ужин, если не лопнешь от злости, кричит ему Стево, и с Елкой — юрк в фиакр. Сам же потом вел бракоразводный процесс и развел свою жену с тем офицером. Потом в шутку рассказывал, что, по сути дела, женился в процессе самообороны. Захотел немного покататься с дамой, а тот ему пригрозил убийством, так что ничего не оставалось, кроме как жениться. Вот таков был наш Стеван Волни. Имя он получил в честь Кничанина[14]. Дошен не стал это переводить, так как не было смысла. Они все равно не поняли бы, в чью честь. Рядом с ним, это моя бабка Елка, урожденная Виткович, в первом замужестве Клисарич, учительница и большой энтузиаст женской гимнастики. Одна из первых участниц тогдашнего общества «Сокол». Милан вынужден был спросить, что такое «Сокол». Профессор ему объяснил. Она сама финансировала строительство теннисного корта для женщин, здесь, в нижнем парке. Сейчас от него не осталось и следа. Разрушила эта новая свобода.

Мой дед Стево трагически погиб в нашем домике на винограднике. Он был опекуном двух осиротевших детей работника виноградника. Девочка была послушной и тихой, а мальчик, к несчастью, тяжело болел. Маниакальная шизофрения или что-то в этом роде. Только дед Стево мог его успокоить. Мальчик его обожал и слушался во всем. Дедушка упросил взять его учеником к каменщику. Он его навещал, защищал. Однажды, летом 1913 года, дед привез их в Ярменовцы, чтобы они с сестрой провели с нами неделю на винограднике. Здесь их отец когда-то частенько работал, пусть дети видят, они должны им гордиться, говорил дед. Он показывал им фруктовые деревья, посаженные и выращенные их отцом, ограду, сделанную собственными руками. Лично я боялся того парня, Йован его звали. Моя мама тоже. Мы от него убегали, прятались, а дед на нас ругался. Не делайте так, это грех. На него это плохо влияет. Летом дед любил спать на улице, на деревянном балконе. Однажды ночью у этого несчастного случился приступ, он выскочил из дома и какой-то железной палкой размозжил деду голову прямо на подушке, а затем в яростном безумии с воплями умчался через виноградник в лес. Папа утешал бабку Елку, которая и полугода после этого не прожила, мол, смерть застала деда во сне, он даже не успел проснуться и не понял, от чего умер. Может, он говорил это, чтобы и самому легче перенести потерю. Я помню, как мать в то утро запихивала меня в коляску, и как кучер погонял лошадей, помогая ей как можно скорее попасть домой. Этого бедолагу схватили и судили. Держали в каких-то тюрьмах и больницах, а потом, где-то под самый конец войны, он появился здесь. Развалина, а не человек, ни единого зуба, весь в струпьях, на голове едва с десяток волосинок, но все равно дергает их и рвет. Вот так бродил он по городу, и все время повторял: не бейте меня, вот скажу дяде Стево, а никто его и не трогал. Кто-нибудь ему что-то подаст, он не ест, бережет. Говорит: надо оставить дяде Стево, он голодный, а я нет.

У Стевана и Елки было три дочери и сын, мой отец. Вот, это мои родители, Теодор и Мария, портреты кисти местного художника Поповича. Отец был основателем городского оркестра, которым дирижировал полных двадцать лет, хотя, как и его отец, окончил юридический факультет в Граце, а по природной склонности был изумительным виноделом. Из России им был привезен один сорт желтого винограда и привит в нашем винограднике. Именно из-за него наш траминац[15] был лучше, чем у других. Во время Первой мировой войны он сдался русским на Галицийском фронте, и с тех пор след его затерялся. Нам сообщили: пропал без вести. Мама и я, тогда уже взрослый гимназист, думали, что он погиб. Оплакали его. Однажды он внезапно появился и застал нас в глубоком трауре. А потом был праздник. Я помню, как он играл какие-то русские баллады на этом роге, привезенном оттуда мне в подарок. Сказал, грузинский. Я так никогда и не научился на нем играть. Мой отец был музыкальным гением, я ему и в подметки не гожусь.

Вот вам наше семейное древо. Прежде всегда было по одному сыну и много дочерей, а в последнее время только сыновья, как мой сын и я.

Женщин, смотрю, вы вообще не включаете в древо, заметила Тесса, как бы в шутку. Что с ними, где те многочисленные девушки, о которых вы упоминали? Я вижу здесь только одну даму, кто она?

Никто из нас не знает, кто изображен на этом портрете. Кое-кто считал, что это какая-то давняя любовь деда Янко, и мне тоже так кажется, а кто-то, что это одна из наших тетушек. Красивая женщина, не так ли.

Мои тетки выходили замуж по всему Придунавью. Многочисленные мои кузены разбросаны повсюду. О многих я уже ничего не знаю, как и об их потомстве. Когда-то у нас бывали семейные встречи, каждый год на новом месте. При случае мы прибавляли к древу новые ветви. Последняя была здесь, в 1938 году, за год до смерти отца. Потом разразилась новая война, наступил новый мир, и все прекратилось. Теперь мы живем, как в карантине, так что нам больше никто и не нужен. Нам и самих себя с избытком. Эта когорта дикарей, что села нам на шею, и не разрешила бы такие встречи. Решили бы, что мы готовим переворот. Папа, одернул его Гедеон, который незадолго до того вернулся в комнату. Ладно, больше не буду, сказал профессор и снова сел в свое кресло. Госпожа Эмилия поспешила дать ему чашку чая. Он нежно поцеловал ей руку. В горле у него пересохло. Чай пришелся в самый раз.

И сколько же поколений сменилось в этом доме, Тесса попыталась сосчитать портреты. Нет, они не постоянно жили в доме, объяснял Геда. Они покупали разные поместья, жили и в других местах, но под старость обычно возвращались сюда и почти все уже давно похоронены.

Да, пробормотал профессор, теперь это все, что у нас осталось. Остальное все разграбили, а мы — молчок. И на том спасибо. Эти злыдни могли нас и отсюда вышвырнуть. Почему бы и нет, если бы их, может быть, не грызла совесть. Папа, опять многозначительно произнес Геда.

Я хочу сказать, продолжил он рассказывать Тессе, мало кто из нас провел в этом доме всю жизнь, однако он никогда не пустовал. Только во время Второй мировой войны был момент, когда существовала опасность, что огонь в очаге погаснет совсем. Папа попал в плен, а мы с мамой эвакуировались в Сомбор, к ее родне. Тогда наша добрая экономка Аница Райкич приходила два-три раза в неделю топить печи, чтобы не полопались стекла.

А вы были в концентрационном лагере? — Тесса обернулась к профессору. Это, должно быть, чудовищный опыт, я вами искренне восхищаюсь, как вы сохранили присутствие духа. Благодарю вас, вежливо ответил старый капельмейстер, когда Милан перевел ее слова. Возможно, вы историк, вдруг спросила Тесса, просто так, потому что в голову ей пришла идея, что он может быть единственным человеком, который, возможно, что-то знает о том самом проводнике Петриче, кавалере Джулии Пардоу. Нет, сухо ответил профессор, какой историк, я композитор.

Разглядывая два маленьких мраморных бюста на письменном столе, Томас захотел узнать, может быть, и эти две фигурки представляют кого-нибудь из их предков. Капельмейстер Волни с изумлением взглянул на него. Ему показалось, что это какая-то шутка. Да это же Гладстон и Масарик, мистер, укоризненно сообщил он ему, после небольшой паузы. Кто? Гладстон и Масарик. Нет, Масарик слева, с усами. Они и есть в определенном смысле мои духовные предки. Мой дед очень уважал Гладстона, а отец — Масарика. Дед и отец и купили эти бюсты. Может, вам не известен один любопытный факт, что у Масарика во время Первой мировой войны был сербский паспорт. Да, он бывал в наших краях. Мне кажется, отец ему даже помогал. Простите, не могу сейчас припомнить, кем на самом деле был Масарик, сказал Томас с полной непосредственностью. Взгляд, брошенный на него профессором Волни, представлял бурную смесь ярости и жалости. Он обернулся к Дошену, как бы в ожидании помощи, а затем выпалил обоим прямо в лицо: Господа мои дорогие, Томаш Масарик был и остается крупнейшим европейским политиком, государственным деятелем и гуманистом первой половины двадцатого века. Европа благодарна ему за восстановление одного государства, а это же было только вчера, господа, а не в каменном веке, да будет вам известно! Затем доверительно пожаловался Дошену: Послушайте, они там на этом своем острове только и знают, что чистить лошадей, бегать кросс да дудеть в волынку, ничего другого не умеют. Не вздумайте им это переводить, Геда меня убьет, шутливо добавил он.

Томас поинтересовался у Дошена, не сердится ли на что-то пожилой господин. Нет, замял тему Дошен, откуда такая мысль. Тебе показалось.

Думаю, было бы интересно отгадать загадку, кто изображен на этом таинственном портрете, заявила Тесса. Кто знает, какая здесь скрывается тайная история. Кто-нибудь раньше пытался узнать, кто эта дама? Мне она кажется похожей на одну известную актрису, не так ли, обернулась она к присутствующим.

А вы знаете, мадам, перебил ее профессор, с кем я познакомился в лагере в Альтенбурге. О, это удивительная история, сказала его жена, угадав, какой за этим последует рассказ. Со знаменитой Марией Заребинска-Броневской, никак не меньше.

Ах, вот это была актриса. Сконфуженные прежним опытом с именами, англичане только кивнули. Профессор видел, что они понятия не имеют, о ком идет речь, но ему уже было все равно. Она тоже была узницей. Ее привезли с группой заключенных из Равенсбрюка, в качестве рабочей силы на оружейный завод. Это значило, будто нас чуть ли не выпустили на волю. По крайней мере, на некоторое время мы были далеко от газовой камеры. Я видел, как эта великая и прославленная польская дива, из чьей туфельки пили шампанское, по девять часов в день безропотно крутит ручку какой-то проклятой машины. И, вы не поверите, напевает. Руки у нее все изранены, одета в лохмотья, но прекрасна и женственна. Проходя мимо, всегда улыбнется. А какое у нее было меццо-сопрано, господи боже мой. Она могла растопить им тонну китового жира в тридцатиградусный мороз, настолько у нее был теплый голос. Какой тембр, какая полнота звучания. Божественный дар. И вы знаете, что эта чаровница, вместо отдыха после целого дня на ногах у станка, организовывала для нас концерты, спектакли, чтения. Одна разыгрывала перед нами целые пьесы, все пять актов наизусть, все роли, меняла голос, играла за всех, от короля до стражника, говорила по четыре часа, а для нас пролетало, как десять минут. Это поддерживало в нас жизнь. Тогда мы решили создать оркестр для ее сопровождения. Оркестр из наших голосов, потому что других инструментов у нас не было. Мы вшестером, две женщины и четверо мужчин, бывшие профессиональными музыкантами, принялись за дело. Ноты мы так, по памяти, писали на картонных стенках коробок и своими голосами подражали инструментам, и, как настоящий секстет, играли для нашей Марии, а она в таком сопровождении исполняла даже сложнейшие арии. Мы отыграли много концертов. Охрана нас не трогала. Я убежден, что некоторые из них тоже наслаждались, слушая ее голос. Такого Шуберта, такую Casta Diva ни раньше, ни позже, за все свои восемьдесят лет я никогда больше не слышал. Такой это был исключительный голос. Мы плакали, когда расставались, как будто нас и не освобождают.

И сейчас, когда кто-то произносит «актриса», я вспоминаю изумительную Броневскую и наш оркестр. Ей нет равных. Эти современные квакушки и в две ноты не могут попасть, а тоже называются «актрисами». Огромная несправедливость.

Тесса поистине наслаждалась этим рассказом. Милан позднее обнаружит его в ее книге, записанный почти дословно. А где она теперь, спросила боязливо, как дети, которые предчувствуют, что у истории не будет счастливого конца.

Она умерла от рака, когда уже казалось, что все невзгоды остались позади. И пяти лет не прожила после окончания войны. Вот, спасла столько лагерных жизней, а для нее лекарства не нашлось.

Если бы из нее легко можно было выдавить слезу, а Тесса была не из таких, то она наверняка бы расплакалась. Вместо этого она сдержанно встала и отошла к окну. Печально смотрела на улицу. Улица была безлюдна.

Тронутый сочувствием красавицы англичанки, с которой, как ему казалось, он был излишне резок, профессор начал самым учтивым образом расспрашивать о ее работе. Значит, вы отправились по следам вашей давней предшественницы, мисс Пардоу. Смелый, но прекрасный поступок, достойный внимания. Было бы отлично, если бы вам удалось пройти буквально ее дорогой и описать в книге, как сейчас выглядят те города и места, о которых она упоминала. Та же сцена, только спустя полтора века. Кое-где вы застанете те же самые стены, которые видела и она, потому что они выдержали испытание временем, ну а где-то, бог ты мой, только пепелище. Как вы думаете, могла она знать Луизу Кар? Кто это, Луиза Кар, спросила она Дошена, а так как он не знал, то перевел вопрос. О, это одна необыкновенная женщина, тоже путешествовавшая по нашим краям. Я вам дам книгу с отличным рассказом о ней. Пусть вам Милан переведет. Это стоит прочитать. К нам сюда ее привели Вук и его дочь Мина. Луиза была дружна с Вуком. С кем, опять переспросила Тесса. С Вуком, Вуком Караждичем, ответил Милан. Кто это, Вук, поторопилась спросить Тесса, не трудясь выговорить его заковыристую фамилию. Ей казалось, что речь идет о какой-то любопытной связи между мужчиной и женщиной. О чем она спрашивает, посмотрел профессор на Дошена. Спрашивает, кто такой Вук, неловко проговорил Милан, так как вовремя не нашелся, что сказать. Трогательная, почти детская печаль омрачила лицо старого профессора. Вопрос его сильно расстроил. Эти люди теперь казались ему такими далекими и чужими. Ему больше не о чем было с ними говорить. Будто с другой планеты, беспомощно шепнул он Дошену. Вы ей объясните, кто такой Вук, у меня, ей-богу, нет для этого сил, добавил он тоном, означавшим: уберите с глаз моих этих невежд. Где Геда, тихонько спросил он свою жену. Пусть покажет им коллекцию, поздно уже.

Госпожа Волни вышла. Чтобы немного улучшить настроение пожилого господина, который ему импонировал своими знаниями, опытом и душевной стойкостью, Томас вернулся к его предкам. Скажите, может, вы подготовили и записали историю своей семьи? Ее в любом случае следует опубликовать. Я вам это говорю, как писатель и издатель. Поверьте, такой материал никто не упустит. Издатели будут гоняться за ним. Единственное, не разрешайте, чтобы кто-то хозяйничал в тексте. Такие данные просто требуют руки внимательного историка, каким являетесь вы… Едва Милан в переводе произнес слово «историк», Волни выкрикнул: Nein! Ich bitte Ihnen! Ich bin nicht![16] Скажите ему! Я не историк. Я композитор! Ein Komponist! Wissen Sie was heist das! Komponist! Wie Mozart! Mozart![17] Затем в ярости схватил с полки футляр со скрипкой, несколько раз постучал по нему пальцами, а рукой изобразил, как будто играет, чтобы собеседник раз и навсегда вбил в свою голову, кто он такой, профессор Волни. Ich spiele die Musik[18]… ла-ла-ла-ллаааа!

He понимая, почему его комплимент был так плохо принят, Томас подошел, без слов нежно принял из его рук футляр, открыл, бережно достал скрипку, прислонил к плечу, прижал подбородком и несколько раз провел смычком по струнам, чтобы настроить, подкручивая колки.

Госпожа Эмилия и Геда застали странную картину. Все смотрели на Томаса в сильном недоумении, даже Тесса. Он низко поклонился профессору, затем его супруге и, чтобы, наконец, заслужить расположение утомленного старца, тут же сыграл для него и его дамы, в сильном волнении, но, по всеобщему мнению, превосходно, два каприса Паганини, сначала номер 17, а после небольшой паузы и номер 24.

Старец вначале удивился, как и все остальные, но потом, когда понял, что человек все-таки умеет играть на скрипке, решил сесть и послушать. Вначале он слушал внимательно, затем с воодушевлением, чтобы в конце встать и обнять его. Аплодировал ему от всего сердца. Да вы скрипач, возбужденно проговорил он, что же вы сразу не сказали. В тот же миг ему было прощено все. И Масарик, и Броневская, и все остальные промахи. Наконец-то эти двое вступили на общую территорию, без незнакомых имен и дат. И почему этот вечер не начался именно так, тихо сказал профессор своей жене.

Он действительно жаждал хорошей живой игры. Настоящие мастера в его городке больше не давали концертов (у этой медвежьей власти нет ушей, чтобы их слушать), для поездок он был уже слишком стар, а ученическое скрипение вызывало у него только головную боль. Небольшое утешение давало прослушивание радио и пластинок на проигрывателе «Грюндиг», привезенном Гедой из Германии, пластинки тоже он ему покупал, но это, правда, далеко не то же самое. С тех пор как умер его хороший друг, Карло Паржик, сам он больше не играл. И не с кем, и не для кого, говорил он с чувством покорности судьбе, забывая в те минуты, что и его жена, и невестка преподают музыку, а также весьма неплохие пианистки. На самом деле, руки уже потихоньку начали его подводить, но он не хотел это признавать.

Томас был поистине поражен качеством инструмента, и тут же принялся со знанием дела расспрашивать о его происхождении. Волни только загадочно поднял руки и растопырил пальцы, и молча смотрел на него, что Томас понял как цифру десять, вот только ему было непонятно, десять чего. Ольга воспользовалась этой краткой передышкой и пригласила всех к столу, который, как она сказала, был накрыт еще до концерта, но у нее рука не поднялась прервать это редчайшее удовольствие, устроенное господином. — Вы чудесно играли, — обратилась она к Томасу, — огромное вам спасибо. Прошу вас, указала она на двери в столовую. Если бы не приглашение к ужину, профессор ему прямо тогда рассказал бы историю скрипки, которую столь восторженно хвалил Томас, чем искупил все свои бывшие, да и будущие грехи и приобрел индульгенцию, его не будут называть невеждой и ослом, а этого у старого композитора было не так легко добиться. Ему даже, о чудо, и немецкий Томаса вдруг стал более понятен, и больше он его столь резко не прерывал исправлениями. Рассказ о скрипке и известном скрипичном мастере дождался следующей встречи, последовавшей в недалеком будущем. А теперь они отправились на ужин, который уже никак нельзя было откладывать.

Удивительный человек, говорил Дошен Тессе, когда они шли по длинному широкому коридору к столовой. Только таким и должен быть настоящий профессор. Никому не может ничего объяснить, без того чтобы предварительно не отругать, почему он этого еще не знает. Да, очень милый, согласилась Тесса, усаживаясь за стол, ломившийся от различных яств. Боже мой, да это настоящий пир, добавила она.

Ужин тоже затянулся. Много ели, но и разговаривали ничуть не меньше. Правда, профессор устал, поэтому ограничился только вводными нападками на лицемерие культа голодания, придуманного ослами и идиотами, а больше всего скотами-лекарями. Если бы пост сохранял вечную молодость и здоровье, то эти богатые заграничные старперы тоже бы додумались есть по три перышка лука в день. Устриц и икру в рот бы не брали. Всё, господа, одинаково и вредно, и полезно для здоровья, следует только знать грань. Для кого-то это может быть третий, а для кого-то трехсотый кусок. Приятного аппетита. На столе появлялись разные изысканные кушанья, которыми Томас и Тесса громко восхищались, и им даже в голову не приходило от чего-нибудь воздержаться.

На том ужине Дошен узнал о них много нового, о чем они раньше не упоминали. Например, что Томас был скрипач по призванию. Он навсегда покинул сцену в двадцать четыре года, после восемнадцати лет упорных занятий, учебы и выступлений. Затем, назло отцу, пианисту, с которым он концертировал чаще всего, и который предрекал ему нищету, если он бросит скрипку, выучился на стоматолога, чтобы заниматься чем-то, максимально далеким от музыки. Восемь лет он проработал дантистом, шесть из которых в собственном зубоврачебном кабинете. Знаете, смеялся он, все это время я не мог отделаться от привычки угадывать, в какой тональности какой бор звучит, пока не появились эти новые, практически бесшумные. Когда же я понял, что все свои дни я считаю и различаю только по типам операций на разных челюстях, то испугался и бросил стоматологию. Не смог больше выносить, что вторник означает для меня не что иное, как три пломбы, две шлифовки, два протеза, три удаления нерва с лечением, одна коронка, плюс примерки, слепки, пародонтоз. Также мне начал мешать страх, который у людей вызывает моя профессия. Я продал кабинет и, к неизмерной радости отца, стал играть в одном небольшом оркестре в Бристоле, потому что для сольных выступлений было уже поздно. Потом, с капиталом от продажи кабинета я вступил в партнерство с дядей, братом отца, издателем, и теперь я редактор в издательском доме, где мне принадлежит треть акций. Читаю, пишу и издаю книги, теперь только те, которые мне нравятся, играю на скрипке, только когда хочу, потому что больше не обязан, иногда даже помогаю кому-нибудь из друзей-дантистов, но не с восьми до пяти. Всю жизнь я боялся завершенности, законченности, боялся упереться в стену, и таким образом, я, наверное, этого избегаю. И теперь ты, судя по всему, немного задержишься в издательском деле, подкалывает его Милан. Не знаю, я еще не нашел свое истинное призвание. Но время еще есть, мне всего сорок пять.

Томас и вообще был не особенно говорлив, а о себе, за редким исключением, до этого момента и вовсе никогда не рассказывал. Что заставило его настолько разоткровенничаться, задавался назавтра вопросом Милан в комнате у Летича. Может быть, именно то, что он снова выступал, как скрипач.

Тесса за ужином была почти молчалива. Она рассказала лишь парочку баек из своего журналистского опыта в женском журнале «Облик» и других газетах и журналах. Как однажды Сол Беллоу, когда она брала у него интервью, пригласил ее на ужин, а она все время по ошибке, а на самом деле от сильного волнения, называла его «господин Селлоу». Упомянула и о двух своих книгах, из которых за последнюю, под названием «Прямой взгляд», сборник эссе по женскому вопросу, получила ежегодную премию имени Мэри Шелли (Дошен свой экземпляр, подаренный ему с автографом, дал Вере, чтобы она упражнялась в английском. Домашнее чтение точно для нее, сказал он Летичу, что означало — книга симпатичная и беззлобная).

Гости хвалили вино. Милан в шутку извинялся, что больше не может переводить ничего, кроме анекдотов, ибо пьян. Томас просил Геду рассказать, откуда вообще взялась идея собирать ароматы. Ты завидуешь ему, милый мой, хохотала Тесса.

Думаю, я с этим родился, вопрос был только в том, когда оно проявится, объяснял Геда. Эта способность навсегда запоминать запах, стоило мне обонять его хотя бы один-единственный раз, была у меня всегда, просто я не знал, что это нечто исключительное. Я думал, такое присуще всем людям. Один мой университетский товарищ еще в Праге открыл мне, что это крайне редкий феномен. Так все и началось.

В сущности, началось еще в раннем детстве. Мне стало ясно, когда я, десятью годами ранее, в будапештском музее первый раз добился, чтобы мне дали в руки гербарий деда «Specimen Florae Carlovitiensis»[19]. Как только я начал его листать, то понял, что каждая травка знакома мне по запаху, и распознал то самое наслаждение, испытанное в детстве, когда приносил с поля зеленые пучки трав, охапки разных листьев и кореньев, а потом распределял все это по запахам. Тогда на высушенные растения закапали мои слезы, а я дрожал, как лист на ветру. Смотрительница буквально вырвала у меня экспонат. Это какой-то сумасшедший, сказала она охраннику, не зная, что я хорошо понимаю, что она говорит. Мне показалось, я вновь слышу голос учительницы, которая при всех выговаривает: да этот ребенок ненормальный, а я стою с охапкой травы в руках. В детстве я убегал из дома, а часто и из школы, бродил по округе, по виноградникам, вдоль Дуная, по тростникам, собирал ростки, веточки, соцветия, почки. Его укусит какое-нибудь насекомое или змея, — жаловалась учительница матери. Только отец знал, что я делаю. Когда однажды я вернулся домой с полными руками растений, из-за которых меня почти не было видно, он сказал: гляди-ка, прадед Никола к нам вернулся, и на глаза его навернулись слезы. Тогда он, я уверен, заплакал от радости, ведь он еще не знал, что мое детское травничество приведет к тому, чем я занимаюсь сейчас. Если бы он мог предвидеть мою коллекционерскую страсть, то это, в общем-то, были бы слезы сожаления.

А что, профессору не нравится то, чем вы занимаетесь, спросила Тесса, ее такие вещи интересовали больше всего. Нет, я так никогда и не склонил его на свою сторону в полной мере. Но теперь уже поздно что-то менять, спокойно сказал Геда, хотя впоследствии Тесса утверждала, что голос его звучал весьма печально.

Вам не нравится, что ваш сын собирает старинные ароматы, обернулась она к капельмейстеру, мне очень интересно, почему.

Какое поприще вы бы для него выбрали? Профессор ее не слышал. Он клевал носом, а может, и спал, уткнувшись подбородком в крупный узел галстука. Простите, вздрогнул он. В это время старая дама вышла отнести внучке ужин, поэтому Ольга помогла профессору встать. Папа хотел бы попрощаться, для него уже поздно. Волни поцеловал Тессе руку, Томаса, с рукопожатием, пригласил как можно скорее прийти, для совместного музицирования на отличной скрипке. В этот момент вошла госпожа Эмилия, приняла его у Ольги, и они вдвоем направились к выходу. Старец выглядел усталым и потерянным. Он озирался в поисках двери, как будто первый раз в этой комнате. Они ушли.

Тессе с трудом удавалось выйти за рамки журналистских клише, и она всегда делала поспешные выводы, или, как сказал бы Томас, скороспелые. Так и на этот раз ей почему-то показалось, что речь идет о глубокой пропасти между поколениями, и что нетерпимость между отцом и сыном велика. Поэтому она поспешила показать, на чьей она стороне. Таковы все пожилые люди, сказала она. Как будто вижу своего отца. Если они не главенствуют в разговоре, то обязательно спят. Они совершенно неспособны слушать. Их не интересует, что могут сказать другие. Мой отец гений, я и мизинца его не стою, серьезно ответил Геда. Эта фраза, похоже, в семье Волни передается по наследству, весело заметил Дошен, будучи действительно, немного под хмельком. Его никто не слушал.

Полагаю, сейчас уже поздновато для осмотра вашей коллекции, ведь вам рано утром на работу, обратился Томас к Геде, все же в надежде на возражение. Да, подтвердил Геда его учтивое замечание, сейчас для этого неподходящее время. Эти вещи следует смотреть, по возможности, при дневном освещении. Однако это не означает, что мы должны прервать беседу. Может, если желаете, перейдем в гостиную, там удобнее.

Милан предложил распрощаться. Все мы немного устали, а меня от этого вина изрядно развезло. Мне хочется только петь, а это до добра не доведет. Спой что-нибудь, предлагает Тесса, которой вино всегда нравилось.

Договорились, что в следующую субботу, около пяти пополудни, Геда спокойно покажет им свою драгоценную коллекцию стекла, после чего младшие супруги Волни проводили гостей до машины и стояли перед воротами, пока гости не уехали. Они выглядят так печально, произнесла Тесса в машине, глядя на них в окно. Как два пленника.

На следующий день за обедом старый профессор Волни хвалил англичан. Видно, что это благородный и одухотворенный народ, кое-где кое-что им не понятно, но они хотят учиться. Поинтересовался их следующим визитом. Мне бы хотелось еще увидеться с этим блистательным скрипачом, такое случается не каждый день. Гедеон пообещал договориться на следующую субботу, когда они придут осматривать коллекцию. А что, вчера они ее не посмотрели, удивился профессор. Нет, мы припозднились. Мы их немного запутали рассказом о наших бабках и дедах. Может, не следовало их так перегружать подробностями о семье. Не настолько мы и исключительны. Для них, по крайней мере, нет ничего необычного в том, что человек знает своих предков. Они родом из страны, где уважают традиции.

Я не желаю, чтобы они подумали, будто приехали в стадо диких коз, резко перебил его отец. Да, здесь у власти пастухи, но их подданные — не овцы, воскликнул он. Пусть знают, что мы не какие-нибудь там из Зимбабве, он еле смог выговорить это слово, которое случайно вычитал в газетах, уверенный, что привел пример самого заброшенного края на земном шаре.

Поэтому Ольга так громко рассмеялась, когда Тесса однажды в разговоре упомянула эту страну. Она им рассказывала, что Томас интересуется предметами старины отчасти и по наследственной линии. Брат его деда с отцовской стороны, Дэвид Рэндалл Макивер, известный историк и археолог, обнаружил целый древний мир, скрывавшийся до этого глубоко под землей. К его заслугам, помимо прочего, относятся открытия средневековой Африки. Это тот самый Рэндалл, что со своими людьми еще в начале этого века откопал стены древнего города и многочисленных крепостей в Зимбабве и доказал, что все это относится к периоду Средневековья. У этой ветви семейства Рэндалл археология в крови. Их сердце начинает биться чаще, как только они почуют запах прошлого. Прошу вас, обязательно расскажите это профессору, настаивала Ольга, и снова рассмеялась. Я имею в виду, о Зимбабве.

Если бы она объяснила шустрой англичанке причину смеха, та обязательно сделала бы один из своих выводов о причудливой орбите переплетающихся знаков. Тесса была убеждена, что чудо зачастую играет с нами, ставя свою подпись под самыми обычными на первый взгляд, вещами, а потом ждет, сможем ли мы понять это послание, как надо.

Если запах прошлого, по словам Тессы, мог в любой момент взволновать сердце Томаса, то истинное чудо, как оно совсем не выпрыгнуло из его груди в ту послеполуденную июньскую субботу 1976-го, в доме на Эшиковачкой дороге, потому что вряд ли когда-нибудь можно было бы найти для этого более вескую причину. Внезапно они оказались в окружении многочисленных, заключенных в стекло ароматических остатков давних времен, словно посреди разноцветной пещеры, облицованной кристаллизованными вздохами и слезами из сталактитов. Так же, как и все остальные, до этого рассказывавшие им о об этом, были, в сущности, просто не в состоянии описать все, что там находилось, так и Дошен смог сказать Летичу только: ты обязательно должен это увидеть.

Настоящая музейная экспозиция, поразился Томас, будто бригада экспертов работала над этим целых сто лет. Или один, но настоящий безумец больше тридцати, продолжил его фразу Геда, с усмешкой опытного укротителя львов посреди своего присмиревшего зверинца. За каждым из этих экземпляров я рыскал по многим мрачным коридорам и слепым улочкам в самом сердце Европы, но не жалею ни секунды потраченного времени. Конечно, мне помогали и коллеги, ничего не скажешь, но все равно это было очень непросто. Бывало, я находил по пять стоящих вещей всего за месяц, а иной раз и за полгода ничего ценного не попадется.

Некоторое время они так и стояли посреди комнаты и почти испугались, когда Ольга появилась в дверях и поздоровалась. Добрый день, сказала она, махнула рукой и исчезла где-то в недрах дома. Они не знали, откуда начать, Геда же их нисколько не торопил и не навязывался с объяснениями экскурсовода. Все трое очарованно вглядывались в красивые ряды бутылочек самых разных цветов, форм и узоров, расставленных по широким застекленным стеллажам, очевидно, специально изготовленным для этой цели. В первой комнате они занимали три стены, кроме окна, высотой доходя примерно до середины, а по обе стороны от двери стояли старинные витрины, как для домашнего фарфора. Здесь находятся особо ценные, исключительные вещи, — коротко их предупредили. В другом помещении, так называемой мастерской, той самой, которую профессор упоминал как прежнюю сушильню трав для гербария, также было несколько красиво изготовленных полочек. Для новых экспонатов, которые я только исследую, заметил Геда. В третьей комнате, напрямую соединенной с первыми двумя, находилась его личная, специально собранная профессиональная библиотека. Остальные книги, а их было множество, наследие многочисленных поколений, находились в разных местах, большинство их них профессор держал в своем крыле дома. Повсюду в комнатах располагались большие и маленькие столы, удобные кресла, стулья и диванчики, а в библиотеке даже бархатная темно-красная тахта, с высокой спинкой и подушками.

Экспонаты были сгруппированы согласно разным принципам. Прежде всего, по времени изготовления, но также и по виду материала, по знаменитым мастерам, авторам и мастерским по изготовлению стекла и фарфора. Отдельно располагались экземпляры из редкого камня: порфирита, малахита, кварца или киновари, о которых Геда думал, что они, если и не уникальны, то из совсем малых серий, а в тех, стоящих отдельно витринах находились экспонаты, у которых год изготовления флакона и аромата совпадали, что встречалось реже всего. Геда их называл: первые упаковки, или спецзаказы. Они были предметом его особой гордости.

Гостям было сложно решить, откуда начать подробный осмотр, а еще тяжелее, где остановиться, потому что невозможно было все это осмотреть за один раз. Хотя хозяин никогда не называл точной цифры, тут должно было быть около трех сотен различных экземпляров, не считая тех, тоже прекрасных, которые стояли по столам просто в качестве украшений, так как представляли меньшую ценность, а также тех, что ожидали определения качества и оценки в мастерской.

Все, что тут находилось, привлекало взор своим блеском, сиянием, тонкостью работы, формой или изяществом выписанных деталей. Были тут экземпляры из тончайшего фарфора, из дутого, литого, шлифованного или комбинированного стекла и опала, а также из тесаного, резного или иным способом обработанного камня редких видов. Флакончики представляли собой настоящие маленькие произведения искусства. Такие, как скульптурки из дивного севрского фарфора «розовый-помпадур», был даже один экземпляр работы Буше, два Уолдена и несколько Ланнуа (о чем им расскажут в следующий раз).

У него был Мейсен всех периодов, Шпиллер, Хоффман, Кранц. Один флакон, в форме удлиненной коробочки, содержащий аромат египетского состава, о котором эксперты твердили, что он изготовлен примерно в начале второго десятилетия восемнадцатого века, по чертежу известного алхимика Беттгера, первооткрывателя непревзойденной формулы состава фарфора и основателя дрезденской мейсенской мануфактуры, Геда держал отдельно.

Был тут, конечно, и Розенталь, и образцы венгерского, английского, словацкого, и даже китайского фарфора. Затем стекло всех ранних европейских стеклодувных мастерских, в особенности чешских (четыре флакона были семнадцатого века, но благовония датировались более поздним сроком), начиная с тех литых, с золотыми листочками между двумя слоями стекла, и до прекрасно оформленных стеклянных фигурок разных цветов. Австрийских литых и дутых раритетов. Бременских экземпляров, потсдамских. Венецианского муранского и женевского стекла из Алтаре. Французских мастеров. Галле самого раннего периода (три чудесных экземпляра), несколько великолепных работ Брокара, а также Гросса и других, но их он считал уже новейшей частью своей коллекции. Из американского стекла у него было два-три предмета фирмы «Феникс», начало девятнадцатого века, а один флакон, как предполагалось, был работой из ранней коллекции «Джарвис», но точного подтверждения не было. Все это Геда говорил им так, мимоходом, пока они шли вдоль полочек и изумлялись.

Какое переплетение цветов, какая игра форм. Некоторые выглядели, как женские фигурки в разных танцевальных па, но всегда с кувшином на плече, или с милым котиком в руках, которые на самом деле были пробками. Видите, на старых флаконах голова фигурки никогда не бывает пробкой, обратил их внимание Геда. Такую каннибальскую неосмотрительность в плане идеи, что кому-то надо свернуть голову, чтобы подушиться, не позволяли себе обладавшие не только воображением, но и осторожностью, авторы чертежей для флаконов прошлых веков. Были они в форме ваз с букетами, где каждый цветок тщательно изготовлен и раскрашен в другой цвет. Вот птичье гнездо с яйцом-пробкой посередине, а вот рождественская елка с многочисленными крошечными украшениями.

Пробки самых разных форм — отдельная история. Геда их никогда не заменял. Это было бы губительно для благовоний, утверждал он, а оригинальные пробки укупоривают лучше всего. Здесь мастера-рисовальщики отпускали свою фантазию на волю. Каких тут только не было цветов: раскрывшихся, с пестиком и тычинками, бутонов, роз с капельками росы, гроздей сирени, лилий, сердечек, бантиков, перевязанных лентой букетиков, сжатых рук с перстнями на пальцах, слез (на стеклянных флакончиках), колокольчиков, белочек с орешками в лапках, птиц, листьев, вееров с инициалами, конвертов с адресами, яблок и других фруктов, сосновых веточек, легче сказать, чего не было.

На фарфоровых флаконах были запечатлены жанровые сцены, тогда как на стеклянных доминировали литые или вылепленные, часто сложенные в виде мозаики, украшения с флористическими мотивами. Нарисованные сцены были настоящими художественными миниатюрами, выписанными до мельчайших деталей. Одна (на мейсенском флаконе) представляла куртуазный визит. На ней был изображен галантный кавалер, одетый по моде восемнадцатого века, с поклоном передающий столь же элегантной даме, в позе стыдливого ожидания, продолговатую коробочку-пакетик, обернутую в кружевной платок. Это он наверняка дарит ей флакончик с благовониями, растолковала Тесса. Или с ядом, усмехнулся Томас.

На другом флаконе нарисована группа девушек в развевающихся муслиновых платьях, которые, разбежавшись по васильковому лугу, собирают огромные букеты, а вокруг порхают птицы и разноцветные бабочки. Может быть, это должно означать, что во флаконе аромат цветов, изображенных на миниатюре, заинтересовался Милан, а картина служит своего рода рекламой. Нет-нет, объяснил ему Геда. Наоборот. Цветочные ароматы — это всегда сложные комбинации, а их составы хранятся под большим секретом. Поэтому флакон украшают нейтральным рисунком, а духам дают звучные названия. Иногда картина даже призвана слегка запутать след.

Каждый экспонат был снабжен маленькой картонной табличкой с номером, названием мастерской и годом изготовления, прибитой к деревянной доске под ним, а на сосуде тоже был номер, аккуратно приклеенный или привязанный к горлышку.

Огромный каталог, работа доктора Павела Хлубника, специалиста по истории мелких стеклянных и фарфоровых изделий, хранителя-советника Моравского музея в Брно, большого друга Геды, стоял на столе в библиотеке, но в этот раз его не рассматривали. И без того было слишком много впечатлений.

Помещения, служившие Геде только для занятий с коллекцией, содержались по строгим музейным правилам. В них не разрешалось курить (что будет тяжело для Летича, но он считал, что это стоит жертвы), туда запрещено было приносить легко испаряющиеся вещества, а также еду, лекарства или напитки. Пыль вытирали только два раза в месяц, с экспонатов сухой мягкой тряпкой, а с полок — влажной, но хорошо отжатой. Этим занималась Йохана, женщина, помогавшая семейству Волни по хозяйству, и никто другой. Чем меньше личных запахов будет контактировать с флаконами, тем лучше, утверждал Геда. Никаких комнатных цветов или других растений. Строгое отсутствие сквозняков (их и сам Геда всячески избегал) и никакого проветривания в дождливую погоду, при сильном солнце или малейшем ветре. Это павильон для драгоценностей, и ему должно служить, издал он приказание, еще в те давние годы, когда поставил в витрину первый десяток бутылочек, привезенных из Праги в студенческом чемодане. Как тогда, так и сегодня.

Здесь представлены три последних века, что весьма немало, сказал им Геда, когда они, изрядно уставшие, уселись в средней комнате и пили холодную воду, принесенную Ольгой. В том месте это было единственное разрешенное угощение.

У меня довольно много первых упаковок, а их найти сложнее всего. Также я довольно удачно рассортировал материалы, из которых изготавливали такие сосуды. Некоторые ищу до сих пор. Я очень долго и безуспешно разыскивал оригинал сирийского средневекового стекла, но его, к сожалению, похоже, и правда нет в наших краях. То, что вы здесь видите, он показал на две очень изящные темно-синие бутылочки, это отличная копия, работы Брокара. Может быть, мы попробуем что-то в Лондоне, обойдем антикварные лавки, поговорим с коллекционерами, серьезно предложил Томас. Да, сказал Геда, благодарю вас. Действительно, попробуйте.

Похоже, всегда было сложно изготовить хороший, долговечный, подходящий сосуд для благовоний, который безупречно закрывается, но не является хрупким, чтобы его можно было без проблем перевозить, но, опять-таки, чтобы он не был громоздким и красиво выглядел. Вот видите, продолжил Геда, это маленькие убежища аромата. Он должен где-то спрятаться, защититься. Его враг не только порыв ветра. О, их у него гораздо больше. Даже между собой запахи взаимно уничтожаются. Это чувствительная, но все же, в конечном итоге, неуничтожимая материя.

Да, что угодно может его уничтожить, но вот доказательство, что он может сохраняться веками, засмотрелась на полочку Тесса. Не один ли это из парадоксов нашего мира. Геда кивнул головой и задумался. Они молчали. Как вы думаете, почему, задала Тесса знаменитый журналистский вопрос.

Я не до конца изучил эту область — обстоятельства сохранения аромата. Я все еще ее исследую. Об этом существуют разные мнения, чаще всего противоположные. Сейчас меня больше всего интересует именно практическая сторона вопроса. Не будем говорить о том, что сам аромат обязательно должен быть постоянной смесью, об этом в другой раз. Материал играет решающую роль. Затем — форма, цвет сосуда, место, где он хранится, способ обращения с ним, — все это необходимые условия для его существования. По счастью, мастера давно открыли, что, скажем, глазурованный фарфор ненадежен из-за мелкой пористости, точно так же комбинация благородных глин и металлов, как бы прекрасно она ни выглядела, — убийца аромата. Из-за объединения проницаемости и окисления. Стекло все же лучше всего, несмотря на хрупкость. Особенно важно, чтобы оно было правильно окрашено, как раньше сирийское. Если как следует обыскать ту часть света, я уверен, можно найти благовоние возраста в пять или шесть веков, настолько хорошо было стекло. Свет, как известно, разрушает аромат. Очень важна форма флакона, тип отверстия, горлышка, пробки. У настоящих, хорошо сделанных экземпляров всегда две пробки, внутренняя и внешняя. Когда-то, особенно в Египте, благовония упаковывали в большие ящики из порфирита, который в местах стыков заливали воском, но именно эта восковая пробка впитывала и разбавляла аромат, из-за чего от этого способа хранения со временем отказались. По моему мнению, а я изучил множество рисунков, от самых ранних и вплоть до современных, внутреннее пространство сосуда не должно оставаться единым, оно должно быть изогнутым, разделенным, а горлышко флакона — как можно у́жe. Ароматическое вещество в таком изломанном пространстве не имеет прямой линии течения, что уменьшает его струение, оно, наоборот, задерживается по разным уголкам и так лучше сохраняется. Плоские флаконы удобнее, чем выпуклые, а хуже всего эти, похожие на бочонки. Это целая наука. Об этом можно говорить и говорить.

На вопрос Милана, почему он не запишет все эти выводы и где-нибудь их не опубликует, Геда принес из библиотеки немецкий журнал «Пестрый альманах коллекционера», январский номер 1975 года, в котором была напечатана его большая статья именно на эту тему, затем обширное интервью, взятое у него неким Петером Микласом, под названием: «Гедеон Волни, Просвещенный Архивариус Благовонного Наследия». Все это было прекрасно иллюстрировано отличной панорамой комнаты с экспонатами, с небольшой фотографией Геды в верхнем правом углу, и тремя флаконами, снятыми крупным планом, в нижнем левом. Это действительно впечатляет, сказал Милан. Вы заняли почти весь номер.

Они рассмотрели журнал. Милан перевел название интервью. Вы и есть хранитель, отдал ему дань признания Томас. Я не знаю никого, кто бы подобным образом занимался такими вещами. Среди ответов на вопросы была и одна небольшая, начерченная от руки, карта. Мой рисунок, как-то по-мальчишески похвастался Геда. Каков?

Когда-то благовония путешествовали по миру, как настоящие драгоценности, объяснил он содержание рисунка. Путь благовоний с Востока, их колыбели, на Запад, на огромный, ненасытный рынок, проходил по воде, двумя маршрутами, точно так же, как и путь порфирита, южных фруктов или специй. Из Порт-Саида корабли направлялись в Адриатику, а оттуда на запад, к Триесту, откуда дальше товар везли по суше, заказчикам в крупные города Европы. Второй путь проходил по Нилу до Александрии, оттуда по Средиземному морю, а затем по Черному, сначала в Одессу или Сухуми, затем по Дунаю, к Вене в Центральную Европу. Так же, как наша мисс Пардоу, напомнил Милан. О да, кто знает, какие благовония везла она с собой из Царьграда, весело подхватила Тесса. Больше всего запах жира и конского навоза, пробормотал Томас. Милан, само собой, не стал это переводить.

Нет, у нее не было необходимости покупать там благовония, уверял Геда. Все это она могла купить и дома. Знаете, когда на Востоке ухудшилось производство стекла, они вдруг будто сошли с ума по этим европейским вычурным флакончикам. Поэтому многие местные мастерские по большей части и жили за счет их заказов. Флаконы так тщательно украшали, чтобы запросить за них дороже. Пустые флаконы отправлялись в Египет, Турцию, Сирию, а возвращались уже полными, в Триест или по Дунаю в Вену и дальше. Это краткая история моих первых экспонатов. В них, в основном, восточные составы. Когда-то это было прибыльное дело, равное торговле золотом и драгоценными камнями. И не было тут каких-то особых махинаций, путь нельзя было прерывать. Так могло бы оставаться и сейчас, если бы не эти невежественные затеи, вздохнул он. Искусственные ароматы, преимущественно химического состава, он считал самым крупным мошенничеством современного мира. Эфирная чума, вот что это такое. Нищий, убийственный эрзац, чистейший обман. Надо строжайшим образом их избегать. В результате вдыхания такой отравы у вас ослабевает тонкость обоняния, а в обозримом будущем вы потеряете его совсем. Это фальсификат, копия копии, вредные агрессивные испарения, губительнее любого вируса.

Неужели вы, и правда, все это об ароматах узнали из книг? Как вы на самом деле проникли в эти тайны, у вас был какой-нибудь наставник? Может быть, вы посещали какую-нибудь старую парфюмерную фабрику и наблюдали за процессом изготовления, изучали виды сырья? Если не секрет, расскажите, как на самом деле выучиться всему, что вы знаете. Я спрашиваю не для того, чтобы завтра вам подражать, мне просто интересно, удивлялся Милан, искренне восхищаясь личностью Геды.

Многому я научился из книг, можете мне поверить. Не всему, конечно, учился я и у других людей, мастеров, влюбленных в свое ремесло, хотя в этом деле мало что передают другим. Ездил я и по разным мастерским, да и многие крупные специалисты, теперь мои друзья (с некоторыми Дошен потом познакомится), приезжали сюда. Вместе мы проводили исследования в моей коллекции. Некоторые расспрашивали меня о старых, проверенных рецептах для композиций ароматов. Привозили мне свои составы на проверку и анализ. Часы и дни я проводил за разгадыванием многих странных комбинаций, но всегда упрямо отказывался поступить на работу в какую-нибудь фирму. Я никогда не хотел становиться тем, что называется профессиональный дегустатор, а мне поступали многочисленные предложения, и все еще продолжают поступать. Если бы я согласился, то теперь, уверен, у меня вообще не было бы обоняния. Я не смог бы почувствовать даже запах лука. Потому что все, что сейчас изготавливается, для меня и моего вкуса слишком агрессивно. Эти зверские дозы эссенции. Эта брутальная полнота современной, насыщенной, с химической поддержкой, бурды для меня убийственна. Это не мое.

Мне интересен только печальный вздох прежних времен, послание давно увядшего цветка, тихий приятный запах отболевшего прошлого.

Тесса с теплотой поцеловала его в щеку. Она искренне расчувствовалась. По счастью, она использовала какие-то индийские, так называемые натуральные, благовония, потому что у нее была аллергия на спиртовые растворы. Томас, правда, считал их слишком дешевыми, но вышло, что и они сыграли важную роль в том, что для них открылись двери коллекции Волни. Например, если завтра Везувий покроет лавой и пеплом всю Италию, Геда продолжил объяснять им свою приверженность ароматам прошлого, то вот этот самый кусочек воздуха, он встал и показал флакончик на полке за стеклом, который нежно коснется вашего лица, когда вы откроете аквамариновый стеклянный сосуд, именно он самым тончайшим образом расскажет вам, что Италия когда-то существовала на самом деле. Эта приятная смесь сандалового дерева, жасмина и каликанта мгновенно перенесет вас в Италию девятнадцатого века. Знаете ли, осязаемая, конкретная материя говорит мне недостаточно о том времени, что осталось в прошлом. Для меня осязание и зрение не являются всеобъемлющими чувствами. Если бы в этой бутылочке не сохранилось что-то эфемерное, туманный знак, соединение частиц, которые невозможно увидеть, но которые столь убедительно дают нам знать о своем существовании, она бы меня не заинтересовала, потому что как обычный предмет, она казалась бы мертвой и неполноценной. Только с тем, чем она благоухает, чем может на меня повеять, она становится для меня целостной информацией и настоящим свидетельством своего времени. Запах дополняет осязаемую материю, причем даже решающим образом, я так считаю, заключил он с убежденностью. Все, что не имеет запаха, как бы и не существует. Томас слушал его с огромным интересом, словно понимал его еще до перевода, который, впрочем, никогда еще Милану так не удавался. Вот, например. Поставьте мне сейчас на этот самый стол маленький шедевр муранского стекла, розового цвета, с цветами, вырезанными по обеим сторонам, флакон в форме слезы, я такой недавно видел в Миланском музее и уверен, что в мире больше не найдется и двух таких же, я бы его не поставил на эту полку, если бы, после того как отвернул пробку из полудрагоценного камня, мои ноздри не ощутили древний, тяжелый запах гиацинта с острова Млет. Если бы вы только знали, какой это богатый аромат. Очень необычный и удачный состав. У меня есть экземпляр. Видите этот небольшой пузатый флакончик толстого зеленого стекла, с пробкой в форме ласточки с развернутыми крыльями. Австрийская работа, мастерская «Файфер». Прелестная вещица. На первый взгляд, любой мог бы обмануться, подумав, что это уральский малахит, причем самый лучший, но нет, на самом деле это мастерски изготовленное стекло «Файфер». У них были золотые руки, несколько поколений. А запах, его необходимо почувствовать, хотя бы раз в жизни. База, как я уже сказал, гиацинт, а смешан он, прежде всего, с сережками плакучей ивы (salix babylonica), затем с шафраном, сосновой смолой, цикорием и мятой. Милан слово «цикорий» машинально перевел как «chicory», что означает «одуванчик» (может, в этом случае смесь была бы еще необычнее). Затем все это окутано ванилью, маслом белой омелы, листьями грецкого ореха и березовым цветом.

Мне кажется, есть еще и пихтовая шишка. Все это вместе растворено в масляной настойке из равных частей: масло грецкого ореха, мускус лесного кота и осиный воск. Есть еще два, а может, три компонента, мне не известных. Я уверен, что они растительного происхождения, но мне эти растения незнакомы. А как только аромат коснется ноздрей, он тут же разольется по лицу и заструится по телу, потом опять вернется в голову, шаловливо ткнет вас между глаз, как колосок беспокойной травинки. Немного защекочет вас от прилива нежности, а потом опять спокойно наполнит все ваши органы чувств, как тепло влажным днем. Откроются некие благоуханные просторы, которые смягчат ваш взгляд.

Как-нибудь я вам обязательно покажу некоторые из тех редкостей, что есть у меня в коллекции. Я уверен, что раньше вы никогда не обоняли ничего подобного. Среди них есть поистине волшебные вещи.

Все-таки я никак не могу понять, как вам удается различить до тонкостей все, что составляет один аромат. Для меня это абсолютно непонятно, звучит, как чистая магия, говорит Тесса, а Милан переводит осторожно. Ему не хочется, чтобы Геда это воспринял, как какое-то недоверие.

Да, невозможно обнюхать весь мир, как мне бы хотелось, вот я его, себе в утешение, и разбираю на маленькие, более доступные для меня слагаемые запахов, усмехнулся он немного таинственно. Как, упорствует она, как вы этого добиваетесь? На самом деле, я обнаружил в себе эту способность, когда был совсем маленьким, а вот и по сей день не могу объяснить, как именно это происходит, хотя и занимаюсь этим, в некотором смысле, с тех пор как себя помню. Знаю точно, что на это требуется много времени. Прежде всего, необходимо установить отношения со всем комплексом аромата, как единого организма, чтобы полностью его принять и узнать. Затем потихоньку разбирать, частичку за частичкой, вдох за вдохом, осторожно, словно подкрадываясь к пугливому животному, которое не спит, а лишь притаилось. Иногда это может продолжаться целыми днями, а иногда, поверьте, и месяцами. Лучше всего работается летом, но не в слишком жаркие дни. Ближе к вечеру, когда свет уже не столь ярок, а воздух теплый, тяжелый, спокойный и умеренно влажный. А еще должно быть по-настоящему тихо. Вы не знали, что шум тоже может нарушать стабильность аромата, практически так же, как свет, или открытое движение воздуха?

Аромат требует полной преданности, но и награда велика. Вот только он по-своему капризен, пытается от вас ускользнуть, он не настолько податлив, как кажется, да почему бы и нет, если именно он — уникальное явление природы. Может быть, следует сказать, божественное. Мощь аромата всегда почитали. Древние народы обязательно хоронили вместе с мертвецами сосуды с благовониями, чтобы они открыли им путь к вечному блаженству, а в античные времена, когда хотели особенным образом умилостивить своих богов, то приносили им в жертву именно благовония. Такое отношение сохранилось и по сей день. Как вы думаете, почему мы засыпаем гробы и могилы цветами. А что такое запах ладана, как не изысканный способ обращения к Богу.

Милан запнулся на слове «ладан», перебирал в памяти, ему неудобно было спрашивать Геду, поэтому он выпалил «thyme[20]» (тимьян) вместо «incense» (ладан). Ты бы знал, если бы читал Китса, смеялся над ним Летич, когда он потом ему это пересказал, а откуда ты взял тимьян, мне бы это и в голову никогда не пришло. Ничего страшного, сказал Томас на следующий день, когда он им объяснил ошибку, можно и тимьян, это тоже вид аромата. В том, что это объяснение было излишним, Милан убедится много лет спустя, когда в книге Тессы «Стены из пепла» прочитает фразу: «Мы и сейчас считаем, что Бог лучше поймет нашу молитву через священный аромат тимьяна, чем наши слова». От ошибки переводчика до поэтической свободы один шаг, скажет он тогда с определенной ноткой грусти.

И знаете, — попытался Гедеон ответить на вопрос Томаса, что для него запах и как он его воспринимает, — это единственное доказательство, что некая высшая духовная сила на самом деле существует. Разве не так? Вот, подумайте сами. Что такое запах? Явление, присутствующее повсюду вокруг нас в бесчисленном количестве вариантов, но никто не в состоянии описать какой-нибудь из них. Запах нельзя выразить словами, и никаким другим способом, кроме как самим собой. Мы запоминаем его бессознательно, почти сверхъестественно, потому что на самом деле никогда не можем сказать, запомнили мы его или нет, пока не встретимся с ним снова. Следовательно, его можно проверить только им самим. Нет способа по собственному желанию призвать его в воспоминания, как можно вспомнить слово или звук, а отчасти и вкус. А также мы не можем его задержать или прогнать по собственной воле. Запах — это постоянное движение частиц. И сама жизнь есть не что иное, как непрестанное кружение запахов, и путь этот состоит из космического числа мельчайших формул ароматов, состав которых для нас тайна. И человек — всего лишь одно из единств, созданных запахом внутри этого круговорота. Его существование основано на определенном порядке материи запаха, который поддерживается в постоянном равновесии. Как только это единство чем-нибудь нарушается, внутреннее струение запаха замедляется, что для нас должно являться своего рода предупреждением. Когда же оно нарушается серьезно, возникают различные болезни, которые могут привести к разрушению порядка, и тогда наступает смерть, что означает распад строгой формулы, и таким образом исчезает один личный запах. Остатки частиц запаха складываются в другие комбинации, и круговорот продолжается, но в совершенно другом порядке. Основная характеристика человека — это его личный запах. Наряду с отпечатками пальцев он представляет способ безошибочной идентификации. В мире не существует двух людей с одинаковым личным запахом. Все попытки изменить его искусственным путем обречены на провал. Люди не выбирают присущий им запах. Разумеется, все, что мы дополняем извне, и то, что я храню в этих флаконах, это надстройка, это произведения искусства, это творчество. Этим мы удовлетворяем наши эстетические запросы, это определенный вид коммуникации, тип наслаждения. Это наши позы, приукрашивание, иногда даже маскировка. Это призыв к нежности. Этот внешний, надстроенный, избранный запах никогда не сможет стать частью сущностной формулы человека, как невозможно укусить написанное слово «яблоко».

Личные пахучие вещества циркулируют по нашему организму, как кровь, вот только у нее есть определенные пути, вне которых она не может обращаться, и этот ток можно наблюдать, а движение запаха уловить невозможно. Обновление крови — известный процесс, на него даже можно влиять, тогда как круговорот запаха и создается, и уничтожается, в основном, вне нашей досягаемости. Все чувства, большая часть ощущений, а также многие другие посылы, принимаемые через органы чувств, находятся под огромным влиянием круговорота запахов в нашем теле, но они, как видите, не поддаются нашему контролю. Любовь, например, это тончайшее чувство, есть не что иное, как благоприятное взаимное воздействие двух различных формул запаха, но не в нашей власти узнать ни точное соотношение частиц, ни качество компонентов, участвующих в нем.

Точно так же нам неизвестны вещества, нарушающие это совпадение. То же самое с чувством неприязни, а в известной мере и грусти, и радости, да и страха. Будущая наука о запахах, может быть, когда-нибудь ответит на вопрос, почему какой-то человек нравится нам с первого взгляда, а какой-то нет, а также как на это можно воздействовать.

Запах — это существенное, но и очень грозное человеческое свойство.

Столько вещей в нашей жизни зависит от него, а мы так мало о нем знаем. Науке о запахах еще только предстоит принять на себя руководство, в скором будущем. Пока что мы говорим о запахе, как о сфере удовольствия. Опасная это сфера, дорогая моя госпожа. Кто знает, чем мы играем…

Переводя последние фразы, Милан все время наблюдал, как Геда жадно пьет воду, а руку, которой он держит стакан, сотрясает мелкая дрожь. Тесса вслух подтвердила его мысль об опасной игрушке. Действительно, сказала она, мы этого даже не осознаем… И все замолчали.

Ох, что-то я разболтался, внезапно встрепенулся Гедеон. Наверняка я вас сильно утомил. Ольга выгонит меня из дома. Она уже несколько раз появлялась в дверях, чтобы спасти вас от меня и отвести на стаканчик вина и пирожное. Пожалуйста. Несмотря на то, что эти несколько предложений он сказал по-английски, никто не сдвинулся с места. Все молчали и смотрели каждый в свою сторону. Милану это их сидение напомнило картины Рембрандта. Наступил вечер, они сидели в полумраке. Только слабый свет из библиотеки, который оставил Геда, когда ходил за журналом, сейчас отражался от стекла полки и падал точно на половину его лица, потом слегка касался руки Тессы, и немножко поблескивали очки Томаса. Выглядело, как на полотне старого мастера: некий просветленный адепт наставляет новичков. В определенном смысле, так оно и было. Ольга их тихонечко позвала: Проходите, пожалуйста.

Они не пошли в гостиную пить чай. Извинились, им надо было спешить. У обоих уже были договоренности на вечер. Пока они в сопровождении Геды и Ольги пробирались по коридору к выходу, послышались звуки скрипки. Это папа играет, сказала Ольга. Он думал, что вы сейчас, после коллекции, ненадолго зайдете к нему. Весь день спрашивал о вашем приходе. Два раза просил меня вас позвать. Томас передал ему привет. Он не забыл ни о данном ему обещании, ни об отличном инструменте, который в тот вечер держал в руках. Пообещал, что уже в начале следующей недели сообщит о времени визита и придет, на этот раз только к профессору, хотя, если это не помешает Гедеону, он бы очень хотел еще раз осмотреть, а также, если это возможно, и понюхать какое-нибудь из этих чудес на полках. Тот его сердечно пригласил: С удовольствием, сказал Томас.

Тесса отправилась в театр на балет «Коппелия». Ее сопровождал Владо Летич. Судя по овациям, которыми публика встречала и провожала исполнителей, постановка, должно быть, была великолепна, но Тесса и Владо едва успевали увидеть хоть что-то из того, что происходило на сцене. Она, не умолкая говорила о запахах. Несколько раз повторила выражение Геды: послание давно увядшего цветка, на что Владо сказал, это совсем как у Шелли.

Томас и Милан тот вечер провели у молодого историка литературы, много знающего и доброжелательно настроенного. Они с Томасом должны были изучить какой-то давний перевод труда Досифея «Жизнь»[21] на румынский, сделанный одним из его современников, известным Димитрием Цикиндялу, священником из Ваната.

Томаса интересовал не сам перевод, а пространное предисловие-комментарий, вышедший из-под пера переводчика, на который обратил внимание молодой ученый, утверждая, что речь идет о ярчайшем примере полемического жанра, в котором переводчик подробно анализирует и яростно защищает принципы Досифея, и в пух и прах разносит его оппонентов искусным опровержением их мнений. Милану не потребовалось много времени, чтобы понять, что этот вечер станет пустой тратой времени, несмотря на упорные попытки Томаса этого избежать.

Ни англичанин не мог понять острые моменты дискуссии, скрытые в потоке мелких местных аллюзий, да и вообще невозможно было вычленить какой-либо смысл из путаных поповских причитаний, ни, по правде говоря, молодой ученый не знал достаточно хорошо румынский, чтобы как следует им все это растолковать.

Для Милана это «убийственное» глаголание восемнадцатого века, после послеполуденных впечатлений у Геды, звучало непонятно и далеко, как эскимосское пение. Он не скрывал своего неудовольствия. Поторапливал Томаса, причем даже не вполне вежливо, а коллеге точно так же напоминал, чтобы не засыпал их таким количеством имен и дат, ведь англичанин приехал сюда не из Скотланд-Ярда. Несчастный историк совсем сконфузился. По его мнению, материал был огромной важности. Он частил, как заведенный, какими-то сведениями о пресловутом Цикиндялу, раскрасневшись от возбуждения, подчеркивая каждый раз, что то, о чем он сейчас скажет, очень интересно. Милан никогда не слышал ничего более скучного. И где только нашел того попа, перебивал он его. Вот ведь куда заводят благие намерения. Визит, к счастью, закончился довольно рано. К тому времени, когда Тесса и Владо вернулись из театра, полные впечатлений об ароматах, они уже поужинали.

Если бы Томас только знал, с каким нетерпением ждал его профессор Волни, он создал бы себе великое наследие (любимое выражение профессора), если бы зашел к нему тем вечером, и, вместо бесплодных дискуссий о замшелом Цикиндялу, сыграл с ним концерт Баха для двух скрипок, как он предвкушал, но, увы, напрасно. Все было готово. Оделся он еще до полудня. Подготовил инструменты, ноты, два пульта, даже платки, на случай, если тот забудет. Для угощения: сэндвичи, вино и рулет с маком, венец кулинарного мастерства Йоханы. Из своих «тайных закромов» он достал бутылку старого венгерского мерло, подарок Геды на какой-то день рождения. Для Томаса он приготовил лучшую, работы Паржика, скрипку, так и положено, гостю всегда дают самое лучшее. Сам всю вторую половину дня немного разыгрывался, так, вполсилы, перебирал ноты, просто чтобы вспомнить. Я немного разогрею руки, оправдывался он перед женой, а она его подбадривала. Ей было приятно, что он решил блеснуть перед отличным скрипачом, настоящим соперником. Профессор очень радовался предстоящему музицированию. Он обожал эту пьесу Баха. Они часто исполняли ее вместе с Карлом, причем в этой же самой комнате. Иногда он брал альт, когда они проверяли новые скрипки. В городе и на школьных концертах они несколько раз играли с коллегой Мильковичем, который был неплох. Во времена регулярных выступлений, в те далекие дни, однажды у него состоялось большое турне. Он объехал шесть городов, с разными приглашенными музыкантами. В Сомборе, Осиеке и Граце приглашенным солистом был известный скрипач, маэстро Йожеф Пехан. Программу составили таким образом, что в начале солировал Волни, а в конце к нему присоединялся гость, и они вдвоем, как скрипичный дуэт, исполняли Баха, концерт для двух скрипок, в прекрасной аранжировке Кубелика. Успех был оглушительным. Им присылали бутылки вина, визитки с приглашениями на новые гастроли, букеты цветов. Осень 1938 года. Давно минувшее время. Йожеф Пехан, милый, молчаливый Йожика, ангельская рука, скрипач, со звучанием Орфея. Покончил жизнь самоубийством 23 февраля 1943 года в номере печской гостиницы «Палладинуш», где он той зимой играл с пианистом Мирославом Купкой, за кров и нищенскую еду. В его крепко сжатой левой руке нашли клочок бумаги с надписью «Für Elise»[22]. Так эта тихая, трепетная душа наконец-то воссоединилась в вечном покое со страстью всей своей жизни, клавесинисткой Элизабет Нан, женой директора Братиславской Оперы, раз уж не смог избавиться от супружеской упряжки, а еще меньше от зловещего лагеря Треблинка, по окраинам которого был развеян и ее пепел. А Волни тогда в Альтенберге грузил неподъемные ящики с немецким оружием и тайком слушал (и обожал) Броневскую. Когда по возвращении домой, вместе с остальной почтой, аккуратно сохраненной для него преданной Аницей Райкич, он застал и телеграмму от Купки из Печа: «Вчера вечером убил себя наш Йожка тчк Похороны здесь, скорее всего послезавтра тчк Мирослав», то сразу же начал собираться в дорогу. Насилу смогли его убедить, что похороны дорогого друга, на которые он так спешил, состоялись два с половиной года назад. Он сильно тосковал по Йожке. И сейчас он по нему горюет.

Тот самый концерт для двух скрипок Баха, к которому он в тот день так по-мальчишески готовился, глубоко отпечатался в его сердце еще и потому, что именно с этим дипломным произведением он более полувека назад с отличием окончил консерваторию. Конечно, с небольшим опозданием из-за Первой мировой войны, но опять-таки вовремя, чтобы получить диплом и отметить его в стране и столице Масарика. Отец с матерью, втайне от него, приехали неделей ранее и инкогнито присутствовали на концерте, он это им запретил. Он играл в актовом зале Консерватории с одной молодой дамой, по имени Ярмила Голикова, чью игру он и сейчас, под старость, иногда слушает во сне. Слышал он ее и в ту ночь. Может, потому что лег пораньше, без ужина, погруженный в грусть.

Самый старый аромат в коллекции Волни датировался концом семнадцатого века, что Гедеон выяснил после долгого и терпеливого исследования. Он относился к так называемым насыщенным восточным вариантам и наряду с еще несколькими имевшимися у него похожими составами, это был оригинал из мастерской Бен-Газзара. В свое время самая известная древняя александрийская мануфактура по изготовлению лекарств, косметических средств и парфюмерии, основанная еще во времена мамлюков сохранялась как семейное дело вплоть до середины девятнадцатого века. Геде понадобилось довольно много времени, чтобы собрать основные сведения о своих экспонатах. Нелегко разгадать возраст какого-нибудь аромата. Для этого, помимо таланта к распознаванию состава, чего Геда не был лишен, требуется много упорного труда для установления происхождения, то есть места и способа изготовления, а также автора композиции. Для этой, исключительно сложной работы, Гедеон на протяжении многих лет воспитывал, по его словам, свой орган обоняния и накапливал разнообразные знания, в особенности по истории, ботанике и другим естественным наукам. Все-таки, больше всего, по его словам, он добился путем непосредственных исследований, так как опыт в этом деле незаменим. Рыскал по складам сырья крупных парфюмерных предприятий, изучал ароматы всяких экзотических растений, которые до этого встречал только в разных атласах и книгах, обонял их смолы, жиры, базы, масла и соки растений. Прилежно составлял перечни и по собственной системе отмечал редкие нюансы и различия. Он читал и изучал старые аптекарские рецепты, каталоги, заметки и инструкции. Все это аккуратно записывал, создавая собственную документацию, которой могли позавидовать многие институты. Для европейских комбинаций, которых у него было больше всего, все это проделать гораздо легче. Помимо обширной литературы, которая была более или менее доступна, ему помогали и многие эксперты, мастера, химики, смотрители местных заводских музеев и архивов, институтские исследователи. Больше всего помогал покровитель, советник и пример для подражания, доктор Густав Хайнеман из Кёльна, который, как многолетний мастер-составитель фабрики подписался под сотнями исключительных, уникальных композиций, некоторые из которых Геда включил в свою коллекцию, хотя они и относились к молодым ароматам. Хайнеман также был автором нескольких полезных книг и справочников в этой области. Дар и склонность к этой работе он унаследовал от своего отца, химика Отто Хайнемана, также бывшего когда-то одним из столпов кёльнской фирмы, специалиста по парфюмированным водам, основателя фабричного музея, который со временем, благодаря усилиям его сына, перерос в городской, затем в Вестфальский, то есть, в один из наиболее богатых музеев ароматов в мире.

Геда нашел Густава Хайнемана благодаря рекомендации аптекаря Петровича из города Стара Пазова, одного из многочисленных отцовских «кузенов», который в молодости был однокашником кёльнского ученого по Гамбургскому университету. Нелюдимый кёльнский мастер на удивление с большой радостью вспомнил товарища своих студенческих дней и взял под крыло его молодого родственника, хотя это и не входило в его обыкновение.

С его помощью и благодаря тщательным исследованиям, Геда установил, что собрал почти все важнейшие авторские ароматические комбинации старых мастеров, причем не только известных европейских мануфактур, но и различных небольших аптек, среди которых оказались работы таких специалистов, как Дорфер, Ферре и Баум. Он также нашел кое-какие ценные остатки из тайных алхимических лабораторий, прекрасные и стойкие благовония которых продавались под чужими названиями. Например, несколько ранних вещей из итальянской мастерской Дорини[23]. Изделия руки самого мастера, Франко Дорини. Ему даже удалось добыть несколько образцов из его мастерской более позднего периода, когда тот, из-за полицейских гонений, вынужден был переселиться во Францию и тайно работать в какой-то заброшенной деревне в Провансе. Композиции Дорини в качестве базы имели, в основном, лаванду, лавр, мускатный орех и цветок лимона, примерно с двадцатью-тридцатью добавками, а в качестве раствора он использовал в большинстве случаев сандаловое, кокосовое и миндальное масло, смолу кипариса и ланолиновые мази. Позднее, во Франции, он добавил в базы еще и ландыш, гибискус, мускус оленя, кориандровое и льняное масло. Еще у Геды были различные формы бальзамических баз, их он в достаточном количестве находил в Чехии и Верхней Австрии, хотя рецепты были, скорее всего, турецкие. Было у него и некоторое количество кельнских растворов в маслах цитрусовых, самого раннего периода, с порошком корицы, сассафраса и разных сортов магнолии. Были у него вещи начального периода существования фабрики «Герлен», а именно произведения достославного мастера Берни, еще 1825 года. Тогда он, в основном, работал по египетским образцам, затем в его композициях первый раз появляется мускус виверры и индийский нард. Собрал Геда и достаточно смолистых составов, а из Каира привез даже несколько запечатанных сосудов с образцами. Держал несколько лучших спиртовых комбинаций новейшего времени, из одной частной мастерской в Варне, созданных известным Иваном Молховым. Это настоящий одорарий минувших времен, сказал воодушевленный доктор Хайнеман, впервые увидев коллекцию Геды, а случилось это, когда он приехал с одним очень важным подарком для своего младшего коллеги и подопечного. Об этом еще пойдет речь.

Гедеон Волни бросился в авантюру коллекционирования в неполные девятнадцать лет. Он пустился в нее с сокровенной мыслью, движимый инстинктом, желая удивить мир открытием, если не аромата библейских времен, хотя, возможно, даже он в какой-либо форме должен был сохраниться вплоть до наших дней, то, по меньшей мере, какой-нибудь из древних восточных смесей начала тысячелетия или ранее, о которых он много слышал и читал. Он был уверен, что их еще можно где-нибудь отыскать в Измире, Каире или Дамаске, даже в Стамбуле, единственное, все это надо как следует исследовать. Однако не суждено ему было стать этим счастливчиком. Впрочем, как и никому до сих пор. Более того, из путешествий в те города он не привез ничего стоящего, и даже немногое оставил из того, что ему оттуда привозили многочисленные перекупщики, да и то, что оставил, было весьма посредственным. К большому удивлению, ароматы, которые он не смог отыскать там, на их родине, удалось обнаружить здесь, в Европе. В ее недрах сотня чертей держит наковальню, и днем и ночью они куют то, что и во сне не приснится, говорит Хайнеман. Здесь ищи все, чего, как ты думаешь, нет нигде. И правда, в результате поисков именно в небольших европейских городах, он набрел на несколько флаконов с очень интересными ароматами, о которых, судя по необычным компонентам и смелым композициям, сделал вывод, что ароматы египетские, а по упаковке в чешское и австрийское стекло восемнадцатого века можно было сказать, что и сами образцы очень старые.

Геда весь отдался работе по выяснению их истинного возраста. Не осмеливаясь заранее утверждать, что это вещи из мастерской Бен-Газзара, а еще меньше, что работы рук лично великого мастера, о котором он слышал еще в первые дни своей карьеры коллекционера, он этого, конечно же, желал всем сердцем. Если по какой-то счастливой случайности удалось бы установить, что это его ароматы, это означало бы, что Геда в своем собирательском рвении хотя бы в некоторой степени приблизился к древним составам, о которых он так и не переставал мечтать.

Самый известный создатель непревзойденных чудес аптекарского искусства из старой александрийской мастерской, Аль-Аснаф Бен-Газзара (1672–1748) был, по общему мнению экспертов, отцом современного парфюмерного дела и одного, можно сказать, немного фаталистического направления в этом цехе, которое называли искусством невозможного. Ему, например, удалось то, чего всегда жаждали самые искусные парфюмеры, а именно — полностью соединить и зафиксировать неустойчивые смеси. Для него больше не существовало ограничений в составлении комбинаций. Всё могло сочетаться со всем, нужно было лишь найти ключевое вещество, которое соединит компоненты. Кроме этого, он был не имевшим себе равных лекарем и травником. Это тот самый Бен-Газзара, за настойки и бальзамы которого армейские и придворные доктора наполеоновского времени платили золотом, потому что его целебные мази удаляли самые глубокие шрамы от всех видов холодного оружия, заживляли жесточайшие раны, исцеляли от змеиного яда, лечили обычные болезни и заражения. Он изготавливал мазь из библейского растения иссоп, которая за неделю восстанавливала пораженную проказой кожу, растворы для улучшения слуха, сурьму, возвращавшую зрение даже при самых запущенных глазных инфекциях. Он лечил отеки, обморожения, ожоги, укусы. Говорят, не было такой болезни, от которой он бы не знал лекарства. Его называли «Рука святого». По преданию, все многовековое семейное искусство фармацевтов, парфюмеров и медиков он усовершенствовал до такой степени, что стал в этой области первым и недостижимым, а все свои изобретения собрал в книгу рецептов и инструкций, которая прежде всего появилась в его родном городе, а оттуда отправилась по свету и сейчас путешествует, переведенная на множество языков.

По одной из версий, которую с удовольствием пересказывали старые аптекари, Аль-Аснаф определенным образом воспользовался опытом Шахерезады. Его нерадивые наследники, не имевшие понятия о лекарствах, хотели еще при его жизни овладеть знаниями и умениями в травничестве и в искусстве составления ароматов. Он отказывался их в это посвятить, так как, по его мнению, у них не было к этому таланта, они бы только подорвали его репутацию. Поэтому он решил дождаться настоящего преемника, даже если он и не будет членом семьи, но который окажется достоин наследства. Тем не менее, родственники под угрозой смерти вынудили его записать все, что он знает, и отдать им в руки. Он согласился, но потребовал на работу десять лет, чтобы у него было время до тонкостей проверить силу трав, которые он собирал всю жизнь, а также действие некоторых новых композиций, которые только намеревался создать. Он работал под их присмотром, исследовал, проводил опыты, а они заставляли его при них, своих мучителях, демонстрировать действенность своих новых составов. Предание гласит, что, в конце концов, ему удалось их перехитрить. Он записывал рецепты своим особенным способом. Они остались, полные загадок и тайных знаков, так что прочитать и понять их сможет только человек с исключительным даром и вдохновением. Так он получил для работы несколько спокойных лет, а мир — драгоценную книгу, которая, правда, из-за того, что он умер двумя годами раньше назначенного им самим срока, осталась незаконченной. Все же человек, наделенный особой способностью в ней разобраться, сможет продолжить ровно с того самого места, на котором остановился великий ученый.

Хайнеман, однако, считал, что Бен-Газзара записал свои открытия, если вообще он это сделал, только для того, чтобы защитить свое авторство от наплыва фальсифицированных изделий, продававшихся под его именем. Известно, что вся продукция этого знаменитого дома была на рынке самой дорогой в течение двух последних веков. Чтобы сохранить и защитить тяжело добытую репутацию мастера, Аль-Аснаф Бен-Газзара, видимо, составил перечень своих вариантов ароматов и прочих фармацевтических новшеств, и таким образом обозначал свои изобретения. Цеховая репутация мастерской была непререкаема, поэтому торговые дома заваливали ее заказами. Нет ничего удивительного в том, что фальсификаторы всех мастей набросились на это имя. Несколько крупнейших европейских стекольных мануфактур на протяжении десятилетий только для них изготавливали флаконы, коробочки, баночки и другую упаковку для препаратов, которые оттуда отправлялись по свету. Так происходило примерно до середины девятнадцатого века, когда главенство в парфюмерии заняла промышленность, то есть, когда эта отрасль перестала быть искусством и превратилась в коммерческое производство. Началось изготовление неустойчивых, быстрых, более дешевых, легко испаряющихся и проходных комбинаций, потребление которых было пропорционально их непостоянству. Эта бурда для массового потребления, состав которой менялся легко, необязательно, в угоду вкусу публики и сиюминутной моде, стала существенной угрозой серьезным, постоянным и насыщенным, сложным восточным комбинациям, которые беспощадная реклама конкурентов вскоре провозгласила тяжелыми, безобразными и несовременными. И так, где-то в середине прошлого века, производство Бен-Газзара из Александрии совсем угасло, а продукция мало-помалу исчезла с рынка. Правда, приверженцы этого вида косметики пытались и дальше кое-что создавать по небольшим аптекарским лабораториям, но эти мастерские не могли выдержать натиск индустриальной лавины, и быстро банкротились.

После того как Египет попал под французский протекторат, книгу Аль-Аснафа Бен-Газзара, по некоторым данным, перевезли в Европу, примерно в конце восемнадцатого века. И несмотря на то, что ее прятали за семью замками, все-таки по шпионским каналам передавали из рук в руки, перевели сначала на французский, затем на немецкий, и таким образом она добралась даже до грузинской столицы Тбилиси, откуда в течение длительного времени поставляли довольно хорошие имитации ароматов Аль-Аснафа.

У Хайнемана была книга рецептов Бен-Газзара на немецком, под названием «Die Welt Düftet Angenehm[24]», но он утверждал, что это не оригинал. Рецепты были перепутанные и неполные, названия растительных компонентов в большинстве случаев вымышленные, так как (предполагаемый) переводчик, очевидно, не знал ботанику. Самое большое подозрение вызывали количество и соотношение веществ, так как приводились в различных единицах измерения, начиная с арабских, потом в греческие и турецкие, и вплоть до китайских, так что, в сущности, они больше служили для введения в заблуждение, чем инструкцией. Другие же люди именно все эти недостатки приводили в качестве доказательства того, что книга действительно настоящий перевод с оригинала, утверждая, что мастер намеренно запутывал свои рецепты, чтобы дать возможность своим будущим избранным преемникам дополнять и самим создавать рецептуру. Книгу эту следует читать по-другому, а не дословно, как справочник, советовали они.

Гедеон по договоренности с доктором Хайнеманом старался найти и французскую версию. Он обращался к разным книжным лавкам, спекулянтам, антикварам, сам рылся в мастерских, до тех пор, пока однажды ему не удалось, через братьев Ротт из Амстердама, приобрести один экземпляр. С легкостью было установлено, что это полная копия книги, уже имевшейся у них на немецком. Обе подделка, язвительно сказал Хайнеман. Геда тогда понял, что ему остается или найти оригинал Бен-Газзара на арабском, или, если он не существует, навсегда отказаться от этого пути для установления авторства и возраста его благовоний. Все это его уже несколько утомило и весьма разочаровало.

На помощь пришел доктор Елич, друг семьи, врач по профессии, и, подобно Томасу Рэндаллу, страстный собиратель редких книг, первых изданий и рукописей. У него по всему белу свету (его выражение) была хорошо развитая сеть закупщиков и доверенных лиц, которые для него искали, шпионили, давали залоги, меняли дубликаты, ходили по аукционам, исследовали рынок, а иногда и покупали раритеты в коллекцию, состоящую из нескольких тысяч тщательно отобранных экземпляров, среди которых три четверти составляли уникальные музейные редкости.

Если мой Васил этого не найдет, то и никто не сможет, сказал он Геде. Василеос Паликарев был человек, пользовавшийся его огромным доверием, грек из Эгейской Македонии, бывший партизан Маркоса, сейчас гражданин многих стран, если судить по имевшимся у него многочисленным паспортам и языкам, на которых он весьма бегло торговался. По словам доктора Елича, Васил мог все. Он был чудо, а не закупщик, отличный торговец, а отчасти и библиофил. Регулярно путешествовал от Стокгольма до Стамбула, и, как он сам частенько похвалялся, самые ценные вещи покупал в поезде. Спальный вагон — мой офис и закупочная станция, шутил он. Через него доктор Елич познакомился с Идризом Бирнетом, антикваром из Стамбула, нашедшим для него практически все первые издания типографии Армянского монастыря в Вене, из-за которых теперь к нему приезжает научная элита славистики со всего света.

Услышав, о чем идет речь, Паликарев не стал ничего обещать. Будет трудно, сказал он, забрал французскую версию в качестве образца, и поиски начались.

Прошел год с небольшим, и вот он снова появился, на этот раз с драгоценным свертком и занятной историей. Оказывается, Идризу удалось раздобыть для него оригинал, но поскольку он основательно проверил вещицу, то понял, какое богатство попало к нему в руки, и заломил такую цену, что его не смог бы выкупить даже музей Пола Гетти в Лос-Анджелесе. И тогда случились, рассказывал им Паликарев, настоящие левантийские торги. Музыкально-драматическое представление, с рыданиями, клятвами, объятиями, жалобами, оскорблениями, спорадическими завываниями и расставаниями навек, примерно по два-три раза за торг. Идриз клялся ему собственными детьми (хотя Василу было известно, что тот холостяк), что эта драгоценная книга ему не принадлежит, откуда у него деньги на нечто подобное, он всего лишь посредник, да и то исключительно из дружеских чувств к Василу. Так ему теперь и надо. Он заплатил такой задаток, будет в убытке, неважно, продаст или не продаст, потому что те деньги сейчас можно было бы уже три раза обернуть. Но что поделаешь, если он такой дурак и так дорожит друзьями. Лучше бы я был лицемером и мошенником, плакался он. В конце концов, они все-таки сошлись где-то на середине. Идриз разрешил Василу скопировать несколько страниц книги, чтобы покупатели могли убедиться в том, что они на самом деле покупают, и пусть потом сами решают. Стоимость копии должна всего лишь покрыть расходы на задаток, а смертный страх, который он претерпит при мысли, что владелец может об этом узнать, это цена его доброты и отзывчивости к Василеосу и доктору Еличу. Договор был заключен. И эту самую копию Паликарев теперь привез, как свой грандиозный купеческий трофей.

Когда Геда открыл сверток, там было на что посмотреть. Появилось пять-шесть листов какой-то длинной жесткой бумаги, заполненной заковыристыми черточками, завитками и разными точечками арабского письма, из чего он, разумеется, не понял ни одного знака. Он заплатил партизану Маркоса требуемую сумму, по которой сделал вывод, что оригинал книги должен стоить как «Мона Лиза» из Лувра. Он пустился на поиски того, кто сможет разобрать, что тут написано, и перевести на какой-нибудь из понятных ему языков. И нашел. Люди какого только черта ни знают, как сказал бы его отец. Эти несколько страниц, как выяснилось, было не что иное, как довольно небрежный перевод французской версии, которую брал у него Васил. Те же самые ошибки, та же путаница в мерах и весах, а все предложения в тех местах, где книга была немного потерта или испачкана, были просто-напросто пропущены. Кто знает, кому из двух ловких торговцев пришла в голову идея таким вот образом заказать «создание оригинала». Может, сразу обоим. Хорошо, они хоть догадались предварительно проверить заказчиков этой наживкой в пять-шесть страниц. Они не предусмотрели только одного: на этот раз книгу искали не как редкий предмет, а как важный текст.

Доктор Елич грозился Василу, что прекратит с ним всяческие отношения и предупредит остальных его клиентов об этом мошенничестве, а тот оправдывался, что продал всего лишь то же самое, что купил, без какой-либо выгоды, и что руки его совершенно чисты. Совесть он, правда, не упоминал. Судя по всему, он слабо представлял, что это такое.

Геду начали серьезно утомлять поиски этого сборника рецептов. Он стал утешаться фактом, что уже достаточно много знает об имеющихся у него ароматах. Ясно, что они очень старые, что происходят с Востока, что составлял их какой-то высококлассный знаток. Можно было предположить, что речь идет о работе самого Бен-Газзара, так как компоненты похожи на те, что описаны в немецкой и французской версиях книги, приписываемой ему. Происхождение и время изготовления стекла он уже установил, при этом в экспертизе ему очень помог доктор Хлубник.

Постепенно он и сам начинал верить в то, что знаменитой книги Бен-Газзара на самом деле никогда не было. Разве Хайнеман не повторяет уже давно, что если что-то и существовало, то это были какие-то заметки его наследников, торговавших фальшивыми рецептами, потому что они больше не могли изготавливать бальзамы и благовония, формулы которых мастер утаил.

Геда постепенно терял надежду, что когда-нибудь сможет разгадать тайну происхождения и возраст своих благовоний, и мирился с судьбой, точно так же, как в глубине души тихо похоронил дивную идею об открытии древних благовонных смесей, которое искупило бы все его огромные коллекционерские жертвы. Я старею, говорил он, пора вырваться из плена юношеских мечтаний.

Однако Густав Хайнеман был не из тех, кто легко сдается, хотя и был уже солидного возраста. Поскольку он ушел с завода на пенсию, глубоко разочаровавшись в своих наследниках и в их глупых реформах, к которым они приступили, не успел он, так сказать, выйти за дверь, то теперь продолжил работать только для собственного удовольствия. Он собирал материалы по истории парфюмерного дела, которую собирался написать. Приводил в порядок еще кое-какие бумаги. Хлопот полон рот. Он опирался на коллекцию Геды, его знания и исключительную природную способность анализировать запахи. Они постоянно были на связи.

На протяжении многих лет Хайнеман внимательно изучал путь благовоний, рисовал на картах стрелочки от города к городу, чтобы установить точный маршрут передвижения отдельных заказов и таким образом определить главные пункты для своих исследований. Благодаря усердию, достойному упорного бобра, он напал на след нескольких важных посылок из Александрии, на основании которых будет решена загадка Гединых экспонатов. Изучив обширную документацию, он установил, что на европейском рынке александрийскую мануфактуру Бен-Газзара эксклюзивно представляла торговая фирма «Вайсбайн» из Триеста, закрывшаяся только после Первой мировой войны, то есть она была продана транспортной компании «Банджоли». След привел к деловому архиву фирмы «Вайсбайн», хранившемуся в архивном отделе триестской торговой палаты. Несколько месяцев он проработал в холодных каменных залах, заработал неприятную экзему на руках от пыльных бумаг и резкий кашель, от которого он уже никогда не избавится, но остался крайне доволен, так как нашел конкретные сведения и наконец-то добрался до доказательств, за которыми вместе с Гедой гонялся столько времени.

В кипах торговых бумаг — счетов, расписок, накладных и заказов, преимущественно на французском и немецком, но были и на английском, итальянском, да и на русском и польском, — он нашел несколько накладных и сопроводительных документов, отправленных вместе с посылками благовоний из мастерской Бен-Газзара на имя Мельхиора Вайсбайна из Триеста, аптекаря и торговца сырьем и готовой фармацевтической и парфюмерной продукцией. Эта сопроводительная документация была выполнена очень тщательно. Несмотря на то, что она была на французском, Хайнеман в шутку утверждал, что ее наверняка составлял какой-нибудь немец. Каждый формуляр включал определенный тип спецификации, сертификата и гарантийного листа. Нашел он, правда, всего девять таких листов, относившихся к готовым парфюмерным комбинациям. Остальные, видимо, были отправлены вместе с товарами, которые отсылались дальше или находились в составе каких-либо других упаковок товара, которые было сложно отыскать. Он смог лишь напасть на след документов, относящихся к различным посылкам, на протяжении, может быть, двух-трех десятилетий первой половины восемнадцатого века. Хотя именно этот период его больше всего и интересовал. На каждом листе на одной стороне можно было прочитать предупреждение о большой опасности фальсификации лекарственных и ароматических произведений мастера Аль-Аснафа Бен-Газзара, которая всерьез угрожала репутации и существованию фирмы. Тут же находилась и краткая инструкция по проверке оригинала. На кончик какой-нибудь деревянной палочки поместить немного благовония или лекарственного средства и поджечь. Если оно даст пламя выраженного красного цвета, это надежный признак оригинальной формулы, из-за наличия в ней специальных жиров. Любой другой цвет пламени выдает обман. На обратной стороне листа приведена комбинация аромата: сначала база, а затем точный перечень компонентов, обычно от тридцати пяти до пятидесяти. Далее следовало специальное указание по обращению с сосудом. Помимо чувствительности стекла к изменению температуры, необходимо было следить за тем, чтобы флакон был постоянно и тщательно закупорен, хранился в темном месте и всегда в стоячем положении. Затем следовала рекомендация, что содержимое флакона ни в коем случае нельзя переливать сразу целиком, а если нужно его разбавить, для чего также прилагались точные пропорции, необходимо это делать только небольшими частями. Также приведено подробное руководство по использованию. Благовония наносятся утром или вечером, но никогда на ярком солнце, при ветре или в мороз, и только на определенные части тела. На маленьком, очень красивом рисунке отмечены: внутренняя поверхность рук, от подмышек вниз, паховая область, верхние шейные позвонки, подбородок, ладони и ступни. Относительно тканей сказано, что духи наносятся только на дополнительные детали, специально нашитые на костюм и служащие исключительно для этих целей.

Гарантия срока годности на каждом листе сформулирована одинаково: состав очень высокой устойчивости. В конце была указана дата получения посылки, а справа витиеватая подпись Мельхиора Вайсбайна, с длинным перечнем титулов на латыни: доктор, магистр, владелец и так далее.

Кроме накладных на готовые благовония, он нашел и несколько сопроводительных документов для парфюмерного сырья. Больше всего в списках было мускуса виверровых, кастореума (бобровой струи), нарда, ветивера и разных масел. Чаще всего сандалового, флердоранжевого и эвкалиптового. Очевидно, что в то время эти вещества пользовались в Европе большим спросом.

Тщательно снятые копии со всех этих листов (которые сейчас хранятся в Гединой библиотеке) Густав Хайнеман привез ему в подарок на тридцать девятый день рождения, 14 августа 1969 года. При этом он вместе со своей супругой Ингеборгой три недели провел в качестве гостя семьи Волни, к огромному удовольствию старшего поколения. Наконец-то у них были достойные собеседники. Тогда же и агроном Боровия показал себя, как настоящий друг и сосед. Он возил их на своей машине и показывал окрестности, когда Геда не мог, да и вместе с ним тоже. Он сопровождал их по городу и предместьям. В общем, всегда был под рукой, когда надо было помочь. Волни были ему очень благодарны.

Хайнеман и Геда, два прекрасных специалиста, ныряльщики в глубины ароматов, как их называл старый профессор, в те дни были заняты по горло. После тщательного анализа они установили, что в коллекции имеются четыре оригинала из знаменитой египетской мастерской, из которых один, при этом самый старый, датируется последним десятилетием семнадцатого века. Как они получили эти данные? Они сравнили составы в Гединых флаконах и спецификации на упаковочных листах. При помощи своего обоняния Геда вычленял компонент за компонентом, и таким образом они выяснили, что один из них, упакованный в бутылочку чешского стекла, в точности соответствует спецификации на листе № 103. Согласно этому сопроводительному документу указанная посылка прибыла в Триест, то есть на адрес фирмы «Вайсбайн», в апреле 1699 года, из чего можно было сделать вывод, что аромат был изготовлен примерно в конце 1695 года.

Радости старого Хайнемана от этого открытия не было пределов. Он искренне считал, что оно равнозначно изобретению паровой машины. Это он неоднократно с воодушевлением повторял и доказывал смущенному агроному Боровии. Ясно ли вам, что мы сегодня обнаружили, восклицал он. Значит, существует такая органическая материя, имеющая способность до бесконечности сохранять в неизменном состоянии определенный порядок веществ органического происхождения, соединенных человеческой рукой. Вы понимаете, о чем речь? Это, знаете ли, аромат исключительно растительного происхождения. Тот факт, что он не изменился, говорит о том, что не было разложения. Речь идет не о бальзамировании, а о способе остановить разрушение клеток. Значит, можно зафиксировать определенное органическое соотношение. Что вы на все это скажете? Боровия трепетал и удивлялся. Иногда только восклицал: ну, надо же. На основании таких данных можно легко найти формулу, чтобы остановить старение, говорил Хайнеман. Именно в этом, может быть, кроется настоящее руководство для продления жизни, его надо всего лишь увидеть. Он был искренне взволнован. Тем вечером, во время долгой прогулки по Дунаю, все время напевал любовные шлягеры, дуэтом с госпожой Эмилией. Когда пришла очередь «Sonny Воу», присоединились и остальные. Эта трогательная песня пожилых людей у реки, под дивный аккомпанемент шумевшей воды, звучала, как нежный гимн формуле египетского благовония, успех которого в тот момент был очевиден. Хотя бы на один вечер, процесс старения был существенно замедлен.

Спустя немногим менее двух лет доктор Густав Хайнеман умер в доме престарелых, куда он вместе с женой переселился той же зимой, сразу после визита в дом Волни, чтобы продолжить работу над книгой. Прошло несколько месяцев, прежде чем Геда узнал о его смерти. Собственно говоря, об этом его, опосредованно, известила кёльнская почта, обратной маркой на письме, которое он послал своему другу на адрес дома престарелых. Он отправился навестить госпожу Хайнеман и разделить с ней огромное горе, и едва смог найти это учреждение. Дом стоял в каком-то парке, довольно далеко от города. Госпожу Хайнеман он застал в маленькой комнатке, сидящей на кровати и баюкающей туфлю, качая ее нежно на подушке, как младенца. Она его не узнала и не отвечала на вопросы. Если бы в какой-то момент она не сделала пальцем знак молчать, чтобы не разбудить «ребенка», он бы уехал в полной уверенности, что она его даже не заметила. Такое грустное зрелище его глубоко опечалило.

В доме престарелых не знали, на каком кладбище похоронен старый господин. Всем занимались люди из похоронной конторы, которым он заплатил заранее, когда еще был жив, так сказали Геде. Пусть из полиса госпожи возьмет адрес, и можно расспросить, где похоронили указанное лицо. Геда знал, что Хайнеман завещал свою богатейшую библиотеку заводскому институту. Даже там никто не мог ему сказать, где он похоронен. Только от Геды они в первый раз услышали, что он умер. Sic transit[25]…

Одоролог, одорологовица и их одорченок, это были новые звания, которые Летич присвоил молодым членам семейства Волни. Они на это не обижались, даже именно так подписались на открытке, которую тем летом прислали ему из Словении. Больше всего над его остроумными шуточками смеялась маленькая Мила, которую все еще так называли дома, чтобы отличать ее от большой Эмилии-Милы, бабушки, в честь которой ее и назвали, хотя она уже давно переросла прозвище. Вообще, Летучий приобрел в ее лице не только благодарного слушателя для своих шуточек и каламбуров, но и хорошего ученика для уроков английского, которые она начнет брать у него сразу же после тех летних каникул.

По его мнению, это была милая, правда, немного вялая и грустная девушка, склонная к типично провинциальным комнатным, девическим мечтаниям о мире, который ей представлялся то каким-то пугающим, мрачным туннелем, в который нельзя и ногой ступить, а то манящим цветущим лугом, ждущим только ее. Ей действительно было сложно проверить и выявить свои устремления, как она в полной мере не осознавала и своей силы. С детских лет училась игре на фортепьяно, имела приличные успехи в школе, но фамилия не позволяла ей всерьез выяснить, есть ли у нее на самом деле к этому талант. Даже строгий дед Янко не был достаточно суров, единственное, он ей часто говорил, что темп у нее сбивается, а фортиссимо вяловато. В средней школе у нее тоже были хорошие оценки, вот только и здесь, конечно, помогало общее домашнее образование, которое, честно говоря, больше переходило в ее тетрадки, чем на самом деле влияло на формирование личности. Она читала книги, кое-что и сама тайком пописывала, учила английский, однако все мощные знания, что кружили по их дому, или в беседах домочадцев, или при соприкосновении с разными посетителями, ее как-то обходили стороной, потому что были для нее не особо интересны. Поскольку в семье на протяжении вот уже многих поколений были достигнуты самые разные вершины, она, в сущности, не вполне понимала, чего ожидают от нее, то ли просто продолжить, то ли самой что-нибудь откуда-нибудь начать, хотя в точности не знала ни что, ни откуда.

Бывали дни, когда она проводила время в пространных, как кино, мечтаниях о великих потрясениях, неизвестных городах и интересных людях, которых она покоряет и от этого получает сильнейшее наслаждение, а потом ей вдруг придет на ум фантазия уединиться, запереться в комнате и заниматься по восемнадцать часов в день, чтобы добиться чудес на фортепиано и таким образом в один прекрасный день показать всему миру, что она может и умеет. То она хотела стать, как, например, Тесса, писателем, журналистом, красавицей, исследователем, путешественником по миру, обольстительницей, или же не отрываться от фортепиано и играть, как Марта Аргерих, как бог, как они говорили в шутку, слушая записи великой пианистки, и быть увлеченной этим всю жизнь, как папа ароматами.

И хотя парни не особо за ней бегали, были такие, кто звал ее на танцы, прогулки и дни рождения, с которыми она целовалась и обнималась в темноте. С некоторыми из них она даже переписывалась, наполняя письма исступленными и весьма ласковыми любовными выражениями. Но все это была лишь школьная практика, как сказала бы она, это еще не были настоящие отношения.

С мамой и бабушкой она часто вела так называемые «женские» разговоры, которыми те наслаждались. Я нашла парня, сообщала она им, точнее, сделала рисунок, фоторобот, теперь я точно знаю, каков он. Они смеются. Он должен быть умным, как дед Янко, играть на фортепиано, как Рубинштейн, прекрасно говорить по-английски, выглядеть, как Дэвид Боуи, любить баскетбол, носить хорошие джинсы, иметь собаку и быть вежливым, как папа. Они слушали ее с улыбкой, закармливали сверх меры и уверяли, что именно такого и даже лучше она и заслуживает, и что она наверняка его найдет, ведь какой умный парень сможет пройти мимо красивой, доброй, умной и милой девушки, о чем говорит само ее имя. Впрочем, иногда они пытались, хотя бы отдаленно, поколебать ее уверенность в том, что касалось внешности будущего зятя. Им обеим больше нравились более мужественные брюнеты. А не такие блондинистые, изнеженные, как Дэвид Боуи, если они вообще точно знали, о ком идет речь. Не тот ли это, с накрашенными ногтями, как бы удивлялись они наивно.

Она довольно хорошо знает английский и просто развлекается, я для нее какая-то забава, а не преподаватель, говорит Летич, но все же мне кажется, что она хмурая, вялая и какая-то незавершенная личность. Может быть, на самом деле, она недостаточно самостоятельна. Растет в этом доме, как кактус в цветочном горшке. Следовало бы уговорить Геду, чтобы ее отправили ненадолго в Англию. И ей этого очень хотелось. Никто не имел ничего против. Ждали, когда она окончит школу. Ольга об этом уже и с Тессой поговорила. Та пообещала всяческую помощь.

Летич и Дошен продолжат приходить на «сеансы» к Геде и после отъезда англичан в Венгрию. У Владо даже было на несколько визитов больше. Он переводил им вместо Милана, пока тот занимался подготовкой документов для конкурса на место ассистента в каком-то канадском университете Ватерлоо, о котором никто из них до этого не слышал. Тесса даже сказала, сквозь смех, что Милану лучше проверить через посольство, существует ли это место на самом деле, потому что все выглядит так, словно он поддразнивает Владо. Этот же только усмехался и ворчал: наш Миланко поспешно выполняет маневры, готовит войска, ведь на следующий год он отправляется на Ватерлоо. Дошен же считал, что в таком университете у него будет меньше преподавательских обязанностей, и он быстрее напишет докторскую («Переводы произведений Шекспира на сербский язык в период романтизма»), для которой он уже собрал довольно много материала. Поэтому, несмотря на все уколы Летучего и укоризненные взгляды Веры, он бросил все силы на комплектацию своего научного досье. Все-таки, это значит, что… Не значит, перебивал он Веру каждый раз, когда она пыталась начать серьезный разговор на эту тему. Во-первых, я еду не навсегда, а всего лишь на год… Ну да, это только для тебя «всего лишь», об этом я и говорю. Во-вторых, насколько мне известно, женщин тоже пускают в самолет, даже молодых журналисток, которые красятся в блондинок, старался он быть остроумным на манер Летича. В платиновую блондинку, исправляла она его, вот, ты меня уже забыл.

Она тоже была вместе с Миланом в доме Волни, когда произошел странный инцидент между Гедой и каким-то случайным визитером из Белграда, по фамилии Марич. Тот собирал табакерки и кисеты для нюхательного табака, да и вообще всякие старинные предметы, вот кто-то и порекомендовал ему осмотреть коллекцию Геды и расспросить о возможном обмене, или хотя бы просто познакомиться. Симпатичный и довольно говорливый человек. Он тут же разговорился со всеми. Сыпал историями из своих коллекционерских путешествий. Рассказывал о своих удачных обменах, мелких мошенничествах и барышах. К примеру, от него ничто не могло ускользнуть, если он на что нацелится, или вынюхает ценный предмет, даже будь тот под землей спрятан, такой он по природе, да и напрактиковался. Он показал им несколько своих вещиц. Одну серебряную коробочку для табака, украшенную перламутровыми листьями, которой пользовался сам, очень дорогую и старинную, и еще две, только что приобретенные, где-то здесь, в одном месте, через каких-то людей, со словами: настоящий коллекционер никогда не открывает своих сообщников, — не так ли, коллега, — спросил Геду. Они тоже были серебряные, с чудесными золотыми украшениями на крышках в виде раскрывшихся цветков и бутонов роз, обе с золотыми монограммами. Очевидно, украдены из наследия старого Хоргошского графства, сказал Геда, посмотрев на изящно выполненные буквы инициалов.

Марича заинтересовал графский дом, он записывал имена, которые диктовал ему Геда, а потом вдруг начал по-свойски удивляться, почему господин Геда, — так он его все время величал, — не собирает что-нибудь действительно ценное. Поскольку все посмотрели на него с некоторым удивлением, он постарался развить свою мысль. Какой-нибудь фарфор, или серебро, или, скажем, мебель. Этого добра по Воеводине навалом, вот, вижу, есть и у вас. Я имею в виду, не собирать коллекцию, ведь вещи можно обменивать, кое-что продавать и покупать нужное вам. Вот, — он привел собственный пример, больше всего любит табакерки и собрал их уже достаточно, настоящий коллекционер никогда не называет точную цифру, не так ли, коллега, но он приобретает и другие вещи, в сущности, все что попадется. Схватит, а потом смотрит, куда что пристроить, говорит хулиганским тоном. Поэтому и Геде от всего сердца рекомендует собирать и что-нибудь более практичное, что-то, что может принести деньги, а уж остальное — для души. Для этого всегда найдется место.

Явно рассердившись, что судьба ставит его в один ряд с подобными людьми, Геда в ответ вскочил и произнес довольно едкую речь о ничтожности конкретной материи, или, как сказал бы Летич, один из своих трактатов против всего твердого, из которого бедняга и простак Марич понял мало или вовсе ничего.

Разрешите, прошу вас, обратился к нему Геда, на что тот слегка усмехнулся. Представьте, что мы здесь и сейчас вместо этих флакончиков рассматриваем какое-нибудь старое здание, крепостные стены, развалины какой-нибудь церкви или, например, кость мамонта, осколки глиняной чаши из древних времен, рисунок на античной вазе, серебряный кувшин или два метра какой-нибудь ткани времен Неманичей, и что! Разве все это нам не говорило бы лишь о времени, которое всегда прошедшее и которое безвозвратно умчалось, и нам сразу, с первого же взгляда ясно, что ничего из того, на что мы смотрим, не означает более того, чем оно когда-то было. Разве все, что я перечислил, не является всего лишь напоминанием о смерти? Влечет ли вас что-нибудь из этого в далекие туманные пространства, затемняет ли на мгновение сознание, окутывает соблазнительным теплом? Не знаю, как вас, но меня нет. Нисколько. Это слишком поздно остановленное разложение и эта обугленная материя оставляют меня совершенно равнодушным. У меня нет ни малейшего желания разглядывать полуразрушенные башни, надкусанные кости животных, обломки глиняных горшков, столовые приборы с чужими монограммами или потертые кресла на шатающихся ножках. Прошу вас! Позвольте! Все это холодное и мертвое, несмотря на то, что его все еще можно видеть, а кое-что может еще и послужить. Аромат, напротив, жив, потому что он может сохраняться только в живом состоянии. Он или исчезает, или живет, руин аромата не существует. Руины — это то, что потеряло запах. Только он, эта частица воздуха, только он может напитать нас неопровержимым доказательством существования. Он убеждает нас в постоянстве дыма, этого самого неустойчивого из всех явлений природы. Вот, скажите теперь сами, разве это не мистика? Дым — это не что иное, как синоним преходящего, скажете вы. Дым — непостоянство в чистом виде, это вам любой подтвердит. Есть ли на свете что-нибудь более эфемерное, спросите вы. Дунет ветерок и развеет в небытие. Полет бабочки может стереть всякий его след, как говорит мой отец. Но, опять же, смотрите, это так и не так. Существуют сотни закупоренных доказательств, в этих флаконах, ароматные остатки давних времен, которые опровергают это наше представление. Миллионы поколений бабочек сейчас — всего лишь пошлый и пустой воздух, но есть, и здесь мы это видим, некий ароматический эллипс, который существует и дышит почти три с половиной века. Разве это не триумф дыма, господа. Если мы сейчас возьмем…

Тут Геда резко оборвал фразу, посмотрел немного растерянно на своего гостя Марича, а затем умолк. Сел, повернулся к полке и больше не вымолвил ни слова.

Наступила странная тишина. На лице Марича было слегка безумное выражение и полуулыбка человека, который забрел туда, где больше не может ориентироваться. Потом он неловко и почти испуганно собрал свои табакерки и попрощался. Опаздывал на поезд. До ворот его проводил всегда и при всем присутствующий агроном Боровия. Геда вскоре извинился, сказал, что нехорошо себя чувствует, и все разошлись.

Прекрасно говорил, сказала Вера по дороге, хотя, как этнолог, с некоторыми вещами я бы не согласилась. Он и сам в какой-то момент понял, что пустился в ненужную дискуссию с человеком, который не в состоянии уследить за его мыслью, поэтому и остановился так резко. Ему просто стало неловко. Было видно, как он смутился. Милану она предложила, чтобы он об этом Геде больше не напоминал. Как будто ничего не случилось.

Геда, однако, сам подробно объяснил этот немного необычный случай. Много раз он защищался от таких нападок. С самого первого дня он был вынужден объяснять смысл того, чем занимается, агрессивно настроенных оппонентов в важности призвания. Все свои аргументы он собрал в одном объемном труде под названием «Аромат как Оттиск Времени», который подготовил, по приглашению, для одного из очередных конгрессов Всемирной ассоциации коллекционеров (WAC), который проводится раз в три года в разных городах, а в том, 1974-м, проходил в Брюсселе. По программе он должен был выступить с докладом на утренней, официальной части заседания, перед избранной аудиторией, что для него было чрезвычайно важно. Однако был вынужден прервать свой доклад, точно так же, как и в тот вечер, на полуслове. К этому его вынудило одно странное обстоятельство.

Председательствовала на заседании его коллега, Нежика Ромоний из Будапешта, владевшая хорошо известной коллекцией вееров, в которой, помимо других раритетов, имелся веер из страусовых перьев и слоновой кости, усыпанный драгоценными камнями, принадлежавший лично императрице Марии Терезии. Элегантная госпожа Ромоний благоухала в тот день какими-то тяжелыми, агрессивными и для Геды крайне неприятными химическими духами, о которых он впоследствии узнал, что они называются «Чилаг»[26], и от этого невыносимого запаха у него щипало в глазах и в горле, щекотало в носу, от него появлялся кашель и срывался голос. Кокетливая мадам Ромоний элегантно обмахивалась огромным веером, видимо, одним из своих раритетов, и таким образом постоянно посылала водопады своего несносного «Чилага» прямо в лицо несчастного докладчика, так что в один прекрасный момент тот был вынужден прервать свое выступление. Он извинился, быстренько собрал свои бумаги и выбежал из зала. Госпожа председатель после этого упорно его искала, чтобы расспросить, что случилось, а он в панике убегал от нее, как от роя разъяренных пчел.

Недавно он услышал, что один из посетителей небольшого музея мадам Ромоний обнаружил и обнародовал, что гордость и украшение ее коллекции, пресловутый веер Марии Терезии, на самом деле произведение выдающегося театрального реквизитора, который создал этот изумительный предмет для великой актрисы Гизи Байор, правда, по образу и подобию оригинала, с портретов императрицы. Прославленная звезда венгерской сцены обмахивалась им в образах незабвенных Гедды Габлер и Марии Стюарт. Ее имя на внутренней стороне одного очина пера свидетельствует об этом лучше всего. Камни, само собой, были стекляшками, но влюбленный реквизитор так их прекрасно подобрал и скомпоновал, что они действительно выглядели по-царски. Это известие Геда воспринял почти как своего рода отмщение.

Эссе об ароматах он все равно опубликовал в полном объеме в одном интересном журнале с необычным названием «Звездочанства»[27], который одно время выходил в Суботице. Он совсем забыл о том случае, но на той неделе вечером все это в определенной степени повторилось.

Когда болтливый Марич этак нечаянно и суетливо бросил ему вызов, Геда встал и начал говорить, точно как тогда в Брюсселе, слово в слово. И пока он убеждал сконфуженного спекулянта Марича, что запах — истинный оттиск времени, прямо как два года назад, когда он хотел это доказать своим коллегам, у него вдруг потемнело в глазах. Он почувствовал, как от Марича к нему струится тот самый запах «Чилага», а в особенности с момента, когда тот из-за жары снял пиджак и начал обмахиваться газетой, чтобы немного охладиться. «Чилаг» начал распространяться по комнате, к вящему Гединому ужасу. Кто знает, может, те табакерки стояли в чьем-то шкафу или в комоде с одеждой, обрызганной этими духами, которые теперь, на полуденной жаре принялись испаряться из карманов и металла. Во всяком случае, фатальный и роковой «Чилаг» прервал Геду на полуслове, практически на том же самом месте, как и двумя годами ранее в зале брюссельского конгресса. Разница была в том, что теперь он остановился не из-за его интенсивности, потому что Марич пах вовсе не так агрессивно, как когда-то мадам Ромоний, но его неожиданно остановила какая-то странная мысль, что это совпадение не может быть случайным. Он воспринял все это почти как некое предупреждение или что-то вроде того. Поэтому он внезапно замолчал. Это, и правда, был знак, сказал он, посмотрим, чего.

Милану это напомнило способ мышления Тессы. У нее было обыкновение все приводить в связь со всем и во всем видеть некие повторения. Мне кажется, ты преувеличиваешь, успокаивал он Геду. Это всего лишь нервы. Конечно, Марич был надоедлив, хотя, может, и несчастен, и вовсе не имел в виду ничего плохого. Вера, тем не менее, была на стороне Геды. Она тоже считала, что между этими двумя событиями существует определенная связь, потому что и сама неоднократно убеждалась, что многие явления вокруг нас всего лишь цитаты чего-то, что уже происходило. Не много вещей в нашей жизни, которые сами для себя начало, привела она в конце изречение своего любимого мудреца. Ты ж моя широкая поляна общих мест, потрепал ее Милан по волосам. В такие моменты он с улыбкой думал о Ватерлоо.

Геда не любил подобные выпады, наоборот, он в основном старался быть хорошим и предупредительным коллегой, насколько это возможно в деле, подразумевающем серьезные сопернические страсти.

Он уступал ценные предметы из стекла и фарфора, не принадлежавшие к его коллекции, информировал отдельных коллекционеров о вещах, на которые он наталкивался в европейских антикварных лавках, бросался на помощь для проведения оценки, когда только мог, организовывал лекции крупных мировых специалистов и связывал между собой людей этой профессии. Он откликался на разные приглашения музеев или институтов, чтобы помочь в определении ароматической субстанции и ее происхождения. Также он публиковал тексты об анализе ароматов при помощи органа обоняния, с пошаговым описанием процесса. Он совершенно не был эгоистичен в своих знаниях.

Его деловые знакомства были весьма разветвленными, среди них были и хорошие друзья (Хлубник, Елич, братья Ротт, коллекционер фарфора Режани, Хайнеман, коллекционер картин Динич, Лиза Хубнер, владелица антикварной лавки в Граце, и многие другие).

Коллеги по профессии приезжали к нему на консультации, как когда-то он приезжал к Хайнеману. Немалое количество было и тех, кто хотел выучиться процессу разделения аромата на составляющие, кому он давал точные инструкции. Дитер Шметерлинг, молодой дизайнер мюнхенской Гильдии ароматов, как-то приехал летом на трехнедельный семинар. Он остановился в новисадской гостинице «Парк» и каждый день регулярно появлялся в назначенное время у Геды, готовый учиться и жаждущий знаний. Он хотел любой ценой овладеть этим искусством. Геда прилежно с ним работал, но в конце вынужден был ему объяснить, что его проблема заключается в том, что он не знает достаточного количества элементов, потому что его обонятельная память не слишком хороша. Поэтому его способность выделения составляющих довольно ограниченна, так как он способен распознать лишь небольшое количество нюансов. Он должен продолжать работать над приобретением базы аромата.

Когда рак на горе свистнет, тогда и этот баварский болваноид станет знатоком нежных ароматных сфер, откуда козе о вине знать, острил язвительный доктор Апатович. Оставь парня в покое, пусть идет деньги загребать, для этого ему не нужно никакой дополнительной науки, чего ты с ним мучаешься, корил он Геду, а тому все-таки было жалко Шметерлинга. Он был так по-мальчишески упорен и никак не мог понять, почему у него ничего не выходит.

Определенный тип людей Геда на дух не переносил, и совершенно не старался этого скрывать даже в их присутствии. Это были дегустаторы, закупщики и так называемые дизайнеры ароматов, работавшие на крупные концерны, институты или торговые сети. Время от времени они приезжали к нему, расфуфыренные, важные, наглые и высокомерные, с целой свитой помощников и секретарш, надушенные какими-то химикатами, как есть, воплощение силы и престижа. Они приезжали ненадолго (боже мой, их время — чистое золото), только чтобы увидеть собственными глазами и по возможности обонять это чудо, чаще, чтобы найти ошибку, но больше всего из-за того, что вдруг раскроют тайну, даже если и не хотели этого признать. Геда по отношению к ним был резок и холоден.

В этих спорадических контактах своим поведением они подтверждали все то, что о них говорил аптекарь Брахна, его наставник из самых ранних коллекционерских дней. Поверхностные, спесивые, опасные. Геда взвивался, как шершень, если кто-то в его присутствии цитировал кого-нибудь из тех расфранченных коммивояжеров, приводя их в качестве авторитета. Все они куплены за большие или меньшие деньги, вот и хвалят безвкусицу и мусор. Их оценку можно смело пропускать мимо ушей. Они сначала продают свою экспертизу, и только потом, позднее, если им будет охота, слегка проанализируют состав, только чтобы самим удивиться, как это им вообще удалось всучить кому-то нечто подобное. В такие минуты он сам себе напоминал старого ученого доктора Брахну, в науку которого свято верил и которого всегда вспоминал с особым уважением.

С музеями и частными коллекциями он сотрудничал гораздо успешнее. Несмотря на то, что с трудом расставался с предметами из собственной коллекции, время от времени он все же уступал отдельные экземпляры для различных специализированных выставок, а два его флакончика экспонировались на юбилейной выставке Кёльнского музея, продолжавшуюся целый год. Впрочем, на это он согласился с тяжелым сердцем, больше всего из-за долгого срока.

Прокуристу Рольфу Зенеру, который уже давно положил на них глаз, потребовалось много ловкости, чтобы его уговорить. Это были две самые настоящие редкости, как с точки зрения стекла (оригинальные Гонделах и Егер), так и в смысле комбинации ароматов. Один из них — самый ранний вариант кёльнской туалетной воды, с разными добавками, больше всего орехового и каштанового масла, второй — приморский розмарин и тисовая смола в прекрасном растворе амбры и очищенного жира выдры. Пока шла выставка, Геда два раза туда приезжал. Вздохнул спокойно, только когда ему их вернули, разумеется, минута в минуту, согласно договоренному сроку. И несмотря на то, что он с большим доверием относился к Ценнеру, которого считал высоконравственным человеком и специалистом с тончайшим обонянием, и что залог намного превышал рыночную стоимость флаконов, успокоился он только, снова увидев их на своих помеченных местах на полке. Он называл их Кус и Бреки. Каждый его флакончик имел свое имя, но бесполезно спрашивать, что оно означает. Ничего, услышите в ответ. Так, что первое придет мне в голову, когда я вижу флакончик, то и становится его именем.

Несмотря на столь трепетное отношение к бутылочкам, нет фактов, что он когда-нибудь отказал кому-нибудь из близких друзей в просьбе взять какую-нибудь из них с витрины и рассмотреть ближе. Такое разрешение одновременно могло считаться своего рода надежным пропуском в узкий круг ближайших друзей Геды. Тем не менее, все знали, что этим не стоит злоупотреблять. Золотое правило о строжайшей изоляции флаконов, в особенности по отношению к личным запахам, которое хозяин всегда всем сообщал уже при первом посещении, врезалось людям в память. Ну, да ладно. Можно спрашивать и глазами, это хорошо известно нам, настоящим дамским угодникам, дурачился Летич, который во время каждого визита к Геде постоянно выбегал во двор, чтобы сделать хотя бы несколько затяжек между двумя интересными беседами.

У Геды было обыкновение иногда вдруг всю компанию невесть с чего прервать на полуслове и всех вместе отвести в мастерскую. Там откроет какой-нибудь из своих флаконов, чаще всего из тех, над которыми работает именно сейчас, и пригласит понюхать напрямую, какой сложный и редкий аромат, или только внутреннюю пробку. Потом они об этом долго разговаривают. Геде было интересно, чтобы каждый описал свое восприятие аромата. Это было особенное удовольствие, которым больше всего наслаждалась Тесса.

Когда он в первый раз предложил это Дошену, Летичу и ей, все трое смутились, немного мялись, даже чувствовали некий страх. Они переглядывались, как перепуганные дети перед первой прививкой. В те дни в гостях у Геды был доктор Павел Хлубник, который на обратном пути с какой-то научной конференции в Софии заехал на недельку погостить к другу, на что в своей стране еле-еле смог получить разрешение, а запросил он его за шесть месяцев вперед. К предложению Геды он отнесся весьма сдержанно, так как, видимо, раньше уже несколько раз оказывался в подобной ситуации.

Геда поставил на стол изумительный флакончик конусообразной формы, из темно-фиолетового, довольно толстого стекла, с узким и красиво изогнутым горлышком. Наружная пробка с резьбой была в форме стилизованного цветка ириса, немного более светлого тона. Тесса внимательно рассматривала сосуд, который буквально парил перед глазами, как сгусток какого-то плотного дыма, цвета темного аметиста. Слушайте, у меня какое-то странное чувство, как будто нас изнутри рассматривают чьи-то темно-синие глаза, сказала она, и все начали вглядываться в стекло.

Чешская работа, пришел им на помощь с вежливым пояснением доктор Хлубник, на достаточно уверенном английском. Видите, здесь подпись стеклодува и печать мастерской «Пеликан» из Остравы. И, правда, у самого донышка виднелся немного неправильный кружок, а в нем две буквы «В. П.». Мы не знаем, кто именно из мастеров «Пеликана» сделал эту вещь, так как их имена на протяжении нескольких поколений начинаются на «В»: Вацлав, Вальдемар, Виктор, Владислав, это главным образом их постоянные личные имена, но мы установили, что данный экземпляр относится ко второй половине семнадцатого века.

Прекрасный возраст для стеклянного предмета, не так ли, спросил он, очевидно довольный тем, как он сформулировал это по-английски. Да, ответила Тесса, и правда, прекрасный. А взгляните на это, он показал им какие-то маленькие неправильные черточки, похожие на пузырьки в стекле. Видите эти крупные слезы, знаете, что это? Это дыхание стеклодува, хотите верьте, хотите — нет, это частички воздуха, им около трех веков. Что скажете на это?

Вот только это не обычный, безымянный кусочек того, что окутывает нас на земле, подключился Геда. Напротив. Это совершенно определенный и особым образом отмеченный воздух. Часть настроения человека, частица его тепла и труда, невидимое, но столь очевидно присутствующее выражение его сущности. Бывает ли более тонкий остаток прошлого, скажите, прошу вас. Смотрите, Виктора или Вацлава, или Вальдемара нет уже на протяжении столетий, их прах развеян по Вселенной, а вот тут, перед нами находится защищенный и недосягаемый вздох одного из них. Разве это не чудо?

Теперь, если бы мы его каким-то волшебным образом освободили из этого стеклянного вместилища, говорит Летич, мы ощутили бы самый интимный вздох мастера Пеликана. Мы могли бы даже угадать, что он в тот день, три века назад, ел на обед. Это, правда, интересно. Да, и пусть мне теперь кто-нибудь скажет, что в этом нет божественной идеи, хотя бы немного, говорит Геда.

Тут он им, будучи в хорошем настроении, сообщил и некоторые важные правила подхода к аромату, до которых дошел самостоятельно. Этот акт он делил на свободное вдыхание и специальное исследование. Первое, выполняемое только ради удовольствия, он считал видом искусства, как игру на каком-нибудь инструменте, или декламацию стихов, в отличие от профессионального исследования, которое не что иное, как строгий анализ в практических или научных целях.

Мы ни в коем случае не должны допустить, это первое и основное правило, чтобы аромат соприкоснулся с выдыхаемым нами воздухом, так как он больше всего вредит аромату и разбавляет его. Нужно только легонько вдохнуть и ненадолго задержать дыхание, этого достаточно, все остальное происходит помимо нашей воли. Когда речь идет о настоящих составах, таких, как эти, следует вдохнуть только такое количество, чтобы предугадать намек на его глубину, чтобы пробудить мысль о нем, а субстанция аромата пусть потом сама путешествует к сознанию, по каналам, которые мы совершенно не контролируем. Долгое дурацкое вдыхание — всмаркивание аромата — это чистой воды булимия. Только невежды и простаки давятся и задыхаются в ароматных частицах, как цыгане в дыму, и размахивают ими, как будто окуривают бочки серой. Они не понимают, что это своего рода осквернение. Аромат — создание божественное и нежное, для него даже наше собственное дыхание может стать фатальным.

Следует, показал он им, вот таким умелым движением головы слегка приблизить ноздри к самой кромке отверстия или пробки. Геда сам поискал и нашел эту важную точку. Затем, продолжил он, вдохнуть аромат, вот так, потом резко отдернуть голову назад и вверх, быстро закрыть пробкой отверстие в бутылочке и тщательно ее завернуть, все еще держа голову откинутой. Все это длилось буквально мгновение. Знаете, подчеркнул он, самое важное — быть внимательным и не оставлять флакон открытым ни на долю секунды дольше, чем необходимо. Нужно как следует сохранять тот живой вдох внутри, а он, как нам известно, стремится наружу быстрее, чем наша мысль к пробке.

Ну, что ж, сегодня, поскольку для вас это своего рода причастие, стоит познакомить вас с одним из шедевров Бен-Газзара. Начинать надо с хороших вещей, торжественно произнес он. Поверьте, вы будете обонять истинное чудо, составленное с настоящим небесным вдохновением. Базой послужила невероятно смелая комбинация примерно десятка различных видов магнолии и кастореума. Магнолия — удивительный цветок, существует около двухсот ее видов. Я знаю двадцать пять, ни один из них не пахнет одинаково, а во внешнем виде имеется лишь небольшая разница. Итак, магнолия и кастореум соединены с мускусом виверры, это благородные животные рода кошачьих, проживающие в разных частях света. Я видел нескольких, африканских, в венском зоопарке, они подвижные и милые, а их мех просто сияет. Их мускусные железы выделяют концентрат сильно пахнущего бальзама, чудо света. К магнолиям, кастореуму и мускусу добавлен растительный состав из цветков полыни, папоротника, из листьев мяты, горькой акации, примеси лавра, белого олеандра и сока одного низкорослого растения, оно растет в тени больших деревьев по берегам Нила. Его называют кахлай. Говорят, что там, где оно растет, им благоухает весь берег. Его я не смог распознать, так как никогда не видел, но я знал, что есть еще один компонент растительного происхождения. Его название я прочитал на сертификате. Затем раствор. Он состоит из трех видов специально очищенных жиров и около десятка разных фиксирующих масел: кедрового, эвкалиптового, оливкового, а еще масло жожоба, имбирное, кешью, два вида пальмового, ветивера и гвоздичного дерева. В конце все это соединено еще и с молотым тмином и кипарисовой смолой.

А теперь давайте посмотрим, как вам понравится это, важно произнес он и начал откручивать пробку. Стойте, прошу вас, почти выкрикнула Тесса, подождите, давайте позовем Томаса. Хорошо, пусть подойдет, сказал Геда, а Милан выскочил, чтобы его позвать. Вернулся он как раз вовремя, чтобы и самому коснуться носом краешка внутренней пробки и сказать после короткой задержки дыхания, что тот передал извинение, что не может подойти. Как? — удивилась Тесса. Он едва меня услышал. У них самый разгар беседы о скрипке. Там происходит нечто очень важное. Они попросили меня переводить. Он убежал назад с тем чудесным ароматом в ноздрях.

Там действительно происходило нечто весьма важное. Велико было изумление Томаса, когда он понял, что в тот (первый) вечер профессор растопыренными пальцами показывал не цифру десять, а хотел сообщить, что этот превосходный инструмент он сделал сам, своими собственными руками.

Так как ему к тому времени уже сообщили, что Томас живо интересуется старинными музыкальными инструментами и их изготовлением, он ждал его в полной готовности. На столе рядом с вином и закусками расположились и две скрипки. Профессор пребывал в состоянии какого-то особого возбуждения, ходил из утла в угол, весь охваченный дрожью, глаза же его пылали. Это возбуждение вскоре передалось и Томасу. Даже глоток доброго красного вина не мог утолить его жажду. Его губы пересохли, как в лихорадке.

Да, возбужденно сказал профессор, это сделал я, и совал ему одну из скрипок под нос. Она изготовлена по чертежам и с помощью скрипичных дел мастера, каких в мире больше нет и еще долго не будет. Он был волшебником в изготовлении скрипок, дивный и мягкий человек, знаток музыки. Карло Паржик, автор теории колебаний, кудесник.

Да, мой господин, он нашел решение всем загадкам, которые всех мучали в области изготовления такого чувствительного и блистательного инструмента, говорит профессор, потом опять берет в руки скрипку, ласкает ее и как бы сдувает с нее пылинки. Я работал подмастерьем в его белградской мастерской и делал эту скрипку. От него я узнал об игре то, что должен был выучить двадцатью годами ранее. Послушайте это, он постукивал по инструменту в разных местах. А? Видите, как хорошо слышна разница в толщине между верхней и нижней декой? Вот только здесь еще дело в двух разных породах дерева, друг мой!

А вы знаете, как я познакомился с Карлом? Он приехал к нам. Представьте себе. В один прекрасный день этот господин постучал к нам в дверь. Добрый день, добрый день. Я и не знал, что он заранее договорился с Гедой. Он приехал к нему. Он слышал о его способности распознавать по запаху различные составляющие в каком-нибудь соединении. Тут они вместе анализировали клеи и лаки старинных итальянских инструментах. Мастер хотел разгадать, почему они так хорошо резонируют. И разгадал. Из-за плотности лака. Этот нынешний, химический, губителен для инструмента. Карлу при помощи Геды удалось восстановить старую формулу органического лака и клея. И он сам, собственноручно, делал его. На этой скрипке все — его рук дело. Вы понюхайте, понюхайте, совал он Томасу скрипку под нос. Это был гений, господин мой!

Посмотрите на верхнюю левую деку. Начинать надо оттуда. Она должна быть из мягкого дерева, хорошо ощутимого, не плотного и занозистого. Это должна быть ель или, может ,snm, пихта. Tannenholz, oder Fichtenholz, nicht Ahornholz! Es ist zu dick. Sehen Sie[28]. Затем начинаете с трех миллиметров, но все время прислушиваетесь. Истончаете, но легко, снимаете толщину слоями, не видимыми простым глазом, только лишь чувствуете разницу в колебаниях. И так снимаете, слушаете, снимаете, слушаете, до тех пор пока не получите большую терцию. Bitte? Was haben Sie gesagt?[29] — сконфуженно спросил Томас. Die grosse Terz, bitte schön[30]. Обрабатывая деки, знаете ли, можно получить большую терцию. Для нижней деки вам необходимо крепкое, твердое дерево, с хорошей плотностью, явор, nur Ahornholz[31]. И тогда следите за тем, чтобы почувствовать необходимую толщину центра…

Томас не понял ни слова. Если он когда и знал что по-немецки, то на сей раз он забыл все до единого слова. Таращился на прекрасной формы скрипку, которую профессор беспрерывно совал ему под нос, и в растерянности силился разобрать хоть что-нибудь из того, о чем экзальтированный старец, с раскрасневшимся лицом, говорил быстрее, чем спортивный комментатор о поединке на рапирах.

Профессор Волни взял другую скрипку, постучал по грифу и сравнил: Hören Sie auf! Das ist Tannenholz![32]А затем проворно схватил ту, первую, и повторил простукивание. Das ist jedoch besser, nicht war[33], с ликованием в голосе спросил он его. А знаете, почему? Потому что эта из еловой древесины, а эта вот из пихты, и это совершенно разные основные тона, друг мой. Карло это установил. Что касается грифа, он исходил из основного тона дерева. Сейчас услышите, минутку.

Он подбежал к шкафу и из нижнего ящика достал несколько кусочков дерева. С важным видом показал их Томасу и сказал, что их толщина около 28 миллиметров, чего тот вообще не понял. Профессор не обратил на это никакого внимания, а подошел к столу, убрал все с подноса, перевернул его и начал бросать на него те самые кусочки древесины, один за другим.

Hören Sie mahl![34] Послушайте сейчас этот тон. А? Этот гораздо выше. Вот, послушайте. Старец словно в каком-то восторге бросал деревяшки на металлический поднос и прислушивался. Брал и бросал, брал и бросал, словно совершая некий ритуал. Прислушивался с каким-то победоносным пламенем в глазах и бросал их в такт, так что Томас начал получать от этого удовольствие. Когда появился Милан, англичанин чуть ли не бросился к нему в объятия. Здесь происходит нечто важное, сказал он ему. Прошу тебя, переведи в точности все, что он говорит, я не понял ни слова.

Пока тот ходил обратно к Геде и возвращался, профессор все это время бросал кусочки дерева, чтобы гость оценил разницу в тоне, получаемом от разных сортов дерева. Томас приготовил блокнот и ручку и, как только Милан вернулся, сказал: Спроси, пожалуйста, какой толщины в миллиметрах верхняя левая половина деки скрипки, и из какого дерева. Смотри, необходимо все очень точно мне сказать, чтобы я мог записать.

Ха, я так и знал, что он это спросит, профессор просиял от удовольствия и снова принялся метаться по комнате, почти в полном восторге. Что, хочет знать, сколько миллиметров. Нет, дорогой мой господин, никс, никс[35]. Насколько вам надо истончить верхнюю левую деку, которая должна быть из самого нежного и мягкого дерева, если, скажем, это измеряется на слух и сердцем. Тук, тук, ударял он пальцем по груди, тук, тук, вот где создается скрипка, а не здесь, он постучал несколько раз по лбу, а сам весь светится. Точно так же толщина центра нижней деки, и толщина грифа. Миллиметры тут абсолютно ничего не могут решить. Они — отличная мерка для ширпотреба, но смерть для тонкости колебаний, резонанса и частоты. Это, дорогой мой, самое важное открытие маэстро Паржика. Он признает только акустическую проверку. Если вы хотите настоящий инструмент, а не мусор с конвейера, вы должны подстраивать деки, так завещал Карло Паржик.

Что значит «паржик», беспомощно спросил Томас, и тут первый раз понял, что слово, которое профессор столько раз повторяет, на самом деле имя скрипичного мастера, теорию которого ему пытаются объяснить.

Вы сами должны почувствовать, какая толщина вам подходит, а не заранее вычитать это из книг, восклицал старец. Эту и любую другую Паржикову скрипку можно узнать потому, что она создана тончайшим трепетанием слуха, а не холодными цифрами. Она зиждется на масштабе чувств, а не на графике размеров, мистер! Отнюдь не механический расчет определяет здесь филигранность тона, а абсолютный слух. У вас есть абсолютный слух? Если нет, то все это для вас бесполезно. У моего Карло он был. Видите, у великого Скрябина не было абсолютного слуха, а у Карло Паржика был, и еще какой утонченный слух, и чувство ритма. Говорю вам, это был гений.

Господи Иисусе, бормотал пораженный Томас. Милану он казался похожим на Алису в стране чудес. У него в глазах появился точно такой же блеск, как у профессора, а лицо раскраснелось.

Знаете ли, Карло в своей теории колебаний обосновал все условия создания хороших скрипок, начиная с сорта и качества дерева, а также формулы лака и клея, и вплоть до акустической проверки. Hic Rhodus, hic salta[36], сказал профессор, предложил гостям вина, а затем и сам немного отпил из бокала. Сел. Как будто он немного устал.

Не могли бы вы поделиться с ним этими данными, он бы с огромным удовольствием их записал, с вашего разрешения, перевел Милан просьбу Томаса.

А, вам бы хотелось это иметь, спросил профессор вдруг на немецком, а потом вспомнил, что Милан здесь. Ему бы хотелось сделать Паржикову скрипку. Да, может быть, он бы попытался сделать такой инструмент, воодушевленный всем, что вы ему рассказали, передал ему Милан слова Томаса.

Тогда профессор Волни произнес, словно диктуя: я не могу вам этого дать. Это не мое. Это мне не принадлежит. Теория Карла Паржика хранится, как авторские права, в сейфе патентного бюро в Белграде. Господин должен обратиться к ним и подать заявку. Там ему сообщат условия, на каких он может это получить, но мне они неизвестны.

Кроме этой теории, Карло изобрел и сам сконструировал все инструменты для изготовления скрипок. Если вместе с патентом ему не дадут чертежи, пусть обратится ко мне. Я их ему дам, так как без них патент ничего не стоит. Я вижу, человек настроен серьезно, дело знает. Ему это действительно пригодится.

Пока Томас медленно записывал название и адрес учреждения, рекомендованного профессором, тот повернулся к Дошену и сказал ему, почти шепотом: Не дам! Они этого не заслужили! Они оскорбили моего Карло! Кто, спросил его Милан, так же тихо. Англичане, вот кто. Он ходил за ними по пятам. Думаю, году в двадцать третьем это было. Целых две недели несчастный почем зря обивал пороги дирекции мастерской по изготовлению скрипок. Они не желали его принять, высокомерные снобы. Каждый день швейцар одними и теми же словами спрашивал, зачем он пришел, и отвечал, что никого нет из тех, кто ему нужен. Пусть приходит завтра. Проклятые мучители, и их вежливость. Отказали настоящему гению. Словно им известно, что такое скрипка. Такие же, как и все прочие, им лишь бы наклепать побольше пузатых бочонков и скрипеть на них, пугая ворон. Кому какое дело до чистоты тона.

Что он говорит, заинтересовался Томас. Мы немного разговариваем о его друге, говорит Милан. Ничего особенного. Томас взял скрипку профессора в руки и начал измерять ее карандашом и записывать в блокнот размеры.

Знаете ли вы, что он был вынужден продать свою дивную скрипку, может быть, лучшую из всех, когда-либо им сделанных, тому самому швейцару, причем буквально за гроши. У него уже не было денег ни на хлеб, ни на обратную дорогу. Подумать только, такая вещь, и досталась какому-то их швейцару. И вот теперь они приезжают ко мне, чтобы я им дал патент. Не дам!

Что он сказал, опять спрашивает Томас. Ничего, кое-какие домашние моменты, успокоил его Милан, а потом в изумлении смотрел, как Томас обнюхивает инструмент, так же тщательно, как Гедеон флаконы.

Я знал, что рано или поздно придут они к нему с такой просьбой. Будут искать то, от чего когда-то отказались с такой легкостью и высокомерием. Я всегда верил в это. Множество раз я ему говорил: придут они к тебе, гарантирую. Только не спеши, поживем — увидим. И вот, пожалуйста. Случилось. Вот только теперь пусть просят и выпрашивают. Получат, ей-богу, но только после того, как бросятся на колени. Господи, боже мой, прошептал он горестно, ну почему ты не дал Карло этого дождаться. Милану было тяжко смотреть, как по щеке удивительного старца скатилась крупная слеза.

Что происходит, спросил Томас с беспокойством, видя профессора в слезах. Это касается лишь нас двоих, ответил ему Милан. Я выучил прекрасный урок о дружбе. Они помолчали, но потом Милан все-таки вкратце рассказал о поездке Паржика в Лондон, больше для того, чтобы чем-то его занять, так как хотел уберечь пожилого профессора от излишнего внимания и дать ему возможность спокойно погрузиться в свои воспоминания.

Когда это было, удивился Томас, так как до него только что дошло, что скрипичный мастер, о котором шла речь, давно умер, и Томас совершенно запутался, когда услышал, что все это случилось почти шестьдесят лет назад. Что здесь происходит, он попытался хоть что-нибудь понять. Почему пожилой господин внезапно расстроился из-за того, что произошло больше полувека назад, а на меня все время смотрит так, будто именно я в этом виноват. Он отпил глоток вина. Ему не понравилось. У-у-у, кажется, у меня уже не осталось сил даже удержать бокал в руке, произнес он, вставая.

Милан немного помешкал с прощанием. Он надеялся, что профессор сам заметит, что они уходят, не желая его испугать.

А у моего сына нет слуха, прошептал старец, вы можете себе это представить. Только не говорите этому англичанину, предупредил он, вертя в руках большой носовой платок. Мне не нужно его сочувствие.

С этим тонким жалом в сердце он и умер, немногим более двух месяцев после этого трепетного и пронзительно наивного триумфа в защите давно умершего друга Паржика.

Никому, кроме своей жены, он не показывал свою затаенную, тихую грусть, которую, правда, годы немного смягчили, но которая никогда его полностью не покидала. Впервые он ее почувствовал, когда понял, что его единственный любимый сын, тогда восьми лет, не может прилично овладеть, даже при материнской суровой муштре, несколькими простенькими упражнениями для пальцев из Байера, а те, которые выучит, исполняет без малейших признаков чувства и желания. В его годы отец уже играл переложения Моцарта, а на своей детской скрипке дни напролет наигрывал какие-то свои собственные композиции. Меня невозможно было оторвать от инструментов и нот, а мой сын к ним совершенно равнодушен, даже сопротивляется, вот что это такое, удивлялся он. У него немного хромает слух, но он прогрессирует, нежно защищала его мать, больше для того, чтобы капельмейстер не погряз в сожалениях, хотя и ей было совершенно ясно, что их сыночек не особенно музыкален. Профессор не желал смириться с тем, что его дитя настолько не заинтересовано в музыке, и прилагал все усилия, пытаясь помочь. Для начала он сделал для него цитру, чтобы легче было учиться. Пусть бренчит, пусть забавляется. Не особо помогло.

Сын мой, возопил уже перепуганный хормейстер, словно говорил со взрослым человеком, музыка — это живой пульс всего, что тебя окружает. Она — ритм порядка вещей и мира. Если не сможешь ее распознавать, ты обречен на террор шумов, на дикость без красоты и гармонии. Геда позже рассказывал, что обычно в такие минуты принимался считать про себя, чтобы выглядеть серьезным. Без музыки ты будешь жить в вечной бездне гвалта, не чувствуя богатства обертоновых рядов, как дерево, как этот стакан, или вон тот кактус, вдалбливал ему в голову отец. Вот, послушай это, и сыграет ему сначала какую-нибудь веселую детскую песенку, потом какой-нибудь моцартовский пассаж, второй, третий. Надеялся на чудо. Может быть, как-нибудь, трудом и любовью ему удастся пробудить в сыне музыкальный дар, ведь как ни крути, должен же он в нем существовать, просто он зажат, малыш его еще даже не осознает, ему нужно помочь открыть его в себе и полюбить. Сравни сам и скажи, что красивее, то, что я сейчас сыграю, — и играет ему и напевает какой-нибудь прелестный мотив, — или визг и грохот бьющегося стекла. Ну да, конечно, это красивее. Давай тогда пропоем это вместе, и снова игра, попадание в тон. Профессор отлично знал, что лекарства от этого нет. Свои упорные попытки он оправдывал перед женой тем, что их обязанность — сделать из сына хотя бы хорошего слушателя музыки, раз уж ему не дано ее исполнять. Необходимо показать, что такое прекрасный звук, чтобы он мог распознать тонкости мелодии и нюансы исполнения. Они занимались с ним месяцами, затем на какое-то время отпускали отдохнуть, вдохнуть и выдохнуть, и снова продолжали. Они играли, пели на три голоса, учили его песенкам, поправляли, объясняли, отстукивали ритм. Повтори теперь это: рирарампам, пам, парарарааа. А теперь давай, сам это отстучи и спой. Нет, нет, не так, а вот так, и показывают ему интонацию. Пока не начались систематические занятия, Геда часто пел. Будучи веселым мальчишкой, он, как и все не имеющие слуха, всегда первый начинал песню и знал все слова наизусть. Когда же начались уроки, уста его просто-напросто запечатались. Он боялся издать звук, подать собственный голос. Некоторые из наигрываемых песенок ему, и правда, нравились, но всё вместе было тяжело и скучно. Он вырывался, сбегал, кашлял, выдумывал, что у него болит горло. Несмотря на осознание, что все напрасно, такой тончайший музыкант, каким был его отец, не мог допустить, чтобы музыка, покоряющая слух чувствительного человека, невзирая на степень музыкальности, оставляла его сына столь равнодушным. У нас бревно, а не ребенок, напускался он на свою жену.

Не буду, решительно сообщил ему Геда в один прекрасный день, когда отец сыграл ему какую-то арию и ждал, чтобы тот повторил ее. Я не буду больше этим заниматься. Меня тошнит и от вас, и от вашей музыки. Папа, оставь меня в покое. Слушайте, пойте вы вдвоем, крикнул он и выбежал во двор. Тогда ему было десять лет. Ребенок абсолютно прав, сказала мать. Двухлетняя операция по пробуждению у Геды слуха в тот день была завершена, но отцовская тихая и приглушенная боль от того, что сын, по его мнению, был так обделен природой, не оставляла его до конца жизни.

Мой сын, и не имеет слуха, боже мой, неужели такое возможно?! Какой будет его жизнь, ты только представь, жаловался он жене. Подумаешь, утешала она его, столько народу не имеет музыкального слуха, и ничего. Гедика вовсе не такой уж тяжелый случай, кое-чему и он может научиться. Ты зациклился на том, что он должен стать музыкантом. Мы должны гордиться таким умным мальчиком, а не беспокоиться. Но разве это неправда, восклицал безутешный отец. Прямой потомок божественного органиста из Трнавы, Яна Богуслава Саборского, игра которого стала легендой. Из-за него люди ехали сквозь метель на санях по двое суток, чтобы послушать его три четверти часа на рождественских праздниках. А теперь, вот, побег его древа, кость от кости его, а ему все равно, что орган, что контрабас. Можешь ли ты, Мила, понять, чем мы так провинились перед Небесами? В такие минуты он всегда пронзительно всматривался в ее глаза, как будто хотел найти там ответ. В таких случаях от любой вины ее спасали, во-первых, прекрасный слух, во-вторых, чудесный голос — на протяжении многих лет она была солисткой в его хоре, — а также неплохая игра на фортепиано, чему она научилась, во-первых, в новисадском училище у госпожи Поповой, а позже на шестимесячных подготовительных курсах в классе Пражской консерватории, где наверняка продолжила бы обучение, не встреть к тому моменту молодого скрипача по имени Янко Волни, который сейчас так пронзительно на нее глядел. Что смотришь на меня, одергивала она его с улыбкой, я в этом ничуть не виновата.

Другим он не жаловался. Ученикам и коллегам он даже говорил, что сын его немного играет, но для оркестра не годится. Хотя бы к нему могу я быть строг, как бы шутил он.

Это и была всего лишь шутка, потому что своему сыну он действительно был очень мягким отцом, покупал ему игрушки и книги, возил в разные поездки, приглашал лучших преподавателей, чтобы учили языкам, в этом Геда блистал с малых лет, занимался им, в долгих разговорах передавал ему знания и семейный опыт, воспитывал и безгранично любил.

Он очень обрадовался, когда сразу после войны представилась возможность отправить сына учиться в Прагу. Он любил этот город и всегда хотел, чтобы и сын там учился, но боялся, что при новом режиме не получится. Поэтому, когда появилась возможность, от всей души помогал сыну, занимался с ним, ободрял и побуждал экстерном окончить последний класс гимназии и получить аттестат зрелости на год раньше своих сверстников, чтобы можно было поступить учиться в Праге. Ну да, там такое же коммунистическое болото, как и здесь, шептался он со своей Милой, но надеюсь, что хотя бы музыку там не успели испортить, как у нас. Пусть увидит благородный и настоящий мир. Услышит настоящие оркестры, там от этого нелегко уклониться, а здесь уже и не встретишь. Куда бы он ни отправился, его будет сопровождать хорошая музыка, может ли что-нибудь быть лучше. Он писал сердечные письма своим коллегам и друзьям, хотя о многих даже не знал, живы ли они. Он был весь в заботах, но в то же время беспримерно воодушевлен. Отправляет сына в Прагу, это вам не фунт изюму. Поскольку Гедеон был отличником, его приняли без проблем. В записной книжке сына отец заполнил две страницы разными адресами, вручил связку писем, свои наручные часы, новую бритву, отличный кожаный чемодан и хорошо сохранившуюся карту города, оставшуюся еще с его студенческих времен.

Уже в октябре 1947 года Геда приступил к изучению славянских языков и сравнительной грамматики в лучших традициях Пражской школы. С самых первых дней он целиком посвятил себя учебе. У него с тех времен сохранились записи и учебники, он и позже будет их просматривать. На всю жизнь он сохранит привычку покупать книги из этой области, например, Романа Якобсона, а одно время серьезно носился с мыслью перевести на сербский язык некоторые труды Трубецкого, которые считал фундаментальными. Огромному интересу Геды к лингвистике, как он в шутку сам любил повторять, помешали развиться, но он никогда до конца не иссяк, невзирая на то, что работа привела его в совершенно другую область, и что главная страсть в жизни была далека от этих проблем.

К сожалению, он был вынужден покинуть Прагу уже в начале третьего семестра, на втором курсе обучения, хотя ни ему, ни его друзьям не было понятно, почему. Все говорили о какой-то резолюции Информбюро[37], рассказывали, что дошло до серьезной ссоры между государственными деятелями, но для Геды все это звучало странно, запутанно и туманно. Он не знал даже имен политиков, его это совершенно не интересовало, но когда его официально спросили, ни минуты не колебался между получением паспорта беженца и возвращением на родину. Ему было странно, почему его вообще о чем-то таком спрашивают. Ни он, ни Ольга Скрипка, студентка той же языковой группы, от которой у него не было тайн, не могли поверить, что кто-то может требовать от него прервать учебу, которая ему так хорошо давалась. Оба были уверены, что это какие-то временные политические завихрения, которых они не понимают, а Геда свою позицию, что это не может повлиять на их отношения, подтвердил перемещением наручных часов со своей руки на ее, что следовало понимать как знак помолвки.

Золотые швейцарские часы, которые состоятельный Теодор Волни в июне 1929 года с гордостью надел на руку сыну Янко в пражском клубе искусств «Кафе Арко» в качестве подарка за дипломный концерт, станут поначалу соринкой в глазу, а затем прибылью в кармане для одного ревностного следователя, который после отъезда Геды станет вызывать Ольгу один или два раза в неделю на допрос. Из-за этого ей будет строжайше запрещено покидать город без разрешения, и эта бумага на протяжении последующих восьми лет ни разу не будет выдана. Часы у нее отобрали уже на третьем допросе. Следователь чудесным образом и невооруженным глазом определил, что в них спрятана радиостанция для приема и отправления шпионских сообщений. Печаль Ольги была болезненной и глубокой, ведь Геда ни разу не написал ей ни единого слова, а еще тяжелее было то, что полицай этим жестоко наслаждался. Что, такая любовь, и ни словечка, насмехался он. Теперь ты понимаешь, что тебя завербовали. Этот любил тебя, как пес телеграфный столб. Немного пописал, прицепил радио на руку, и хвост трубой в свою страну, чтобы слушать, что здесь происходит. Как будто мы не знаем этих ревизионистских ловушек. В такие минуты она думала, что Геда, может быть, знает, что его письма были бы использованы против нее, и потому молчит. Для нее это служило единственным утешением. Любое письмо, открытка, телеграмма, любая посылка, сообщение, подарок или какая-нибудь весточка от него, все это немедленно должно попасть сюда, это ясно, стучал он линейкой по дереву стола. То, что эта линейка служит вовсе не для вычерчивания прямых линий, а для оставления синяков на теле, она несколько раз убедилась и сама, когда теряла терпение и кричала, что подаст на него в суд. Хочешь иностранца, да? А что это он такого делает, чего мы здесь не умеем, давай, расскажи, может, и я чему-то научусь. Сейчас он там рассказывает своей жене, как он тут нашел чешскую задницу. Наш бы тебя хоть с днем рождения поздравил, если бы ты ему так угодила, а этот — ничего. Великий любовник, чего там, да, Ольгица, хороший у тебя вкус, отме-е-енный…

Первое к ней письмо Геда опустил в почтовый ящик на венском вокзале, где они пересаживались в другой поезд, которого ждали целых пять часов. Он ехал с двумя десятками своих земляков, из которых ни с кем не был знаком, потому что жил не в общежитии, а в его группе соотечественников не было. Двое стали для них чем-то вроде проводников. В общий котел он сложил все, что у него было из еды: несколько булочек, кусок колбасы, маленькую банку паштета и баночку какого-то яблочного джема. Потом он отдал коллеге Радуловичу пять долларов, что при расставании ему сунула в руку мать Ивана, молчаливая госпожа Ярмила Брохановска, урожденная Холикова, преподаватель по классу скрипки. Радулович разрешил купить одну почтовую марку. Остаток они потратили на кофе и напитки, хлеб и табак. Долго ждали поезда.

Кроме изъявлений любви и посланий на их общем тайном языке, Геда писал Ольге о дивных местах, которые он проезжал, о горных пейзажах и о том, как уже по ней соскучился. В конце нарисовал виолончель, инструмент, на котором она играла в студенческом оркестре, и сообщил, что это единственный мужчина, которого в его отсутствие она смеет обнимать, к нему я не ревную, написал, а затем, словно передумав, добавил: ревную и к нему, деревяшка чертова, его ты обнимаешь по пять часов каждый день, разобью при первой же возможности, и на этом письмо заканчивалось несколькими восклицательными знаками.

Второе письмо он ей отправил из Словении, после перехода границы. Там их поместили в какой-то карантин, где они оставались несколько дней. Их допрашивали и обыскивали. Спрашивали и о ней, а в особенности о флакончиках, которых у него были полные чемоданы, Радулович дал ему положительную характеристику, но, похоже, этого было недостаточно. Ему он и отдал письмо для Ольги, потому что не было марки. Радулович дал ему честное слово, что письмо отправит. Послал или нет, знают только он и Бог. И его дальнейший путь также не был прямым. Говорили, что он долго сидел в тюрьме, а на свободе — без работы. Геда не помнит, чтобы они еще когда-нибудь встречались, но Радулович как-то пару раз передал привет через какого-то доктора Колопка, у которого Геда покупал книги.

В один прекрасный день Гедеон появился в воротах дома по Эшиковачкой улице и безмерно обрадовал своих крайне обеспокоенных родителей, которые уже почти было поддались черным предположениям, ведь разнообразные, в основном, неприятные слухи доходили гораздо быстрее, чем письма. В конце концов, он вернулся, и это было для них важнее всего. Они не могли на него наглядеться и как следует накормить. Смотрели на него, когда он спал. Немного удивленно переглянулись, когда из двух огромных чемоданов он принялся доставать какие-то пестрые бутылочки и выставлять в ряд на стол, осторожно, как будто они живые. Он был похож на фокусника. Гедо, сынок, проговорила мать, какие они красивые.

Тогда он им в подробностях описал свою недавно открытую способность до мельчайших деталей распознавать качество и компоненты даже сложнейшей ароматической композиции, что вообще-то, похвастался он, является редким и необычным даром. Такие люди встречаются, может, один на сотни тысяч или еще реже. Передал отцу приветы от каких-то старинных приятелей, которые его хорошо помнят, хотя многих он и не смог отыскать. Рассказал им о своей большой дружбе с Иваном Брохановски, сыном тех Брохановски, у которых он жил, по отцовской рекомендации. Они относились ко мне, как к дорогому члену семьи, сказал он с огромной благодарностью. Отец вспоминал, как его коллега Ярмила Холикова (в замужестве Брохановски, но он никогда не называл ее по этой фамилии), играла дипломный концерт, вся дрожа от страха, что ее пятилетний сын Иван, вертевшийся на заднем ряду, начнет махать и звать ее, чего от него (такой был чертенок) вполне можно было ожидать.

Молодой Брохановски (позднее они с ним познакомятся) уже тогда был известным художником, живописцем. Также он делал рисунки для стеклянных декоративных предметов, украшений и посуды. Он познакомил Геду с тайнами стекла, и вместе они, совершенно случайно, открыли Гедину почти сверхъестественную способность, которой он до тех пор не придавал особого значения и не считал талантом. Как это было? — прошептала заплаканная мать.

Мы с Иваном жили в одной комнате в их доме… По Кармелитской, 27, — перебил отец. Да, и однажды вечером, точнее, ночью, вернувшись с какой-то вечеринки, я сказал: Здесь был Качер. Это один наш приятель и коллега по факультету. Откуда ты знаешь, спросил Иван и начал озираться, в надежде обнаружить, по каким признакам я это понял. По запаху, сказал я серьезно, на что он рассмеялся. Не найдя в комнате никаких следов пребывания Качера, Иван начал надо мной издеваться, называл нюхачом и предложил пойти работать собакой-ищейкой. Я на него очень сильно разозлился. Утром за завтраком его мать нам сообщила: вчера вечером вас искал Качер. Он немного подождал в вашей комнате, потому что здесь у меня был урок с учеником. Потом он ушел, так как спешил. Сказал, что ему надо поговорить с Гедеоном о чем-то важном. Иван Брохановски сначала посмотрел на меня взглядом взъерошенного ястреба, а потом снова рассмеялся. Он и тогда все еще не верил. Подумал, что я сговорился с его мамой, которая в наших спорах всегда вставала на мою сторону. Он ушел из дома раньше меня, не поленился найти Качера, и тогда убедился, что я на самом деле по запаху угадал, — он был у нас. Качера обязали расспросить меня о моих намерениях в связи со сложившейся ситуацией, думаю ли я над тем, чтобы остаться в Праге. В тот же день Иван разыскал меня на факультете и извинился. С тех пор и началась наша игра в угадывание по запаху. Мы даже занимались кое-какими полезными вещами. Я, к примеру, без труда мог сказать, побывала ли у кого-то дома милиция в его отсутствие, а они тогда рыскали по квартирам без всяких причин. Я не скоро забуду пресловутый запах сапог и кожаных плащей. Моя девушка (позже Геда признался матери, что это невеста), Ольга Скрипка, в шутку говорила: я тебя боюсь. Я не смею ни с кем остановиться поболтать, чтобы ты не спросил меня, почему я была с тем или с тем. У человека не может быть от тебя тайн.

Иван познакомил Геду с одним аптекарем, занимавшимся изготовлением духов, Иван поставлял ему флаконы. Я с ним одно время работал, рассказывал Геда родителям, его зовут Франтишек Брахна. Мы вместе составляли новые комбинации ароматов. Он жаловался, что обоняние постепенно притупляется, и я ему помогал. Впрочем, ум и память служили ему безукоризненно. Я очень многому научился у этого человека, причем не только о запахах. Сначала я приходил к нему один или с Ольгой, а потом вдруг стали приходить и остальные, сначала Иван, потом и наши друзья: художники, лингвисты, химики, писатели, музыканты, актеры, пестрая компания. Старый аптекарь называл нас «мой фаустовский кружок». Ночи напролет мы просиживали в комнате между лабораторией и аптекой «Брахна Фармация». Разговаривали, пили чай и отличную бехеровку, которую он делал сам, слушали музыку, его воспоминания о минувшем, писатели читали свои произведения, а мы их потом обсуждали, Иван нас рисовал. Иногда посреди ночи приходила пожилая госпожа Брахна, помощница и супруга нашего хозяина, приносила огромный кусок вкуснейшего черничного штруделя и сидела с нами. Милейшая женщина, но она не любила участвовать в разговорах, потому что у нее были проблемы со слухом. На этих ночных посиделках мы обсуждали разные вещи, в том числе и то, как мне использовать талант к распознаванию запахов. Все мне советовали не идти в парфюмерную промышленность, несмотря на спрос и большую зарплату, которую я бы наверняка там имел. Это слишком массово и тривиально, сердился Иван, так может любой дурак, а твой дар уникален, поэтому твой долг превратить его в нечто новое, до сей поры невиданное, что-нибудь стоящее.

Дело даже не в том, что промышленность тривиальна, она к тому же очень опасна, доверительно наставлял меня доктор Брахна.

Там, в большей или меньшей степени, одни уголовники. Нигде больше нет такой бессовестно завистливой конкуренции, как между парфюмерами. Это настоящие убийцы. Для них важно лишь продать свои одеколоны, даже если за это придется заплатить трупами. Не ходите к ним, умоляю вас. Работайте один, кто вам нужен, — никто. Кроме того, уверял он меня, со временем это приведет к губительным последствиям для вашего исключительного органа. Обоняние — совершенная способность, а нос, в принципе, в высшей степени чувствительный орган, его следует оберегать от резких химических испарений, от них он страдает больше всего, в особенности, если они конденсированы.

Я был увлечен изучением лингвистических проблем, о которых больше всего дискутировал с профессором Брохановски, отцом Ивана, который из-за каких-то разногласий в университете в то время ушел с поста заведующего кафедрой германистики и часто бывал дома, поэтому у меня не было времени особенно беспокоиться о своем парфюмерном будущем. Одолевали другие заботы. Я хотел в совершенстве овладеть теорией Трубецкого. Тем не менее, принялся с энтузиазмом размышлять о некоторых предложениях Ивана, высказанных как-то ночью в аптеке у доктора Брахны. Раз уж у тебя есть такой талант, тебе следует перевести всю науку о запахах на совершенно другие, художественные рельсы. Аромат должен быть вне любой профанации и давления повседневности. Надо создать нечто более чистое, чем лаборатория, что-то вроде храма, может быть, музей, какой-нибудь архив, коллекцию исключительных и редчайших ароматов, и даже древних, если что-то подобное вообще можно себе представить. Это — просто-напросто твое призвание, сделать нечто подобное. Кто, кроме тебя, сможет все это изучить и собрать. Мы будем тебе помогать в качестве рабочей силы, станем твоими поставщиками материала, а ты занимайся оценкой и производи отбор. Он говорил столь убежденно и взвешенно, что я на самом деле задумался над его словами. Старый Брахна был воодушевлен, да и все остальные тоже. Галерея ароматов, сказала Ольга, это действительно будет нечто новое. Уже на следующей неделе после того разговора аптекарь подарил мне несколько флаконов еще из прежней, до Первой мировой войны, мастерской своего отца. Он хранил их, как память. Все еще ощущался аромат, что-то на базе липы и жасмина. Первенцы моей будущей коллекции, вот они здесь. В один прекрасный день он торжественно вручил мне и этот фарфоровый флакон — показал родителям, — о котором утверждал, что он принадлежал семье фон Лобковиц, куда, по слухам, попал в качестве подарка композитора Глюка принцессе Амалии фон Лобковиц, в которую он на протяжении многих лет был безумно и, как говорил Брахна, не совсем безответно влюблен. Вот, убедитесь собственными глазами, показывал им аптекарь. На внешней стороне донышка чудесно раскрашенного флакончика из розоватого фарфора на самом деле можно прочитать посвящение: Zum Handenken von C.W.G.[38] Вот видите! Это действительно инициалы великого маэстро, Кристофа Виллибальда Глюка, ликовал старец. Да, верно, вдруг посерьезнел Иван, вот только это могут быть и Кэтрин Ванда Грегор, или Кристин Вильма Герхард! Брахна нетерпеливо отмахнулся, а тогда Иван встал и сделал официальное заявление: Я уверен, доктор, что это инициалы композитора Глюка и ничьи другие, не потому, что здесь так написано, а потому, что вы так говорите, ведь что касается меня, еще ни разу не было случая, чтобы вы оказались не правы. Аптекарь рассмеялся, погрозил ему пальцем и сделал вид, что хочет запустить в него флаконом. Он любил Брохановски, называл его Иван «Трезвый», потому что тот не употреблял алкоголь, даже превосходную домашнюю бехеровку. Оставьте его, он послушник, дразнили его в компании, это будущий «Святой Иван Непромокаемый».

Павел Хлубник впоследствии сделает экспертное заключение, что этот сосуд действительно изготовлен в самом начале восемнадцатого века и, соответственно, вполне мог быть подарком Глюка. По оценке Геды, духи во флаконе менялись, причем не один раз, а имеющиеся сейчас остатки — комбинация, изготовленная в какой-то, скорее всего немецкой, частной мануфактуре, где-то на рубеже прошлого и нынешнего веков.

Вот так-то, он с улыбкой взглянул на своих родителей. Шли дни, и я начал на самом деле приобретать флаконы, исследовать их содержимое и решать сложные загадки давних ароматов. Я и сам твердо решил, и пообещал тамошним друзьям, что соберу коллекцию, но такую, какой нельзя найти на каждом углу. Может быть, у меня это и получится. Кто знает.

Когда Геда закончил эту длинную и прекрасную историю, лицо госпожи Эмилии было мокрым от слез, но глаза сияли счастьем. Это были слезы радости, если такие существуют на свете. Радость ее в ту минуту и правда была безграничной. Она с удивлением впивалась взглядом в гениальный носик своего обожаемого единственного сына и, как какая-нибудь восторженная девица, поддразнивала профессора, открыто давая ему понять, от кого их дорогой сыночек унаследовал сей огромный талант. Вот, ты слышал все это, ты, который не отличит запаха базилика от баклажана, высказывала она ему в лицо.

Отец довольно хмыкал. Для него было самым важным, что сын вернулся, а то он уже начал бояться самого страшного. Он со всех сторон рассматривал флакончик Глюка, словно каким-то образом хотел проверить, действительно ли это его подпись. Надел очки и внимательно изучил нарисованную на флаконе идиллическую картину, на которой была изображена молодая, одетая в красивый наряд пастушка, в шляпке и в деревянных башмаках, играющая с прутиком, шлепая по спокойной воде голубоватого озерца, по которому плавает стадо откормленных белых гусей и несколько желтых гусят, а исподтишка сквозь кусты за всем этим наблюдает какой-то чернявый проказник, готовый в любую минуту выскочить из укрытия.

Уж принцессе мог бы послать подарок с какой-нибудь более благородной картиной, весело заметила госпожа Мила, после того как мельком успела бросить взгляд на изображенную сцену.

Как ты не понимаешь, отвечает профессор, это послание. Так он переписывался со своей возлюбленной. Этой картиной он назначает ей свидание. Переоденься завтра пастушкой, сообщает ей, и приходи туда-то и туда-то, где за деревьями тебя будет ждать пылкий мнимый пастух. Хорошо он это придумал. Я уверен, никто никогда так и не догадался об их тайной переписке. Надо же, как ты умеешь читать такие послания, — госпожа Мила встала, чтобы накрыть стол к ужину. В присутствии сына ей было неловко разговаривать о таких вещах.

Эта история о тайной переписке внезапно промелькнула в сознании Геды, когда он сидел перед следователем на деревянной скамье, на которой, с небольшими перерывами, провел всю следующую весну и добрую часть лета. От мыслей о Глюке и пастушке лицо его чуть не расплылось в улыбке, но тут же следователь Николич огрел его по голове журналом дежурств, жесткие корочки которого с громким треском ударили по темени. А тебе все смех?

Следователь, судя по всему, не слишком отличался от Ольгиного, вот только у Геды их было двое, чтобы работать посменно и всегда быть отдохнувшими и бодрыми. Когда бы его ни приводили, то допрашивали по несколько дней, а в последнее время и неделю, и две.

Глюком, понятное дело, не интересовался ни один, ни другой, но их занимали все живые, с кем он когда-либо хотя бы словом перемолвился, пока жил в Праге, при этом им практически все было известно, и Геда так никогда и не поймет, как и откуда. Сначала ему задавали вопросы общего плана, как ему жилось, с кем познакомился, кто были его лучшие друзья, чем они занимаются и тому подобное. Геда отвечал честно, что ему было хорошо, хвалил людей, семью, в которой жил, кафедру лингвистики, преподавателей.

Потом они стали жестче. Сообщили, что аптекарь Брахна арестован, что он заговорил и всех выдал, якобы записывая все, о чем они там беседовали, потому что был провокатором. (Пятнадцать лет спустя Геда узнает, что он отравился, когда милиция пришла его арестовывать, и никто и никогда от него не услышал ни слова). Его допрашивали обо всем, о чем они разговаривали на тех встречах в аптеке, кто на них приходил, требовали от Геды адреса, были крайне недовольны ответами. Ему говорили, что его сдали квартирные хозяева Брохановски, потому что он распространял просоветскую пропаганду. Требовали признаться, что Радулович уговаривал их бежать в Советский Союз, от чего Геда решительно отказался, так как ничего подобного не было. Ему приказали немедленно сдать тайную почту, которую он получает из Праги, и выдать каналы, по которым она до него доходит. Спрашивали, сколько писем он туда послал, и на какие адреса. Сказали, что и Ольга, и Иван, и их родители в тюрьме. Рассказали о нем всё. Получили его личное дело. Много он там наболтал.

Отдельная глава в расследовании, с немалым количеством ударов и угроз, принадлежит злосчастной сумме в пять долларов, которую честный девятнадцатилетний парень по-товарищески передал в общую кассу на железнодорожном вокзале в Вене. Какую информацию ты продал за те доллары? Кто тебе платил? Кто связал тебя со шпионским центром? Кто твой связник? Какой у тебя кодовый номер? Кому ты писал из поезда, когда вы возвращались назад? Почему эти письма ты не включил в общее количество отправленных, когда мы тебя спрашивали? Что было в письмах? Что находится в тех флаконах? Кто тебе их дал?

Когда его начали забирать на два-три дня, он никому не жаловался, особенно родителям не хотел ничего рассказывать, чтобы не волновать. Он верил, что все это лишь рутинная проверка, так, наверное, и должно быть. Он знал, что ни в чем не виноват, а они, которым известно столько подробностей его жизни, должны, соответственно, знать и то, что он ни в чем не замешан, а из того, что ему приписывают, не понимает и половины, и не знает, о чем речь.

Однажды, после двух недель мучений, бессонницы, ложных обвинений и нескольких жестоких оплеух, вернувшись, он позвал отца и кое-что рассказал ему о том, что происходит. Об одном из двух следователей, некоем Ракоте, он сказал, что тот не так уж плох, а вот некий Николич настоящий негодяй.

Завтра я пойду прямо к Поповичу и с места не сдвинусь, пока он меня не примет, решил несчастный профессор. Что нам делать, жаловался он, они же тебя убьют. Как, ты говоришь, зовут злодея? Николич.

Попович его не принял, хотя профессор целыми днями ждал, простаивая в коридорах, но и Геда был скверным психологом. Того самого Николича он должен был благодарить, что оставил его под следствием, а не отправил после третьего же допроса на каторгу, куда Ракота его уже было определил, и где бы он встретился с большинством из тех, кто вместе с ним приехал из Праги, прежде всего, с Радуловичем.

Ракота скрывал свои волчьи клыки под каким-то народно-простоватым добродушием. Угощал сигаретами, жаловался, что на него давят сверху, потому что он слишком добр к подследственным, а он, что поделать, такой, жалко ему людей, у всех у нас кровь одинакового цвета, — ведь так, правда же. Давай, расскажи, как дело было, уговаривал он Геду, шепотом и мимикой, тебе ничего не будет, ты же школяр, мы скажем, его хитростью заманили, исправится, и все. Вот только им наверх надо отдать хоть что-то, написанное черным по белому, и нас обоих избавят от этих мучений. Думаешь, мне все это нравится, дружок, у меня слезы на глаза наворачиваются, но вот, смотри, показывал он Геде, озираясь по сторонам, как бы его кто не застукал, это твое личное дело, глянь, что написано. На желтой обложке какой-то тетради было написано крупными латинскими буквами: ПРИЖАТЬ!!! Это слово, кроме трех восклицательных знаков на конце, было еще и несколько раз подчеркнуто красным карандашом. Вот, видишь. Ну, расскажи мне теперь, что ты привез в тех флаконах, и закроем тему. Что это за шифры?

Николич же орал на него, в ярости швырял на пол какие-то книги, ругался, лупил линейкой (узнаёте универсальный следовательский реквизит) об стол, выскакивал с воплями в коридор, возвращался с мокрыми щеками, как будто умывался от мучений и жары. Однажды вдруг, с таким вот мокрым лицом, он схватил Гедин пиджак, прорезал ножом для бумаг дырку в подкладке возле кармана и сунул внутрь какую-то писульку.

Они ее еле-еле нашли, когда через два дня он вернулся домой. «Пусть отец идет к Ковачевичу, немедленно», было нацарапано на ней.

Провокация или нет, у профессора Волни не было сил об этом думать, он отправился в здание Бановины[39]уже на следующий день, рано утром. Его допустили к Ковачевичу, буквально на пару минут, только через две недели.

Двое лихих контрразведчиков из колыбели революции, которых она, разумеется, позже, с наслаждением пожрет, видимо, так никогда и не узнали, как добрый композитор обоих от всего сердца благословлял в своей глубочайшей родительской благодарности. Должно быть, они сильно переполнили меру грехов, если даже самые чистые его пожелания и благодарность не смогли им ничем помочь.

Благодарю святую руку моего бывшего ученика, шептал профессор в своем ближайшем круге. Он ведь тогда был большим начальником в этой их власти, но у него золотое сердце. Принял меня в своем кабинете (как будто других принимал на лужайке) и сразу же, при мне, написал на папке Геды: «Решить положительно». Я чуть в обморок не упал, прямо там, возле его стола, когда увидел те слова на бумаге. Он спешил, я даже не успел честь по чести его поблагодарить. Как я вообще в тот день добрался до дома, одному мне известно.

С того события прошло не так много времени, а Геду и впрямь оставили в покое. Они больше не посмеют тебя тронуть, из-за Ковачевича, уверял, да и подбадривал его отец, когда ночью они сидели без сна, каждую минуту ожидая стука в дверь.

И действительно, больше его не беспокоили. Мы никогда не сможем отблагодарить этого доброго человека как следует, вздыхала мать Геды. Благодарю тебя, Боже, что есть еще такие люди на свете.

Блаженна наивность честных людей, которая столь близорука, и которой столь мало надо.

Как то, чем размахивал двуличный Ракота, не было Гединым личным делом, так же вовсе и не его дело находилось в папке, на которой «золотое сердце» накарябало пресловутую бесценную освобождающую надпись. Все это были дешевые трюки из арсенала «строим общество с человеческим лицом». Геду, похоже, и впрямь спас только безумный Николич, неизвестно, почему и как, что тогда, собственно, и было единственной гарантией эффективности.

Все это, какое-то десятилетие спустя, им под строжайшим секретом, в тонкостях объяснил агроном Боровия, приводя точные имена, даты и подробные данные, из чего следовало, что он прекрасно информирован, причем именно об этом деле. Ковачевич в то время уже был разжалованным пьяницей, Николич давно уехал, а Ракота имел всего десять лет выслуги. Ему не было и тридцати, когда его отлучили от кормушки и выгнали. Похоже, где-то он все-таки переусердствовал в своем «народном» заигрывании.

Спустя неполный месяц после того, как Геду перестали таскать на допросы, Йохана, с багажом в руках, позвонила в дверь лейтенанта Николича, адрес которого в Нови-Саде семья Волни нашла с большим трудом. Он только позволил ей войти и с порога передать ему бутыль-демиджон вина и коробку с серебряными столовыми приборами на двенадцать персон, ручку с золотым пером и янтарный мундштук. Все красиво упакованное и перевязанное. Это вам в подарок на день рождения от тех и тех, они точно не знают, когда он у вас, может, уже прошел, может, нет, но просят вас принять подарок сейчас и очень вас благодарят за все. Николич отвернул краешек бумаги, заглянул в коробку, снова закрыл, то же самое проделал с ручкой и мундштуком. Отнесите все это назад, передайте им привет. Эти вещи для них, а мне они на кой… Йохана не смогла выговорить, на что, потому и забыла забрать бутыль с пола, но о ней он и не упоминал. Геда потом долго смеялся.

Два следующих года прошли в бесплодных попытках поступить в университет. Все это время он понемногу работал сдельно, по большей части как табельщик, ведущий учет смен и рабочего времени на стройках. Также он давал уроки и все время немного побаивался, что его все-таки пошлют дробить камень, как ему столько раз грозил Ракота.

Кто знает, по какому счастливому стечению обстоятельств это его миновало. В конце концов, не без помощи приятеля по гимназии, ему удалось попасть в список студентов юридического факультета, хотя его интересы лежали в совершенно другой области. Апатовича же, который на протяжении трех лет подавал заявление на юридический, чтобы впоследствии унаследовать отцовскую контору, как тот от своего отца, распределили на медицинский.

Геда всегда утверждал, что зимы в Белграде во времена его студенчества были куда холоднее полярных. Белые медведи тогда бежали из Белградского зоопарка в Сибирь, чтобы немного согреться. По сравнению с девичьей светелкой в квартире госпожи Зоры Гргич, по Душановой улице, любой зимний норвежский пейзаж выглядит, как теплый уголок, шутил он. Комнатка обогревалась из кухни, где топилась углем маленькая печка, при этом госпожа Зора экономила так, словно кидала в печь бриллиантовые кольца, а не уголь.

В отличие от экзаменов в Праге, к которым он готовился с радостью и большими амбициями, здесь он зубрил, словно мешки таскал, заботясь единственно о том, чтобы как можно скорее все это закончилось. Не так много было вещей, которые его по-настоящему интересовали в обширном материале, но все это надо было прочитать и запомнить. Ему стоило огромного труда и усилий оставаться в стороне от разного рода политической деятельности, которой всегда несколько остерегался. Это область, в которой он ничего не понимал и не хотел понимать, а, что важнее всего, ни к чему из того, что проповедовалось, он не испытывал ни малейшего доверия. Опыт допросов превратил его в подозрительного и осмотрительного человека.

Это было не то учение, как он его себе представлял, и не те науки, в которых он находил много смысла, но и это закончилось. Получение диплома юридического факультета было отмечено в доме Волни, как огромная победа. И действительно, на пути к ней Геда преодолел множество препятствий, но принял ее без радости и без какого-либо ощущения триумфа.

Потом он отслужил в армии, сначала полгода в Вировитице, а остаток — в Пироте. Родителям он запретил его навещать. Не хочу, чтобы обо мне думали, как о маменькином сынке, объяснил он. Вернулся домой и поступил на работу в Водное содружество, что считал лишь вынужденной мерой, пока не найдет чего-нибудь лучше. Это место, тем не менее, имело и свои плюсы. Со временем даже оказалось, что оно полностью ему подходит. Поскольку он был юристом и переводчиком, то часто ездил в командировки в разные придунайские города, а оттуда и дальше, в Европу. Ходил по антикварным лавкам, музеям, комиссионкам, аукционам и перекупщикам в поисках предметов для своей коллекции, и все это намного раньше, чем наши границы стали доступными для неограниченного количества частных поездок. Так как учреждение было довольно скромное, в нем работали спустя рукава и без особых волнений. Мы в углу, не мешаем никому, говорил их директор Маливук. Так и было на самом деле. У Геды сложились прекрасные отношения с десятком остальных служащих, хотя за пределами конторы они и не общались, если не считать, что пару раз в год, на праздники, он приглашал их к себе домой. Те, кто осмеливался, приходили на славу, другие — на день рождения или какой-нибудь государственный праздник. Он показывал им коллекцию или только новые предметы, приобретенные недавно. Они же потом хвастались в городе, гордясь, как соучастники. У нас появились новые чудесные экземпляры, говорили они.

Профессор Волни всегда слегка фыркал. Чистой воды фантазии, эти ароматы, говаривал он, но только в разговорах со своей Милой. Туман, нечто ненадежное и преходящее. Далекое от действительности. Получишь насморк, например, и все, конец! Дунешь — и нет ничего. Развеется облачко, и никто больше о нем не узнает. Такой ум, боже мой. Такой мозг. Он мог бы научиться всему, чего пожелает. А это все бесплодный дым. Фу-фу-фу, и нет его! Ты ведь прекрасно знаешь, что твой сын гений, шлепала его по руке добрая Эмилия, только сердишься, а сам не знаешь, почему. Жалко мне его знаний и доброты, вот почему.

Несмотря на это, одно из своих лучших сочинений он посвятил сыну, а его названием дал понять, что, в конце концов, принял его талант к обонянию мира. Назвал он его «Адажио к аромату лилии». Это произведение задумано, как свадебный подарок, упрекнул он, только чтобы напомнить, что уже пришло время забыть Ольгу Скрипку и серьезно оглядеться вокруг. Может, и тут есть девушки. Годы проходят. Когда не в свое время, все сложнее.

Родители не знали, что Геда годом раньше, а ровно через девять лет после своего возвращения, получил первую открытку, в которой его сердечно приветствовали Иван и Ольга. Фамилия «Скрипка» была кокетливо перечеркнута, а «Брохановски» написана очень крупными буквами, чтобы ему все было совершенно ясно. Я не забыл, но простил вам, скажет он, смеясь, когда они однажды летом, в середине шестидесятых, приедут его навестить. Маленькая Мила будет учить их семилетнего сына Федора плавать без обязательного пластмассового лебедя, за шею которого он судорожно цеплялся, когда бы ни вошел в воду. Она же над ним смеялась.

Через шесть-семь месяцев после написания композиция «Адажио к аромату лилии» дождалась и первого исполнения в зале музыкальной школы. Автор играл на скрипке, а за фортепиано была молодая коллега, Ольга Попович, дипломированная пианистка, выпускница Белградской академии, из класса профессора Найека, когда-то ученица, а теперь преподавательница своей родной средней школы.

Зал был довольно велик, но очень быстро заполнился, что для небольшого городка не вполне обычно, за исключением, когда играл или дирижировал капельмейстер Волни. Ученики были вынуждены стоять вокруг и за задними рядами. И Геда вместе с ними, потому что опоздал.

Ольга Попович в тот вечер играла, по мнению госпожи Эмилии, поистине волнующе, но, как потом сама призналась, с трепетом, достойным сольного выступления в Карнеги Холле. Если бы она могла предположить, что вскоре после этого концерта станет в некотором роде постоянным членом маленького оркестра Волни, ее волнение, может, было бы еще больше, если такое вообще возможно.

После игры, радостная и раскрасневшаяся, она стояла в обществе молодого доктора Апатовича и принимала заслуженные поздравления. Улыбалась и повторяла всем одно и то же, как заученное стихотворение, что все заслуги принадлежат маэстро, композиция прелестна, и было истинным наслаждением играть с таким артистом, как директор Волни.

Тут подошел и Геда, поздравил ее довольно формально, перекинулся парой слов со своим приятелем, и почти было двинулся дальше. Затем, будто что-то вспомнив, отвел ее в сторонку и серьезно прошептал: спасайте, я серьезно провинился. Только вы можете меня избавить от неприятностей. Выйдем, прошу, со мной на улицу, и я вам все объясню. Она коротко извинилась перед доктором и пошла за Гедой.

Несмотря на то, что знала его с раннего детства, она всегда немного стеснялась этого молодого красавца. Испытывала к нему какое-то почтение. Это началось еще с тех пор, когда девочкой она приходила к его матери на занятия. Не сказать, чтобы она часто с ним разговаривала. Просто не осмеливалась. Он всегда ей казался каким-то далеким и загадочным. За эти дни, пока они с директором репетировали концерт, ее часто оставляли на ужин, и тогда она пыталась завязать с Гедой какой-то разговор, но все, что ей удавалось сказать, казалось банальным и глупым. И теперь она тоже волновалась.

Вот, послушайте, что случилось, сказал ей Геда, когда они вышли. Папа весь день собирал для вас букет, все красиво составил и наказал мне сегодня вечером принести и вручить вам от его имени, а я забыл. Ничего не могу сказать в свое оправдание, я виноват и все тут. Я знаю, вы можете простить, но он — нет. Поэтому можно я сейчас добегу до дома и принесу, а вы, если согласны, подождите меня здесь, или пойдемте со мной, составите мне компанию.

Я уже получила розы от профессора, вы же видели тот букет на фортепиано, напомнила она. Нет, те розы вам купила моя мама, а отцовский букет совсем другой, вот увидите. Давайте позовем и Милоша, пусть идет с нами, предложила она, но Геда сделал вид, будто не слышит, нежно взял ее за руку и повел к своему дому.

Открыв ворота, он повел ее прямо в сад, который был весь в цветах. Чего там только не было. Пахло чудесно. Посмотрите, он махнул рукой, вам нравится? Действительно прекрасно, говорит она, давайте мне мой букет и пойдем, неудобно, что меня там нет, директор может подумать, что я сбежала. Вот, пожалуйста, показал он рукой на весь сад. Это ваш букет. Не понимаю, засмеялась она, что вы имеете в виду, это? То, что я сказал. Все эти цветы принадлежат вам. А теперь, если сможете их унести, пожалуйста, я даже вам помогу. А если не смогу? Ну, тогда вы должны сюда переселиться, к нам, и наилучшим образом ухаживать за своим букетом. Вы ведь наверняка не позволите, чтобы это делал кто-то другой. Она еще пуще рассмеялась: Что вы сказали, что вы сказали? Потом они зашли в школу, только чтобы забрать ее сумочку и сообщить матери и сестре, а потом вдвоем отправились на свою первую долгую ночную прогулку, что не прошло мимо любопытного докторского глаза и не помешало безошибочному диагнозу. Эти двое продолжили свои ночные вылазки и вскоре обо всем договорились. Не прошло и трех месяцев, как преподавательница Попович стала Ольгой Волни, а спустя неполный год родилась маленькая Мила. Ночные прогулки станут их любимой семейной традицией.

Скажи мне честно, — однажды спросила она, когда уже в качестве его жены отчасти справилась с трепетом перед ним, хотя ей это так до конца и не удастся, — почему ты так спешил с нашей свадьбой? Я не спешил, смиренно ответил Геда, но раз уж мы встретились и нашли друг друга, я подумал, что самым естественным будет это как можно скорее и узаконить. Для чего нам какой-то полуофициальный стаж в таком маленьком городе, скажи сама. А что конкретно для тебя стало решающим, выспрашивала она его. Решающим — для чего, не понял Геда. Выбрать меня, мы ведь почти не знали друг друга. Имя, сказал он, а она прыснула. Значит, если бы я была Еленой, никакой свадьбы, смеялась она. Значит. Нет, серьезно, настаивала она. Самым серьезнейшим образом, улыбался Геда. Она ему не поверила. Может быть, та, другая Ольга, поверила бы.

Янко Волни, скрипач, композитор, директор музыкальной школы и профессор на пенсии, уважаемый гражданин, был похоронен с музыкой, венками, цветами и надгробными речами, в августе 1976-го, на Чератском кладбище. Весь город вышел на похороны. Это была торжественная церемония. Когда глубоко опечаленные домочадцы вернулись с кладбища домой, то собрались в большом зале, и, проводив родственников и друзей, просидели в молчании глубоко за полночь. Они переглядывались растерянно и печально, как маленький экипаж корабля, севшего на мель. Геда всматривался в портреты предков, как будто видел их в первый раз. Я чувствую себя, как ребенок, внезапно вымолвил он вполголоса. Спрашиваю себя, смогу ли я вообще жить без отца. Мать на это горько зарыдала.

Из новой Гединой компании на похороны приехал только Владо Летич. Был период отпусков, а англичане все еще находились в Венгрии. Все они потом искренне оплакали старого господина. Придя в дом, Милан постоянно оглядывался в ожидании, что в комнату войдет элегантный и благородный старец и вежливо пожмет всем руку. В голове не укладывается, что я больше никогда не смогу пожать ему руку, сказал он. Он делал это так благородно и сердечно.

Той осенью Томас зашел к Геде всего один раз, и то, когда Летич вез его в белградский аэропорт. Ему нужно было срочно по каким-то делам лететь в Лондон, вот он и заехал попрощаться. Мне очень жаль вашего отца, выразил он сочувствие Геде, таких людей в новых поколениях все меньше. Немного рассказал об их пребывании в Венгрии. Он был доволен, нашел достаточно текстов Казинци. Я набрал ворох материалов, теперь осталось все это перевести и обработать, может быть, уже весной смогу закончить книгу, вы ее получите одним из первых, пообещал он. Пожалел, что профессор не дожил, ведь там будет и два письма митрополита Стратрат…, — он опять не смог выговорить «Стратимировича», — причем из того периода, когда он уже помирился с Досифеем. Тесса остается, и я надеюсь, что через нее мы будем поддерживать связь, добавил он. Да, перебила она, я остаюсь. Владо говорит, что мой случай — хождение по мукам, но с плоскостопием. Твердит, что передо мной стоит вечный русский вопрос — что делать? В сущности, так оно и есть. Письма, которые я ищу, судя по всему, я найти не смогу, теперь мне уже ясно. Тогда мне нужно или отказаться от романа, или довольствоваться тем материалом, который у меня есть, что существенно меняет жанр. Если, следуя идее профессора, я решусь на параллельные путевые заметки, то окажусь в еще большем затруднении, потому что речь не о произведении Марко Поло, а о почти неизвестной книге некой мисс Пардоу. Чтобы дать читателю возможность сравнить обстоятельства разных эпох, следовало бы рядом с моим текстом приводить абзац за абзацем текст из ее книги. И чего я тогда добьюсь? Покажу, что вещи с течением времени меняются, а это всем прекрасно известно, и что моя предшественница из девятнадцатого века была романтична, что совершенно естественно. И вот опять передо мной русский вопрос — что делать? Я попытаюсь написать книгу на основании заметок, которые веду с тех пор, как сюда приехала. Что-то вроде романа об этом исследовании. Как вы думаете, обратилась она к Геде. Здесь бы это с удовольствием читали, согласился он, а там — уж не знаю. Надеюсь, что и мне удастся еще раз приехать, сказал Томас при расставании, стискивая Геде руку. Я не отказался от мысли разыскать патент на ту скрипку. Вы должны мне помочь. Геда пригласил его приезжать, когда захочет. Видите, здесь хватит места для всех.

Вы двое любовники? — спросил Томас Летича и Тессу на аэродроме, когда они сели выпить кофе, прежде чем его пригласят в самолет. Они промолчали, Летич с чувством большой неловкости. Несмотря на это, Томас повторил вопрос. Нет, сказал Летич. Да, ответила Тесса. Выпили кофе. Не беспокойся, я позвоню уже сегодня вечером, нежно обнимал ее Томас, пока они долго прощались перед эскалатором. Летич уже был у выхода, и прямая линия табачного дыма устремлялась ввысь из его правой руки.

После поминок на полгода, в середине марта, Геда посадил на отцовской могиле куст лилий. Он даже съездил в питомник «Лилиом», недалеко от венгерского городка Байя, чтобы купить рассаду, так как знал, что там выращивают лучший сорт этих цветов, какой-то очень живучий, японский, устойчивый к различным климатическим условиям. Попросил как можно бережнее упаковать ему десяток стеблей, которые долго выбирал, упаковку положил на переднее сидение, ехал медленно и часто посматривал на сверток в страхе, чтобы случайно не поломались хрупкие ростки благородного цветка, который столь тесно связывал его с отцом.

Кустик принялся, хотя поначалу был немного чахлым. За ним ухаживали все, а больше всех госпожа Эмилия. Она была полна решимости сохранить его любой ценой. Регулярно поливала до восхода солнца, а иногда и по два раза в день, руками рыхлила землю, которую приносила из сада, нежно подвязывала стебельки к колышкам, чтобы их не согнул ветер, после сильного дождя бегом бежала проверить и поднять какой-нибудь прибитый к земле росток. Мало-помалу кустик ожил и разросся. Теперь на нем каждый год появлялось и надолго оставалось по нескольку райских цветков с печальным ароматом. Увидев его в цвету первый раз, старушка ласкала прекрасные раскрытые чашечки и разговаривала с ними, как с живыми. Это папа из них смотрит на нас, сказала она Геде.

Каждый раз, приходя на отцовскую могилу, он говорит: папа был гением, я и мизинца его не стою. Похоже, это и впрямь было выражение, передающееся по наследству в семье Волни, как однажды заметил Милан, ведь потом его часто будет повторять и маленькая Мила.

В доме Волни жили по распорядку, установленному неведомо когда, немного изменявшемуся, только если были гости, или когда Геда бывал в отъезде. Хозяйство долгие годы у них вела опытная Йохана Шентолер, урожденная Райкич, отчасти член семьи, нежно называемая Йоханесса, унаследовавшая эту работу от своей матери, Гединой няни, Аницы, которую он в своих записках называл «наша баба Райкичка» и говорил о ней с огромной нежностью, как будто она на самом деле была ему родной. Она, правда, нам родная, всегда повторял он отцовские слова, когда бы о ней ни упомянули. У нас столько родственников, которые никогда даже не поинтересовались, живы ли мы, а она была с нами в тяжелейшие моменты. Эта женщина во множестве важных обстоятельств выказывала им свою огромную преданность, а они умели это уважать, да и вернуть долг.

Дамы занимались своей музыкально-преподавательской деятельностью так, чтобы ни в чем не нарушать главное семейное предназначение, а именно — служение коллекции и Гединому таланту. По утрам на улице часами слышался ритмичный отсчет: один-два-три-четыре, вместе с ученическим стуком по фортепианным клавишам в том же ритме. Это многочисленные ученики играли гаммы и легкие упражнения, как правило, с бабушкой Эмилией, потому что Ольга в это время ежедневно, кроме выходных, занималась преподаванием в школе. Позднее и Мила начала заниматься с учениками.

После совместного обеда, в послеполуденные часы, Йоханесса шла к себе домой, и остаток дня в доме Волни проходил под знаком хозяина знаменитой коллекции, исследователя и ученого, который это время проводил в своих комнатах. Когда бывали гости, распорядок подстраивался под них, о чем договаривались заранее. Они жили очень тихо, в стенах своего дома, в тени коллекции, за ее счет и для нее, в самом сердце городка, а на самом деле за тысячи километров от него, именно так частенько горожане и говорили.

Встречали и провожали с соблюдением приличий, поминали и отмечали без шума, грустили и радовались, как положено, многого не ждали, но немногое проходило мимо них. Кроме постигшей и опечалившей их потери, у них бывали и праздники, проходившие вне обычных семейных торжеств. Отметили аттестат зрелости Милы, затем выпускной концерт в средней школе, поступление на педагогическое отделение Музыкальной академии, сдачу первых экзаменов. С удовольствием наблюдали за ее взрослением. Все шло своим чередом.

Однажды в субботу Йохана, которая всегда очень осторожно вытирала пыль, будто прикасаясь к святой воде, случайно уронила несколько флакончиков, а один даже свалился на ковер и остановился на плечах стилизованного муравья в углу пестрого рисунка. У женщины вырвался крик грешника, умирающего в адских муках, так что примчались обе Эмилии. Бабушка вскрикнула, увидев Йохану, замеревшую от страха. Геда был в мастерской, и только когда понял, что происходит нечто необычное, пришел, поднял флакон, немного его протер и вернул на место.

Ш-ш-ш, успокаивал он их, что с вами, если бы так легко было их разбить, они не пережили бы несколько столетий. Только, разумеется, не стоит накликать беду, нежно дотронулся до плеча Йоханы, кивнул матери и дочери, вернулся за стол и снова погрузился в свои ароматы.

Они выскользнули из комнаты, по-прежнему с испугом в глазах. Йохана еще долго не могла успокоиться. Она даже прилегла на диван в столовой, потому что перед этим выпила немного воды с сахаром. Госпожа Эмилия положила ей на лоб мокрое полотенце и дала какую-то таблетку с ромашковым чаем, приготовленным Милой. Не принимайте это так близко к сердцу, утешала ее старушка, что бы приключилось, если бы он, не дай бог, разбился, из вас бы и дух вон. Не волнуйтесь так сильно, видите, все закончилось хорошо. Я и сама не знаю, что со мной случилось, оправдывалась Йохана. Я не должна быть такой невнимательной. А ведь господин Геда всегда так добр ко мне, ни разу в жизни не прикрикнул, косо не посмотрел, не говоря уж о чем другом. А моей маме при встрече всегда целует руку. Подумать только, своей служанке, где это видано?! Всегда было понятно, что это был человек не от мира сего. Как это был, что это вы говорите, удивилась Мила. Как был, он же и есть! Ой, что это я такое сказала, типун мне на язык, шлепнула себя Йохана по губам. Да что же это со мной, Господи прости, совсем рехнулась. И разразилась безутешным плачем.

Все вы где-то в других местах, один только я здесь и больше нигде, писал Летич Милану в Канаду. Чувствую себя страшно одиноким, и если бы не эти несколько ближайших друзей: (после двоеточия шло перечисление тридцати семи имен), сошел бы с ума от одиночества. Не столько мне нужна дружба, сколько ссоры и препирательства, но было бы с кем и как. Сам с собой я уже столько раз ругался до смерти, но всегда мирился. Единственное, мне удалось прервать отношения со всеми членами группы «Блумсбери», в особенности меня начала нервировать женская часть этого литературного кружка. Они писали намного больше и сложнее, чем мужчины. Я их ликвидировал. Впрочем, нашел двух живых девушек на замену, вот только постоянно колеблюсь между ними, а поскольку много работаю, у меня нет времени решить этот вопрос как настоящему мужчине, поэтому я, по большей части, пребываю в одиночестве. Вот как работа мешает мне в осуществлении моих жизненных целей. Я всегда считал, что работа вредна, а теперь думаю, что она убийственна и разрушительна. Больше я тебе не Летучий, а Одинучий…

Ты не знаешь, дорогой Владислав, что такое одиночество, отвечал ему Милан, ведь ты никогда не работал в маленьком канадском университетском кампусе. Когда я поутру вижу грачей на ветвях огромного дуба перед зданием, в котором преподаю, то два дня прыгаю от счастья, что могу хоть с кем-то перекинуться словом. Но и с ними человек не может спокойно поговорить, потому что студенты быстро распугивают их японскими мотоциклами, на которых приезжают на лекции. Здесь все торопятся, это главное занятие. Едят на ходу, разговаривают с куском во рту, на ходу пьют, любовью занимаются на бегу, и все и всегда мимоходом. Вечно куда-то несутся и прячутся, как будто в них все время пускают отравленные стрелы. Только одна полька, Тереза, иногда немного замедляет темп, и я ей за это очень благодарен.

Милан уже второй год в университете Ватерлоо, а последние несколько месяцев в качестве доктора англистики. Верным оказалось его давнее предположение, что там он сможет быстрее закончить докторскую. Приезжал на защиту, защитился, отметили, и сразу назад. Не стал оставаться на каникулы. Вернулся, чтобы вести там летний семестр, он хотел скопить немного денег, так как пригласил мать провести следующую зиму у него в Канаде. Прилежная учительница на пенсии, Боса Дошен, тут же принялась за серьезные приготовления к этому предприятию. Сначала она бросилась учить английский. Дни напролет крутила пластинки на своем проигрывателе и повторяла вслед за приятным голосом дикторши, ломая язык: Дис из май френд Мери, ши из э тичер…

За несколько дней пребывания в связи с защитой докторской диссертации Милану удалось один раз зайти, ненадолго, и к Геде, только чтобы взглянуть на коллекцию и пригласить их на банкет, на котором Ольга и Геда из-за сильного табачного дыма пробыли не больше часа, а Мила — до самой зари, ей ничто не мешало.

Когда Милан зашел к ним, старая госпожа, поздравив его, подарила ему один из хорошо сохранившихся смокингов профессора Янко, еще со времен сольной карьеры. Поскольку Милан был очень высок, она думала, что смокинг будет ему впору. Он его примерил, чтобы все посмотрели, как он на нем сидит. Старушка глядела на него с восхищением, остальные аплодировали. Я знаю, он очень бы хотел видеть вас одетым вот так, сказала госпожа Эмилия, именно такие костюмы вы теперь должны носить, Герр Доктор, ничто другое вам больше не приличествует. Смотрите, хоть портной и не кроил его по вашим меркам, судьба сама скроила, а уж она-то умеет сшить, как надо. И желаю вам в нем вскоре жениться, если Бог даст, шепнула она ему, сдерживая слезы.

Милан очень обрадовался подарку. Хотя он и нечасто его надевал, смокинг станет одной из тех редких вещей, которая неукоснительно будет сопровождать его во всех переездах, в домах и в браках. Этот смокинг — моя малая родина, говорил он всегда, когда ему было грустно, или когда выпивал, — в нем живет моя душа.

Тесса уехала по завершении своего стипендиального срока, уже больше года тому назад. Увезла с собой гору книг, упакованные подарки, воспоминания, причудливые безделушки, которые накупила по пути, но без писем, в поисках которых приезжала. Чуть было не осталась и без ответа на «русский вопрос», что делать, но до спасительной идеи дошла только под самый конец поездки. Почему бы мне не написать книгу о Гедеоне и его коллекции, хлопнула она себя по лбу. Боже, как я до этого не додумалась раньше, это же единственная стоящая тема из всех, которые я до этого упоминала. Господи, как я могла быть такой несобранной! Что это со мной? Она долго обсуждала это с Летичем и Верой (Милан тогда уже был в Канаде) на прощальном ужине, пригласив их накануне отъезда. Конечно, я знаю, что для этого мне, прежде всего, необходимо его разрешение, но сейчас у меня нет сил его спрашивать. Устроишь это для меня, она умоляюще посмотрела на Владо. Как вы думаете, согласится ли он. Нет, я понимаю, что без его содействия исполнить это невозможно. Я так счастлива от этой идеи, говорила она. И в самом деле, тем вечером она была очень весела, засиделись до поздней ночи. Тесса благодарила их за все, по кругу повторяла все выученные сербские слова, болтала с официантами, каждую минуту вставляла, как ей жаль уезжать, а в конце, как будто что-то вспомнив, отдала Вере очень красиво упакованный сверток. Внутри была коробочка с флакончиком духов, который она получила от кого-то в Венгрии. Возьми, я давно храню это для тебя, но все время забываю отдать, вот и теперь чуть не забыла. Может, тебе понравится. У меня аллергия на духи, содержащие спирт, поэтому я их даже не открывала, но мне кажется, они хорошие. Вера поблагодарила и с любопытством развернула подарок. На продолговатой картонной коробочке было нарисовано несколько звездчатых желтых цветков неизвестного ей растения, а под ними написано угловатыми буквами: «Csillag». Вера смутилась и смешалась. Торопливо снова кое-как замотала коробочку и сунула ее в сумку. Несмотря на то, что они были захвачены разговором о будущих планах, Владо заметил, что она как-то внезапно помрачнела, но подумал, это потому, что духи ей не слишком понравились.

Тем же вечером она написала об этом Милану. Представь, что я сегодня вечером получила в подарок от Тессы! Не поверишь: флакон духов «Чилаг». Что скажешь, разве это не странно. Разумеется, я ни в коем случае не стану ими пользоваться, хотя, могу сказать, пахнут они вполне приятно. Мне кажется, это какая-то комбинация нарцисса и можжевельника… вот видишь, и я распознаю нюансы. Влияние Геды на нас гораздо больше, чем мы думаем. Не дай бог, он узнает, что я держу это дома. Отдам духи нашей Жуже, она будет счастлива. А теперь скажи, разве Земля не чересчур круглая? Иногда мне кажется, что этот круг стягивается вокруг меня… дальше все шло в духе любовных упреков из-за его отъезда…

В письме из Лондона Тесса пообещала приехать на защиту Миланом докторской (чтобы и с Гедой заодно договориться), но не смогла, из-за того, что ей, как она сообщила в короткой открытке, вскоре предстоит небольшая хирургическая операция. Об этом несколько раз и гораздо пространнее она писала Ольге, с которой часто разговаривала на эту тему, пока была здесь, но та считала это их тайной. Тесса только однажды призналась им, что ее поездки в Венгрию даже после отъезда Томаса, в сущности, носили медицинский характер. По чьей-то рекомендации еще в Лондоне, она ездила к какому-то доктору (или знахарю), который где-то в Кечкемете или окрестностях якобы успешно лечил рак на ранней стадии при помощи инъекций, являющихся его изобретением, и специальной диеты на основе кукурузы. Несмотря на то, что ей, по всей видимости, не удалось избежать больницы, она утверждала, что эта терапия ей очень помогла. Особенно хвалила целебный эффект кукурузного зерна и муки, из которых в последнее время она для себя готовила практически всю еду. Вера пришла на банкет, только чтобы появиться и поздравить, но долго не задержалась. Тереза два раза звонила в течение той ночи, второй раз, когда там была Вера, английский которой, может, и не был совершенным, но все же она знала его достаточно, чтобы понять, когда что-то звучит интимно и любовно, а когда дружески. Вскоре она ушла, не попрощавшись. Позднее своей лучшей подружке она объяснила, что произошло это ровно 5 июня, в тот день, когда три года назад она познакомилась с англичанами Милана, как она называла Тессу и Томаса, с которыми по какой-то причине связывала и свое расставание с ним.

Милан тогда потерял преданного и прилежного корреспондента, а письма для него очень много значили. Поэтому он всегда напоминал Летичу, чтобы писал ему подробно и часто, потому что тот иногда увиливал и посылал ему вместо писем разные открытки. Например, напишет ему всего одно предложение: привет, спешу в город. В следующий раз пошлет ему вырезку из газеты с фотографией какого-нибудь политика, с соответствующим примечанием: это не я, и никогда им не буду. Как-то раз послал ему увядший листок, наклеенный на кусочек бумаги, с надписью: вот тебе завиток с кроны черной шелковицы из Алибунара… Пиши, как говоришь, сердито одергивал его Милан, пиши пространно и остроумно, иначе я выхлопочу тебе место на моей, или еще меньшей канадской кафедре славянских языков, и будешь писать многотомные письма, причем даже совершенно незнакомым людям…

А чего ты хотел, чтобы я писал дипломатические ноты, отписывался Летич в своем стиле, но я, братец, не дипломат. Однако должен тебе всерьез пожаловаться на Геду. Он стал настоящим экспертом мирового уровня. Постоянно куда-то ездит. На этот раз вместе с Ольгой два раза ездил во Францию. Наверняка ты получил от них открытки. Один раз для экспертизы какого-то старинного благовония, найденного где-то в Безансоне, потом куда-то в Прованс, для рекламы новой парфюмерной линии растительного (экологического) состава, без химических примесей. Он этому очень радовался, но недолго. По возвращении сказал, что это все сплошь мошенники и спекулянты, и что их парфюм — чистейшей воды обман. В нем не просто есть химические добавки, но он вряд ли содержит что-нибудь, кроме них. Все это он весьма резко высказал публично, в нескольких интервью. В будущем, говорит, его стопроцентно не будут больше приглашать на подобные рекламные мероприятия, что станет еще одним доказательством их обмана.

Все вы куда-то ездите, только я прирос к одному месту и общаюсь с Боровией, который всегда здесь. Ты знаешь, что Раде Боровия настырно расспрашивает о тебе. Что пишет, что пишет? Не знаю, ответил я ему, он пишет на латинице, и я не могу прочитать. Боровия, Боровия. Я чуть было из-за него не поссорился с Гедой. Однажды на ужине мне слегка ударило в голову, и я ему сказал: Как тебе не мешает, что этот шпион постоянно в доме, разве не видишь, он полицейский, на что получил от него довольно жесткую отповедь. Вижу и знаю, отре́зал он, но он хороший шпион. Имеешь в виду, хорошо ябедничает, подколол я. Ну да, именно это. Это называется — сволочь, а не хороший шпион, поправил я. Как ты не понимаешь, он шпионит верно, правдиво, передает только то, что видит и слышит, ничего не придумывает, не добавляет, не врет, а другие всё это делают! Это называется сволочь без воображения, уперся я. Нет, дорогой мой, Боровия, конечно, человек безнравственный, но и не злой, а в данном случае это весьма важное обстоятельство. Зачем он согласился на убогое положение мелкого соглядатая, уже другой вопрос, об этом мы с тобой ничего не знаем. Мы должны судить только о том, что знаем, решительно закончил он. Я больше и слова не сказал на эту тему. Понял, что дальше нельзя. У меня для тебя тест: можно ли к существительному «шпион» прибавить прилагательное «хороший» без большой опасности для конечного результата?

Все равно, как ни увижу этого любезного Боровию, из-за которого пройти нельзя мимо Гединого дома, чтобы тебя не озарила его улыбка, на меня тут же находит, что надо немедленно отправиться прямиком в Германию, на родину моих будущих внуков, вот только не знаю, к кому первому постучаться в дверь, к отчиму или мачехе. Ты, по крайней мере, знаешь, как они меня тянут, каждый в свою сторону, а я стою в центре кавказского мелового круга, прочно, словно скала. Не поддаюсь…

Владислав Летич, ставлю тебе прогул, без уважительной причины, что с тобой, укоряет его Милан в письме. Две недели голоса не подаешь. Если не исправишься, причем немедленно, я буду вынужден созвать внеочередное родительское собрание. Признаются следующие оправдания: ты женился, ты переехал в Новую Зеландию, защитил докторскую, поменял профессию и компанию… Если ничего из перечисленного, нет тебе спасения, придется ответить за столь долгое молчание… Вот напишу агроному Боровии, чтобы он получше разнюхал, чем это ты там занимаешься.

Не скули целыми днями, ай, ой, я тебе не постоянный корреспондент твоей стенгазеты, отвечает ему Летич. Мне нечего написать, потому и молчу. Докторскую еще не защитил, потому что никто на нее и не нападал. А так я ее уже скроил и сшил, осталось еще слегка отгладить, и она готова, я ее уже побрызгал, надо только взяться за утюг. Скоро. Передавай привет Терезе и скажи ей, что надо еще сбавить темп. Неторопливость — мать науки, а кто ее отец, вообще неизвестно, потому что наука — внебрачное дитя, кто ею занимается — опасный озорник…

P.S. Следующее лето я провожу у вас. Буду читать вам свою докторскую, из которой вы подробно узнаете, как была сформирована группа «Блумсбери», а потом вы, благо вас двое, везет же мне, чудненько по их примеру тут же организуете группу «Ватерлоо». Всех ее членов вы должны будете сделать сами, разве может человек в таком деле полагаться на других. Пусть все остальные идут к черту, а ты станешь знаменитым, дорогой Миланче, гарантирую…

Я уже знаменит, дорогой Владислав, разве это не ясно, парировал канадец. Кто еще, кроме меня, выдержал в этой морозилке два года… Приезжай как можно скорее, давай, ты будешь основателем группы «Ватерлоо», и пусть тебе принадлежит вся слава, ты ее заслужил, переводя всех этих идиотов из Блумсбери, на самом деле неизвестно, кто из них более безумен, разве что ты их сейчас немного растолкуешь, пролив новый свет на их мрачные мысли. Летучий, Летучий, если ты и в самом деле собираешься улететь куда-нибудь надолго, смотри все-таки, чтобы упорхнуть туда, в пределах старой, страдающей одышкой, провинциальной Европы, пусть это будет хоть и твоя родительская Германия. Для нас это безболезненнее, меньше будет в сердце колоть.

Здесь самое худшее не то, что температура в течение девяти месяцев постоянно минус сорок, а то, что по прошествии известного времени привыкаешь к такой холодине. Когда же ртуть поднимется до минус тридцати пяти, говоришь, как потеплело, а все, что выше нуля, называешь, как и остальные, летом. Здесь уверены, что солнце всходит каждый день, просто его не видно за облаками. Как в Польше, говорит Тереза. Везет ей, она везде чувствует себя, как дома, ей все напоминает Польшу, даже то, что кто-то держит в руке зонтик. Невероятная личность, на нее не распространяется замечание Дантона, что родину нельзя унести на подошвах сапог. Какое там, ей достаточно грязи под ногтями, чтобы вспомнить свою родную сторону. Я это называю патриоцентризм. А мне — только если перенести сюда Фрушку Гору, а еще лучше, если я окажусь на берегу Дуная, как только у меня застучит сердце, вот это бы меня немного утешило…

С тех пор как он закончил и сдал свою докторскую: «Идеи группы „Блумсбери“ в сербской литературе в период между двумя мировыми войнами», у Летича внезапно появилось чудовищно много свободного времени. Он чувствовал себя праздным, начал размышлять о вещах, которые до этого в мыслях проскакивал, читать книги, которые откладывал в сторону, развлекаться, бездельничать. Понемногу он переводил сонеты Россетти, Элиота, У. X. Одена, занимался со студентами, писал Милану длинные письма о всякой всячине и ходил к Геде на регулярные уроки «ароматомании». Внезапно даже непосредственное окружение показалось ему прекрасным и интересным. Я снова молод, еще бы стать красивым, и больше мне ничего не нужно, писал он Милану.

Тем временем он обнаружил еще одно таинственное и волнующее место в доме Волни, а было там достаточно помещений, в которые он никогда даже не заглядывал, а именно, — Гедина библиотека, то есть «ярмарка наследия», как ее остроумно окрестил хозяин, которая на самом деле находилась в живом, авторском беспорядке, но в то же время источала доверие, как какая-то средневековая лаборатория всезнания.

Здесь повсюду видны отпечатки не только Гединых пальцев, что естественно, но и всей его личности, что поражает, утверждал Владо. Именно в этой комнате, а не в коллекции, сконцентрирован его тотальный запах. Там всего лишь картотека различных исторических ароматических композиций, а здесь их душа. Там, меж экспонатов, царит почти совершенный порядок, все изучено, классифицировано, зарегистрировано, пронумеровано и застеклено, а здесь владычествует нежность и путаница. Среди этих книг царит гуманистическая анархия, а там — строгий немецкий порядок. Как только он произносит «немецкий», то на его шутливом жаргоне это приобретает особый оттенок. Ту страну, в которой жили его разведенные родители, оба врачи, каждый со своей новой семьей, и ни в одной не было для него места, Владо называл гробницей своих сыновних чувств. Я немецкий сирота мирного времени с двумя настоящими и двумя суррогатными родителями, который случайно выжил, потягивая тутовую ракию у бабки в Алибунаре. Когда вырасту, а это случится еще не скоро, надо будет с них взыскать репарации за крах моего детства, а то, что две мои сводные сестры и брат называют меня на «вы» и считают, что родственные поцелуи — это негигиенично, а также являются сексуальным насилием, ничем не искупить, это достаточная причина для объявления войны, что я и сделаю, как только докторскую защищу. Нет смысла отправляться на войну простым кандидатом. Мила на эти его горькие шутки заходилась от смеха, что на него всегда действовало вдохновляюще.

Гедина библиотека его действительно привлекала, может быть, отчасти и таким образом, каким дети всегда любопытствуют, что же скрывается в животе игрушки, и спешат ее как можно скорее распотрошить или разобрать, чтобы добраться до таинственной утробы. Он радовался, когда Геда приглашал его что-нибудь вместе перевести, и приходил на несколько часов раньше, якобы чтобы проверить слова и овладеть текстом, так он оправдывался, а на самом деле хотел немного покопаться в этих странных и незнакомых ему книгах.

В отличие от книг из своей области, в которые он всегда медленно и тщательно вчитывался, строку за строкой, сквозь эти он пробирался наобум, заглядывал, переворачивал, листал, нырял в них и бродил по ним, как изумленный турист по кривым улочкам какого-нибудь древнего города. Геда развлекался, глядя, как он копается в библиотеке, словно мышь-землеройка. Ты читаешь, как бабочка, смеялся он, ринешься на какую-нибудь книгу, порыскаешь немного по ней и летишь дальше. Так оно и было.

А ведь и было, на что слетать, ведь их были полные шкафы, комоды, столы, даже диваны и стулья. Все это было завалено книгами и бумагами. Помимо бесчисленных папок, перевязанных ленточками, с аккуратно написанным содержанием на обложке, в которых он держал вырезки из газет и журналов, фотографии флаконов, которые он отправлял или получал, купив за деньги или получив в обмен, а также документацию и переписку, здесь были тома и тома на разных языках (больше всего на чешском и немецком), множество иллюстрированных обозрений, сложенных по годам, каталогов парфюмерных заводов и мануфактур, учебников и научных книг по ботанике, географии, медицине, химии и биологии. Любопытная подборка беллетристики, в особенности поэзии: Георг Тракль, X. К. Моргенштерн, Гёльдерлин, Уитмен, Сильвия Плат, Незвал, Скала, Пастернак, Сейферт (тогда он еще не был нобелевским лауреатом), Ади, Ладислав Клима («Свет сознания» и «Ничтожность», Вршовице, 1910), Гейне, Флориан, Цветаева, Црнянский, М. Чудина («Сонеты о виверре»), Васко Попа, Раичкович, Элиот и многие другие…

Наряду с большим количеством старинных и новых ботанических сборников и атласов, у него были собрания сочинений в двадцати томах, авторов трех поколений английских ботаников семейства Гукер. Это были книги с прекрасными иллюстрациями, отдельным обзором восточных и азиатских растений, с дополнениями и вкладышами о новых открытиях. Летич чаще всего помогал ему с переводом этих текстов.

Геда действовал в следующем порядке: сначала изучить все об отдельном растении — носителе аромата, затем отправиться на его поиски по питомникам, ботаническим садам, в естественную среду, по частным садам, известным поместьям, в специализированные оранжереи, чтобы вживую почувствовать и запомнить аромат. Поэтому он часто перерисовывал цветы из книг в свою записную книжку, чтобы искать их по рисункам. Он хранил записные книжки с рисунками, которые были выполнены очень тщательно, с тонким даром и солидным умением. Они выглядели, как подробные эскизы для изготовления искусственных цветов.

У него было множество гербариев (некоторые из них он составлял сам), сборников иллюстраций, справочников по прививке растений, рекламного материала из разных питомников («Лилиом», «Блуменберг», «Хортус»). Были тут и музейные каталоги, ежегодники, монографии, бюллетени и другие специализированные публикации практически из всех крупных музеев мира. Затем несколько объемных монографий по истории стекла, среди которых Смит, Радмахер и Сузанна Нолте, все три переплетены в кожу у Ракича, переплетчика из Нови-Сада. Здесь же была и подшивка журнала «Звездочанство», с которым Геда довольно много сотрудничал. Огромный ботанический атлас в трех томах под названием «Флора и фауна мира» и «Картинки и слова» группы авторов, среди которых были и две дамы, Фера Филдинг и Лили Дорф, лежал на столе, и какая-нибудь из книг всегда была раскрыта. Летич чаще всего листал второй том, а в нем останавливался на разделе «Растения Тибета и Южной Азии». Тут же рядом с ними на столе лежала толстая и изрядно потертая книга немецких авторов: Карл и Ане Боденхаймер «Изготовление ароматической воды, мыла и помады» (Бремен, 1893), подарок Хайнемана. Была у него и монография А. Шере о продукции Галле, много книг о разных других стекольных заводах, программки и приглашения на множество выставок, в том числе Ивана Брохановски. На видном месте, в одном из застекленных шкафов, находился большой каталог коллекции Геды, плод труда доктора Хлубника. Он походил на большой школьный журнал или судебный реестр. Напечатанные на заказ, разграфленные толстые листы гладкой бумаги, сброшюрованные металлическим устройством для сшивания страниц, заполненные только с одной стороны. По ширине поделенные на пять, а по длине на девять разделов, они содержали все важнейшие данные об экспонатах коллекции. В первом горизонтальном разделе наклеена фотография, снятая с точки, откуда лучше всего видна красота предмета, а под ней указаны основные сведения о материале и времени изготовления. В следующем разделе приводится краткая история сосуда, подробности о способе изготовления, мастерской, мастере, если он известен, величине серии и тому подобное. В разделе номер три стоит дата закупки, а также обзор владельцев и связанные с этим важные факты. На четвертом месте указано название аромата, остатки которого находятся во флаконе, перечень всех компонентов, из которых он состоит, происхождение и возраст ароматической композиции, сведения об авторе, а также все остальные важные примечания. Пятая графа была зарезервирована для дополнений, а в самом низу стояло название, которое Геда давал каждому экспонату. Три первых флакона, полученных от аптекаря Брахны в Праге в 1948 году, он назвал Душик[40], Бобац[41] и Тарчужак[42], никто, даже он сам, не знает, почему.

В том же шкафу, на нижних полках, он хранил полные подшивки за десять лет авторитетного немецкого журнала «Фармацевтические анналы», середины девятнадцатого века, когда его еще редактировал известный ученый и философ Юстус фон Либих, под книгу которого «Философия растений» (издание S. Fischer, 1862) он отвел целую полку. Книга стояла, опираясь на мраморную подставку, как в некоторых домах стоит Библия.

И подшивки журналов, и эту книгу подарил ему на Рождество 1950 года кум, врач из Нови-Сада Гедеон Вуйич, который в то время зарабатывал на пропитание себе и жене, давая уроки немецкого языка и распродавая свои книги, у него не было работы и гражданских прав, потому что он публично выступал против нового режима, не желая его признавать. Он отказался голосовать, так как считал, что выборы фальсифицированы и незаконны, и из-за этого некоторое время провел в тюрьме, в Митровице. До самого конца жизни он считал, что власть взяли насильственно, и что когда-нибудь узурпаторы должны будут за это ответить. Ругал Европу, которая все это позволяет, а в особенности Лигу наций, в чьи обязанности входило следить за соблюдением закона.

Возьми, сынок, сказал он Геде, когда привез ему подарок, голод не тетка, боюсь, что и это продам за бесценок, как я был вынужден уже столько редкостей отдать за гроши. Жалко будет, это драгоценные вещи. На книге угловатым почерком он написал посвящение: «Credo fore ut hanc artem discas[43]». Доблестный и гордый господин Гедеон Вуйич не дождался, чтобы убедиться, как его пожелание из посвящения полностью осуществилось, но и ненавидимая им власть так же не дождалась, чтобы он признал ее, хоть на миг. Он умер от рака спустя несколько лет. И слышать не хотел о больнице. Как они могут принять меня в качестве пациента, если они вышвырнули меня как главврача, с болью усмехался он. Лечился он тем, что пил бензин, который очищал сам. Своей жене под конец сказал: знаю, что я не победил, но, по крайней мере, и не проиграл, как скотина, а ты после моей смерти делай, что хочешь.

Эту историю Геда однажды рассказал в ответ на вопрос Летича, почему эта книга стоит на полке одна. Прошло больше четверти века, с тех пор как умер мой кум, а мне кажется, будто его похоронили только вчера, взволнованно сказал он. Не знаю, что бы я отдал, лишь бы еще раз его увидеть, как он входит в эту комнату, такой кроткий и добрый, похожий на ветхозаветного лекаря. Все мы удивлялись, откуда в этом нежном человеке такая решимость и сила. Всю жизнь я стараюсь брать с него пример. Не знаю, удалось ли мне хоть на мгновение стать на него похожим.

Несмотря на то, что книга была на немецком, который он знал весьма посредственно, Владо решил прочитать книгу фон Либиха, в память о докторе Вуйиче, чья судьба глубоко его тронула, и личностью которого он был вдохновлен.

Перелистывал, пытался читать, одолевал страницу за страницей. Вглядывался в картинки увеличенных пестиков и тычинок, рассматривал изумительные листья, грозди, луковицы, жилистые корни, цветущие кроны, разрезы разных семян, переводил текст о жизни и характере всех этих творений растительного мира, поведение которых философ разгадывал и описывал.

Он отдыхал, читая аптекарские рецепты или инструкции. Рассматривал фотографии дальних краев и тамошней флоры, впитывал глазами краски Тибета и Японии, вглядывался в необычные цветы пустынь, о которых до того момента и не слыхивал и названия которых едва мог прочитать, смотрел на животных с сияющей шерстью, изображенных в разных позах, листал атласы и гербарии, тонул в природе, перенесенной на книжные страницы, и постепенно, как он написал Милану в письме, терял разум.

Только здесь, среди его книг, писал он, я понял, что тебя мучило, когда ты говорил, что от тебя в жизни всегда ускользает что-то главное, а именно — некий навязчивый интерес к определенной части света. Когда бы я ни оказался в этом водовороте специфичности, я вспоминаю, как ты говорил: хотел бы я быть чем-то захвачен, но так глубоко, как Геда ароматами, чтобы изучить это досконально, узнать до самой сокровенной точки, быть абсолютным знатоком одной определенной сферы, какой-то области, в которой для меня уже не будет больше тайн, как для него нет в запахах. Я завидую, что у него есть совершенно определенная цель. Теперь к твоей зависти, Миланче, присоединяется и моя. Он не просто маниакальный одоролог, как я над ним подшучиваю, он точно такой же читатель. Стоит посмотреть, как его книги переполнены бумажками с его комментариями, записями на полях, исправлениями, какими-то только ему понятными знаками, полемическими замечаниями. Он часто исправляет транскрипции названий растений в переводах, немилосердно вычеркивает целые абзацы, с которыми не согласен, уточняет сноски и библиографические записи. Рядом с рисунками, которые считает недостаточно точными, сам рисует растение или какую-нибудь деталь. О каком-нибудь авторе пишет, что он дурнограф, а не географ, а затем указывает на все его ошибки в книге. Поверить невозможно, что все это он прочитал именно таким образом. Я пытаюсь пробиться сквозь книгу Юстуса фон Либиха «Философия растений». Это чудо. Ты просто обязан ее когда-нибудь прочитать. Не знаю, скоро ли я снова тебе напишу, думаю, меня покидает разум…

Если бы я жил в этом доме, мое место было бы среди твоих книг, однажды сказал Летич Геде. Спал бы вон на том диване в тени чудесно изображенных и описанных растений, напоенный их холодными ароматами, кто знает, что бы сходило в мои сны с этих пестрых страниц.

Кто тебе мешает, улыбнулся Геда, это вполне выполнимо. Переезжай хоть завтра, если хочешь. По крайней мере, наведешь порядок в этом бедламе.

Они и представить не могли, что это наступит так скоро, хотя, может быть, кто-то и мог. Конечно, Владо не переехал в их дом и не поселился в библиотеке, но ему действительно пришлось приводить в порядок Гедино рукописное наследство, записи, материалы, тексты и дневники. Это больше не было тем вольным плаванием в завораживающих просторах неизвестных наук, авантюрным духовным путешествием по книгам эксцентричных философов, это была работа, за которую он принялся с тяжелым сердцем, но приложил все силы, чтобы сделать все, что возможно и максимально хорошо, в первую очередь, из чувства глубочайшего уважения к гению Геды, а также в желании помочь в работе над книгой о нем, которая, как он считал, должна быть написана, причем как можно скорее.

Там было огромное количество записок. Выяснилось, что Геда записывал практически все. Разговоры с экспертами, знатоками, коллекционерами, даже с владельцами, у которых он покупал вещи. Записывал впечатления от различных встреч и лекций (здесь был и инцидент с Нежикой Ромони, как и тот, с Маричем), свои и чужие замечания о сущности запаха, опыты с запоминанием и обнаружением нюансов. Он записывал планы, договоры, предчувствия, семейные события. Он вел практически дневниковые записи о своей дочери: «Мила сегодня сказала: Папа, почему у меня нет часов, 05.07.1963». Он пытался определить личные запахи некоторых своих друзей. Отмечал наиболее важные новости из текущей жизни парфюмерного дела. В отличие от его многочисленных научных трудов и дискуссий, записи были сжатыми и выразительными, но были и более обширные заметки, из которых один длинный рассказ о сне появляется в нескольких тетрадках, правда, с незначительными изменениями, но суть рассказа одна и та же. Был ли это навязчивый мотив, который часто ему снился, и при каждом удобном случае он его записывал, или дело в забывчивости, сложно сказать. Одно точно, он старался это сновидение сохранить в памяти еще и таким способом.

Вообще, он часто говорил (Владо много раз это от него слышал), что ему снятся запахи, а некоторые из них он даже сначала увидел во сне, а уже только потом узнал в естественной форме, например, кастореум (бобровую струю). Он утверждал, что наш орган обоняния действует, даже когда мы спим, и что человека может легко разбудить запах, точно так же как известно, что некоторые из них действуют усыпляюще. Вот его записанный сон:

Снится мне, пишет он в тетради номер четыре (это можно считать первой записью), как подхожу я к дверям какого-то странного здания, мне кажется, это какой-то винный склад, хотя он так не пахнет. Я вижу очень широкие ворота, без замка, без петель, без надписей, смотрю вниз и на самом пороге, внизу, под ногами, читаю: ILLAT OTTON[44]. Ах, думаю, мама родная, только бы не проснуться. В этот момент створки слегка приоткрываются, и из них выглядывает старичок с ясными глазами и подстриженной бородой. Стоит он так, наполовину в дверях, и смотрит на меня, а позади него вьется какой-то красноватый дымок.

Я вдохнул и подумал, смотри-ка, пахнет лириодендроном (тюльпанным деревом). Да, пробормотал старец, ты угадал, входи, а голос у него мягкий и как будто отдается эхом. Я вступаю вслед за ним сквозь эти полуоткрытые двери и оказываюсь в просторном холле, из которого во все стороны расходится множество узеньких коридоров, над входами в них, на притолоке, расположены надписи, но буквы я не могу прочитать, они просто расплываются и сливаются перед глазами, стоит мне на них взглянуть. Я направляюсь по одному из этих коридоров, потому что мне показалось, что старичок тоже скрылся там. Не пройдя и двух шагов, погружаюсь в ароматическое блаженство, какого я до тех пор ни разу в жизни не ощущал. Вдыхаю ласковый, потаенно теплый аромат, расширяю ноздри, наслаждаюсь, но не могу вспомнить, из чего он состоит. Я распознаю какое-то цитрусовое масло, обвитое, как мне кажется, камфарой, бессмертником и березовым цветом, но совсем не уверен.

Понемногу он ускользает, не могу охватить его вдохом. Я вдыхаю, ловлю его, как вдруг в дымке сверкнет, одновременно в ноздрях и сознании, — иланг-иланг, царь всех цветов. Боже, вот это чудо света. Блажен миг, когда мне это приснилось, шепчу я.

Не дай мне, Боже, внезапно проснуться, прежде чем я запомню этот аромат иланг-иланга, когда еще у меня снова появится возможность его обонять? Вдыхаю и парю вперед, потом внезапно вспоминаю, что именно это и было написано над входом в коридор. Я решаю вернуться и проверить и эту, и другие надписи, но не могу двинуться с места. Пытаюсь оттолкнуться от стены, а она тает от моего прикосновения, как пар, а аромат охватывает меня еще сильнее. Затем я пытаюсь шагнуть назад, знаю, что отошел недалеко, всего на несколько шагов, но не могу сделать ни шага. Просто так парю в воздухе, без веса, без опоры, как будто я — дым. А-а-а, зову на помощь, где это-о-о я-а-а-а, помогите-е-е!

Опять, откуда ни возьмись, вынырнул этот старичок, а в руке у него сосуд в форме груши. Это аромат иланг-иланга, спрашиваю его каким-то тихим, почти неслышным голосом. Да, говорит старик, ты угадал и на этот раз. А теперь, говорит, понюхай это, открывает свой сосуд и подносит мне к лицу. Я вдыхаю, потом еще раз, чувствую, это что-то очень знакомое, но не могу вспомнить название. Аромат наполняет ноздри, заполняет каждую пору, струится по мне, пробирается по кровеносным сосудам, стучит в сердце, а я не могу сказать, что это. Нюхаю снова, и на этот раз вдыхаю глубоко, — ничего. Улыбаюсь как-то беспомощно, мне очень хорошо, но я не понимаю, почему. Это же аромат из твоей коллекции, говорит старик, а мне кажется, будто он немного надо мной насмехается. Ты его держишь в той бутылочке из сирийской бирюзы, на средней полке в витрине слева от дверцы. Аромат из Смирны, база — дикий гульбахар, вереск и цветок граната, а остальное распознай сам. Нет, завопил я, нет, нет. Нет у меня такого флакона, хотя я уже давно его разыскиваю. Нет у меня и измирского гульбахара, я его даже не знаю. Я о нем читал, но в жизни никогда не нюхал. Старик смеется и вертит головой, а клочок тумана ласкает его щеки, прокрадываясь сквозь улыбку. Кто вы, удивляю я его вопросом, но в ту же секунду вздрагиваю, — молнией проносится у меня перед глазами, это же должен быть он. Точно, его вопросы, его имя было написано над входом в коридор. Приветствую вас, мастер Бен-Газзара, выкрикнул я во все горло, приветствую вас, и тут меня будит мой собственный голос. И пока я просыпаюсь, смотрю, как рассеивается клок тумана, а его глаза сверкают сквозь него, как два беспокойных светлячка.

Проснувшись, молча лежу в постели, опьяненный приснившимися мне ароматами, и пытаюсь их запомнить, переполненный счастьем от прекрасной встречи во сне. И хотя я отлично знал, что у меня нет флакона, о котором я часто мечтал наяву, встаю и иду проверить, а вдруг по какому-то волшебству он все-таки появился там, на полке, как говорил старец. Бреду, полусонный, зажигаю свет, вглядываюсь, прижимаю нос к стеклу витрины. Напрасно, разумеется, его там нет. Откуда бы ему взяться. Сел, уже проснувшись, за стол, и стараюсь вернуть в свое обоняние тот приснившийся аромат иланг-иланга, но мне не удается. И зачем только я проснулся, злюсь на себя, явь такая пустая и отвратительная.

Записи немного отличаются друг от друга. Во второй (а всего их три), которая находится в тетради номер шесть, когда он просыпается и идет проверить, нет ли там случайно флакона, о котором говорил странный старец, он находит небольшой промежуток на полочке между остальными флаконами, как будто здесь стоял еще один, исчезнувший. В третьей (тетрадь номер девять) обратный порядок появления ароматов, которые встречаются ему в том коридоре. Иланг-иланг, или царя цветов, старичок приносит ему в сосуде в форме розы. Просыпается он не от собственного крика, а от стыда, что в присутствии мастера не может узнать этот знаменитый запах, чего в жизни с ним никогда не случалось.

В то время, когда Владислав Летич приводил в порядок все рукописи и разбирал заметки, а копию этой, с рассказом о сне, который ему очень понравился, отправил Милану в Канаду, Гедеон Волни уже навсегда уснул и перешел в свое вечное, снившееся ему царство ароматов, из которого он уже никогда не сможет вернуться.

Девятнадцатый день рождения Милы, 17 мая 1979-го, в тот год отмечали впервые, по ее желанию, совершенно раздельно, в двух разных концах дома. Ее компания, молодежь, коллеги и родственники, заняли бывший просторный склад для бочек Хариты Саборской-Волни, в дальней части двора, переделанный в настоящий диско-клуб, где для них было накрыто и угощение, старшие сидели в большой комнате с выходом на улицу, а для торжественного ужина перешли в столовую. Когда все уселись за стол, Ольга поспешила позвать Геду, который вышел в мастерскую позвонить, и его уже долго не было. Она заглянула туда и увидела, что он сидит за столом, а голова лежит на раскрытой перед ним книге. Смотри-ка, спит, подумала я, — рассказывала она потом матери, нашел время спать, наверное, устал или выпил слишком много вина. Она решила его не будить, вышла в спальню и принесла легкое покрывало, нагнулась, чтобы нежно укутать его плечи, и только тогда заметила какую-то странную улыбку на его лице, немного похожую на оскал. Она склонилась еще ниже, тронула лоб — холодный, прислушалась — не дышит. Мама, мама, завопила она, идите сюда, быстрее!

Печальное зрелище ожидало госпожу Эмилию, Ольгину сестру Анку и остальных родственников и гостей, вбежавших в комнату. Они увидели, как Ольга прижимает к груди посиневшее лицо Геды и причитает: ой, мамочки родные, да что же это такое. Его руки безжизненно свисали по краям смятого бархатного покрывала. Тяжелый удар обрушился в тот вечер на дружное семейство Волни.

Обширный инфаркт, причем мгновенный, печально заключил после осмотра доктор Апатович, преданный Гедин друг и ровесник, еще со времен кубиков и деревянных лошадок. Сердце просто разорвалось, он не почувствовал никакой боли, смерть наступила мгновенно. Он попытался утешить Ольгу, но и сам был глубоко опечален. Он любил Геду и был большим поклонником его коллекции, сам понемногу собирал старинные карманные часы, у него было несколько экземпляров ранней нюрнбергской работы, два из которых приобрел для него именно Геда. Смерть Геды он воспринял даже с некоторым чувством вины, потому что лично, на протяжении многих лет, был гарантом общей уверенности в Гедином железном здоровье, несмотря на то, что практически никогда его не осматривал. В этом смысле эти двое прекрасно понимали и поддерживали друг друга. Гедеон избегал поликлиник и больниц из-за запаха, который не выносил, а доктор Апатович, отчасти поборник гомеопатии, был тайным противником лекарств, которые даже в самых серьезных случаях прописывал редко и осмотрительно. Вместо того чтобы добиваться доверия пациентов, назначая им разные пилюли, он потихоньку отговаривал их от лечения вообще, а Гедеон служил ему для этого, как своего рода риторическое доказательство, пример человека, здорового от природы, который живет не под стеклянным колпаком, а напротив, совершенно свободно и естественно, причем без каких-либо химических подпорок. Внезапная смерть Геды, прежде всего, отняла у него прекрасного друга, а затем жестоко опровергла теорию о здоровье, как полном балансе телесного и духовного, достигающемся только правильным направлением физической и умственной работы, но никак не химическими добавками. Важнейшая вещь, проповедовал Апатович, чтобы человеку удалось открыть и установить свой личный способ освобождения от токсинов, а они, кроме того, что нападают извне, накапливаются и от неиспользованной энергии. Но вот, лучший человек на свете, самое совершенное существо, какое только можно себе представить, друг, поддерживавший его во всех медицинских инновациях, потому что все они были против химии, его дорогой, добрый Гедеон мертв. Доктор оплакивал его от всего сердца.

И в этом он не был одинок. В трауре был весь городок. Коллеги из Водного содружества показали себя, как настоящие друзья. Позаботились о похоронах, венках, речах, выплатили какие-то оставшиеся суммы. Иными словами, оплакали его от души, благородно, именно как наш чудесный друг Волни и заслуживает, повторял директор Маливук всякий раз, когда опечаленные наследницы выражали ему свою огромную благодарность.

Горожан его смерть застала врасплох. Сначала они просто-напросто не могли поверить. Словно все надеялись, что все-таки однажды он появится, примерно около двух пополудни, на пути из Водного содружества к дому, кивнет по дороге практически каждому встречному, более глубоко поклонится пожилым дамам и любезно побеседует с госпожой Селивановски, своей учительницей французского, которая в это время обычно выходит на послеполуденную прогулку вокруг Соборной церкви.

Их надеждам не суждено было сбыться. Гедеон Волни больше никогда не появится в городе, разве что в их рассказах, которые поначалу были довольно путанными и паническими. Говорили неуверенно, метались, как по незнакомой территории, никак не могли ни смириться с этой смертью, ни разгадать ее.

Сначала ходили бестолковые слухи о том, как Геда, на самом деле, случайно отравился одним из своих ароматов. По невнимательности оставил открытый флакон, задремал рядом с ним, а благовоние было слишком сильным и даже чересчур сильным, вот так он и погрузился в вечный сон. Полнейшая бессмыслица, сразу же высмеяли эту версию те, кто был хорошо знаком с особенностями личности знаменитого коллекционера. Как мог он оставить открытый флакон, когда и в чем он был невнимательным? Это, конечно, вскоре было отброшено как глупость, но все равно они не хотели принимать инфаркт. Это звучало для них как-то слишком обыденно и по-пенсионерски для их знаменитого соседа, который, проживи еще два месяца, отметил бы всего лишь свое пятидесятилетие.

Поэтому некоторые начали поговаривать о самоубийстве, что звучало гораздо благороднее, и вокруг этого быстро сложилась целая история. Говорят, он убил себя из-за Роттов, знаете тех голландцев, они вроде как родные братья, может, даже близнецы, похожи, как две капли воды, и частенько к нему приезжали. Он купил у них за огромные деньги старинный флакон, муранского стекла. Тот, за которым безуспешно гонялся годами, перерыл все европейские города, подвалы, чердаки, подмазывал перекупщиков, обещал награду, рыскал по ярмаркам и блошиным рынкам, предлагал половину коллекции взамен, но нет его и нет. И вот ранней весной приезжает один из братьев. Прямо из Амстердама, где у них огромный антикварный магазин, вообще полгорода принадлежит им, и выкладывает флакон перед Гедой — бумс! Не это ли вы искали все эти годы, господин Волни! Он, растерянный и обрадованный, бросился благодарить, на чистом чешском языке. Ротт смотрит, не понимает ни слова. Потом и Геда признался, что чешский он порядком подзабыл, и ему самому непонятно, с чего ему пришло в голову обратиться к Ротту именно на этом языке. Заплатил ему огромные деньги, добавил несколько дубликатов флакончиков для его магазина, и все ему казалось, что этого недостаточно, чтобы отплатить за такую услугу.

Но вскоре принесла нелегкая этого чеха из Брно, который тут же ему открыл, что сосуд поддельный. Копия флакона была сделана несколько лет назад на заводе в Пече, а аромат, похоже, был какой-то бурдой, которую используют цирюльники. Узнав об этом, Геде не оставалось ничего другого, как покончить с собой. Не потому, что потратил такие деньги, их бы ему, может быть, и вернули, и не потому, что разочаровался в друзьях, их, наверняка, тоже надули, поэтому и они обманули не нарочно. Себя он убил потому, что не смог распознать аромат. Такого позора столь благородный человек, как он, снести не мог. Он это воспринял, как поражение всей жизни. Поставил перед носом самый сильный яд, вдыхал, вдыхал, пока не вдохнул один раз и навсегда. Какая печальная смерть.

Помимо того, что братья Ротт были порядочными людьми и вполне симпатизировали Гедеону, что видно из прекрасного письма Ольге, в котором они ей одними из первых выразили соболезнования, вряд ли хоть что-то в этой историйке правдиво, потому что очень мало в ней похожего на правду. Разве можно представить себе человека с такой чувствительностью, и чтобы он не распознал запах обычного лосьона для бритья. Еще сложнее поверить, что антиквары с мировым именем, такие, как братья Ротт, продавали бы стекло из универсама. Одно можно точно сказать: Геда часто отказывал спекулянтам и указывал им, что они предлагают обычные копии, и аромат не бог весть что, а также рассказывал, что иногда вдруг мог обратиться к людям на чешском, просто так, особенно если хотел их поблагодарить, и сам не знает, откуда у него эта привычка.

Может быть, из-за того, что эта история казалась им слишком прозрачной, горожане быстренько заменили ее вариантами с убийством, которых было несколько. По одной версии, его кто-то убил из чисто профессиональной зависти, потому что раздражала его гениальность. Этот злобный соперник решил его убрать, потому что больше не мог выносить, что тот скупает все самое ценное, разнюхивает самые лучшие вещи, а остальным достается ерунда. И вот, в один прекрасный день завистник привозит Геде от имени коллег какой-то флакончик, якобы, чтобы он изучил и оценил состав ароматических веществ, а был это надушенный яд. Старательно, как он всегда это делал, Геда попытался понять, что это такое, и вот, все мы убедились, что это такое…

Постоянные посетители кафе «Чокот» укоряли граждан, что до сих пор ничего не сделано для поисков этого поганого убийцы. Никогда эту скотину не найдут, потому что никто и не ищет. Что делает милиция, куда смотрит суд, и чем мы все тут, в конце концов, занимаемся! Были б мы кем-то, это бы с нами не прошло, надо же, простой инфаркт. Будь на свете справедливость, мы бы знали, кто это такой, кто Гедин лоб отметил поцелуем Иуды, потому что он бы уже сидел, где следует. Уж я бы его судил, выпячивает грудь кто-нибудь из пьяниц, вот, видите, этой вот самой рукой. Потом все же слегка испугается собственной жестокости, и место мстителя мудро уступит высшей силе, со словами: Бог накажет, вот увидите, а затем снова нырнет в свой алкогольный туман, гораздо ближе к Геде, чем к своим собеседникам.

Устные версии о заказном убийстве также имели множество вариантов. Согласно некоторым, Геда стал жертвой своего сверхъестественного дара и честности. Он помешал распространению многих парфюмов, объявив их вредными для здоровья и губительными как для органа обоняния, так и нервной системы в целом, и фирмы из-за этого пошли по миру, а некоторые частники, мошенники и проходимцы даже сели в тюрьму, как отравители, а их мешанина нещадно уничтожалась. И вот один такой поставщик отравы, потерявший неведомо сколько тонн разных водиц и притираний, отомстил нашему Геде. Послал ему в подарок упаковку духов, с просьбой их оценить, а это был самый страшный яд, что сразил его, как молния, и прощай белый свет. Инфаркт, как же, как Дунай — ручеек.

То же самое, но чуть-чуть по-другому: говорят, одна мощная фирма, известная всему миру изготовлением самых дорогих и лучших духов, пригласила Геду в качестве эксперта, и его разрешение требовалось для выпуска каждого аромата, а за это ему, ей-богу, платили баснословные деньги. Желая, в сущности, уничтожить конкурирующий завод, который начал их обгонять на рынке, принесли Геде на оценку кучу новых композиций, как бы своих, а на самом деле чужих. Господин Волни их изучил и установил, что все это отбросы, негодные к употреблению, а все из-за огромного количества убийственных ядов в составе. Едва услышав это известие, они тут же раззвонили о результатах экспертизы по всему миру и тем самым просто стерли с лица земли конкурирующую фирму. Эти вторые, потерпев чудовищные убытки, подготовили ловушку, опять же в виде прекрасных флаконов, наполненных змеиным ядом (здесь у рассказчиков не хватало фантазии, да они, похоже, особо и не старались, ведь им этот вариант вполне нравился), и конец уже известен, нюхал, нюхал и нанюхал смертельную дозу.

Скорее всего, эти истории были выдуманы исключительно в целях защиты Гедеона от банального инфаркта. Горожане считали, что смерть их знаменитого соседа должна иметь более возвышенную природу, какое-то зерно тайны, некую загадку. Этими сказками они готовили его к превращению в легенду, где ему, по их полному убеждению, было обеспечено место.

Эти россказни, разумеется, не доходили до безутешных наследниц. Убитые горем, они свои, и без того скромные, дружеские связи в городе свели к самому минимуму.

Их главной и важнейшей связью с миром был Геда, без него свет им был не мил. Они старались аккуратно отвечать на все многочисленные письма с соболезнованиями, так как знали, насколько он в этом вопросе был строг. За исключением нескольких ближайших друзей, среди которых был и Летич, едва ли они вообще с кем-нибудь разговаривали о горе, неожиданно поселившемся в их доме. Соседи были слишком хорошо воспитаны, чтобы в их присутствии вести пустопорожние беседы о причинах Гединого упокоения. Жизнь потихоньку продолжала идти своим чередом, хотя ей и не слишком радовались. Семейный адвокат взял на себя заботу об устройстве дел и необходимых выплат, о счетах и других юридических моментах в связи с коллекцией, наследством и наследственными правами. Все было устроено легко и просто, хотя и не было никакого завещания.

Вскоре Гедину волшебную коллекцию, в которую он вложил всю жизнь, так же как и весь дом, вместе с тремя женщинами в нем, окутала печальная тишина.

Госпожа Эмилия больше не могла давать уроки, и домашнее музицирование почти полностью прекратилось. Ольга занималась этим исключительно в школе, теперь уже без особого желания, ожидая, едва дождавшись того момента, когда ее в этом заменит дочь. Мила учила то, что было необходимо, но без особого воодушевления. Визиты Йоханессы вскоре свели на два раза в неделю, потом один, а теперь она приходит раз в месяц или по договоренности, только чтобы стереть с коллекции пыль.

Туда практически никого не пускали, а если кому и разрешалось бросить на нее взгляд, то обе женщины сопровождали гостя и следили за ним, как два взъерошенных ястреба. Они тщательно запирались. На верхний, затем на нижний замок, а ночью на ворота навешивали косой железный засов. Парень Милы, Боривое, часто оставался ночевать, но, несмотря на это, в доме Волни жили печально, тихо, подавленно и безрадостно.

Весть о том, что готовится продажа Гединой коллекции, в городе восприняли, как его вторую смерть, в сущности, именно так к этому относилась и его мать. Люди даже представить себе не могли свой городок без этой драгоценной жемчужины. Остальные достопримечательности города, какими бы важными и знаменитыми они ни были, по их мнению, не являлись полноценными без этой коллекции, бросавшей на все величественный отсвет большого мира. Многие даже не осознавали, что на самом деле никогда ее не видели собственными глазами, но столько знали о ней, хотя понятия не имели ни как, ни откуда. Горожан охватила какая-то тоска, когда стало точно известно, что это богатство навсегда исчезнет из их окружения, как будто перед ними внезапно открылась картина всеобщей, да и их собственной бренности.

Эх, жаловались они друг другу, ты только посмотри, что делается! Такой прекрасный человек, всю жизнь собирал, ноги по свету стоптал, и вот что теперь. Трясся над каждым стеклышком, как над слезинкой собственного ребенка, всю жизнь вложил, а теперь что — ничего, Дунай унесет. Должно быть, вопиет он сейчас из могилы, так что и змея бы заплакала от жалости, но кто ж его слышит. Такой человек, и такого дождался. Здесь они совершенно забывали, что он этого и не дождался, а происходило все уже после его смерти. Они просто не могли смириться с продажей, хотя точно не знали, кому именно следует это поставить в вину. Им было понятно, что женщины не могут держать в доме такое богатство, о котором ничего не знают, и нехорошо, чтобы оно лежало взаперти и в одиночестве. Вот только, все же…

Им было тяжело принять тот факт, что больше не придется указывать иностранцам дорогу на своем оккупационном немецком, что у церкви надо повернуть налево, links, links, а после Kirche вдоль холма, Berg, ja, ja, Berg[45].

Любой ребенок знал этот адрес, дети в особенности, потому что в большинстве своем они ходили туда на уроки фортепиано, а теперь все это разлетится, причем навсегда. Уплывет в чужие руки, бог знает, кому и куда, в какой-то город, бог знает, какой и где. Должно быть, близится конец света, задумывались они, не к добру это.

Наследницы же на самом деле сначала обратились к профессору Поповичу, своему дальнему родственнику, директору местного музея, вот так новость и распространилась. Они предложили ему на продажу всю коллекцию, о цене бы договорились, отдали бы все оборудование, витрины, полки, шкафы, каталог, лишь бы все это музей включил в экспозицию, обработал, и пусть наследие Гедеона Волни выставляется, размещенное, как подобает. Директор музея, специалист по естественным наукам, вышедший на пенсию преподаватель нескольких школьных предметов, от немецкого до математики, учился еще в Вене, который сам собрал и собственными руками скомпоновал и обработал почти каждый экспонат, чуть не умер от сильнейшего волнения при таком известии. Он лучше, чем кто-либо другой откуда-нибудь издалека, знал, как расцвел бы музей с таким наследством, но в то же время он лучше, чем кто бы то ни было понимал, что не может на это согласиться. Именно это он нехотя и сообщил своим родственницам. Мы, Мила, обратился он к госпоже Эмилии, — музей не того калибра. Мы слишком маленькие и слабые для чего-то в этом роде. Это слишком большая и слишком ценная коллекция для музейчика вроде нашего. А я не знаю, что бы отдал, сказал он невесело, ему в голову не приходило ничего, чтобы убедить их, насколько он сожалеет, что вынужден отказаться от такого предложения. Слезы затуманивали его взор, когда он рассказывал им, о каком старье он умолял теток по селам и как унижался, пока не выпросил и не притащил в музей несколько по сути средних, а в сравнении с этим чудом, ничего не стоящих безделиц. Но даже если все это повыбрасывать, все равно не будет достаточно места, чтобы хотя бы приблизительно разместить и выставить все, что предлагает Гедина коллекция. Кроме того, у них нет охраны и нет страховки, и для чего таким ценностям стоять здесь, чтобы рядом с ними вертелись вспотевшие ученики, когда можно показать миру, и этими сокровищами будут любоваться миллионы. Воспользуйтесь влиятельными знакомствами нашего дорогого Геды и продайте всю коллекцию целиком какому-нибудь музею, научному учреждению или частному лицу, которым Бог для этого дал денег и условия, а удачи, ей-богу, у них и так достаточно, ведь на тарелочке они получат нечто, во что бы им понадобилось вложить десятки лет труда и стараний. Нам же дайте два-три флакончика, по вашему выбору, чтобы сохранить память об имени Геды. Мы выставим их отдельно. Хотя, признался он им в конце, сердце мое разбивается на мелкие кусочки при мысли о том, какое чудо уйдет в чужие руки, но раз уж по-другому нельзя. Пусть хотя бы мир порадуется, раз нам не дано. Не доросли еще, разрази меня гром. Ольга говорит, что в эту минуту он на самом деле расплакался. И вот так первое предложение завершилось слезами.

Спустя некоторое время по городу потянулась вереница самых разных экспертов, покупателей, наблюдателей, адвокатов и любопытствующих. Первым, правда, примчался сухонький доктор Хлубник, с портфелем, зонтиком и в беретке, по которым его в городе узнавали из тысячи. Он приехал по приглашению дам, чтобы осмотреть коллекцию и установить, все ли в порядке. Он сходил с Ольгой на кладбище, гулял в предвечерние часы с госпожой Эмилией вдоль Дуная, поддерживая ее под руку, точно так же, как когда-то Геда. Он проверил все по каталогу и сделал вывод, что все экспонаты находятся строго на своих местах, несколько новых экземпляров он педантично внес в каталог на основании Гединых карточек. Все в порядке и по количеству, сообщил он Ольге грустным голосом, потому что с трудом выносил даже саму мысль о продаже коллекции.

По его совету было принято решение сначала предложить ее исключительно как единое целое, отдавая при этом преимущество музеям ароматов и коллекционерам в этой области. Так можно будет добиться лучших условий содержания коллекции, да и более высокой цены, сказал он. Он лично составил, написал и разослал письма по адресам частично из своей, а частично из Гединой адресной книжки. Указал, что необходимо договориться о времени приезда письменно или по телефону, так как никто не хотел, чтобы посетители толпились в доме. Дамы его упросили, чтобы он представлял их интересы на переговорах с покупателями, при помощи многолетнего семейного адвоката Кулича, потому что сами они совершенно не приспособлены к такому делу. Хлынули представители многих музеев, компаний, учреждений и крупных торговых домов. Прибывали хранители, директора, антиквары, технологи-парфюмеры, аптекари, художники, фармацевты, коллекционеры, химики, фальсификаторы, закупщики и шпионы. Все хотели рассмотреть коллекцию вблизи, и как покупатели, и как почитатели или как любопытные шпионы. Кто-то среди ароматов искал редкую формулу, кто-то интересное древнее стекло, кто-то секрет длительного хранения парфюмерных соединений, кто-то более дешевые аналоги, кто-то старинные формы для повторения, но были и те, кто приехал просто так, поглазеть на чудо, ощутить аромат, сохранившийся столько веков.

Грустно, что Тесса Рэндалл не увидела это представление, заслуживающее ее описания. Это стало бы важной главой в книге о Геде, которую она не написала. Где-то в середине июля, после юбилея Геды, она сообщила, что хотела бы приехать на две-три недели и спросила, можно ли на это время остановиться у них в доме, что ей незамедлительно от всего сердца и было предложено. Она должна была завершить с Ольгой переговоры о книге, которые, и правда, опосредованно были начаты с Гедой, а также она хотела просмотреть его письменное наследие, с драгоценной помощью Летича, который уже привел в порядок все эти бумаги и до определенной степени их подготовил для будущей книги.

Владо приехал на своем «фольксвагене» в аэропорт в Белграде, чтобы ее встретить. Она прилетела довольно поздно. Возвращаясь, они на полной скорости врезались в грузовик с песком, а потом, крутясь и переворачиваясь, машина разбилась о дерево возле дороги. Тесса погибла на месте, Летич умер в больнице два дня спустя.

Через несколько лет Ольга сквозь слезы рассказывала Дошену, как тем вечером с Милой случился какой-то странный припадок. Она вбежала в мастерскую и начала как сумасшедшая разбрасывать флаконы, пинать их ногами и вопить: вон, вышвырните все это вон! Позовите кого-нибудь, пусть все это заберет, или я уйду отсюда, и ноги моей здесь больше не будет!.. Вот тогда мы и решили продать коллекцию, объяснила Ольга с глубоким вздохом. Для мамы это было, как если бы мы продавали Гедину душу. И для меня тоже, но другого выхода у нас не было. И этот выход был для нас черным.

Посетителям не разрешали во время осмотра коллекции входить в библиотеку. Во-первых, она и не была выставлена на продажу, а во-вторых, они не хотели допустить, чтобы хоть на миллиметр нарушился порядок, который там устроил их обожаемый Владо, которого они оплакивали, как родного. Они и сейчас сквозь слезы пересказывают его шутки, а в присутствии Милы стараются о нем не упоминать, зная, что она не скоро это переживет.

Мало кто из приходивших на переговоры мог сохранить присутствие торгового духа и совладать с изумлением перед красотой, что представала перед их глазами в виде аккуратно расставленных флакончиков. Среди них были и те, кто приезжал раньше, но все равно они удивлялись всему, как в первый раз. Все, что мог охватить взгляд, выглядело, как не от мира сего. Частным коллекционерам сразу становилось ясно, что у них не хватит денег заплатить за такие вещи, поэтому они лишь жадно пожирали их голодными глазами и уходили, опечаленные фактом, что в своей коллекции они никогда не увидят таких драгоценностей.

Историки искусств, посвятившие жизнь изучению такого типа стекла и фарфора, просто-напросто теряли дар речи, бедняги. Обезумевшие от счастья, что им представилась возможность в одном месте увидеть и сфотографировать такую подборку, а особенно работы мастерских из Центральной Европы (Файфер, Галле, потсдамские мастера, Вена, Венеция, чехи), но и полные сожаления, что их собственные музеи и галереи не могут и мечтать о том, чтобы приобрести нечто подобное.

Осмотр коллекции продолжался несколько месяцев, после чего последовали многочисленные предложения и переговоры. Сторона владельцев их обсуждала, при этом умением вести переговоры отличался адвокат Кулич. Нелегко было принять столь важное решение, но, в конце концов, все согласились, что Кёльнский музей со своим предложением был ближе всего к их представлению о настоящем серьезном покупателе. Поэтому они решили отдать предпочтение этому учреждению и принять условия, которые в письменном виде доставил доктор Ценнер, старый друг семьи, о чем лучше всего свидетельствуют многочисленные письма и четырнадцать рождественских открыток, сложенных по порядку в одной из Гединых папок.

Кёльнский музей предлагал выкупить всю коллекцию и выставлять ее по циклам, в соответствии с критериями их экспертов, чтобы за два года посетители могли осмотреть ее всю. Постоянная экспозиция, как и все временные выставки, носила бы имя коллекционера, первого владельца коллекции, Гедеона Волни. Семью за счет музея приглашали бы на все торжественные открытия, и первое должно было состояться в течение пяти месяцев после переезда коллекции в Кёльн. Дубликатами музей может распоряжаться свободно, по своему усмотрению.

Сторона владельцев была удовлетворена предложенными условиями. Во-первых, и для них самым важным было то, что будущий куратор коллекции, отвечающий за ее дальнейшее существование, доктор Ценнер, являлся для них надежной гарантией, что талант коллекционера и память о нем будут чтить надлежащим образом. Во-вторых, коллекция сохранится в целости, в собственности учреждения, в котором будет осуществляться специализированный надзор. В-третьих, они и сами, через Ценнера, смогут иметь к ней какой-никакой доступ.

Поэтому адвокаты обеих сторон приступили к составлению договора, был назначен срок для проведения экспертизы и передачи коллекции.

В воскресенье, 23 октября 1980 года, началась эта работа. Для этого доктор Ценнер, помимо адвоката фирмы, некоего Вендера, подпись которого стояла на договоре, привез трех специалистов по ароматам из своей фирмы и двоих из других учреждений той же направленности. Также присутствовали два историка искусств, пригласили и доктора Хлубника. Появился и один из братьев Ротт (бедняга даже не представлял, что в городских легендах он слыл одной из причин Гединой смерти). Их дом был заинтересован в нескольких экземплярах, и они надеялись, что будет достаточно дубликатов, особенно среди образцов бранденбургского стекла, которым Кёльнский музей был богат, вот они и думали, что дубликаты могут выставить на продажу.

К работе по экспертному установлению состояния коллекции приступили около девяти часов утра. Так как они намеревались паковать ароматы согласно периоду их изготовления, необходимо было, чтобы эксперты сначала установили состояние в интервале до пятидесяти лет. Началось все как по маслу. Хлубник, знаток коллекции и автор каталога, выдавал сведения о флаконах, как отличник на выпускном экзамене.

Экспертам-одорологам, — Ольга хорошо помнит, что одного звали Вернер, — оставалось всего лишь в той первой группе сравнить запись в карточке с содержимым флакона, насколько это возможно, следовательно, подтвердить состояние, и затем быстро упаковать предметы.

Бутылочки открывали аккуратно, профессионально, без спешки, можно сказать, очень осторожно, что во всех вселяло огромное доверие. Ольга в их способе обращения с флаконами узнала некоторые Гедины процедуры, что ее весьма успокоило. Они их обоняли, один за другим, каждый что-то записывал на бумажке и брал следующий флакон. Некоторые отставляли в сторону, делали перерыв, о чем-то переговаривались. Выходили наружу, оставались там некоторое время, затем снова возвращались и опять нюхали. Затем, договорившись, остановили проверку. Они сочли, что нужно передохнуть и продолжить после обеда. Так и сделали.

Вернувшись после обеда, всё подготовили и снова приступили к обонянию тех самых флаконов, с которыми работали ранее. Садились за стол, вставали, обнюхивали их со всех сторон, подходили к окну.

Потом решили брать наугад, так сказать, случайный образец. Они вдыхали и записывали вплоть до самого вечера. Тогда они остановились, оставив с десяток флаконов на столе. Не упаковали ничего.

На их лицах появилось какое-то, можно сказать, судорожное выражение, некая смесь страха и удивления. В тот вечер все разошлись сразу после приготовленного для них ужина. Все, кроме Хлубника, остановились в гостинице в Нови-Саде. После их отъезда Хлубник немного обеспокоенно сказал Ольге: не знаю, в чем дело, все выглядят как-то загадочно.

На следующий день они в то же время продолжили работу. Открывали флаконы, нюхали, вдыхали, отставляли и снова повторяли процедуру. Надолго задержались на одном желтоватом, красивой формы флаконе, с причудливой пробкой в форме букета желтых цветов. Его нюхали, взбалтывали содержимое, передавали из рук в руки, о чем-то спорили, читали Гедины записи. Потом, после небольшого перерыва, снова брали флаконы без какого-либо порядка, нюхали, нюхали и нервничали все больше. Они просили Хлубника переводить им Гедины записи о составе, слово за словом. Ольга принесла словарь. Они опять сделали перерыв, позвали доктора Ценнера и долго о чем-то разговаривали. Ценнер сердился, кричал на них, а они подносили ему флаконы, чтобы он понюхал.

Что-то определенно не так, объяснял Хлубник Ольге и госпоже Эмилии, я не знаю, в чем дело, но по поводу чего-то они яростно спорят. Он прекрасно знал, почему, но хотел пощадить этих двух добрых женщин.

После обеда они потребовали для продолжения работы присутствия обоих адвокатов, доктора Хлубника, обеих дам (Мила тогда была в Белграде) и, конечно, доктора Ценнера. Всех попросили усесться вокруг стола, взяли десять флаконов и нюхали их по порядку, делая записи. Они хотели, чтобы их рассудили, и при этом каждый из присутствующих понюхал и записал свои ощущения. Через некоторое время Ценнер предложил прекратить проверку. Нужно сделать более продолжительный перерыв. Все это как-то тревожно. Дам не стоит нервировать. Какая же это экспертиза, это похоже на дегустацию вина, злился он. Они договорились продолжить ближе к вечеру.

Что происходит, спросила его госпожа Эмилия, мне кажется, что-то не в порядке. Ничего, ничего, у всех немного сдают нервы. Все будет хорошо. Вечером мы все спокойно встретимся, и все устроится.

В назначенное время все снова собрались, нюхали, останавливались, переглядывались, отдыхали и начинали все сначала. У всех в глазах поселился некий страх, почти ужас. Они выглядели страшно, как вампиры, старающиеся высосать аромат из утробы флакончиков, и глаза у них от усилий вылезают из орбит, в них лопаются капилляры. Они разошлись глубокой ночью, с лицами, посиневшими от напряженного вдыхания. Кожа зудела, словно от какого-то невроза. Они чесались и откашливались.

На следующий день в девять утра все были на том же месте. Понюхали несколько флаконов, которые до этого не трогали, возвращались к вчерашним, а потом объявили всем в присутствии адвокатов, что из флакончиков не чувствуется абсолютно никакого аромата.

Неправда, воскликнула госпожа Эмилия, как вам не стыдно, вы обманщики! Ценнер подошел к ней и обнял за плечи.

Из некоторых немного пахнет плесенью или прогорклым маслом, из каких-то — пахнет застоявшейся водой, но это, разумеется, нельзя назвать ароматом. Из некоторых попахивает чем-то кисловатым, но это, скорее, вонь. Всего в нескольких флакончиках удается угадать, и то после длительного вдыхания, какой-то далекий призрак истончившегося, совершенно неопределенного аромата. Его, по правде, ощутили всего два эксперта, остальные нет. Иными словами, дорогие дамы и господа, наше суждение в этом вопросе единодушно: здесь, в этих флаконах нет никаких ароматов.

Господин Хлубник зашипел на это, как аспид: Это обман! А потом вопил во весь голос, вам это просто так с рук не сойдет! Мошенники! Мы на всех вас в суд подадим!

Пожалуйста, протянул ему один из них, вежливо и очень серьезно, прошу вас, убедитесь сами!

Что убедитесь, что убедитесь, я не эксперт в этих вещах! Я свою экспертизу сделал, и она неопровержима, а вы далеки от настоящих экспертов, вы обычная шушера! Вы здесь для того, чтобы сбить цену! Неучи! Это обструкция!

Доктор Ценнер вмешался в спор и сказал, что они могут пригласить любого эксперта, которого им назовут как лицо, заслуживающее доверия, где бы он ни находился. Затем сам двинулся от флакона к флакону и нюхал их так тщательно, долго и настойчиво, что все уже почти понадеялись: вдруг что-нибудь да нашел. Прошло больше часа, когда он поднял голову и произнес: боюсь, что тут, и правда, ничего нет. Небольшое дуновение тут и там, но аромата на самом деле нет.

На это Хлубник, с исказившимся лицом, яростно схватил те же самые флаконы и принялся за дело. Он подносил их к самому носу, пытаясь в этом копировать Геду, которого он столько раз видел за вдыханием аромата, отдергивал, как он, голову назад, втягивал воздух, вдыхал, сипел, набирал полные легкие, делал паузы, повторял все снова, но напрасно. Из флакончиков действительно не исходило никакого аромата. Все они пустые, пробормотал он Ольге и вышел.

Спаси Господи, — прошептала пожилая дама, всерьез испугавшись, — что же будет с нами…

Ценнер предложил собраться на следующее утро около девяти и проверить самые древние флаконы, включая и тот, старше трех веков, благодаря которому коллекция и прославилась. Может, стоило именно с него и начать, восклицал уже изрядно обезумевший хранитель. Что, если существует какой-нибудь определенный порядок в подходе к ароматам. Может, они взаимно уничтожаются, если перемешаются таким образом. Прекрасно было видно, что он говорит это, только чтобы что-нибудь сказать, хватается за соломинку, особенно когда произнес: а все это необходимо делать в тишине и без гвалта, хотя в тот день они едва вымолвили несколько фраз, за исключением препирательств в конце.

Никто не хотел первым притрагиваться к флакону семнадцатого века. Пусть это сделает кто-нибудь с более удачливой рукой, переглядывались они. Чувствовали себя немного виновато. Ценнер сказал, что слишком устал, чтобы быть первым. Хлубник молчал, как рыба. Ольга тихонько промолвила: Давайте я. Пожилая госпожа Эмилия, которая за ночь постарела и выглядела так, будто стоит на краю могилы, сидела в том самом кресле, в котором она последний раз видела своего сына. Ее отчаянный взгляд лучше всего говорил, что с наибольшим удовольствием она бы и сама опустила голову на раскрытую книгу и уснула, как он. Она как-то рассеянно улыбнулась и сказала, не отводя взгляд: понюхай, Ольгица. Ольга встала перед витриной, легонько отвернула крепко закрытую пробку, дотронулась ноздрей до края горлышка, а затем быстро закрыла рукой отверстие в бутылочке.

Воцарилась какая-то глубокая, мертвая тишина, но все равно все, может, хотя бы со слабой надеждой, ждали, когда Ольга произнесет решающее слово. Она судорожно взглянула на спинку кресла, на котором покоилась голова пожилой дамы. Она не двигалась, практически и не дышала. Потом как-то беззвучно сказала: кажется, здесь немного темновато. Передала флакон Хлубнику: пожалуйста, доктор. Он чуть не отломил носом верх горлышка, чтобы не пропустить, если из него чем-то запахнет, то такие усилия ему слабо помогали. Остальные сделали то же самое гораздо спокойнее, скорее, для порядка. Они уже знали. Только Ценнер все еще упорно вдыхал и вдыхал. Потом поставил красивый флакон на стол, рухнул в кресло, подпер руками лицо и злобно смотрел на стекло, с жуткой ненавистью в глазах. Свинья, шептал он, ах, ты жирная свинья…

Хлубник выскочил из комнаты. Двери остались открытыми. Утренний ветерок беспокойно теребил занавески на окнах. Сквозняк, тихо бормотала Ольга, сквозь безумную усмешку, сильный сквозняк…

Посылка из Лондона, от Томаса Рэндалла, застала Милана Дошена по его, тогда уже постоянному канадскому адресу: University of Waterloo, Dept. of Germaic & Slavic Languages & Lit. Waterloo, Ontario, Canada N21 3 G1[46], где он вот уже четвертый год преподавал всего понемногу, кроме регби и атлетики, потным, оканадившимся потомкам переселенцев из разных славянских земель, а среди них и кое-каким «коренным» канадцам. Он говорил, что его студенты сладкие, как кан(а)дированные фрукты, а о своем походе на это канадское Ватерлоо («Вотерлу», как произносят англичане), что он точь-в-точь наполеоновский. Приехал на год, продлил на два, а вот уже и пятый пошел, подумывает понемногу о каком-нибудь более крупном университете, но дороги не ведут его назад, в родную страну. Он потихоньку перековывал докторскую («Переводы Шекспира на сербский в период романтизма») на меньшие части, как Библия говорит, что нужно орала на мечи, и публиковал их по небольшим славистическим журналам. Ездил по Америке и Канаде на конференции и симпозиумы, на кафедре его уважали, а он всем и везде был доволен так же, как была бы довольна акула в чудесном сосновом лесу.

Он больше так не радовался письмам, как когда-то, меньше их и посылал, уверенный, что больше никогда не получит письмо, похожее на те, что писал ему когда-то его друг Летучий. Он все еще не мог собраться с силами вернуться к ним и снова перечитать, но, по счастью, сохранил их. Как только у него хотя бы немного утихнет слишком живая боль по этому доброму, сумасшедшему, нежному и умному Владиславу, он вернется к его письмам. Он ждет этого момента, как новой встречи с ним. Где еще на свете есть такие люди, где найти такого друга, орал он на Терезу, которая его неумело утешала, что у него будет еще много интересных знакомств и встреч.

Он как раз закончил одну из своих лекций, сидел в своем небольшом кабинете и курил, держа сигарету зажженным концом вниз. Первый раз он закурил, когда ему ночью сообщили о гибели Тессы и Летича, и с тех пор словно и не чувствовал потребности когда-нибудь затушить сигарету. Без какого-то особого интереса он просмотрел обычную гору почты на столе, отделил несколько писем и бандероль Томаса и двинулся домой.

Он сильно удивился, когда, распаковав ее только где-то после полудня, на книге, находившейся в ней, увидел имя Тессы. Тесса Рэндалл, Стены из пепла, было написано на красивой обложке. Между обложкой и первым белым листом лежало письмо Томаса.

Дорогой Милан. Это Тессина книга, которую я составил из ее оставшихся записей и заметок. Я никак не мог допустить, чтобы все это пропало. Она страстно желала написать книгу о господине Волни, но, вот, судьба была против. Не знаю, слышал ли ты, что коллекция была продана Кёльнскому музею. Это сборная солянка, всего понемногу. Вышло из печати два дня назад. Ты первый, кому я ее отправляю за рубеж. Уверен, Тесса хотела бы, чтобы эта книга вышла и на сербском. Я не знаю никого другого, кто бы перевел ее лучше, чем ты. Впрочем, здесь ты отчасти и литературный герой. Надеюсь, книга тебе понравится. Я собирал все, что возможно, но она производит впечатление законченной мысли. Напиши, как прочитаешь.

Ты все еще чувствуешь себя в этом своем Ватерлоо, как Наполеон, или и полководец Веллингтон немного прорезался. Не вздумай искажать историческую правду. Сделай все, чтобы он и на этот раз победил. Потом поймешь, почему это лучше. Надеюсь, что этим летом ты доберешься до Лондона. Мне будет очень приятно снова с тобой увидеться. Всего наилучшего, Томас.

P.S. Я работаю уже над третьей скрипкой и совершенно от этого счастлив. Те две, что я до этого сделал, в руках прекрасных музыкантов. Похоже, что я все-таки получу полный патент Паржика. Один музыковед из Нови-Сада напал на его след и работает над его опубликованием. Я буду ему премного благодарен. Спасибо и тебе. Считай, что ты все это заслужил. Т.

Чего только не было в Тессиной книге, даже заметка о разговоре со скорняком на рынке, с доктором Апатовичем, семьей Волни, с врачом в Венгрии. Было там множество шуток Летича, зарисовок, портретов людей, с которыми она встречалась. Некоторые были лишь обозначены, некоторые незавершенные, но все были интересные, а для Дошена в тот момент почти потрясающие.

Когда он прочитал третью главу, называвшуюся «Дом ароматов», из его глаз полились слезы. Это было описание их первого визита к дому Волни, ночью, после ужина в кафе «Чокот», когда они и сами еще недостаточно знали друг друга, а о доме и его обитателях им были известны только самые поверхностные факты. «Убежище — первое слово, которое приходит в голову, когда останавливаешься напротив этого смиренного, пожилого, но хорошо сохранившегося дома. Тотчас захочется поспешить внутрь, как мы спешим в укрытие от внезапного ливня …» Ему было тяжело читать дальше, но он и остановиться не мог, так люди любят призывать лицо дорогого умершего человека, хоть это причиняет им боль. Кадык его ходил вверх-вниз, он не мог с ним совладать.

Он читал вслух своей жене отрывки, а затем пересказал ей, как на самом деле все это выглядело той ночью.

Томас остановил машину перед домом, который я ему показал, но поскольку его скрывала довольно густая темнота, потому что уличный фонарь заслоняла крона какого-то дерева, он вынужден был немного сдать назад и найти положение, из которого его можно было осветить фарами, но так, чтобы они не били прямо в окна. Тесса вышла первой, за ней и мы. Томас тут же перешел на другую сторону и рассматривал дом немного издали, а Тесса попыталась пройти перед ним, заглядывая в окна. Внезапно нас со злобным писком буквально окутали тучи комаров. Привлеченные светом, они накинулись на нас, Тесса била себя по рукам, лицу, шее, плечам, ногам, но ей не удавалось отбиться. Я первый запрыгнул в машину, а сразу же вслед за мной и она, удирая от остервенелых насекомых. Ух, это не комары, а истребители, сказала она, расчесывая левую руку. Кусают, как гиены. Всю меня сожрали. Подоспел и Томас. Поскольку он стоял в темноте, его немного пощадили, но на подходе к машине все-таки покусали. Пока он разворачивался, Тесса смотрела на фасад. Очень красивый дом, сказала она, жалко, что я не успела его лучше рассмотреть снаружи. Он производит впечатление такой стабильности, но не надменно и отталкивающе, а по-дружески, как какое-то теплое убежище. Машина уже скользила к выезду из города.

А посмотри, Тери, что она после сделала из этих нескольких минут, — зачитывал он жене отдельные абзацы из текста.

Это описание дома Волни он воспринял еще и как небольшое литературное открытие. Лучше, чем многие теоретические исследования, которых он на пути к научным званиям прочитал целую небольшую библиотеку, этот очерк для него непосредственно раскрыл соотношение между жизненным проявлением какого-либо факта и его литературной формой. Ему уже давно было понятно, что из литературного произведения вычитывают, не как все было на самом деле, а как представлено, но все же он часто ловил себя на том, что с большим удовольствием читает те произведения, в которых распознает больше данных. Теперь же, в этом небольшом описании, он точно увидел, где и как стирается граница между действительным и кажущимся. Перед ним был живой пример. В собственном опыте и воспоминаниях реальное событие, а в книге — литературное изображение. Насколько для него этот второстепенный случай и тогда, когда он произошел, и сейчас, когда он его вспомнил, выглядел незначительно, настолько он не мог сопротивляться литературной версии Тессы.

Ты понимаешь, чему я удивляюсь, Тери, настаивал он, следуя за своей женой по кухне. Она пыталась участвовать в разговоре, но ей это плохо удавалось. Она была занята приготовлением какого-то польского блюда из капусты, так как они ждали к ужину пана Тадеуша Ружевича, известного драматурга и поэта, ее земляка, бывшего гостем их Центра славистики во время зимнего семестра.

Вот, послушай, это должно тебе понравиться, завладел ее вниманием Милан: «Мама, — позовешь, и голос твой постепенно стихает в некой потаенной боязни, что этот легкий аромат исчезнет. В болезненном желании провести здесь, на этом самом месте всю свою жизнь, тихо снова ее позовешь: мама, мама…» Что скажешь, что тебе это напоминает, спросил он жену. Тереза Висловски-Дошен взглянула на него в панике и смущении. Она и текст-то, как следует, не расслышала, и опять же, боялась ему в этом признаться. Открыла было рот, чтобы как-нибудь оправдаться, но ее прервал звонок в дверь. Пришел пан Тадеуш.