Джон С. Вилсон

Книга церемониальной магии» написана замечательным автором, которого знатоки литературы в области мистического искусства знают по книгам «Святая каббала», «Иллюстрированное введение в Таро» и другим. Настоящий труд был впервые опубликован под названием «Книга черной магии и договоров» (Лондон, 1898). Эта первоначальная версия много раз переиздавалась в Соединенных Штатах, возможно, благодаря своему «громкому» заголовку. Однако в этом варианте были некоторые пробелы и неточности, и автору не хотелось больше переиздавать книгу в таком виде. Тринадцать лет спустя он издал (в Англии, а не в США) «Книгу церемониальной магии», которая вобрала в себя все материалы «Книги черной магии и договоров» «под новым названием и с многочисленными дополнениями». Как объясняет Уэйт в своём предисловии, большинство оригинальных текстов магической литературы недоступно и сохранилось в редких печатных и ещё более редких рукописных книгах, да к тому же на иностранных языках. Следовательно, велика потребность в систематическом подходе к изучению магической процедуры. Уэйт справедливо утверждает, что церемонии, изложенные в этой книге, абсолютно соответствуют оригиналам, поэтому нет необходимости обращаться за помощью к первоисточникам для прояснения каких-либо неясных моментов древних магических процедур.

Часть I, Литература Церемониальной Магии, знакомит нас с очень важными выдержками из имеющих принципиальное значение магических текстов XIV, XV и XVI столетий.

Уэйт справедливо утверждает, что Часть II, озаглавленная им Полная колдовская книга, «на самом деле превосходит оригиналы, так как составлялась системно, в то время как первоисточники часто сложны для понимания вследствие ошибок переписчиков опечаток, вольного отношения первых переводчиков и, по-видимому, из-за путаных воспоминаний первых составителей. Сам «Соломон» здесь не исключение».

Есть некая ирония, и читатель ее обнаружит, в том, что автор полного Гримуара (фр. Grimoire — Колдовская книга) — произведения, которое до сего дня остается лучшим источником, дошедших до нас магических процедур, — рассматривает церемониальную магию не просто как бесполезную, а считает ее вредной и отвергает какие-либо различия между белой и черной магией. Заинтересованный богатым материалом книги читатель может также подумать, что Предисловие и Введение автора — ханжеская уловка, подобная тем, которые встречаются в ранних магических трактатах, дабы избежать неодобрения властей и духовенства. Если Уэйт так не одобряет магию, как он заявляет, зачем же он взял на себя труд знакомить мир со всеми этими текстами и с полным Гримуаром впридачу? Большинство читателей, вероятно, пропустят неодобрительные замечания Уэйта и разберутся в том, что составляет истинное содержание книги. Однако неодобрение Уэйтом церемониальной магии так нее неподдельно, как и желание раскрыть нам ее реальное содержание. Уэйт — противник тех, кто сжигал магов на костре; он доказывает, что странные и ужасные обвинения против черной магии в большинстве своем несостоятельны. Он говорит с симпатией об астрологии и алхимии и настаивает, чтобы их не причисляли к оккультизму. И наконец, читатель обратит внимание, что неодобрение Уэйта распространяется лишь на церемониальную магию средневековья и что он в своих ссылках совсем иным тоном говорит о древних магических процессах — халдейской магии, магии древних греков и египтян.

Сам Уэйт, как мы знаем из его предыдущих работ, — приверженец каббалы. Всю свою творческую жизнь он решал проблему взаимоотношений каббалы и исторически тесно связанной с ней магии. Иногда Уэйт пытался отрицать их связь. В «Святой каббале» он категорически заявляет: «традиция Книги Порядка и Книги Величия (Zohar) не магическая, но Теософская». Но на следующей странице он вынужден признать, что «Магическая Традиция Евреев» является одной из «четырех отдельных групп или разновидностей той Традиции», которая «носит высокое имя каббала». И далее: «обращение к такому (магическому) способу сравнительно редко встречается в Zohar» (Zohar — средневековая мистическая работа, содержащая, в основном, толкования и комментарии к пяти первым книгам Ветхого Завета).

Горячее желание Уэйта отделить философскую традицию каббалы от традиции магической — причина для непрестанного разъяснения им основ церемониальной магии. Именно поэтому эта книга заканчивается следующими словами: «Несомненно, что мысль Израиля и, создавшая вначале выдающейся памятник мистической литературы Zohar, затем в результате блуждания в темных закоулках человеческого разума породила Церемониальную Магию. Именно это имеет здесь первостепенное значение и является единственным, потому что оправдывает необходимость и объём данного исследования».

Так или иначе, в выигрыше остаются те, кто хочет больше знать о церемониальной магии и кого вовсе не заботит, сколько на самом деле у неё общего с каббалой.

Все значительные магические искусства до эпохи средневековья (фактически составившие основу церемониальной магии, о которой и пишет Уэйт) были частью традиционных для того времени религий. Действительно, некоторые виды магии устарели и были заменены. «Изгоняй ведьм отовсюду», — говорит Ветхий Завет, но гадание, запрещенное ведьмам, продолжали практиковать священники, использующие Urim и Thummim (в иудаизме — предметы из металла или драгоценных камней с выгравированными на них символами, которые носили в качестве нагрудника высшие священники и которые использовались как жребий, чтобы узнать ответ Бога — да или нет — на интересующий вопрос). Можно привести сотню подобных примеров. Другими словами, было две магии — современная, узаконенная и устаревшая, незаконная. В позднем иудаизме и, тем более, в христианстве устаревшую или относившуюся к другому направлению магию объявляли делом рук дьявола. Уэйт, несмотря на его выдающиеся знания и мудрость, остался заложником такого подхода. Но это не помешает нам наслаждаться его Полным Гримуаром.

Читатель обратит внимание, что Уэйт отказывается признать обоснованность различия между черной и белой магией. Существует точка зрения, исходя из которой, мы можем согласиться с Уэйтом, но сам её он не проясняет. В истории религии и мистицизма есть значительные моменты, когда об известных личностях и даже группах лиц можно было сказать, что они в своих молитвах не соприкасались ни с белой ни с черной магией. Я думаю, что Уэйт прав, когда говорит, что автор Zohar был таким мистиком. Но даже если Zohar — это жемчужина каббалистической литературы, отсюда не следует, что в каббализме нет никакой примеси магического. Я не вижу здесь никакого парадокса. А дело просто в том, что в горной цепи каббализма Zohar — высший пик, и только. В остальной части цепи явно прослеживается оттенок магии, в основном белой, но иногда и черной. За семь столетий, прошедших с тех пор как Моисей де Леон написал Zohar, всегда было достаточно каббалистов в мире и среди иудеев, и среди христиан. Но только горстка из них провела жизнь в размышлении, не прося ничего у Бога.

У нас есть возможность процитировать по этому вопросу высказывания известного историка и толкователя каббализма профессора Иерусалимского университета Гершома Дж. Шолема (Gershom G. Scholem). Следующие абзацы взяты из его известной книги «Основные тенденции в еврейском мистицизме» (3-е издание). В книге описывается время от средневекового хасидизма, который предшествовал Моисею де Леону до хасидизма XVIII столетия и даже более позднего.

«Опасности, которые миф и магия представляют для религиозного сознания, в том числе и для мистического, ясно показаны в развитии Кабализма. Редко кто не испытывает чувство то восторга, то отвращения, читая произведения крупнейших каббалистов. Во времена, подобные нашим, когда мода на слепое и поверхностное осуждение даже самых ценных элементов мистицизма угрожает смениться одинаково некритическим и обскурантистским прославлением каббалы, надо иметь полную ясность в этом вопросе… Философия опасно близко подошла к тому, чтобы потерять Бога; каббализм, который намеревался защитить Его, проложить к Нему новую и великолепную дорогу, столкнулся на своём пути с мифологией и подвергся искушению потерять себя в этом лабиринте».

«Беспомощный, бескорыстный, беспристрастный Хасид предстал в умах публики, оказавшейся под влиянием хасидизма, как существо чрезвычайно мощное, которое может командовать силами всех стихий… Jehudah Хасид (умер в 1217 г.), хотя и был полностью убежден в эффективности магии и других оккультных дисциплин, резко противился их практике. Он, вероятно, очень ясно осознавал контраст между магом, который гордится своим положением повелителя стихий, и скромным Хасидом, который не жаждет власти ни в каком её проявлении. Но осознание им подобной опасности не помешало тому, что в его наследии магические элементы превалировали над моральным идеалом. По легенде, он предстает как носитель всех тех волшебных полномочий и свойств, от которых он отрекался с такими страданиями, и эта легенда ни в коем случае не продукт более поздних поколений; она начала формироваться уже при его жизни. В этой концепции Хасид появляется как истинный хозяин магических сил, который может получить все именно потому, что для себя ему ничего не нужно. Никогда больше в иудаизме человек, наделенный магическим даром, не был окружен таким ореолом. Это благодаря средневековому хасидизму у нас есть легенда о Golem (в евр. фольклоре — существо, созданное искусственно и наделенное жизнью) или волшебном гомункулусе (homunculus — по представлениям средневековых алхимиков, существо, подобное человеку, которое якобы можно получить искусственно (в колбе) — этой квинтэссенции духа немецкого еврейства- и теоретические основания этой магической доктрины. Согласно записям Илизара из Вормса (Eleasar of Worms, умер между 1223 и 1232 гг.), самого верного из учеников Jehudah, рассуждения о сущности Hasiduth часто оказываются рядом с трактатами о магии и всесильности тайных имен Бога. Илизар пишет, что можно найти самые старые из сохранившихся рецепты создания Golem — смесь магии символической и практической, очевидно нацеленной на создание экстатических состояний сознания».

«… В хасидской литературе средневековой Германии впервые особое внимание уделено некоторым методам мистического размышления, которые многие принимают за основу и ядро каббализма — Gematria, то есть вычисление числового значения еврейских слов и поиска соединений с другими словами или фразами равного значения; Notarikon, или интерпретация символов слова как сокращений целых предложений; Temurah, или замена символов согласно определенным систематическим правилам. С исторической точки зрения, ни один из этих методов мистического толкования не может называться Кабалистическим в строгом смысле слова. В литературе классической каббалы на протяжении тринадцатого и четырнадцатого столетий этим системам принадлежала довольно малая роль; на некоторых видных кабалистов, таких как Якоб бен Якоб Хакохен (Jacob ben Jacob Hacohen) Авраам Абулафия (Abraham Abulafia), которые придавали этим символам более заметное влияние, ясно повлиял немецкий хасидизм. Но подлинный каббализм имеет очень немного общего с этими „кабалистическими" действиями».

«… Абулафия (1240 — ок. 1291 г.) сам решительно отрицал магию и осудил заранее все попытки использовать доктрину святых имен в магических целях. В нескончаемой полемике он осуждает магию как фальсификацию истинного мистицизма; он допускает, что можно использовать магическое для себя, допускает магию духовности (magic of inwardness) — я думаю, что это и есть то общее название, которое можно было бы дать его доктрине, — но ни в коем случае не стремление к внешним, осязаемым результатам, даже если средства будут позволительными, духовными и даже священными. Такая магия, согласно Абулафии, возможна, но для него, мистика, она является проклятием… Абулафия решительно выбрал „внутренний" путь, и я думаю, что он придерживался его не менее рьяно, чем любой представитель еврейства в последующие годы. Но этот путь пролегает между мистицизмом и магией, и в силу того различия, которое, по-видимому, существует между ними, их взаимосвязь — более глубокая, чем принято считать. Есть некоторые моменты, когда вера в мистику легко становится верой в магов, и одним из них является магия духовности Абулафии, о которой я только что говорил. Хотя сам он избежал опасности незаметного соскальзывания из медитативного созерцания святых имен в магические действия, нацеленные на внешние объекты, многие из его преемников склонялись к мысли, что внутренний путь в силах изменить мир внешний. Мечта магов о господстве над природой с помощью простых слов и непреклонной веры нашла своих почитателей и сформировала многочисленные комбинации, где роль теоретической и практической магии была очень весомой. Исторически каббализм представляется почти неизменно как сочетание эти двух элементов. Доктрина о сочетании Абулафии (Hokhmath ha-Tseruf) расценивается более поздними поколениями как ключ не только к тайнам Божественного, но также и к проявлению магических сил».

«Доктрина мистической молитвы Лурии (Luria) близко соседствует с мистицизмом и магией, где одно легко превращается в другое. Действительно каждая молитва, которая есть нечто большее, чем простое подтверждение Царства Божьего и в которой есть хоть какая-то надежда быть услышанной, содержит в себе вечный парадокс упования человека влиять на непостижимые пути и неизменные решения Провидения. Этот парадокс, в неизмеримых глубинах которого и пребывает религиозное чувство, неизбежно ведет к вопросу о магическом характере молитвы. Поверхностное толкование различия между магией и так называемым истинным мистицизмом, которое мы находим в работах некоторых современных ученых (и который мы также встретили в оценке Абулафией его собственной системы) с их абстрактным определением термина мистицизм, совершенно не объясняло историю и жизненный путь многих мистических мыслителей. А если магия и мистицизм представляют собой фундаментально различные категории, то не понятно, как они были способны встретиться, развиваться и взаимодействовать. История показывает, что именно те самые школы мистицизма, которые не проповедуют чистый пантеизм и не стремятся размыть различие между Богом и Природой, представляют собой смесь мистического и магического сознания. Это верно для многих форм индуистского, греческого, католического, а также и еврейского мистицизма».

«В заключение необходимо рассмотреть… тесную связь между мистицизмом и магией через хронологию хасидского движения. Личность Израиля Баал Шема (Israel Baal Shem, умер в 1760 г.) словно была придумана исключительно с целью запутать современных теоретиков мистицизма. Здесь мы имеем дело с мистиком, чьи подлинные высказывания не оставляют никакого сомнения относительно мистического характера его религиозного опыта и чьи ранние и более поздние последователи решительно приняли тот же самый путь. И однако же он всё тот же истинный „Баал Шем", то есть мастер великого Имени Бога, мастер практического каббализма, маг и волшебник.

Непоколебимая уверенность в силе святых Имен соединяет мостом в его сознании разрыв между обязанностью, как мага, творить чудеса с помощью амулета или других магических действий, и мистическим энтузиазмом, который не ищет ничего, кроме Бога. В конце долгой истории еврейского мистицизма эти две тенденции сплелись так же тесно, как в его начале и на многих стадиях его развития».

В магическом искусстве Goetic тесно переплетены заклинания и колдовство, иллюзии и шарлатанство. Оно возникло в некотором роде случайно, знаменуя собою расцвет черной магии, разновидности магии практической, вышедшей из недр католицизма и светских искусств. Это подразумевает, что существует и некая теоретическая магия, или, можно сказать, философия магии, которая в свою очередь также имеет две ипостаси: в наши дни она заключается в разнообразных попытках дать объяснение, рабочую гипотезу для сомнительных явлений прошлого; в древние же времена она представляла себя в качестве авторитета и обладателя привилегии на особенное и тайное знание; — эта магия скорее обучала, чем объясняла. Кроме того, она создала источник такого авторитета — школу, или школы, выдававшие, так сказать, сертификаты, подтверждавшие звание магистра-толкователя. Речь, вероятно, шла о той высшей магии, которая оправдывает истинное значение понятия магия; это была наука о той мудрости, что обретается годами с опытом и знаниями, в особенности мудрости, возросшей в святых убежищах во времена Magi (волхвов). Таким образом, прежнее великолепие свелось к утилитарным целям; разница между тем, что мы знаем о высшей магии, и тем, какие формы она обрела впоследствии, столь же велика, как между триумфом и позором.

Если магия в своём истинном и первоначальном значении приравнивалась к высшей мудрости, то, очевидно, у нее не было ничего общего с теми многочисленными ритуалами и церемониями, которые и составляют практическую магию. Будучи мистиком, я уверен — это была, и остается его поныне, святая наука древности и она выразилась в том опыте, с которым приходит мудрость; но ни упомянутые мной ритуалы и церемонии, ни благоговение перед ними не имеют отношения к истинно великому знанию. Таким образом, в данном исследовании мы не станем рассматривать даже возможность взаимосвязи между ними. Я также отвергаю — и далее мы увидим это — различие между светлой и темной сторонами магических процессов, но не потому, что его не существует вовсе, а потому, что их добро и зло растворяются одно в другом и происходят из одного источника. Вопрос в том, имели ли магические ритуалы вообще какое-либо отношение к древней тайной традиции и, таким образом, являлась ли практическая магия частью этой традиции до или во времена христианства. Если и являлась, то только — тем более что история подтвердила это — бесполезной ее частью; и хотя это не прибавляет ей почтения, тем не менее, разъясняет нам истинное положение вещей. Судя по всему, всякий мистический вздор с самых древних времен незаметно проникал в Гримуары, Ключи Соломона и другие бесчисленные ритуалы, которые являются письменными источниками магии.

Эта книга, изданная впервые в 1898 году, выходит теперь под новым заголовком и с многочисленными добавлениями; в ней я воспользовался возможностью прояснить, какое же место занимают гораздо более значительные работы, в которых выражено мое понимание Тайной Традиции в Христианские Времена. Цель моя очевидна: я вовсе не отказываюсь оттого, что написал в первом издании, а хочу показать в кратком введении, почему феноменальный оккультизм и все его процессы, являющиеся результатом деятельности темных сторон психической природы человека, почти не связаны с мистической традицией. Необходимость представить в исследовании старинные тексты актуальна и для нынешнего, переработанного варианта книги; я добавил несколько новых разделов, что позволило представить предмет более характерно; и если мне простят лёгкий налёт фантазии в начале книги, который вовсе не свидетельствует о несерьезности, то увидят что сама работа есть попытка аргументированной интерпретации древних текстов.

В 1889 году некий толкователь бесплодной и бесполезной части каббалы, издал на английском языке один из текстов церемониальной магии, озаглавленный Clauicula Salomonis, или Ключ Царя Соломона. Во введении к своей работе он утверждал, что у него не было причин сомневаться в авторстве Соломона, что, с точки зрения критики, дает основание оценить его квалификацию исследователя как mentor stultorum (от лат. stultus — дурак). Добавим к тому же, что он предпринял свой перевод скорее для тех людей, которые всерьез верят в действенность магических обрядов и могут, дабы получить подтверждение своей вере, пожелать убедиться в этом на практике.

За этим исключением основная часть литературы о теургическом церемониале в различных его проявлениях осталась недоступной большинству читателей. Помимо тех, кто увлечен оккультизмом, вероятно, есть многие, кому цельное исследование магической процедуры покажется небезынтересным, главным образом, возможно, в качестве редкого примера доверчивости наших предков, но также и как имеющее историческое значение; такие издания, правда, скорее отталкивают, нежели привлекают тех, кто интересуется оккультизмом. В представленной работе было, насколько возможно, рассмотрено несколько важных аспектов. Предмет рассматривается с библиографических и критических позиций; чтобы сделать исследование более полным, автор задействовал все те источники информации, которые за многие годы работы стали ему известны. В то лее самое время, зная, что есть разряд читателей, которые не считают ниже своего достоинства называться приверженцами оккультизма, независимо от моего отношения ко всему этому, я проанализировал тексты, на которые распространяется их интерес, в двух важных отношениях, что, надеюсь, не оскорбит представителей исторической науки. Если для них важно строгое соблюдение принципов научного подхода, то церемониал, представленный в этой книге, абсолютно соответствует оригиналам и поэтому нет нужды обращаться к первоисточникам для определения любых сомнительных моментов древних магических обрядов. Следует сказать — хотя бы в расчете на скромное признание ими моих трудов, — книга на самом деле не хуже оригиналов, потому что она составлялась системно. Так что те, кто считает себя имеющим отношение к ритуалу церемониальной магии, обнаружат, что его бесчисленные обряды в целом не искажены.

Другой вывод, касающийся интересов приверженцев оккультизма, более важен, хотя, скорее всего, они не согласятся с тем, что за ним кроется. Роберт Тернер, английский переводчик Магических Элементов, написанных или, вернее, якобы написанных, несчастным Питером Абано (Peter Abano), характеризует этот трактат как пример «магического тщеславия». Этот термин, возможно, использовался в символическом смысле, с намеком, что большинство вещей, которые имеют отношение к окружающему нас миру явлений, слишком тривиальны. Итак, главная цель данного исследования состоит в том, чтобы показать, основываясь на первоисточниках, полную ничтожность церемониальной магии и иллюзорный характер различия между белой и черной магией. Церемониальная магия, возникшая благодаря истинному магическому знанию, не имеет с этим знанием ничего общего; скажу лишь, что судя по плодам, которые она произвела, она дважды заслуживает смерти. Исходя из моих убеждений, было бы недостойным отрицать, что существуют разные магии, или что даже внутри святая святых оккультизма есть свои секреты и тайны. Но письменные ритуалы, представляющие из себя низкую и скандальную, тривиальную и едва понятную пародию на истинную магию, живы еще только благодаря своим самозваным толкователям или, если пощадить их самолюбие, они соотносятся с подлинной мудростью «как лунный свет и солнечный, как вода и вино». Их толкователи не утруждают себя доказательствами; но в любом случае можно сказать, что если тайны и таинства есть результат проявления не величия человеческого духа, а неизведанных сторон его психики, то Богу здесь нет места. Как мистик, я уверяю приверженцев оккультизма, что здесь они имеют дело именно с отвратительными проявлениями психического безумия, так что, когда они начинают знакомиться с учениями, возникшими на этой почве, — если есть такая возможность-они сталкиваются с теми же самыми глупостями, только в ne plus ultra (высшей) степени. Тексты, по этой причине, можно считать более безобидными, потому что они вызывают смех и имеют то преимущество, что им — как правило — невозможно следовать. Это объясняет, почему позволительно извлечь из глубины веков разнообразные обряды, что было бы недопустимо, если, хотя бы гипотетически, кто-то воспринял их всерьез. Такая критика распространяется на все сохранившиеся ритуалы, независимо от их конечных целей и различий между ними. Одни более абсурдны, другие, возможно, более жестоки, но все они пропитаны черной магией так же, как любое нецензурное слово — упоминанием греха. Различие между белой и черной магией подобно различию между безобидным и злым словом.

Конечно, было бы неосмотрительно утверждать, что всякий, кто сможет исполнить все без исключения предписания ритуалов, ничего не добьется. Возможно, в прошлом в большинстве случаев такие эксперименты и сопровождались какими-то результатами. Обман начинается с внутренней готовности обманываться — известны случаи ясновидения и тысячи подобных фактов в состоянии гипноза, так что нелепо предполагать, что ритуалы древней магии — которых немало — не давали примеров пророчеств в таком состоянии самогипноза, которое магический ритуал вызывал и, очевидно, не только в предрасположенных этому людях. Они опасны в той степени, в какой они применимы.

Для удобства настоящая работа разделена на две части. Первая содержит аналитическую и критическую оценку известных автору главных магических ритуалов; вторая составляет полный гримуар черной магии. Важно при этом не забывать, что занятие ими дало оружие инквизиторам и оправдывало в. глазах современников жесточайшие приговоры гражданских трибуналов против ведьм, магов и колдунов. Это, по правде говоря, очень странная и темная страница в истории человеческих заблуждений, а не некое легкое дело, справиться с которым можно в одночасье и без особого труда.

Со времени появления христианства мистическая традиция сохранялась, как и история церковных таинств, в литературе христианского мистического богословия; это огромное количество текстов, в большинстве своем не связанных между собой, их язык едва ли может быть понятен современному читателю; они нуждаются в систематизации и, честно говоря, даже в ином выражении. Изучение этих документов во всей их полноте должно быть уделом специалистов, но сегодня в Европе, наверное, не осталось ни одного человека, который хотя бы однажды не соприкасался с этими текстами, пусть и не с самыми важными из них. Число этих письменных свидетельств огромно, и в целом они дают представление о содержании и истории развития мистической традиции. Если бы меня попросили в нескольких словах определить всю эту литературу, я бы назвал её текстами пути, истины и жизни, выраженными в терминах мистики. Эта литература не просто полна, а всеобъемлюща в том, что касается пути духовного мира, воспоминаний, размышления, созерцания, отречения от всего низкого в поисках высокого — лучше всего это можно определить как «духовное сосредоточение». Эта литература возникла в поисках той фундаментальной истины, которая гласит: существует некий путь, и путь этот открыт. Во всей своей простоте эта истина, которой пронизана вся эта литература, выражена в Послании евреям- Бог есть, и воздастся тем, кто не оставляет упований. Я уже несколько раз цитировал эти слова в той же связи и не боюсь повториться, ибо необходимо чаще напоминать себе, каким образом Божественные пути открываются человеку, который ищет Бога. Наконец, эта литература о том, что понимается как жизнь, но это — Жизнь Божественная; это — молитва, которая наполняет сердце; это — Святой Божественный Дух, который делает святым и дух человеческий; это — жизнь в Боге. Несомненно, что жизнь в Боге для христианского мистицизма предстала в образе Христа, и этот невыразимый образ воплотился в таинстве символической смерти, подспудно присутствующей во всех религиозных церемониях. Это положение христианства и догмат, на котором оно строится, определены Посланием Иоанна, где утверждается, что: (1) Бог дал нам вечную жизнь; (2) Эта жизнь есть Его Сын; (3) Кто бы ни обрел этого Сына, он обрел жизнь; (4) Кто бы ни был без Сына — без жизни также. Все это логично проистекает из свидетельства четвертого Евангелия: (1) Человека, говорящего Божественным голосом — Я есмь Путь и Истина и Жизнь: Я есмь Воскресение и Жизнь: Я есмь Хлеб Жизни; (2) Его современника, говорящего: В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков.

Нет никакого сомнения, далее, что для христианского мистицизма воплощением Божественного голоса был Иисус из Назарета, и мы не должны соглашаться с теми лживыми свидетелями, которые заявляли время от времени, что со времен Христа хранители тайных учений стали духовно совершенными настолько, что их вера и религиозные взгляды уже не нуждались во внешних атрибутах. Этот момент намного важнее, чем может показаться на первый взгляд, потому что то, о чем я говорю, есть некая точка отсчета для критики. Приведу два типичных, хотя и разных по времени, примера. Облако Незнания (The Cloud of Unknowing) — произведение неизвестного автора, относящееся, как я думаю, к началу пятнадцатого столетия, в нем представлена модель Единения с Богом, наиболее примечательная из всех, какие я встречал в христианской литературе. В этом произведении способ Единения выражен более ясно, чем многозначительные намеки Дионисиуса (Dionysius), и поэтому кажется мне более приемлемым. Единение основано на тождестве нашей сущей природы с Божественной Природой и исходит, следовательно, из вечного бытия человека: «Все, что ты есть — все из него, и Он» и еще: «Однако твоя жизнь — с начала и до конца — в Нем, который без начала и конца, и, значит, бесконечна как сам Он». На первый взгляд эти положения достаточно похожи; не очень сведущий и не слишком внимательный читатель увидит в них простой образец пантеистической доктрины тождества; но в них присутствует тот важный момент, что — несмотря на состояние вечного Божественного пребывания — человек имел «реальное начало создания, которое когда-то было ничто». Это начало выражает выдвижение духа человека в состояние полностью или частично обособленного самосознания; этот процесс невыразим данным нам языком — я имею в виду, что вообще нет языка, который смог бы предложить удовлетворительное объяснение высшим сферам нашего разума. Если мыслимо, что есть возможное состояние различия в Божественном сознании, когда наш дух уже начинает осознавать себя как «самость», еще не являясь таковой, то именно это состояние названо в Облаке Незнания «началом реального творения». Очевидно, что этот пассаж — не просто о физическом рождении души. Я не думаю, что мистик, кого привлекают, главным образом, экзотические темы, предложил бы подобное различие в качестве определения вечности души как соединения с Богом или, вернее, единства сущности Бога и человека. Я полагаю, следовательно, что автор говорит о скрытом, но вечном пребывании всех душ в Божественном бытии и, во-вторых, об их становлении — подобно тому, как мысль превращается в слово; хотя таких аналогий в книге и нет. Начало «бытия, которое когда-то было ничто», дало нам возможность различать прошлое и настоящее во времени разлучения с Богом. Такое разлучение — наша болезнь, а исцеление — это путь возвращения. Возвращение, согласно Облаку и его аналогам в этой великой литературе, является «высокой мудростью Божественности… милостью по отношению к душе человека… и соединением ее с Самим Богом». Но этот путь одновременно и путь уничтожения, поэтому многие мистики страшатся того, что с необходимостью следует из их собственных учений: возвращения бытия в ничто; вступления в темноту; акта незнания, когда душа полностью освобождается от всего земного, что возможно лишь в полном слиянии с Богом.

На первый взгляд может показаться, что старый порядок в этом доме мистики с ее невообразимо сложной типологией рухнул. Тайна достижения знания не в медитации или размышлении, не в реализации Божественных качеств, обращении к святым или ангелам; она- только между самой душой и Богом в Его высшей сущности, в сущности настолько высокой, что «совсем немного выгоды в том, или ее вообще нет, чтобы думать о доброте и любви Бога, или об ангелах и святых, или о славе и радостях небес». Все это — настоящий, честный и добродетельный труд, но не материал для создания Самого Тайного, Самого Святого Храма, в который Бог и душа входят, но выходит только Бог. Эта доктрина, хотя и старая, но истинная; ничего не изменилось. Почти во всех важных начинаниях правильно и полезно искать ангелов-заступников и святых, переживать в душе Страдания Христа и т. д. Эти древние истории звучат так же, как и когда-то; Страдания Христа не были какой-то мрачной мистерией; Христос умер и возвысился во плоти; во плоти Он взошел на Небеса, и именно в своем прежнем теле Он сидит по правую руку от Всемогущего Отца.

И все же, как холмы вокруг Иерусалима не есть сам святой город, так и все эти разговоры о теории и практике, символах, обрядах и церемониях не имеют никакого отношения к тому, о чем мы говорим. И они не были изъяты — их просто там нет, потому что и быть не может. Повторяю, это- отношение только между Богом и душой. Как если бы по дорогам одновременно шествовали пышные процессии представителей Небесных и Церковных Иерархий; словно изумительные и величественные Мессы и Утреня и Вечерня были посвящены Святой Троице, восхищению разумными творениями Божьими, невыразимой тайне зарождения, развития и гибели всего в бесконечности Божественной природы. И как будто вдруг, после всех этих чудес, бесчисленного количества Благословенных Ангелов, великолепия Белого Трона, возник некий центр притяжения, и в одночасье, в полном безмолвии, привлек к себе душу огоньки, мерцавшие в ней, превратились в яркий свет, словно разрозненные фрагменты сложились в единую картину — как будто душа поняла, что существуют лишь единый Бог и тот, кто его почитает. Но вскоре и само поклонение растворилось в божественном, и с этого момента и навсегда осталось только сознание Бога. Это- познание себя, достигаемое уже не посредством рефлекторных актов сознания, а прямым обращением к высшему разуму; такой способ познания подразумевает, что знание существует независимо от познающего, и достоинство этого способа в том, что единение с высшим разумом исключает субъективность. Следовательно, Святое Единение, в той мере, в какой я попытался очистить это понятие от окончательных, по утверждению моих предшественников, определений (на деле же, я думаю, что нет ни одного) — это нечто большее, чем Блаженное Видение, которое сверкает всеми цветами радуги на вершине горы богословия. То Видение исходит от св. Фомы, Ангелического Доктора, Божественного Основателя [религиозных- прим. пер.] школ, который объяснял для себя Трансцендентность в самых блистательных и высоких понятиях разума. Радикальное различие между этим толкованием и понятием, абсолютно полно отражающим это Единение, — в том, что первое выражает состояние созерцания, а второе — состояние бытия; первое как бы наблюдает Видение со стороны, а второе стремится им стать. Благословенны и святы те, кто познают Бога посредством непрерывного размышления, но истинные святость и благословение — это состояние, когда созерцание соединяется — через невыразимую любовь — с тем, кто является ее объектом; и в этой любви, и в этом единении уже нет ни субъекта, ни объекта. А только — Божественность.

Как я и предполагал, эти рассуждения выходят за рамки Облака Незнания и неизбежно приводят нас к разговору о Молиносе и его книге Духовное Руководство (Spiritual Guide), которую, правда, в других отношениях сравнивать с Облаком Незнания нельзя. Произведение Молиноса выдержано в более строгих тонах, что несколько затрудняет его восприятие; в нем меньше общефилософских тем, и оно перегружено специальными вопросами. Хотя полностью подтверждает ту же самую идею- слишком цельную и самодостаточную, чтобы прикрываться маской теологических доктрин и выражаться высоким стилем официальной церкви; эта идея подобна далекому эху тех знаний, которые уже перестали интересовать мир. Что осталось душе, кроме святой гуманности, драгоценной крови, пяти ран, страданий и печальной смерти? Все это не растворилось в торжестве воскрешения, а те, кто вступил туда, «где находится Престол Бога и где слышен Его голос» — и те, кто выполнил последнюю заповедь «раствориться в Боге» — приняли новый порядок; попутный ветер наполнил паруса их кораблей, которые в свете яркого солнца скрылись за морским горизонтом.

Итак, тайна не в том, что Дионисиус и Райсбрюк, со всеми их cohaeredes et sodales (соратниками и единомышленниками), стали унитарианцами [те, кто не признает Триединство бога — прим. пер.], а в том, что понятие Божьего промысла, так или иначе, воплотилось в каждом из них. Христос родился и жил, учил и страдал, и умер, воскрес, вознесся на небеса и направлял их. И они, в конечном итоге, пришли к пониманию того, что есть Божественная жизнь. Это были уже не просто Дионисиус или Райсбрюк, автор Облака Незнания или душа бедного заключенного в тюрьму иезуита Молиноса, а природа Христа внутри каждого из них и всех их, вместе взятых, десять тысяч по десять тысяч таких же, как они, всех возрастов и наций, вероисповеданий и стран, на которых снизошла божественная благодать, а то, что можно назвать процессом или состоянием растворенности в Боге, для обозначения которого я пользуюсь также выражением «абсолютная завершенность», — это когда Христос вручает Царство души каждого Своему Отцу, Богу, который и есть Все и Во Всем.

Это есть наивысшее состояние, когда, как говорят, «они узрели лик Его».

Такова мистическая традиция христианства; она утверждала себя непрерывно, от момента возникновения христианства до сего дня. Конечно, на всех языках мира она звучит очень таинственно, необычно и непостижимо, но в то же время она является самой открытой, универсальной и простой. Понимание ее приходит с опытом, а опыт достигается святостью, это понимание — как я уже где-то упоминал — скорее результат не благочестия, а истинной приверженности традиции, из которой только и может родиться подлинная святость. Новичку трудно разобраться в технической стороне оккультных наук, так как это похоже на блуждание в дебрях, тем более что это — пустое занятие, имеющее много общего с попытками человека обрести вечную жизнь.

Вход во Дворец, где протекает, во всей ее полноте, жизнь традиции христианского мистицизма, можно сравнить с игольным ушком — он открыт для всех, но не все могут войти туда. Не знаю, стоит ли говорить здесь об этом, так как существует определенная опасность, что метафора, с которой я начал свое утверждение, будет истолкована неправильно.

Этот вход, конечно, ведет во Дворец, но есть и потайная дверь, которую может отворить только тот, чьи намерения чисты, потому что, хотя в Небесном Царстве и позволительно определенное невежество и насилие во имя добра, но его святая святых допускает только такое насилие, которое человек применяет по отношению к себе, чтобы избавиться от страстей и чистым войти в сокровищницу Божьего Царства. Тайный ход ведет в самую глубь традиции, но сделать вывод о его протяженности трудно: по нему, как по Лестнице Иакова, идут поколения, смета друг друга, а назад вернулись, возможно, многие из тех, кто не смог преодолеть лишь последний этап Великого Пути. Я думаю, им удалось дойти так далеко, что они собственными глазами могли видеть рубеж, перейдя который, вернуться уже нельзя. Таковой должна быть, в общих чертах, Тайная Традиция, если согласиться с ее утверждением, что она находится на стороне Бога. Осталось сказать, что существует и противоположная традиция (a rebours), и хотя может показаться, что очень трудно изложить так же открыто и ясно, хочу сказать, что в сознании человека нет ничего, что могло бы сгладить или уменьшить радикальное различие между утратой и обретением души. Эта традиция наполнена удивительной энергией поиска в обретении благ. Она выражена в честолюбивых мечтах и надеждах Мага, противоположных тем, которые наполняют сердце истинной мистики. Я вовсе не предполагаю, что Маг как таковой обязательно отказывается придерживаться десяти заповедей, или что его необходимо судить — наказывать или награждать, — исходя из этого единственного стандарта. Но тот, кто ищет внутри себя не Божественную сущность, а что-то другое, рискует потерять свою душу. Это утверждение категорично само по себе, и не в моих силах его изменить. Как в каббализме есть вершина Kether, так есть и пропасть, которая глубже Malkuth, и те, кто стремится использовать силы души не для милосердия, срываются вниз. И хотя милость Божья безгранична, грозная Божественная длань простерта над всем миром, поэтому магические ритуалы, как правило, приводят лишь к напрасному растрачиванию сил; поиски волшебной силы — я намеренно использую ненаучное выражение для определения столь неконкретного занятия — вот что представляет собой вся оккультная или, если сказать прямо, дьявольская наука. Я исключаю астрологию, которая была причислена к этой категории только по чисто внешним признакам: это не оккультная наука и, несмотря на то, что в оккультных текстах порой встречаются и противоположные заявления, в ней нет ничего мистического. Она представляет собой анализ вероятностей для реальных объектов на основе данных, полученных опытным путем. С другой стороны, в оккультизм не включают некоторые безумства, утверждая, что они не являются ритуалами сатанизма, хотя есть ряд причин не согласиться с этим. В своей книге я уделил им достаточно внимания, здесь же скажу только, что все пути безумия ведут к Дому Греха.

Магия для меня — цельное понятие. Я знаю, что специалисты в этом вопросе, которых немало, и любители, которых еще больше, может быть, тут же станут возмущаться, говоря, что между белой и черной магией существует давнее и признанное различие. Но то, с чем мне пришлось столкнуться в работе над текстом, заставляет задуматься, не является ли вся моя работа, за некоторым исключением, иллюстрацией тезиса о том, что никакого такого различия не существует — разве что в названии. Однако чтобы не оказаться обвиненным в некритичном подходе по отношению к очень важным вопросам, которые будут рассмотрены далее с разных сторон, следует, на мой взгляд, выделить два серьезных момента. Одна из тайных наук- это, конечно, алхимия, и в той мере, в какой она была образом жизни, таинством, искусством превращения металлов, лечения телесных болезней, продления человеческой жизни присущими ей способами, — она всегда была разновидностью научных исследований; и, хотя нельзя сказать, что в древних алхимических текстах нет ничего связанного с магией, приятная атмосфера научного поиска и энтузиазма в какой-то степени оправдывает алхимию, а опасность она представляет скорее для кошелька, чем для души человека.

Однако у алхимии есть еще одна, более секретная, если это вообще возможно, сторона, которая связана с наукой о душе. Следует сразу сказать, что она не имеет ничего общего с оккультизмом и всеми его разновидностями; ее можно сравнить с той потайной дверью, о которой я уже говорил. Но за этой дверью, в отличие от первой, можно отыскать несколько, существующих независимо друг от друга, способов исследования души.

Обратимся теперь к третьему различию, имеющему, по сравнению с двумя предыдущими, непосредственное отношение к нашему исследованию, 3-й шаг которого потребует от меня определенной отваги. Посему этот, очень важный для данной темы, вопрос мы рассмотрим позднее.

Как есть дверца в душе, которая открывается Богу, так есть и другая дверца, которая открыта всему худшему, и нет никакого сомнения, что дьявол овладевает душами тех, кто оставляет ее открытой. Эта важная тема достойна серьезного рассмотрения. До сих пор я не соприкасался ни с чем подобным, и, даст Бог, так будет и впредь; я говорю здесь, и это следует понимать, опираясь не на собственный опыт, а на письменные источники. Я думаю, нет нужды объяснять, что преисподняя не достойна возвеличивания; это — выгребные ямы духовной жизни и ямы второй, духовной, смерти; притягательная сила преисподней заразна, как чумная болезнь, и она так же отличается от мрачного блеска Inferno Данте, как великолепие одежд Пресвятой Девы ничего не говорит об истинной сути.

Нет никаких оснований предполагать, что есть какие-то Святилища Темных Сил, или Тайная Церковь Ада, открытые для христиан; но может быть, или скорее даже должно быть, по аналогии с общиной святых, и некое сообщество потерянных душ. Несомненно, что от Вождей этого Сообщества следует шарахаться, как от больных чумой или оспой. Почти с младенчества нам внушали, что молитвы и искренняя вера дают нам силу всегда противостоять искушениям дьявола и избегать расставленных им сетей. Как будто достаточно сказать, во-первых, что в той части Тайной Традиции христианства, с краткого изложения которой начинается настоящее введение, не было ничего такого, что могло бы способствовать возникновению оккультной традиции и так называемой оккультной науки. Во-вторых, эта работа построена таким образом, чтобы Ритуалы Белой и Черной Магии с начала и до конца говорили бы сами за себя.

Церемониальная литература Белой и Черной Магии все о себе сказала сама. Мы воочию видели, что по сути своей могут предложить Ритуалы тем, кто будет следовать их рецептам. Думаю, нет необходимости еще раз обсуждать, способна ли Магия Олимпийских Духов в мгновение ока создавать золото, приносить драгоценные камни, продлевать на сотни лет жизнь, обучать всем искусствам и наделять вызывателя властью командовать духами, которые должны являться пред его очи в зримой телесной форме. Появление таких обещаний объясняется просто — алчностью и другими непомерными желаниями мага. Эта та область оккультной практики, где понятие «трансцендентальное» имеет совершенно другой смысл; ее горизонты ограничены низменным стремлением к материальным благам и чувственным удовольствиям; цель Мага, во-первых, завладеть ими, благодаря не усердному ТРУДУ, а магическим хитростям и обыкновенному обману и, во-вторых — завладеть всем и сразу.

Обратившись, однако, к Ритуалам, которые я назвал смешанными, можно обнаружить, что мы имеем Дело с намного более ценными и известными руководствами, а лучшие из них, на взгляд утонченных представителей оккультных кругов, по сути относятся к Белой Магии, разве что с небольшими наслоениями Goetic. На деле же, они являются Goetic и по цели, и по содержанию, некоторые из этих безумных процессов, вопреки своей кровавой природе, не столь опасны, и только в этом смысле их можно назвать белыми. Из текста очевидно, что Силы, к которым обращены заклинания, — это падшие ангелы, и что одним из неприятных моментов их появления является присущий им отвратительный облик. Главные цели опытов: (1) возвращение украденных вещей; (2) способность быть невидимым (необходимость чего так и осталась загадкой); (3) завладение спрятанными сокровищами; (4) стремление добиться любви и покровительства. Все остальные цели магических обрядов — из разряда фантазий, едва ли поддающиеся буквальному выражению на бумаге. Вот что принимается за идеал и основу Магии. Может показаться иногда, что Адская Иерархия Lemegeton выдвигает и более серьезные предложения, но все же в большинстве текстов преобладают описания дьяволизма практической Магии, и тем, кого интересует высшее знание, например, логика и философия, риторика, гуманитарные науки- остается небогатый выбор. Наделить богатством, добиться любви и разжечь страсть, отыскать сокровища — вот, в основном, то, что требовалось от духов. Все это, очевидно, привлекало людей, которые не могли получить желаемое обычным путем- изгоев, неучей, слабых, одиноких, убогих, уродов, импотентов и прочих, обделенных Природой и Божьей Милостью.

Современная психология не обошла бы эту тему, если хоть на мгновение предположить, что в современном европейском городе, таком как Париж, на рубеже девятнадцатого и двадцатого столетия возможно возрождение Церемониальной Магии. Типичный приверженец оккультизма смешон сам по себе, но когда он всерьез принимается за Гримуары, у него обычно есть некоторое представление о том, что за ними кроется — для него это не аллегорические произведения, а истинное знание, которое, правда, неясно вырисовывается в его голове, пострадавшее в результате искажения и неправильного употребления. Такой склад мыслей возник на основе мошеннической гипотезы о существовании неких оккультных святынь, о чем я уже говорил в начале этой работы и должен буду вновь посвятить этому несколько заключительных слов.

В лживом искусстве духов, среди всех его источников выделяется предполагаемая действенность заклинаний, молитв и церемониальных действий, взятых в единстве. Но в Магии она проявляется только через вещи или тривиальные, или отвратительные, ибо очевидно, что для достижения высшей цели лучше прибегнуть к помощи традиционных религиозных обрядов. Если молитвы действенны, то возможности Магии уступают традиционному способу обращения к высшим силам, который предлагает лучший путь получения даров — истинных, великих и нетленных. Если же верно противоположное, Магия все равно бессильна, хотя бы в силу своих низменных устремлений. На самом деле, Магия, Белая или Черная, является попыткой с помощью божественных имен подчинить адские когорты и привлечь их симпатии на свою сторону, предлагая участвовать в дурацких, но выгодных для них сделках. Действенные (как предполагается) методы используются во зло. Следует добавить, что злом я называю желание такой власти, которая посредством оккультного вмешательства дает ее владельцу преимущество над другими людьми и против чего невозможно защититься. Получение знания без соответствующих усилий является таким же злом Жадность и другие непомерные желания говорят сами за себя и не нуждаются в каком-то особом осуждении с моей стороны. Тем более, что это псевдоискусство само причисляет себя к бездне. Однако, по большей части, это всего лишь бездна злых замыслов поскольку у заклинателя нет ничего, кроме его низменных, корыстных, жалких или глупых амбиций и разочарования, что они неосуществимы.

На первый взгляд может показаться, что я приложил несоразмерные усилия, чтобы разделаться с чудовищно разросшимися больными наростами, опутавшими Тайную Традицию: но главной моей задачей было сохранение ее в первозданной чистоте. Магия Церемониальных Ритуалов не основана на Истинном Знании; она не является и какой-либо извращенной его формой — она вообще не имеет с ним ничего общего. В то же самое время — в чем мы уже убедились — она имеет, хотя и очень далекое, отношение к той неизменной традиции, которой евреи придерживаются на протяжении всей истории их многовекового изгнания. Несомненно, что мысль Израиля, создавшая вначале выдающийся памятник мистической литературы Zohar, затем, в результате блуждания в темных закоулках человеческого разума, породила Церемониальную Магию, извратив тем самым подлинный замысел. Именно это имеет здесь первостепенное значение и является единственным, что оправдывает необходимость и объем данного исследования.

Numerous experiments of the alchemists are concerned with congealing and fixing quicksilver, but there are also "cabalistic" processes by which this substance was prepared expressly for the construction of talismans, and these must not be confused with the more sober — if not more successful — recipes of Hermetic Art. On this point see Les Secrets du Petit Albert. Lyons edition, 1775, pp. 63–65.

Catholic theologians who have concerned themselves with the question of the pact have so extended the sphere of its operation that it includes the mere process of communicating with spirits. In his Theological Dictionary Bergier defines the pact as an express or tacit agreement made with the demon in the hope of accomplishing things which transcend the powers of Nature. It is express and formal when the operator himself invokes and demands the help of the demon, whether that personage really appears in response, or the sorcerer believes that he beholds him, that is to say, is hallucinated. It is also express and formal when the demon is invoked by the mediation of some one supposed to be in relation with him; in other words, the consultation of a sorcerer is equivalent to a compact with Satan. The performance of any act with the expectation of a result from the demon is another compact of this kind. The pact is tacit or equivalent when an act is performed with a view to some effect which cannot naturally follow, while the intervention of God is not to be expected. There remains only the fiend. For example, should any one cure a disease by uttering certain words, this could only take place by the operation of the Infernal Spirit, because the words do not themselves possess. the required virtue, and God is not likely to infuse it. Hence all theologians conclude that not only every species of Magic, but every kind of superstition involves at least a tacit and equivalent compact with the demon. St. Augustine and St. Thomas are said to have taken this view. It is by precisely such judgments as these that the theology of the Middle Ages brought itself to a by-word, and it is also for this reason that sorcery most flourished when such doctrines ruled, because a power which condemns everything to the same penalty condemns nothing effectually, and that which is over-judged is always vindicated in the eyes of the people. We have come to see that horse-stealing is not murder, and we no longer avenge it by the gallows; so also, with due respect to the masters of Theology, the follies of a village maiden who believes in a p. 255 soothsaying gipsy, and the trickeries of a quack-doctor who is absurd enough to take Abracadabra seriously, are not the crime of Faust. But the learned Bishop of Hippo and the Angel of the Schools produced Goethe as their ultimate antithesis; when the girl who draws lots for her lover is given over to Satan, the apotheosis of Faust is certain. Behind the manifest exaggerations of such definitions there lies, however, a hidden pearl of truth, which concerns the temerity of opening the door to evil, and in this sense even the heedless act or the act of folly carries all its consequences and all to which it may lead like an implicit within it.

But Lucifer, in ordinary cases, is contented with a cat, though it may be suggested that it is held only as a kind of hostage.

A process was also provided against fascination and deception by means of the ring of invisibility. It consists in the composition of a ring similarly shaped, made of refined lead, and enchased with the eye of a female ferret which has had only one litter. The words Apparuit Dominus Simoni should be engraved about the circumference. It should be composed on a Saturday when Saturn is in opposition with Mercury, perfumed three times with the perfume of Saturday, wrapped in a piece of a winding-sheet, next buried for nine days in a churchyard, perfumed, when disinterred, as before, and it is then ready for use.

That is, in a voice audible to the clairvoyant boy, the process being obviously intended for those who are not themselves seers. It recalls the vast seering experiments of Dr. Dee.