Целина…

Перед глазами не так давно вставала голая ковыльная степь.

Сегодня со словом целина связано представление о желтеющих хлебных нивах, тучных стадах, благоустроенных совхозных поселках и, самое главное, о замечательных героях-целинниках, простых советских людях.

Более десяти лет назад началась одна из ярких страниц в истории коммунистического строительства — героическая эпопея освоения целинных и залежных земель на бескрайних просторах Казахстана, Сибири, Урала, Поволжья.

Именно в те, теперь уже не близкие, годы Коммунистическая партия в решениях исторического сентябрьского Пленума ЦК КПСС призвала советский народ, и прежде всего молодежь, на великое свершение во имя создания изобилия сельскохозяйственных продуктов в нашей стране.

В настоящее время, когда освоена, обжита и расцвела суровая целина, еще и еще раз встают в памяти незабываемые дни трудовых будней. Освоение сорока с лишним миллионов целинных и залежных земель было беспримерным в истории подвигом всего советского народа и, прежде всего, Ленинского комсомола.

Сотни тысяч молодых патриотов по зову партии, по велению сердца двинулись в поход на целину. Тысячи заявлений поступали тогда в райком комсомола от юношей и девушек, желающих поехать на целинные земли.

Голая, суровая степь, трудности неустроенной жизни, морозы — ничто не могло сломить горячего желания молодежи выполнить наказ партии. Сотни палаток, временных бараков выросли в целинных районах Челябинской, Оренбургской и Курганской областей.

Там, где была бескрайняя ковыльная степь, где за сотни километров можно было не встретить ни одного человека, загудели тракторные моторы, зазвучали задорные комсомольские песни.

Помнится такой случай.

Как-то у костра пожилой казах после неизменного чая завел беседу с ребятами-целинниками.

— Вот вы в степь приехали, а знаете, какая она? — и сам же начал объяснять: — Степь — она тяжкая. Она шутить не любит. Бывает, летом огненного шайтана пускает. Ой, жарко тогда! Не уймешь!

— Это он про степной пожар говорит, — разъяснил кто-то из ребят.

— Да, да, пожар, — закивал головой старик. — Видел?

— Нет, — ответили притихшие ребята.

— А зимой, — продолжал старик, — снега, бураны. Очень нехорошо. Не знаешь? Кто же послал тебя сюда? — Старик-казах испытующе посмотрел на своих юных собеседников.

После минутного молчания один из одетых в ватники юношей поднялся, молча расстегнул карман, вынул и протянул ближе к костру комсомольский билет. Волнуясь, сказал, указывая на четкий силуэт Ленина, видневшийся на обложке билета:

— Вот он послал, Ленин. И еще сердце комсомольское…

По велению комсомольского сердца тысячи отважных молодых бойцов осваивали целинные земли.

Прошли годы, и освоенные трудом человека земли принесли богатейший дар советским людям в миллиардах пудов хлеба, тысячах тонн мяса, молока и других продуктов сельскохозяйственного производства.

Ранее пустовавшие края, где только переливался серебристый ковыль, слышался унылый писк сусликов, да степной орел совершал свои «царственные» облеты, теперь ожили.

Выросли новые благоустроенные рабочие поселки, сады, школы, дома культуры, заколыхались по ветру целинные хлеба.

Около трех миллионов гектаров освоено целины на Южном Урале. Но целина дает не только хлеб. На ней успешно развивается животноводство. Только в Челябинской области, благодаря героическому труду колхозников и рабочих совхозов, в несколько раз увеличилось поголовье скота за эти десять лет. Трудящиеся городов стали получать почти в 5 раз больше мяса от совхозов и колхозов области, чем это было в 1953 году, почти в 3 раза увеличилась продажа молока государству, в 7 раз — количество яиц для населения.

Богатство, выращенное руками человека на целинной земле, позволило за десять лет многое сделать по улучшению культурно-бытовых условий на селе и, прежде всего, в целинных районах.

За эти напряженные годы в сельской местности построено около 3 млн. квадратных метров жилья, тысяча школ, клубов, сотни магазинов, столовых, хлебопекарен.

За десять лет количество средних школ выросло более чем в 2 раза, а количество учащихся увеличилось до 160 тысяч.

Только в целинном Кизильском производственном управлении Челябинской области за эти годы выросли целые агрогорода, такие, как целинный совхоз «Полоцкий», «Богдановский», «Победа» и другие.

Героический труд кизильских целинников ежегодно воздается сторицей. В 1964 году кизильчане засыпали в закрома Родины свыше 8 млн. пудов золотого целинного хлеба. Но самым главным богатством целины являются ее замечательные люди. Именно руками таких целинников, как Ковалев Иосиф Иванович — тракторист Брединского совхоза, которому за высокие трудовые успехи присвоено звание Героя Социалистического Труда, Васин Михаил — тракторист совхоза «Победа», Федоров Иван — комбайнер Южного совхоза и многими, многими другими поднималась целина.

Впереди были коммунисты, комсомольцы.

Они перенесли все: жизнь в палатках, холод, непогоду, неустроенность походной жизни.

В борьбе с тяжелой уральской природой закалялась их воля, мужал их характер, росло уменье в овладении сложной сельскохозяйственной техникой.

Многие из целинников приехали в Уральские степи простыми рабочими, обжились, овладели сельскими профессиями и поднялись до высоких командных высот руководителей совхозов, колхозов, стали настоящими специалистами сельскохозяйственного производства.

В 1955 году на целину в Брединский район прибыл Маслихов Александр Петрович. Первое время он работал комбайнером. В настоящее время Александр Петрович один из лучших директоров совхоза в Брединском производственном управлении.

Прошли годы. Давно уже окупила целина вложенные в нее большие государственные средства. С каждым днем множатся подвиги покорителей целины, все краше становится жизнь сельских тружеников. Многое, что сделано руками целинников, покрылось легкой дымкой прошедшего времени. Но никогда наш народ не забудет великого героического подвига в освоении целинных и залежных земель. Вечным, немеркнущим светом будут сиять имена комсомольцев-целинников. Это время ждет еще своих поэтов, писателей, художников. Большой трудовой подвиг на целине достоин, чтобы его воспели в стихах и прозе, изобразили в художественных картинах и других видах искусства.

Настоящий сборник очерков дает возможность иметь некоторое представление о трудовых буднях целинников Челябинской, Оренбургской и Курганской областей. Цель его — показать, как шаг за шагом, борозда за бороздой изменялось лицо целинных степей, как вместе с этим росли, изменялись и становились настоящими людьми многие тысячи юношей и девушек, поехавших по призыву Коммунистической партии в необжитые края и совершивших этот подвиг во имя своего народа.

1954 год. Первая поездка на целину. Она оставила незабываемое впечатление — и на всю жизнь. Необъятные степные просторы Южного Урала, мощная техника, тысячи молодых энтузиастов, приехавших сюда по зову Коммунистической партии покорять целину, выращивать хлеб — все это было грандиозно, поражало воображение. Все хотелось занести в блокнот, запомнить. А потом появилась мысль создать серию рисунков о целине.

Великое наступление на землю взволновало не только художников. Писатели, артисты, работники культуры встречались в организованных совхозах, имевших пока только названия.

ХОЗЯЙКА ГОРЮЧЕГО.

В течение этих десяти лет мне довелось много раз бывать на целине. Но так случилось, что книгу я не написал: наверное, потому, что события в оренбургских степях развивались очень быстро, и я едва поспевал за ними со своими очерками.

Для меня поездки на целину были совершенно необходимы, чтобы лучше понять своих, героев. Именно на целине ярче всего проступали душевные свойства молодых наших современников, именно целина являлась наиболее верным эталоном подвижничества.

По-разному сложились судьбы людей, о которых я писал в эти годы. Но журналист тем уже должен быть доволен, что и его, пусть иногда наспех сказанное, слово сослужило добрую службу человеку.

Вот несколько отрывков из недавней газетной летописи, в которой я всегда старался принимать посильное участие.

Полевой стан опахан со всех сторон — это последний во всей округе квадратик целины. Мы с Вилисом Рутковским, бригадиром первой бригады, лежим в густом, еще зеленом ковыле и молча наблюдаем, как тракторы, один за другим, уходят к скалистому берегу Урала. Семь часов утра. Машины только что заправлены, и дневная смена повела их на дальние загоны.

— А в Риге, наверно, еще не рассветало, — задумчиво произносит Вилис, вглядываясь в сторону Урала.

Да, в Риге сейчас тихо-тихо. Город спит, море спит. Лишь рыбаки, быть может, уже поднялись — рыбаки всегда встают первыми. Но пока они погрузят на лодки снасти, позавтракают перед выходом на лов, заведут моторы, словом, пока подготовятся к очередному рейсу, трактористы Вилиса Рутковского, достигнув берега степной реки, сделают полный круг, хотя длина загонов измеряется здесь километрами.

В степном небе кружат беркуты. Они парят над поднятой целиной с утра до вечера, высматривая добычу в свежей борозде. Беркуты не боятся водителей машин. Когда трактор близко подходит к отдыхающей птице, она нехотя расправляет крылья и взмывает ввысь. Заметив какого-нибудь грызуна, степной орел камнем падает на землю, «пикирует», как сказал один прицепщик, и вновь поднимается над трактором. Так они весь день «прикрывают» тракторную бригаду с воздуха.

Но вот исчезли из виду и птицы, и машины — только тучки пыли висят над пологой балкой. Солнце высветило гранитные утесы правого берега реки — там начинается Европа, а здесь кончается Азия. Но Урал разделяет не только две части света, он, можно сказать, граница двух эпох: за рекой расположен старейший в стране совхоз — «Зилаирский», а тут самый молодой совхоз — «Таналыкский». Мне приходилось бывать в этих местах осенью 1929 года, четверть века назад. Вилис просит рассказать о том времени.

…Он слушал меня молча, стараясь не прервать рассказ нечаянным вопросом. Он вырос в Латвии, в курземском городке Бауске. Работать начал рано — в Межотненской МТС. У него красивое, выразительное лицо; походка молодцеватая, небрежная; он сдержан, скуп на слова, нетороплив в разговоре и вечно чем-нибудь озабочен.

Теперь его очередь. Теперь я слушаю его, вглядываясь туда, где громоздятся гранитные утесы над степной рекой. Да, Урал разделяет не только две части света, но и наши с ним две молодости. Когда создавался Зилаирский зерносовхоз, Вилиса еще не было на свете. Зато ему довелось участвовать в организации Таналыкского совхоза, получившего свое название от пересохшей речки Таналык.

Приедете вы сюда, и вам обязательно покажут первый полевой стан в степи. Вообще-то ничего особенного: ковыльная балочка с крутыми скатами; земляная плотинка, преграждающая путь светлому холодному ручью; закуток для походной кухни, сбитый из досок и покрытый толем; зеленые пятачки молодой травы — знаки давно потухших и развеянных костров; отпечатки гусениц на склоне — вот и все. Но здесь была стоянка тракторной бригады, отсюда начиналось наступление на целину.

Второго мая, в 2 часа 30 минут дня по оренбургскому времени, три машины вышли на первый загон, проложили первые борозды. Никаких ориентиров, глазу зацепиться не за что, только далеко впереди стоит бригадир и чуть видно, как машет кепкой. Прицелились водители и двинулись прямо на него. Борозды получились не совсем прямые, но уж зато глубокие.

И ожила степь. Заметались на ковыльных просторах волки, лисы, зайцы, суслики, сурки.

Всполошились и птицы — беркуты, кобчики, дрофы, утки. Птицам, конечно, было куда легче переселяться в новые места. Впрочем, старые беркуты довольно скоро поняли, что трактористы намного облегчили им охоту за грызунами, и степные орлы подружились с механизаторами.

Все, кому неудобно и непривычно жить на вспаханной земле, переселялись дальше — в горы, в балки, к речкам.

Особенно величественна степь ночью. Куда ни глянешь — всюду огни машин: одни движутся совсем медленно, почти незаметно на глаз, — это тракторы идут один за другим, уступами; другие огни движутся быстро, стремительно — то грузовики на накатанных до блеска проселочных дорогах. Выбежит иногда на такую дорожку лисица и, ошалев от ослепительного света, минут пять стрелой мчится впереди автомобиля, пока не догадается свернуть в сторону.

Наступление на целину — это не просто красивая фраза. Целина действительно сопротивлялась, и отчаянно. Вскоре стало ясно, что плуги не выдерживают нагрузки, ломаются. Казалось, сама сталь отступает перед мощными пластами спрессованного веками чернозема. Пришлось срочно усиливать прицепные орудия.

На многих загонах ковыль был таким густым, что плуги то и дело забивались, пахать становилось трудно. Могучие дизельные тракторы теряли скорость и тяжело ползли вперед, напрягая все свои восемьдесят лошадиных сил.

— Тут без огня не обойдешься, — с досадой говорили трактористы бригадиру.

— Пожалуй… — неохотно соглашался Рутковский.

— Что вы, разве можно жечь такой чудесный ковыль? — вмешивались в разговор девушки.

— А какие у вас будут предложения? — серьезно спрашивал их Вилис.

Но у девушек не было никаких предложений — они всю жизнь прожили в Прибалтике и степь увидели впервые.

Пришлось опахивать и поджигать отдельные загоны. По ночам зарево вставало над степью, обозначив линию переднего края. За валом огня шли тракторные бригады. Это был настоящий прорыв тракторной гвардии, а при прорыве не обойтись без огневой поддержки.

Целыми сутками не сходили со своих машин молодые энтузиасты. Не хватало цистерн для горючего, бензовозы непрерывно курсировали между станцией Ново-Орск и полевыми станами. С перебоями подвозилась вода. Походная пекарня не успевала выпекать хлеб. Даже палаток не хватало в первое время. Но ни на минуту не ослабевал темп наступления…

Так мы с Вилисом Рутковским и проговорили целых полтора часа. Время пролетело незаметно. Шестерка тракторов давно повернула от утесов и вот уже приближается к нам — к полевому стану. Прямо над бригадным вагончиком проплыл двухмоторный самолет. Беркуты, кружившие в сторонке, взмыли почти вертикально вверх и устремились за самолетом. Мы запрокинули головы, любуясь этим редким зрелищем. Но вот самолет скрылся на севере, там, где виднеется гора Вишневая, и беркуты, круто развернувшись, возвращаются обратно, к тракторам. Так-то лучше!

— Завтра придется переезжать в соседний совхоз, — говорит бригадир. — Свой участок заканчиваем. Надо помочь соседям.

Вилис садится на мотоцикл, на ходу машет рукой на прощанье, и через две-три минуты стихает перестук мотора на большаке, ведущем к «централке», как называют здесь центральную усадьбу.

Я встаю и заново осматриваю поднятую целину. Она отливает синевой, будто Черное море. И только последний квадратик серебрится ковыльными метелками под жарким степным солнцем. Но завтра полевой стан переместится на юг отсюда. Завтра не будет и этого квадратика.

Весна 1954 года навсегда останется в памяти молодых людей. Они будут вспоминать ее так, как пожившие на свете люди вспоминают строительные площадки Днепростроя и Магнитогорска, или как 25-тысячники вспоминают свои первые колхозы. Жизнь прожита недаром, когда есть что вспомнить.

Но никогда еще, пожалуй, понимание исторического характера своего личного труда не было таким глубоким, торжественным и в то же время повседневно простым, как в эти дни у комсомольцев, совершавших подвиг за подвигом в дальних краях нашего государства.

На границе двух республик — Российской и Казахской, там, где заросшие буйным подорожником проселки разделяют земли трех областей — Оренбургской, Кустанайской и Актюбинской — раскинулись пшеничные поля совхоза «Восточный».

Ни весной, ни летом здесь не останавливалась ни одна тучка. Слишком уж торопливые июльские дожди передвигались крупными перекатами, не сделав ни одного привала на западном берегу Тобола. И все же эта солнечная закраина Оренбуржья ослепляет августовской бронзой спелых хлебов, выстоявших наперекор всем немилостям взбалмошной природы.

Вездеход мчится со скоростью шестьдесят-семьдесят километров в час, а кажется, что он еле-еле движется, — так бесконечен и велик в своем однообразии пшеничный разлив. Лишь кое-где вскинутся над параллельными дорогами серые клубочки пенной пыли и тут же растают в раскаленном воздухе. Да беркут вдруг камнем упадет из поднебесья и, чуть коснувшись гребня ближнего пригорка распластанным крылом, снова легко взмоет ввысь. Кругом хлеба, хлеба, хлеба. Мягкая пшеница — светло-желтая, а твердая отливает красной медью, чуть потемневшей от времени. И когда подует свежий ветерок, то чудится: тихим мелодичным звоном наполняется вся степь.

Пока мы добирались до далекого зеленого берега — просяного поля, Иван Дмитриевич Задремайлов, директор совхоза «Восточный», неторопливо и, видно, не в первый раз, обстоятельно рассказывал:

— В прошлом году три четверти зяби было вспахано вслед за комбайнами. Зимой проводили снегозадержание на двадцати тысячах гектаров. Это тоже кое-что значит. Немалое значение имеет и заделка семян на глубину до восьми сантиметров. Норму высева на гектар довели до 145 килограммов. Узкорядный и перекрестный сев был проведен на 25 тысячах гектаров. Это тоже дало прибавку, примерно, два-три центнера на гектар. Сеяли поперек пахоты. Кстати сказать, пахота у нас чередуется: один год пашем вдоль загона, другой год — поперек. Пшеничка у нас, правда, получилась невысокой, но колос полновесный. На иных клетках соберем пятнадцать, а то и все восемнадцать центнеров с гектара. Пшеничка — растение умное, бережливое; она, заметьте, очень экономно расходует влагу, будто приберегая ее для налива. Но надо, конечно, иметь, что расходовать и приберегать…

Слушая его, мы невольно суммировали все эти прибавки, из которых складывался в общем вполне приличный урожай на огромном массиве целины: зябь дала столько-то, снегозадержание — столько-то, перекрестный сев — столько-то… Для неопытного глаза море хлебов казалось однообразно-ровным, а директор совхоза, привычно-бегло поглядывая то вправо, то влево, каждый раз безошибочно отмечал, что и где было недоделано прошлой осенью, зимой, весной. Для нас едва уловимые переливы, мягкие переходы, — вся эта замысловатая игра оттенков золото-медной краски была сплошной поэзией, а для него — какой-то живой агрономической диаграммой, вызывающей новые раздумья. И он, действительно, думал уже о будущем.

— Вот поднимем еще десяток тысяч гектаров целины, — заговорил Иван Дмитриевич другим тоном, чуть мечтательно, — да как размахнемся — засеем шестьдесят с лишним тысяч гектаров! Нет, южная степь ни в какое сравнение не идет с оренбургской. Надо лишь уметь ценить каплю влаги — и урожай всегда будет. Ах, как недостает иной раз одной-единственной капли для зернышка. Ну, ничего-ничего, повоюем, теперь как будто малость научились воевать-то, — и он, прищурившись, долго смотрел в светло-оранжевую даль, где в полуденном волнистом мареве шли по горизонту комбайны Казахстана.

Оказывается, директор совхоза тоже романтик, хотя и любит свои экономические выкладки. Впрочем, в степи приживаются люди с открытой, как степь, душой.

К вечеру игривый ветерок, досыта набегавшийся за день, утихомирился. Длинные ленты пыли неподвижно повисли над полевыми дорогами. Грузовики с зерном двигались под прикрытием завесы, то и дело перемигиваясь фарами с встречными порожними автомобилями. Густо-багровый, с тонким темным ободком диск солнца медленно плыл над степью, клонясь к закату. Гул машин все нарастал и нарастал. На привольных берегах Тобола начиналась решающая битва — на поля выходили сотни уборочных машин, из дальнего тыла подтягивались автомобильные колонны.

Вывел свой сцеп комбайнов и Сергей Павлович Лычагин, Герой Социалистического Труда. Мы встретились с ним, когда он уже заканчивал убирать первый загон — 85 гектаров. Начало неплохое.

— Пора бы и отдохнуть до рассвета, — посоветовали ему.

Он улыбнулся, стряхнул пыль с комбинезона, прикурил, жадно затянулся и потом уже ответил:

— До двух ночи поработаем, а там видно будет.

— Вы же пятнадцать часов не сходили со своего «капитанского мостика».

— Эка штука! Бывало и побольше. Одно плохо, каждый год начинаю с новичками, тракторист новенький, штурвальные тоже. Когда-то они привыкнут…

— Особенно к характеру комбайнера.

Лычагин опять улыбнулся, на этот раз веселее, задорнее.

— Да характер у меня простой — полторы тысячи гектаров за сезон. Думаю, что и теперь уберу не меньше. — И помолчав, добавил уже строго: — Нужно вот только о приезжих людях побеспокоиться.

В совхоз приехало шестьдесят студентов Лабинского техникума механизации сельского хозяйства. Парни работают комбайнерами, девушки — штурвальными. Да как работают! Николай Рыжов и Иван Турищев сами отремонтировали комбайн выпуска 1952 года, не просто отремонтировали, а «воскресили из мертвых», и успешно соревнуются с экипажами новых, «с иголочки», машин. Хорошо зарекомендовали себя студенты Орского пединститута.

Молодые люди берут пример со своих отцов. Вот и Анатолий Задремайлов, сын директора совхоза, встал за штурвал комбайна.

— Пусть знает, как добывается хлеб насущный, — коротко сказал отец.

Всюду, где пришлось нам побывать в эти дни, мы чувствовали необыкновенный подъем нашей славной комсомолии.

Хлеб пошел на элеваторы. Шумно на проселках целины. Миллионы пудов обязался сдать государству рабочий коллектив Восточного совхоза. Это коллектив победителей засухи.

Наблюдая за погрузкой первых машин на току, директор взял полгорсти зерна, содержал на жесткой ладони, любуясь, как оно светится под солнцем, и заметил в раздумье:

— Твердая. У нас такой наберется порядочно. Заядлые итальянские макаронники полжизни отдали бы за такую. Боюсь, что на элеваторах опять перемешают ее с мягкой.

Иван Дмитриевич, пожалуй, прав: у великой хлебной реки много притоков, как у Волги, но многоводный приток оренбургской твердой пшеницы заслуживает большего внимания со стороны тех, кто отвечает за главное богатство земли советской.

Август был на исходе. И, как обычно, приближение осени с ее чистыми, манящими степными далями, с ее широкими ясными горизонтами, вызывало новый прилив сил, желание поразмыслить о совершенном и предстоящем.

По воздушной трассе на целину с утра мчатся небесные такси. От Оренбурга всего час сорок минут лета без посадки. Рукой подать!

До горного перешейка, что вклинивается в степь диабазовыми увалами, самолет идет над узким междуречьем Урала и Сакмары. Посмотришь вправо — казачий Яик в стальной кольчуге, посмотришь влево — его верная спутница в зеленом наряде пойменного леса. Они стараются не терять друг друга из виду. Но вот показались Губерлинские горы, и дымовая завеса над жерлами медногорских труб, гонимая ветром, соединяется впереди с дымами Ново-Троицка и Орска. Будто грозовой фронт обложил с трех сторон. Самолет обходит эти немые тучи с юга. И когда снова распахивается во всю ширь тургайский степной горизонт, Орск уже остается за плечами.

Каких-нибудь десять лет назад в этом краю лебединых озер лишь кое-где маячили вышки геологов. Кстати, что это? Неужели озеро Жетыколь или даже, может быть, Шалкар-Егакара?

— Нет, — громко говорит пилот. — Это Кумакское водохранилище, близ которого, видите, встает Ясный!

Мы летим в треугольнике, образуемом старыми лебедиными озерами и молодым степным морем. Пусть оно только еще набирает силы, но в его чистом зеркале уже отражен весь удивительный мир целины — пшеничной и металлической.

Под крылом плывут центральные усадьбы совхозов — «Буруктальский», имени XIX партсъезда, «Адамовский». Самолет круто разворачивается, заходя на посадку.

Ну, здравствуй, город Светлый, — вторая столица оренбургской целины!..

Строители никелькомбината, обосновавшись здесь весной 1960 года, начали с того, что заложили первые кварталы первого микрорайона будущего города. Теперь они значительно расширили свой плацдарм: появились многоэтажные дома, школа, кинотеатр, детский сад, библиотека, столовые, отличные магазины. Невдалеке поднялись корпуса автоматического бетонного завода, оснащенного самым современным оборудованием. А восточнее Светлого, в полуденном зыбком мареве четко вырисовывается ажурный каркас первого цеха комбината. Стройка пережила «детскую болезнь», и теперь, окрепнув, возмужав, начинает теснить ближние совхозы. Впрочем, слово «теснить» для этих просторов, конечно, не подходит: тут хватит места не для одного такого города.

А старожилы этих мест, поднимавшие здесь целину, и сейчас уже говорят друг другу:

— Поедем-ка сегодня в город!

Глядя на него, целинники тоже подтянулись. Центральную усадьбу совхоза «Адамовский» не узнать: новые коттеджи, прямые улицы, двухэтажный дом дирекции, капитальные хозяйственные постройки, — совсем не то, что было пять лет назад.

И поля не те.

Целый день мы с Федором Митрофановичем Козловым, секретарем парткома, странствовали по полям первого отделения. Невольно думалось: как же выстояла эта пшеничка, если в апреле и мае не было ни одного миллиметра осадков и только 22 июня прошел запоздалый дождь? Трудно, дьявольски трудно пришлось ей в единоборстве с засухой. И все-таки она выдюжила на радость людям.

Но тут, на целине, кроме засухи, появился нежданно-негаданно другой злейший противник урожая — овсюг. Он заглушал, забивал пшеницу.

Помнится, как выглядели эти поля летом 1960 года, когда совхоз «Адамовский» только что принял новый директор — Петр Георгиевич Рютин. Овсюг бушевал вовсю. Казалось, нет такой силы, которая могла бы обуздать его. И вот те же самые массивы по обе стороны накатанного летника: поредел, сильно поредел овсюг, а на иных клетках истреблен начисто, до последней метелки.

Петру Георгиевичу — тридцать пять лет. Он принадлежит к той славной когорте наших агрономов, которые пришли к руководству сельским хозяйством после сентябрьского Пленума ЦК КПСС.

Мы встретились с ним накоротке́, в обеденный перерыв, на полевом стане одной из бригад. Сосредоточенный, собранный, он терпеливо выслушивал механизаторов и тут же отдавал немногословные распоряжения бригадиру. Обстановка была, конечно, неподходящей для интервью. Но каждый из нас и без того знал, что П. Г. Рютин готовится к защите диссертации «Агротехнические приемы борьбы с овсюгом в восточных районах Оренбургской области». Готовится давно, накапливая и обобщая положительный материал не на каких-нибудь экспериментальных делянках, а на всех шестидесяти двух тысячах гектаров посевной площади совхоза.

А главный агроном Яков Петрович Орищенко уже защитил кандидатскую диссертацию, тема которой родственна теме, выбранной директором. Торопясь в поле, он отрывочно рассказал о своих опытах безотвальной вспашки зяби, обработки заовсюженных участков, о сочетании позднеспелых, среднеспелых и скороспелых сортов пшеницы, о массовом применении бактериальных удобрений.

Подлинная наука непрерывно движется вперед, преодолевая все и всяческие догмы и совершенствуя, обогащая новые методы. Не оторванные от жизни книжники, а активные участники производственного процесса двигают советскую сельскохозяйственную науку. И высоты ее измеряются не пухлыми надуманными исследованиями, а ворохами отличного зерна на полевых токах.

Эти дни на целине примечательны массовым героизмом. Мы привыкли из года в год повторять одни и те же имена подвижников целины. Да, конечно, они вполне заслужили громкой славы, это бесспорно. Однако в совхозе «Адамовский», кроме знаменитого комбайнера И. И. Лерха, есть десятки и десятки других новаторов.

Ф. М. Козлов познакомил нас с Борисом Михайловичем Кузнецовым. Он работает на комбайне СК-3 с жаткой ЖВН-6. Дневная норма 22 гектара, убирает до 70 гектаров.

Обком партии и облисполком поздравили Б. М. Кузнецова с выдающимся достижением. Когда он узнал об этом, то сказал:

— Спасибо за такую телеграмму. Передайте, пожалуйста, что я беру обязательство довести выработку до 90 гектаров в день.

Или вот Федор Гаврилович Авдюшко. Вместе со своим штурвальным Николаем Ивановичем Ковальским он убирает комбайном СК-4 с жаткой ЖВН-10 до ста гектаров в день.

И сколько здесь мастеров на все руки! На проселочной дороге, затерявшейся среди хлебов, нам встретился Петр Григорьевич Веричев. Он и тракторист, и комбайнер, и шофер. Старый термин экономистов «сезонный рабочий» отходит в прошлое. Такие люди, как П. Г. Веричев, не сидят сложа руки во все времена года.

Целина для большинства из них стала главной частью жизни. Ей они отдают весь жар души. Григорий Леонтьевич Володин, заместитель бригадира первой бригады, приехал сюда в памятную весну 1954 года. Здесь женился, обзавелся семьей. Здесь вступил в партию.

Изменяются люди, иными становятся и отношения между ними. Все меньше окриков, голых призывов, назидательных речей. Все больше теплоты, вдумчивых советов, добрых слов в трудную минуту. Нам понравилось, как Ф. М. Козлов (который, несмотря на свои немалые годы, заочно учится в пединституте) разговаривал с механизаторами на загонах и токах. Просто, душевно, понимающе.

А сорваться с дружеского тона были причины. Чуть ли не каждый день над совхозными полями опускались августовские дожди. Комбайнеры ходили мрачные. У трактористов лопалось терпение: когда же можно будет вывести машины на убранные от валков загоны? Да тут еще запасных частей не хватает (никак нельзя понять, почему из-за ремней простаивает четверть комбайнового парка). Короче, тяжело приходится в эти дни целинникам, но долг партийного работника в том и состоит, чтобы воодушевить людей не только общей перспективой, а и личным участием в их делах укрепить уверенность в успехе.

Высокое настроение — вот, быть может, один из главных признаков правильного курса в партийной работе. Это настроение физически ощущаешь на полях совхоза «Адамовский». Потому-то и твердо верится, что такой совхоз успешно пойдет в гору.

А сама Адамовка — первая столица оренбургской целины — выглядит необычно малолюдно в эту пору. Промчится «газик», и опять все стихнет. Адамовка напоминает прифронтовое местечко, через которое уже прошли тылы, обозы, автомобильные резервы, и только гонцы с передовой изредка показываются на новом железобетонном мосту, повисшем над рекой Жарлы.

Адамовка принарядилась. Уже не плоские крыши приземистых мазанок видны из аэропорта, а белокаменные общественные здания, кварталы коттеджей, строительные леса. Было воскресенье, моросил дождь, и каждый, кто встречался на улицах, с тревогой посматривал в небо. Что-то затянулась непогодь. Как не вовремя!

Один ученый назвал междуречье Урала и Тобола «климатическим перевалом», куда в самые критические месяцы не доходят ни западные, ни сибирские дожди. Возможно, что ученый прав. Во всяком случае, весь апрель, весь май и почти весь июнь над целиной синело безоблачное небо, и утренние заморозки поздней весны сменились нещадным зноем начала лета.

Мы помним, как великий Маркс глубоко и блестяще исследовал в третьем томе «Капитала» трагические последствия освоения североамериканских прерий и аргентинских пампасов, как он зримо показал хищников, любивших снимать «первые сливки с земли».

Распашка новых земель в Соединенных Штатах была связана с ростом нищеты, большими жертвами и кровью простых людей — кровью, которая всегда оборачивается для буржуа звонким чистоганом.

Наша же целина поставлена на службу народу, который теперь приступает к глубокой интенсификации всего сельскохозяйственного производства. Достаточно сказать, что масса товарного хлеба только в одной Оренбургской области увеличилась за последние десять лет в четыре раза.

Оренбуржье превратилось в крупнейшую житницу страны, и Родина с уважением и благодарностью произносит имена его героев-земледельцев.

С Аней мы познакомились в горкоме комсомола. В цехе ей не хотели давать расчет, и девушка пришла за помощью. Она не возмущалась, не требовала, а уверенная в своем праве, спокойно ждала, пока секретарь горкома переговорит по телефону с начальником цеха.

Аня обращала на себя внимание не яркой, но удивительно свежей, живой красотой. Особенно хороши у нее волосы: густые, темно-русые, заплетенные в одну толстую, как рука, косу.

…И вот поезд, набрав полную скорость, увозит Аню в самую сердцевину южноуральских степей, где лежат огромные массивы целинной земли.

В вагоне кажется очень тесно, хотя вагон плацкартный и пассажиров в нем не больше, чем положено.

Ощущение тесноты создают звуки: приятный тенорок баяна, дробная россыпь частушек и особенно голоса — поющие, спорящие, перекликающиеся…

Аня стоит у окна и задумчиво смотрит на вечереющие поля. К ней подошла невысокая полная девушка с румяными, готовыми улыбнуться губами и, прижавшись к Аниному плечу, спросила:

— Скучаешь, Аннушка? И не отказывайся, все равно не поверю. А, наверное, хорошо, когда скучаешь, правда?

Аня, как младшую сестренку, погладила подружку по светлой пушистой голове:

— Смешная ты, Ленушка… Погоди, и ты загрустишь о ком-нибудь, тогда не рада будешь…

— Ой, что ты, да я никогда!.. — Леночка счастливо засмеялась и, повернувшись спиной к окну, вопросительно заглянула в строгие светло-серые глаза подруги:

— Ну, и что же теперь будет, Аннушка?

— Будем переписываться…

— Ты уверена, что Михаил дождется?

Спокойный голос Ани слегка дрогнул:

— Если бы уверена была, то с ним бы вместе и поехала. Испытывают, Ленуша, когда сомневаются.

— Неужели это все из-за Симы?

— Сима тут не при чем. Дело в нем, в Михаиле. Ты ведь знаешь, до меня он со многими девчатами встречался…

Леночка с укором сказала:

— Зачем ты себя со многими равняешь: то были просто увлечения, а тебя Михаил ведь любит, да еще как!

— Вот я хочу в его любви увериться.

— Не знаю, может, ты и права… Только я бы на твоем месте…

— Сразу замуж, а через полгода давать объявление в газете: «Не сошлись характерами», — так, что ли?

Лена обиженно передернула круглым плечом и замолчала. Но, заслышав в конце вагона раскаты задорного смеха, моментально забыла свою обиду.

Угадав настроение подруги, Аня подтолкнула ее и с ласковой усмешкой проговорила:

— Чего медлишь? Беги, помогай, а то без тебя не справятся! Эх, ты Ленушка-хохотушка, беда мне с тобой, да и только!

В кабинет директора совхоза вошла группа приехавших по комсомольским путевкам. Ребята прибыли еще вчера и, судя по оживленным лицам, успели хорошо отдохнуть после утомительной дороги. Совхоз лежит в глубинке, и автотранспорт является пока единственным средством сообщения.

Знакомясь, директор внимательно расспрашивал ребят, где они работали и учились, каковы их дальнейшие планы…

— Кем вы работали? — обратился он к молодому человеку лет восемнадцати-девятнадцати с круглым безбровым лицом и упрямыми обветренными губами.

— По специальности я токарь, имею шестой разряд, но хотел бы обучиться работе на тракторе. У меня семья большая…

Присутствующие с интересом посмотрели на юношу, совсем не похожего на главу семейства. Он, между тем, спокойно продолжал:

— Мама с младшим братишкой до окончания учебного года остались в городе, а сестры приехали со мной.

— Но почему вы все-таки хотите учиться на тракториста? Специальность у вас хорошая, нужная.

— Свою специальность я люблю и бросать ее не хочу. Но я мог бы весной и осенью работать на тракторе, а летом и зимой — в мастерской. И для совхоза больше пользы, и семью смогу лучше обеспечить.

Директор с уважением взглянул на молодого человека и сказал ему как можно мягче:

— Вы правы: так будет лучше и для совхоза, и для вашей семьи. Только курсы трактористов уже заканчивают свою работу, да и в мастерской у нас сейчас горячая пора.

Глаза юноши вспыхнули:

— Если такое положение, то я могу хоть сейчас встать за станок, а трактор буду изучать в свободное время, — может, к осени и осилю. Но только помогите мне устроить семью. Поговорите с сестренками: они ведь тоже работать приехали. Как комсомолец, могу за них поручиться: от работы бегать не станут.

Чувствовалось, что он испытывал некоторую неловкость от того, что слишком много времени отнимает у занятых людей. С хорошей, чуть грустной улыбкой юноша проговорил:

— Для себя я бы ей о чем не просил. Отец у нас на войне погиб, вся семья на мне держится.

Дорога шла по назеркаленному снежному насту. Белые куропатки неторопливо прогуливались по ее обочине и, казалось, не обращали на нас ни малейшего внимания.

— Что вы скажете насчет частушек? — неожиданно спросил мой попутчик, повернув ко мне энергичное смуглое лицо.

— Почему вы меня вдруг о частушках спросили? Сочиняете?

— Сам я, конечно, этим не занимаюсь. Не дано. Но, между прочим, по-моему, зря поэты частушек не пишут. Хорошая частушка, знаете, какую силу имеет… Убедился в этом, как говорят, на личном опыте.

…С женой моей, Тосей, мы на одном комбайне работали. Она — штурвальной, я — комбайнером. Там, собственно, и любовь наша началась. Поженились мы осенью позапрошлого года, как раз после уборочной. Завели хорошую обстановку, одежды накупили, хлеба у нас — девать некуда… И тут, понимаете, ударила мне в голову блажь: ну зачем моей жинке работать? Она, конечно, сперва и слышать не хотела, но потом все-таки согласилась.

ПЕРВАЯ БОРОЗДА.

Когда подъезжаешь к совхозу имени Горького, глазам открывается целый степной городок. Издали выделяются двухэтажные белокаменные здания Дворца культуры и средней школы, интернат, водопроводная и силосная башни, кирпичные корпуса котельной и электростанции, десятки других добротных производственных помещений, сооруженных здесь за годы освоения целины.

Не верится, что десять лет назад на задерненной и заковыленной земле свободно гулял ветер, непуганные летали беркуты, а на кругловатом озере Светлом отдыхали перелетные стаи диких уток, гагар и гусей.

Теперь на берегу озера с поэтическим названием вырос поселок центральной усадьбы совхоза. Ровные и прямые улицы с одноэтажными четырехквартирными домиками затенили густо разросшиеся акации и тополя, посаженные руками тех, кто пришел сюда первым. Все тут хозяйски налажено, обжито, благоустроено, будто существует не одно десятилетие. В уютных домах паровое отопление, водопровод, радио, телевизоры. По городскому распорядку работают магазины, детские ясли, столовая, парикмахерская, демонстрируются кинокартины, на футбольном поле и волейбольной площадке проходят игры, устраиваются соревнования сильнейших физкультурников совхоза.

Мне вспоминается 1954 год. У озера, в палатках и фанерных, наскоро сбитых, домиках жили молодые комбайнеры, трактористы, слесари, плотники, приехавшие сюда по комсомольским путевкам с заводов Аши, Миньяра, Челябинска, Магнитогорска. Они одновременно готовили машины к полевым работам и строили дома для целинников.

Кабинет директора совхоза Юрия Ивановича Федченко размещался в брезентовой палатке. Оконца ее поглядывали на озеро, шумевшее желто-бурыми камышами. Гладь воды рябил весенний порывистый ветер. Мимо летели косяки гусей, стаи уток, лишенные отдыха на перепутье.

Кругом лежала пробуждающаяся степь. Было видно, как тракторы прокладывали на ней борозды. Первую из них проложил коммунист Панфила Сокол. Даже в случайном совпадении фамилии тракториста с быстрокрылой поднебесной птицей было что-то романтическое. Сокол поднимал целинную степь, открывал перед нею новую жизнь!

Первый год освоения целины! Он останется в памяти, как одна из героических страниц истории нашего народа. Директор совхоза Федченко называет его годом романтики и жестоких битв. Юрий Иванович говорит сейчас о нем с гордостью:

— Даже о трудностях теперь приятно вспоминать…

Сегодня совхоз имени Горького — подлинная фабрика зерна и мяса. Он ежегодно производит до полутора миллионов пудов хлеба. За годы своего существования труженики совхоза сдали государству более тридцати тысяч центнеров мяса и свыше четырнадцати миллионов пудов отборной пшеницы. Много это или мало — трудно представить. Чтобы цифры заиграли, поясним их. За минувшие годы государство вложило в развитие совхоза имени Горького семь миллионов рублей, а хозяйство произвело и сдало продукции уже на 8,8 миллиона рублей. На каждый вложенный рубль здесь получено сельскохозяйственной продукции на 1 рубль 20 копеек!

Много раз я бывал в этом хозяйстве, разговаривал с Юрием Ивановичем и его людьми, объезжал пшеничные поля, любовался посевами кукурузы, молодым фруктовым садом, заложенным по берегам сооруженных прудов. Каждая такая встреча воскрешала в памяти первые годы жизни этого целинного хозяйства. И сейчас, слушая директора Федченко о текущих делах совхоза, я видел этого человека таким, каким он запомнился по первой встрече еще на пустынном берегу озера Светлого.

Юрий Иванович подробно рассказывал тогда, какой будет центральная усадьба. На «стенке» палатки был приколот «генеральный» план стройки. Рядом сидел и нетерпеливый и неугомонный прораб Николай Геннадиевич Смирнов и сосредоточенный агроном Виктор Алексеевич Носков. То и дело в палатку забегал инженер Василий Матвеевич Кашин. Все это были люди, прибывшие сюда с первым эшелоном целинников.

Федченко, смежив усталые от бессонницы веки, не глядя на план, пояснял, каким будет поселок. Он говорил об этом так, словно все уже было возведено тут, на месте, пока лишь изрытом траншеями под фундаменты домов и прокладываемый водопровод.

— Место для поселка выбрано чудесное. Небольшой взгорок. Влево озеро, за ним березовый лесок. Все совхозные угодья раскинулись вправо, их глазом не окинешь.

В каждом слове как бы отражалось восхищение этого энергичного человека не только тем, что есть, но, главным образом, что скоро будет на берегу Светлого.

Мы вышли из палатки. Юрий Иванович, показывая на чернеющие вдали тракторы, влюбленно и задушевно произнес:

— Помолодела старая степь. Фронтов у нас тут много. У Николая Геннадиевича стройка, у нас с агрономом и инженером — подъем целины.

Сощуренные, зоркие глаза его обвели степь.

— Весна не ждет…

Федченко дал указание людям, сказал, что вернется к вечеру, и решительно направился к забрызганному грязью вездеходу.

— Языком целину не поднимешь, мозолями и по́том она достается, — заговорил он, когда газик, подпрыгивая, мчал нас к угодьям второй бригады Николая Гавриловича Плотникова.

Коренастый, с запыленным лицом, измазанный мазутом, бригадир приветливо встретил нас и с удовольствием стал неторопливо выкладывать:

— Не знаю как в других бригадах, а в нашей все чувствуют себя постоянными жителями степи… Приезжайте осенью, угостим хлебом из целинной пшенички.

В небе заливался жаворонок. Все ближе становился гул моторов. Он совсем заглушил песню жаворонка. На повороте трактор богатырски развернулся, блеснул начищенными на радиаторе буквами «ЧТЗ» и снова устремился вдаль, оставляя после себя синеватые пласты жирного чернозема.

Трактором управлял Александр Костылев. Прицепщицей стояла его жена Мария.

— Семейный агрегат! — заметил Плотников.

— Как пашут?

— Отлично, Юрий Иванович, до двух норм выполняют…

— С такими не только целину, горы распахать можно! — с похвалой отозвался директор, имея в виду молодых механизаторов совхоза.

Осенью того памятного года мне вновь пришлось побывать в совхозе. Опередив график, здесь закончили первую очередь стройки центральной усадьбы. Вдоль берега Светлого пролегла прямая и широкая улица. Ее назвали именем русского поэта Александра Пушкина. Томики его стихотворений привезли с собой многие комсомольцы.

С тех пор минуло десять лет. А где же те люди, которые поднимали целину, как сложилась их судьба?

— Коллектив наш обновился, — отвечает Федченко и уточняет: — а главное — вырос. Самое радостное — дети. Из них — около тысячи учащихся. Те, кто начинал обживать эти места, называют себя старожилами…

Первый старожил сам Федченко. Ему уже пятьдесят четыре года. Не легки были для него эти десять лет, хотя радостны и победны.

— Кое у кого дрогнула душа, бежали, — с горечью продолжал Юрий Иванович, — но те, кто остался — наши маяки. Панфила Сокол теперь управляющий центральным отделением, самым большим в совхозе. Многие по-прежнему работают механизаторами, многие успели закончить институты. Может, помните прицепщика Михаила Ивановича Мищенко? Он приехал из Аши после окончания десятилетки по путевке комсомола…

Нет, я не помнил его, не знал и других старожилов совхоза, которых Федченко называл почтительно по имени и отчеству.

Мищенко после года работы прицепщиком кончил школу механизаторов и стал трактористом. Потом его выдвинули механизатором в совхозную мастерскую. Но парень тянулся к большему. Ему хотелось учиться. Подготовился, уехал в Курганский сельскохозяйственный институт, а после учебы вновь вернулся в совхоз. Тут жили и работали его братья. Теперь он агроном у Панфилы Сокола.

— Скажу по секрету, — доверительно сообщает Юрий Иванович, — метим его на главного агронома совхоза, — и сокрушенно добавляет: — Виктор-то Алексеевич Носков серьезно приболел. По совету врача перевели его на легкую работу, теперь плановик…

— А где же прораб Смирнов?

— Помните его? По-прежнему прорабит, наши Черемушки строит…

Так рабочие назвали новый квартал строящихся трехэтажных благоустроенных домов — с теплой водой и ваннами в каждой квартире. Как и в первую нашу встречу в палатке на берегу Светлого, мы выходим из конторы совхоза. Юрий Иванович останавливается возле клумбы, срывает ромашку.

— Люблю! С первого года на целине начал жить с цветами и теперь не расстаюсь. Только вот по всему поселку не привились, а надо перед каждым окном цветы посадить.

И все же цветы росли не только возле конторы. Они украшали сквер на площади, где будет установлена большая скульптура Горького, пестрели в палисаднике у Дворца культуры.

— Цветы будут в наших Черемушках! — А мысли забегают все дальше — с жильем туго, по четыре квадратных метра на человека получается. Мало. Строить и строить жилье надо…

Возле нас появляется главный инженер Кашин, загорелый, с обветренным лицом, чем-то встревоженный и нетерпеливый.

— Ну, как? — предупреждает его Федченко.

И тот рассказывает, что побывал в двух отделениях, заглянул ненадолго на центральную усадьбу, чтобы связаться по телефону с «Сельхозтехникой», а потом еще побывать в Космическом.

Юрий Иванович согласно кивает головой.

— Выбивай все, что можно, — и обращается ко мне с пояснением: — Запчасти режут вот так! — и ребром ладони проводит по горлу.

Мы идем по поселку, в котором, кроме улицы Пушкина, теперь появились: Николая Островского, Шолохова, Горького, Целинная, Уральская, Комсомольская. Спрашиваю Федченко еще об одном названии — Космическом. Он добродушно улыбается, обрадованно рассказывает:

— Угодья наши были разбросаны на 85 километров. Как-то с секретарем обкома партии объезжали поля. 250 километров проехали, а до первого отделения за день так и не добрались. Пришлось перераспределить земли с соседями, сделать хозяйство более компактным. Один поселок — Московское отделение бывшего Березиновского совхоза — отошел к нам. Появились у нас два Московских поселка. Собрали сходку. Дали название поселку «Заречный», он за рекой находится. Поехали в облисполком, не утверждают. «У нас, говорят, Заречных поселков много. Назовите по-другому». Снова собрали сходку. К тому времени отделение из отстающих в гору пошло, нашим маяком стало. Лучшего названия и не придумаешь. Опять облисполком воспротивился. Маяков тоже множество. В третий раз собрали людей. Предложили назвать поселок «Космический». Рабочие посмеиваются, как бы, говорят, опять осечки не было. Но облисполком утвердил. Мы поселок называем Космическим, а люди именуют его по-старому. «Мы, — говорят, — московские». Что скажешь: «Привычка — вторая натура»…

Уроженец Полтавщины, Федченко лишь изредка вспоминает Украину и то, когда к слову придется.

— Целина родиной стала. Люди здесь до конца своей жизни глубокие корни пустили, не оторвешь лемехами.

Юрий Иванович снова с теплотой приводит в пример Сокола, Носкова, Кашина, Смирнова, Мищенко. О себе умалчивает.

У Федченко жила здесь большая семья, а теперь он остался с женой вдвоем. Старшая дочь — хирург областной больницы, сын — инженер-строитель. На лето к деду в гости приезжают внуки.

— Я кочевать не люблю. Привыкаю к одному месту. Тут свой век и коротать буду. Хочется хозяйство увидеть таким, каким оно задумано, осуществить мечту: полюбоваться хлебным городом на целине.

Юрий Иванович свыкся со степью, как со своим родным домом. Степь и поля — поприще его работы. Вся сознательная жизнь отдана им. И каждую весну степь рождалась для него, как песня. Любит он, когда пригреет солнце, послушать неповторимое пение жаворонка в голубом небе, шелест теплого ветра, ласкающего молодую травку; восторгается блеском синих озер, похожих на улыбку. Счастье для Федченко — жить на этой земле, слышать, как дышат поля, поют птицы.

Проходит лето в неустанных заботах об урожае. Вырастает пшеница, кукуруза, свекла, нагуливает мясо скот. Начинается уборка. Кажется, нет ничего богаче и краше этой поры. Но вот в природе веет осенью. Все изменяется, нет тех красок, которые весной ласкают своей радостью жизни. И Федченко немножко мрачнеет. Над степью нависает громада туч, начинаются затяжные дожди. Всегда остается что-то недоделанным, до конца неубранным на полях. Жалко становится, что гибнут труды человека, гибнут дары земли.

На степь обрушиваются ветры. Чтобы спрятать от них лицо, приходится резать боком встречные и пронизывающие порывы, пришибающие к земле мертвую траву. Но степь осенняя, ветреная тоже по-своему красива. И Федченко любит ее. И любит за то, что она заставляет человека быть более сильным и выносливым, заставляет противодействовать природе.

НА ЗАПРАВКЕ.

Возможно, не раз кто-нибудь из «парижан», особенно из старичков, перебирая семейные сувениры, находил в ларце то медное кольцо или крестик, то темляк от сабли, а то и кинжал французской работы. Какая тайна связана с этими вещами?

У нас, на Урале, хранится предание о том, как Наполеон войной на Россию ходил. Как много семей тогда осиротело. А когда в Париж вошли победители-русские, то каждая улица и каждый дом стал постоем для русского солдата. В этом предании говорится еще и о том, как чернобровый, черноглазый русский богатырь, солдат-балагур и отчаянный рубака жил в одной французской семье на постое, как он делился всем, что приносил в своей манерке из полка, как спасал их от голода.

По вечерам хозяева и солдат говорили о том, что ни французу, ни русскому солдату война не нужна. Солдат тосковал по родной земле, а французы о покое.

Когда же наступала ночь над Парижем, чернобровый солдат, глядя в глаза хозяйской дочке, шептал ей то, что шепчут парни из века в век, хоть и на разных языках. Потом много, много лет спустя, может быть, седенькая старушка, в которую превратилась смуглая девушка в доме на одной из старинных улочек Парижа, вспоминая юность, доставала медное кольцо — подарок русского солдата и, надевая его на тоненькие, высохшие пальцы, вздыхала…

Солдат же, вернувшись из похода, сохранил тоже бесхитростный сувенир — коробочку розового мыла. Да и он ли один хранил сувенир? Герои войны 1812 года обосновали крепости и станицы в Зауралье, назвав их по имени тех мест, где в войну окончился поход на Европу. Так была увековечена память побед над Наполеоном, так родились в Уральских степях станицы: Париж, Лейпциг, Берлин, Фершампенуаз, Прага и Балканы.

Много ветров отшумело над горами Урала с тех пор, когда прозвенела солдатская песня. Сегодня в совхозах и колхозах, выросших на месте старых казачьих станиц, группа писателей Южного Урала с автолавкой литературы магазина «Уральская книга»…

Дорога, желтая от песка, казалась золотой на фоне зеленых всходов, а справа и слева — горы, покрытые шапками лесов.

Но вот и совхоз Уйский. Белокаменные дома для тружеников полей. Двухэтажная средняя школа. Интернат, столовая. Здания клуба, детского сада, магазины — целый ансамбль современных построек, и на десятки гектаров — фруктовые сады. А в центре поселка хлеборобов — тенистый парк.

Мы познакомились с секретарем парткома совхоза Равхатом Галимхановичем Гафуровым, коренным уральцем, выросшим от слесаря до партийного руководителя одного из крупнейших совхозов Южного Урала. С 1952 года работает он в совхозе.

Из парткома с Равхатом Галимхановичем мы направились на Соколовское отделение выступать перед тружениками села — доярками, пастухами, стригалями и полеводами — и, естественно, волновались. Проехав мимо искусственных прудов, обсаженных огромными аллеями тополей, мимо белого, как снег, молокозавода, машина резко свернула в сторону, к стригалям.

Хорошо дышала земля после вчерашнего теплого дождя. А вокруг поля и поля всходов; там, за речушкой, куда мчится наш газик, на зеленых лугах табуны скота, как говорят, глазом не окинуть.

И вдруг послышалась песня откуда-то из-за сопки. Она была неторопливой. То чуть-чуть грустной, как вечерняя заря, то веселой, задорной. Мы приумолкли, прислушались. Равхат Галимханович понял нас и тихо, будто боясь спугнуть песню, сказал, приостановив газик:

— Это чабан Колмурзин Мухамед поет. Любит он петь.

Хорошо пел Мухамед, от сердца. В песне же той говорилось о братьях — Булате и Шакуре — героях-батырях, поднявших своих единоплеменников против врага, хотевшего их покорить. И то озеро, в которое Булат и Шакур побросали недругов, люди прозвали Бектикульмаком — поганой рубашкой.

В память об этих героях родные аулы народ назвал Булатово и Шакурово.

Оборвалась песня, Мухамед с минуту молчал и неожиданно запел о том, что видел вчера по телевизору, что видел в кино.

Равхат Галимханович дал газ, и машина стремительно понеслась в Булатово — к стригалям. Вскоре послышалось постукивание небольшого движка. Под навесом шла электрострижка овец.

Стригали снимали словно мягкие, пышные шубы с тонкорунных овец. Наше внимание привлек высокий, смуглолицый мужчина. С его стола то и дело соскакивали чистенькие, опрятные овцы. А молодой паренек-весовщик не успевал относить шерсть.

— Это Адит Надаргулов, — шепчет нам Равхат Галимханович, — наш знатный стригаль.

Смотрим внимательно. Проходит ровно пять минут, и из умелых рук Адита выскользнула овечка, а к ногам опустилась ее мягкая, легкая шубка.

— Можно одеть, — кивнув на руно, сказал Адит и вновь приступил к работе.

Равхат Галимханович с гордостью посмотрел на Адита и сказал:

— Большой шаг у нашего Адита. Раньше самый лучший стригаль за день пять ярочек стриг, а Адиту дай сорок. Вот какой у него шаг. В восемь раз больше старого.

И снова легенда вплетается в золотую нить нашего сегодня: рассказал ее Кирамет Беткулов, агроном Булатовского отделения, поехавший с нами к дояркам. Легенда, рожденная уже в начале XX века, об Анбае Уразбаеве и Беткулове Гайнулле — тоже о борцах за народное дело.

И нет в Булатове человека, который бы в своих песнях не спел о том, как Беткулова царские сатрапы заковали в цепи и в Миасс отправили. Со всей округи сбежались люди, чтобы спасти Гайнуллу, но крепка была охрана. Начал прощаться Гайнулла с Уралом и народом. Он не заговорил, а запел, и так вольно и широко неслась его песня, что дальше в легенде говорится: уже отошедший с заключенными поезд — вдруг остановился.

Песня, вольная, широкая, об удали и горе народном, остановила поезд.

Слушая Кирамета, мы не заметили, как подъехали к лужайке, окруженной курейками стройных березок и покрытой сплошным белым ковром цветущей земляники. Две механические передвижные установки, смонтированные на лужайке, говорили о том, что здесь место дойки.

И верно, вскоре подрулил автобус, и стайка веселых девушек высыпала из него на траву.

До начала дойки, пока еще не пришел табун, было свободное время, и мы познакомились с доярками. Девушки горячо интересовались книгами наших поэтов и писателей.

Рассказали много о себе, о своей дружной семье доярок и больше всего о той, которая цементирует этот коллектив, о лучшей доярке области Потапкиной Татьяне Антоновне. Это ее творческий огонек доброй рабочей чести и большого мастерства пламенеет в степях Зауралья. Это он, как огонек маяка, ведет вперед тружениц села.

Огонек всегда манит, зовет к себе. Мы никак не могли миновать этот степной огонек.

НА НОВЫЙ УЧАСТОК.

Дом Маслихова ближе других к степи. Из окон видать степь, весной зеленую, в ручьях, потом седую, когда ковыль, ближе к осени, постареет. Если распахнуть окна в середине лета, в комнаты нанесет запахов цветочной пыльцы.

…Маслихов с утра узнает, какая наметилась погода. Он глядит в окно, исполосованное дождем, и думает, что опять придется все перестраивать на ходу. Ему приходят на память чьи-то слова, что погода — это не расписание поездов. И право, обидно за степь, в которой он прожил много лет. Опять дождь, да какой, до обеда не просохнет!

Он звонит в Марииновку, в Степное.

— Как у вас с погодой? Тоже льет? Надолго ли?

Говорит по телефону негромко, чтобы не разбудить домашних. Советует не ждать солнца. Этого гостя они, видно, так и не допросятся нынешним летом.

Часов в десять Маслихов едет в Бреды. 36-километровая дорога ненадежна от частых дождей. На долгом подъеме машине тяжело.

— Новый бы нам газик, Александр Петрович, — говорит шофер. — Этот уже отходил свое.

— Не заработали мы его еще, Василий. Не дадут.

— А почему бы не рискнуть?

— Хорошо, попрошу, — говорит Маслихов, но Василий чувствует по его голосу, что директор не попросит.

Они долго молчат, каждый думая о своем. Потом Маслихов спрашивает:

— Пойдешь, Василий, на комбайн? Людей у нас не хватает.

— Не пробовал я ни разу, Александр Петрович. Боязно как-то.

— С Ереминым поставим, за ним потянешься. Он не откажет в помощи.

— А вы как, Александр Петрович? С кем будете ездить?

— Чем я сам не шофер? — Маслихов смеется. — Месяца два один поезжу.

— Я не против, — говорит Петренко. — Надо комбайн только успеть облазить, пока время терпит.

— Завтра и переходи.

Они возвращаются в Андреевку во второй половине дня. Под самой деревней, переезжая бродом набухшую от ливней Сынтасты, Петренко спрашивает у директора:

— Когда экзамен, Александр Петрович?

— Скоро, через неделю.

— Ну как, успеете подготовиться?

— Подготовиться? — Маслихов трет ладонями глаза. — Если бы на уме только одни экзамены…

— Завидую вам, Александр Петрович, — говорит Петренко. — В институт поступили. Нашли время.

— Трудно, Василий, — признается Маслихов. — Еду, а в голове каша, не рад, что связался. На ходу бы почитать, да на такой дороге все вытрясет. Тянуться, конечно, буду. Раз взялся — добивать надо.

— Надо, — говорит Петренко. — Все уж знают, что вы студент.

Мартовским теплым днем в одном чешском кооперативе ждали гостей из Советского Союза. Подошла машина, хозяева окружили невысокого, коренастого парня. У него были черные густые волосы, гладко зачесанные назад, и веселые карие глаза. Он улыбался, крепко пожимал руки.

Его спросили, почему он приехал один, где его товарищи.

— Они сейчас все на заводе, там митинг. Я один в группе ваш коллега, — объяснил Маслихов. — Из деревни, значит. Мне у вас нужно было побывать, дома меня спросят об этом.

У него узнали, что он хочет посмотреть.

— Машины. Все, какие у вас есть. Это по моей части.

— Вы инженер?

— Нет, пока еще нет, — засмеялся Александр Петрович. — Я просто механизатор, комбайнер, тракторист.

Он обошел мастерскую, заглянул в каждый уголок. Задержался возле рабочих, поднимавших какую-то тяжелую деталь. Не раздумывая, помог им. На машинном дворе спросил:

— Можно посидеть на комбайне или на тракторе?

Он сбросил пальто и оглянулся, куда бы положить его. Кто-то из рабочих взял у него пальто. Он обошел комбайн со всех сторон, похлопал его, потом забрался наверх. Оттуда задавал вопросы. Вытащил небольшую записную книжку и что-то записывал в ней.

Спрыгнул на землю, радостно сказал:

— Хорош. Да и вообще тут у вас хорошо. Солнце вон какое, у нас еще зима.

Запрокинул голову, зажмурил глаза. Солнце било ему прямо в лицо. Он не отводил его, точно хотел загореть за эти несколько минут. Золотая звезда с серпом и молотом тоже ловила солнце.

Позже в большой комнате, полной от желающих поговорить с русским, его попросили рассказать о себе, о своем крае. Он встал, взволнованный этой просьбой.

— Рассказывать я не мастер, — сказал Маслихов. — Но попробую. Жаль, что я не привез вам в подарок ковыль. Вы бы сразу поняли, где я живу. У нас в степи много ковыля, и весной он цветет.

Впервые в жизни он говорил так долго. Рассказал о взволновавшем всю страну походе на целинные пустоши. О том, как сам в пятьдесят пятом приехал в брединские степи.

— А Золотую звезду за что получили? — спросили его.

Улыбнулся, словно не знал, что сказать.

— В пятьдесят шестом целина оплатила нам. Такого хлеба я еще ни разу не видел. Даже страшновато было, успеем ли убрать. На осень вся нагрузка пришлась, а с ней у нас шутки плохи.

На долю Маслихова пришлось тогда побольше полутора тысяч гектаров. Вспомнил один день. Было сухо, но он знал, что к вечеру задует. Еще накануне просил всех, кто работал вместе с ним, одеться потеплее. На соломокопнителе у него трудились ребята из города.

— Выдумываешь, Саша. Еще вспугнешь золотую осень, пойдут дожди.

— За́ полночь будем косить. Холод придет.

— А сам-то выдержишь, Саша? Нам что — смотри. Себя бы уберег.

— Я катаный, — сказал Маслихов. — Ко мне холод не пристанет.

Солнце ушло не в тучи, он сам видел. Был спокоен — дождя не будет. Около двенадцати, когда остановились, чтобы разгрузить бункер, шофер спросил его:

— Последний рейс, Саша?

— Покосим еще.

— Шутишь, Саша. Другие вон разъезжаться собираются.

— Что, уморился уже? Пойди отдохни в соломе.

— Иди ты со своей соломой… — разозлился шофер. — Что тебе больше всех нужен этот хлеб?

Маслихов соскочил на землю, подошел к шоферу.

— Не шуми, а то сусликов разбудишь. Это ведь тоже твой хлеб! И мой, и твой. Наш хлеб. На меня ты можешь кричать, но на хлеб не смей. Я тоже устал, еще неделя — и добьем.

— У меня глаза слипаются, — сказал шофер. — Врежусь куда-нибудь.

— Поспи немного, — предложил Маслихов. — Полегче будет.

Косили до трех часов ночи. Потом остановились, натаскали соломы, забрались в нее.

…Той осенью Маслихов намолотил больше двадцати одной тысячи центнеров хлеба. Той же осенью он стал Героем Социалистического Труда. В тот год ему было двадцать шесть лет.

Когда Маслихов закончил свой рассказ, встал один пожилой чех. Подошел к нему, обнял: они расцеловались. У чеха на глазах блестели слезы. Он что-то сказал переводчику.

— О чем он говорит? — спросил Маслихов.

— Он говорит, что с русских во всем надо брать пример. И еще он говорит, что был бы рад, если бы вы работали в их кооперативе.

В начале этого лета двое парней зашли в Миасский горком комсомола. Походили по коридору, почитали фамилии на дверях. Негромко разговаривали. Прошла мимо девушка.

— Вам кого, ребята?

— Мы по делу, — сказал невысокий худощавый парень. — Не знаем только, к кому обратиться.

— Откуда вы?

— Мы издалека, — сказал тот же парень. — Из Восточного совхоза.

— Это где же? — спросила девушка, стараясь припомнить, где находится Восточный совхоз.

— В Брединском районе.

— А зачем к нам?

— Понимаете, — парень немного замялся, — мы сами в общем-то из Миасса. В пятьдесят четвертом на целину уехали.

— Вы целинники? — воскликнула девушка. — Наши, из Миасса? А где работали?

— На автозаводе.

— Пойдемте со мной. — Девушка повела ребят к первому секретарю горкома. — Какие вы молодцы, что зашли.

— Да мы по делу.

— Пошли, пошли, там и поговорим о делах.

Ребят долго не отпускали. Пришел фотокорреспондент из «Миасского рабочего». Пришлось рассказать о своей работе, вспомнить десятилетней давности зиму.

Сейчас ребята отдыхают в доме отдыха, завтра уезжают, вот и зашли перед отъездом.

Уже прощаясь, стоя в дверях, Саша Еремин напомнил:

— Так вы помогите, нужен нам инструмент. Что соберете, нам все пригодится. Мы и директору пообещали, что зайдем к вам.

— Постараемся, поможем, — заверили ребят.

Ему еще не было семнадцати — Саше Еремину. Он работал слесарем на Миасском автозаводе. Очень похожий на своих сверстников, семнадцатилетних подростков. У него тоже не было отца, как у многих его товарищей. Сорок первый год не вернул ему отца.

Их было трое у матери. Ереминых, недавно приехавших из Пензенской области, радовала уральская новь, озера с прозрачной глубиной, горы, заросшие соснами, и воздух, удивительно чистый. Саша и не подозревал, что где-то далеко от Миасса есть степь, — столько земли, что среди нее чувствуешь себя одиноким.

Агриппина Павловна думала, что сын закрепится на заводе. Он приходил домой, сбрасывал спецовку и взахлеб рассказывал о цехе, о новых друзьях. Она была спокойна за него. К настоящему делу присматривается. Но однажды он прибежал домой раньше времени. Не пришел, а прибежал. Она испугалась, уж не случилась ли беда. Парнишке и семнадцати нет…

— Еду, мама, — закричал Саша. — Еду на целину.

— Куда ты едешь? Кто тебя гонит?

— На целину, мама.

— Зачем, Саша? Тебе здесь плохо?

Он засмеялся, схватил ее за руки, закружил по комнате.

— Вот она путевка, видишь, комсомольская.

— Ты же хотел стать слесарем, Саша?

— Передумал, мама. В батю пойду.

— А получится? — спросила мать.

— Года через три увидишь.

Агриппина Павловна вспомнила мужа. Всю жизнь он возился с машинами. После работы забирал сыновей и уезжал с ними за околицу деревни. Трехлетний Сашка готов был бегать за любой машиной. Его знали все шоферы и трактористы. Как-то он пропал. Она всполошила всю деревню. Ночью Сашу привезли спящим. Оказалось, что он уехал с одним шофером в рейс.

Агриппина Павловна плакала, а муж смеялся над ее тревогами. Утешал ее — в меня пошел, будет толк. Сколько раз он говорил ей: «Запомни — корова петуха не родит». Он почему-то считал, что сыновья должны пойти в него. Раз он механизатор, значит, и им такая судьба.

Сын писал из Андреевки. А мать даже не знала, где находится эта деревня. Он писал, что устроился хорошо, что такой весны у него еще никогда не было. Агриппина Павловна иногда плакала над его письмами. Как-то он там, ее семнадцатилетний, непутевый?

Потом письма стали приходить из Верхне-Уральска. Саша учился в училище механизации сельского хозяйства. Агриппина Павловна думала — в отца идет. Прислал фотографию — сидит на тракторе, улыбка во все лицо. Она снова вспомнила мужа, у того была точно такая же улыбка.

Однажды пришло необычное письмо — с двумя подписями. Сын решил жениться. Далекая, еще чужая девушка Мария называла ее матерью, приглашала в гости.

Они приехали в Миасс вместе. Агриппина Павловна не узнала сына. Он подрос, стал шире в плечах. Басил, как отец. Как-то без него она спросила Марию:

— Ну, что он, работает как?

— Ценят его, — сказала невестка. — Проворный он и честный.

— Земля-то поддается?

— Поддается, — сказала Мария. — Раньше мы Андреевку называли островом в степи. А теперь степь отодвинули далеко, на много километров. Много распахали.

Маслихов приехал в Андреевку в шестьдесят первом. В Андреевке организовали новый совхоз. Название ему пришло само собой. Его земли в восточной стороне района. Потому и назвали Восточным. Всего земли за 40 тысяч гектаров. Это бывшие колхозные поля, да еще добавили от соседнего совхоза.

Хозяйство новое — совхоз «Восточный», но, как говорят, с первых шагов, бедное. Последние годы степь выгорала. Не жалко ковыля, но жаль хлеба, которые сохли на корню от степного солнца. Зимой в этих местах по крохам собирали снег, чтобы сберечь его до весны. Но его не хватало. К середине лета совсем не оставалось влаги, чтобы досыта питать пшеничные колосья.

До того как приехать в Андреевку, Маслихов учился в Троицком техникуме механизации сельского хозяйства. Подсказали ему: «Человек ты известный, а образование никудышное. Иди учись, пока молодой».

Кончил техникум, вернулся в Бреды. Предложили ехать в Наслединку, старую казачью станицу, главным инженером совхоза. Знакомые отговаривали: «Не сладишь ты с местными; оставайся в своем совхозе, чем тебе не по душе должность заведующего мастерской? А в Наслединке народ крутой, чуть что не по ним — лезут в занозу».

Поначалу его это насторожило. Не хотелось начинать новое дело с ругани. Но он согласился. Обещали помощь, да и сам он не был из пугливых. Хотелось попробовать себя.

Два года прожил он в Наслединке. Не всем нравился, знал об этом. С кем-то в горячности, по неопытности, поговорил резко. Может быть, и не так нужно было. Кто его знает? На новом месте всегда так. Учил других, сам учился. Потому и не хотел уезжать в Андреевку. Еще бы годика два-три, чтобы прокалиться на таком беспокойном месте. Да и побаивался Маслихов нового назначения. Шутка сказать, директор совхоза. Он каждый день видел, как нелегко его директору.

Маслихову сказали: «Ты молодой, в самый раз подходишь». Он возражал: «Мне еще самому нужен директор. Я только пять лет, как оторвался от комбайна. В главных бы еще походить».

«Нужно, Александр Петрович, — сказали ему. — Энергичный нам нужен человек. Чтоб себя не жалел, да на годы не оглядывался, не считал, сколько осталось до пенсии».

Вот так и стал Александр Петрович Маслихов директором совхоза «Восточный». С пятьдесят шестого, за пять лет, одолел трудный для него путь от комбайнера до директора совхоза.

ПЕРВЫЙ ДОМ СОВ. ИМ. ГОРЬКОГО.

Александра Еремина принимали кандидатом в члены партии. Он рассказал о себе. За его двадцать семь лет много еще не произошло. Целинник с пятьдесят четвертого, нынче первый юбилей в его жизни, десятилетие целины. Служил, снова вернулся в Андреевку, женат, двое детей. После уборки пашет, зимой — в мастерской токарем работает. А осенью, забыв про усталость, убирает хлеб. В общем, все о нем известно. У всех на глазах живет, работает.

— Вопросы есть? — спросил секретарь парткома Василий Алексеевич Ширшов.

— У меня вопрос, — сказал Маслихов. — Как к уборке готовишься?

— Комбайн готов, — ответил Еремин. — Жатку бы мне — ту, что в прошлом году была.

— Жатка будет. Но хлеб нынче трудный. Кое-кто от широкозахватных жаток отказывается.

— Я возьму. Зачем нам по старинке тянуть?

— А звено возьмешь?

— Это обязательно, Александр Петрович. Как в том году.

— Новеньких дадим.

— Обучим, — улыбнулся Еремин. — Не привыкать.

— Вот тебе первое партийное поручение, — сказал Василий Алексеевич Ширшов, — чтобы твое звено было лучшим. Подбери ребят, подумайте, сколько сможете убрать…

В прошлом году совхоз получил новую жатку. Такую еще не видели здесь. Захват десять метров.

— Это и есть знаменитая ЖВН-10? — спросил Александр у Маслихова.

— Она самая, — сказал директор. — Нравится?

Еремин собрал жатку, навесил на комбайн. Ждал выезда. А потом узнал, что зря ждал. Было решено, что хлеб начнут убирать напрямую. От жары посевы низкорослые, на срез косить их нельзя.

На полевой стан приехал Маслихов. Еремин еще надеялся, что, может быть, подберут массив и он опробует новую жатку.

— Придется отдать жатку, Саша, — сказал Маслихов.

— Как отдать?

— Она нам нынче не понадобится. Жаль, конечно. Может, на будущий год пригодится. Мы еще такие жатки получим…

Тем же днем Еремин отцепил жатку, сам помог погрузить ее на машину, проводил в дорогу. Обидно было, только настроился, время потерял. Насмешки выслушивал: «Куда ты с такой махиной, Саша, всю пшеницу распугаешь!»

Он убирал хлеб низенький, совсем карликовый. Рядом ходили еще два комбайна из его звена. Коля Шеин на комбайне в первый раз. На глаз видно, что новенький. Из армии только что пришел. Одного его не пустишь, а в другие звенья Шеина не взяли. Некогда, мол, возиться с пионером в такую суматоху… Пионерами — так называли в совхозе новеньких, только начинающих механизаторов.

Еремин взял Шеина в свое звено. Ведь его самого когда-то называли пионером и ругали, когда он ошибался.

Одному ему было бы легче. Только о себе забота. Коси, знай, в свое удовольствие. А когда у тебя под рукой еще два комбайна? И ты за них отвечаешь, как за самого себя? К вечеру подсчитаешь — мало сделал. Заработал мало. Вспомнишь — другие звенья рассыпались, как горох по полу. И все по той же причине. Кому охота водить других за руки, когда самый сезон для заработка?

Нет, Еремин не бросит Шеина. Тогда тот совсем пропадет. Вон он опять что-то встал. Крутится возле комбайна, что-то ищет. Надо подъехать, помочь. Может, пустяк какой…

За ту осень Еремин убрал напрямую больше семисот гектаров. Это было неплохо. Звено он сохранил. Всю осень выезжали втроем, — втроем и вернулись на стан.

Маслихов ехал в Степное, на третье отделение. За него больше всего беспокойства. Управляющий не расторопен, агронома нет, механизаторов мало. Приехали на практику учащиеся Брянского училища механизации. Ну, что они, совсем зеленые? Один мастер на всю группу, за всеми не усмотришь.

Он звонил утром в управление, просил прислать агронома в Степное, хоть на месяц. Весной они присылали Журавлеву. Дельная, спросить может. Снова бы приехала, спокойнее было бы. За таким хлебом, как нынче, глаз да глаз нужен. Вон овес зеленый, как лук. Поздно сеяли, успеет ли дойти? Погода путает все карты. Час льет, час сушит. Работа идет урывками. Масса большая, плохо сохнет. Все прежние годы ждали дождей, хоть одного в июле. А нынче воды перебор. Под вечер косить уже нельзя. От земли такая сырость, что пшеница разбухает от влаги.

А хлеба нынче много. Пожалуй, за минувшее десятилетие это третий такой урожай. А кто-то говорит, что у них зона рискованного земледелия. Маслихов вспомнил разговор секретаря обкома партии, побывавшего у них недавно, с управляющим первого отделения Аверьяновым.

— Хорош нынче хлеб? — спросил секретарь обкома.

— Хорош, — согласился управляющий.

— Как в пятьдесят шестом?

— Пожалуй, не меньше.

— Значит, центнеров по восемнадцать вкруговую?

— Нет, меньше, — сказал Аверьянов, — хотя…

— Постой, постой, — перебил его секретарь обкома. — Я помню, ты в пятьдесят шестом за восемнадцать центнеров получил орден Ленина.

— Помните? — удивился Аверьянов.

— Помню. Значит, восемнадцать. Что ж ты боишься признаться, что такой хлеб вырастил?

Аверьянов рассмеялся. Военная хитрость. Он не против восемнадцати, но погода… На корню хлебу радуешься, а что в амбар положишь? Нам бы полмесяца суши — весь тогда хлеб будет наш.

Ох, уж эта погода! Вчера Маслихов ехал из Марииновки. Впопыхах забыл заехать на заправку. Километров за пять до дому бензин кончился. Хорошо, что захватил в дорогу плащ. Шел дождь с градом. Оставил машину, пошел пешком. Добрался до дому часа в три ночи. Жена ахнула — где тебя так? Сегодня до обеда все будет стоять. Ливень, он узнавал, прошелся по многим полям.

На одном массиве Маслихов остановился, пошел вдоль валков. Возле соломенных копен останавливался, тряс солому, смотрел, нет ли зерна. Наткнулся на оставленный валок. Небольшой, метров десять длины. Удивился, почему его обошли. Пошел навстречу комбайну. Через несколько метров понял, почему не подобран валок. Замахал руками, чтобы комбайн остановился.

Подошел комбайнер. Так и есть, курсант. Молодой парнишка. Узнал директора, смутился, зря не остановит.

— Смотри, что ты делаешь, — сказал Маслихов. — Подбираешь не с той стороны. Надо навстречу колосу идти, а ты наоборот. Гляди!

Он взял обеими руками валок и стал перебирать его.

— Видишь, так валок, как лента, идет и никогда не разорвется. Понял? А если с корня подбирать, валок начнет беспрестанно рваться. Пошли посмотрим, как деки у комбайна отрегулированы.

Посмотрел, велел уменьшить зазор.

— А ну, заводи.

Присел возле вентилятора, подставил ладони. Зерно пробивалось.

— Заделай, — сказал Маслихов. — Зерно сыплется. Еще раз оглянулся на поле. Вытащил лист бумаги.

Показал, как ходили жатки.

— По их следу и надо подбирать. Тогда не ошибешься.

Отъехав несколько километров от Степного, Маслихов увидел, что в широкой низине, в высокой густой пшенице буксует комбайн. «Все еще сыро», — подумал он.

Вышел из машины, пересек поле наискось. Комбайнер бросал под колеса солому. Бешено крутились ремни, от резких толчков подпрыгивала жатка.

— Возьми чуть левее, — крикнул Маслихов. — Еще немного.

Он пошел впереди комбайна, пробуя землю. Шел, пока комбайн не выбрался на пригорок.

— Оставь это место, — сказал Маслихов, — потом докосим. Бери повыше.

Пока добрался до Марииновки, останавливался несколько раз. Обогнал машину с кукурузной резкой. Вышел на дорогу.

— Сколько везешь? — спросил у шофера. Четыре тонны с гаком.

— Пожалей машину, — сказал Маслихов. — Вон рессоры пошли в другую сторону. Борта полопаются, а нам еще хлеб возить. Не набирай столько массы. Лишний рубль заработаешь, а потом в мастерской стоять будешь.

Задержался у кукурузного поля. Комбайн стоял. Не было машин. Кукуруза вымахала метра за два с половиной. Несколько минут, и кузов полон. А машины подолгу кружат, пока доберутся до бурта, где силосуют. Подошли две машины. Маслихов поинтересовался, почему задержались.

— Дороги — раз, — ответил один из шоферов, — а потом из-за весов время летит. Может, одного контрольного веса хватит?

Маслихов согласился. Сейчас он доберется до деревни, найдет управляющего и все решит.

На ток второго отделения несколько дней возили горох. Сыпали его на новенький зацементированный профиль. Сортировали. К вечеру подходили мазы и везли горох на элеватор.

Встретив агронома отделения, Маслихов спросил, много ли привезли сегодня гороха.

— Пока ни одной машины, — ответил агроном. — Сыро везде.

— А пшеницу подбирают?

— Тоже пока нет. Вчера дождь был.

— Знаю, — сказал Маслихов. — Может не везде смочило?

— Второе поле сухое, — ответил агроном. — Уж не знаю, как его не задело.

— Наверное, там комбайны? — поинтересовался директор.

Агроном не знал, но сказал, что управляющий уехал вместе с комбайнами. Может быть, он и перегнал их на сухой массив.

— Ты распорядись, чтобы машины лишний раз не заезжали на весы, — сказал Маслихов. — А то комбайны стоят.

По пути в пятую бригаду Маслихов заехал на стан. Ну, конечно, Гриша Стома все еще копается с жаткой. Второй день загорает. Никак его не пробьешь. Все в поле, он один здесь.

— Как дела, Гриша?

— Завтра выеду.

— Ты же обещал сегодня?

Стома махнул рукой. Да, этот не торопится. Не поймет человек. Сейчас самые выгодные условия для комбайнеров, дополнительная оплата идет. Надо будет найти механика, пусть он выгонит его поскорее в поле.

Маслихов ехал и надеялся, что встретит машины с зерном. Но дорога была пуста. Может, они сыплют зерно на запасной ток? А может… Да нет. Неужели управляющий не догадался перегнать комбайны на второе поле? Они вчера обо всем договорились…

Маслихов специально завернул на второе поле. Потрогал валки — сухие. Действительно, дождь прошел стороной. С утра можно было подбирать.

Почувствовал, что в сердце непрошенно закипает злость. Почему управляющий не пустил сюда комбайны? Что случилось? Неужели полдня простояли на полосе? Ждали, когда просохнет горох. А рядом, в пяти-шести километрах сухое поле.

Управляющего он разыскал на гороховом массиве. Тот вместе с тремя шоферами сидел на меже. Курили, лущили горох.

— Когда начали? — спросил Маслихов.

— Минут тридцать назад. Сыро было, Александр Петрович.

Маслихов больше не мог сдержать себя. Такой день, пять комбайнов простояли, три машины.

— Почему не подбирали пшеницу?

— Сыро.

— А на втором поле? — закричал Маслихов. — Тоже сыро? — Управляющий молчал. — Ведь договорились, пошел дождь, ищи, где сухо. Лошадь у тебя для чего? Проехал бы поля, посмотрел. Не будет же два лета в один год! Сентябрь обещает дожди. Такой хлеб поднять, сколько ждали! Расшумелись на всю область: два плана сдадим! А сами, как кроты слепые.

Управляющий не оправдывался. Он хорошо помнил уговор с директором, что при такой погоде, как можно чаще и смелее маневрировать комбайнами. Но сегодня почему-то побоялся, не рискнул. Надеялся, что горох быстро подойдет.

Маслихов ходил по меже. Вот опять будут говорить, что он не сдержался, накричал. Но он бы расцеловал управляющего, если бы тот сделал то, что нужно.

— Это Рябчук косит? — спросил Маслихов, когда немного успокоился.

— Он.

— У него же вчера ремень лопнул. Где он достал его?

— У соседей, — сказал управляющий. — Утром зашел к ним за чем-то, глядит, в сенках ремень висит. Рябчук и выпросил его.

— Молодец, — сказал Маслихов. — Поехали к нему.

К Рябчуку у Маслихова был разговор. Проверять этого парня не нужно. Как на самого себя можно положиться. С ним каждый хотел работать. С ним безопасно. Загонки точно нарежет. Где что сломалось, мигом отыщет. Сам простоит, а другому поможет.

Уже не первый год ходил с ним в паре Иван Карклин. Иван уговорил Рябчука, чтобы работать им вместе. Сам-то он и сейчас кое в чем слабоват, хотя не первый год на комбайне. А года три назад от Рябчука ни на шаг. С каждой мелочью лез. Да потом ему вообще трудно одному. На левой руке нет двух пальцев. Так что в ремонте ему нелегко. Рябчука же не надо просить, чтобы помог.

Он всем был бы хорош — Иван Карклин, если бы немного не жадничал. Чуть что — семья, мол, у меня, мне бы побольше заработать. Ругались они из-за этого с Рябчуком, но до ссоры не доходило.

Маслихов хотел предложить Рябчуку возглавить звено. Такое же, как у Александра Еремина. Тоже с новичками. К звеньевому — на комбайн штурвального. Если где поломка и звеньевому некогда, штурвальный сам ведет машину. На Рябчука можно было положиться. Не сошлется, что голова у него одна и за других думать некогда.

…Рябчук остановил комбайн, закурил. В черном комбинезоне, без фуражки, отчего его темные кудрявые волосы покрылись белесым пухом. Лицо в улыбке, сам простой, доверчивый.

— Я согласен, — сказал Рябчук, когда ему все растолковали. — Кого дадите?

— Давай вместе решим.

Маслихов называл механизаторов. От двоих Рябчук отказался.

— Эти на третьей скорости через бревна начнут ездить, — сказал он. — А остальных беру. Значит, я пятый буду. Звено так звено, и никаких гаек.

— Завтра уже вместе поедете, — сказал Маслихов. — Кстати, — вспомнил он, — а Иван не откажется?

Рябчук задумался: «Не должен. Откажется — больше от меня ничего не возьмет».

Уже отъезжая, Маслихов услыхал:

— У Еремина как дела?

— Хороши, — крикнул Маслихов.

«Интересуется, — подумал он. — Этот не отстанет. Да и другим прохлаждаться не даст».

Маслихов решил еще заехать к Еремину. Его звено косило рядом с дорогой. Ехал и думал об этом парне. Не все в совхозе взяли новые широкозахватные жатки. Шопа Кумпеев отказался сразу. «Буду я возиться с ней, — сказал он. — Пока ее обуздаешь — зима придет». А Еремин взял, на все звено взял. Сейчас у него в звене шесть комбайнов с жатками ЖВН-10. Не только жатки новые, но почти все комбайнеры по первому году работают. Один только Шеин с прошлого года остался.

«Как там Вася Петренко, — вспомнил Маслихов своего шофера. — Петренко парень с головой. Будет работать».

…День подходил к закату. Небо в некрупных облаках с уже загустевшей окраской.

Неподалеку от дороги, на четырехсотгектарном массиве, Маслихов увидел комбайны. Ереминские. Один, второй, третий… пятый. «А почему шестой стоит? С кем эта беда?»

Маслихов поехал прямо по полосе. Удивился. Сам звеньевой застрял.

— Что у тебя стряслось? — спросил Маслихов.

— Да это не мой, — ответил Еремин. — У Шеина комбайн сломался. Он на мой пересел. Готово уже все, механик приезжал.

— Завтра пришлем тебе штурвального, — сказал Маслихов. — Легче будет.

Они поговорили еще минут пятнадцать. Маслихов спросил, как здоровье жены, скоро ли ее выпишут из больницы. Прощаясь, спросил:

— Как звено?

— Подгонка идет, Александр Петрович.

— Ну, тогда в добрый путь!

Еремин включил мотор. Маслихов еще постоял на полосе, глядя, как десятиметровая полоса уходит все дальше от него. По тысяче гектаров на брата взялись скосить члены звена Еремина. Вчера у них на жатку уже пришлось по пятьдесят гектаров. Обкатают жатки — и до сотни дотянут.

Наступил вечер. Маслихов как обычно постукивает по барометру у себя в кабинете, выглядывает в окно, куда ушло солнце. Спрашивает у Аверьянова:

— Михаил Петрович, посмотри, пожалуйста, что твой «колдун» подсказывает.

Аверьянов листает толстую записную книжку, в которой расписан каждый день всех двенадцати месяцев года.

— Так, завтра у нас 28 августа, — говорит Аверьянов. — А что было 28 марта? Мороз, Александр Петрович, пурга. Завтра ясно будет.

— А не обманет твой «колдун»? — смеется Маслихов.

— Отклонения бывают, но часто и соответствует.

— Ну, утро вечера мудренее, — Маслихов встает из-за стола. — До завтра!

Андреевка — деревня, каких много в Брединских степях. Вся на пригорке, начиная от новой улицы с двухэтажными домами, балконами. С каждым днем она словно поднимается по пригорку вверх, со ступеньки на ступеньку. На самой макушке пригорка башенный кран, под стрелой его стены будущего здания.

В долгом споре со степью, с ее непостоянством, метельными зимами и летним засушьем Андреевка повзрослела за десять лет. Она уже не похожа на того новосела, которому еще ко всему привыкать. А степь любит таких, у которых хозяйский шаг и доброе сердце.

Кому доведется проезжать по трассе Шумиха — Целинное, что в Курганской области, тот не минует совхозного поселка с несколько необычным названием — Мир. Ровные широкие улицы. Новые двухэтажные городского типа дома. Напротив здания парткома разбит сквер. Зелени много. Не потому ли улицы носят названия: Садовая, Березовая, Зеленая?..

Это — центральная усадьба Катайского совхоза.

Далеко видны электрические огни по вечерам. Ярко светятся окна совхозного парткома. Глядят они на молодую поросль яблонь, акаций, клена.

Заходим на огонек. В парткоме застали секретаря А. Показаньева, который только что вернулся с поля.

— Смотрел пшеничку на «Шадринке», — возбужденно рассказывает Андрей Иванович. — Радует от души. Намолот будет высокий. Да вот погодка нынче не балует.

«Шадринка»… Вдали от центральной усадьбы меж березовых колков затерялось это урочище. Старожилы припоминают, что когда-то, очень давно, приезжали сюда состоятельные мужики из Шадринска. Они-то и скупали у местных крестьян в полцены эти плодородные участки. Отсюда и пошло — «Шадринка».

Землю эту потом забросили. Так и дремали черноземы под степным ковылем не один десяток лет. Почти три с половиной тысячи гектаров!

Лишь в пятьдесят четвертом степь проснулась от рокота моторов. Добровольцы, приехавшие по комсомольским путевкам, начали подъем целины. Были среди них и шадринцы. Только теперь это не мужики-мироеды, а молодые хозяева земли советской.

Разговор сам по себе зашел о событиях последних лет, о людях совхоза. Андрей Иванович заметно оживляется: тема оказалась близкой. Его худощавое загоревшее лицо озаряется добродушной улыбкой.

— Одиннадцатую жатву ведем на целине… Что она нам дает? — переспросил Показаньев. — Только нынче соберем более трехсот тысяч пудов хлеба.

— Значит, стопудовый на гектаре?

— Да. Причем целина — это не только хлеб. Мы привыкли говорить: люди подняли целину. А я бы добавил: и целина поднимала людей.

Он достал папиросу, прикурил и подошел к окну. В стекло барабанили тугие дождевые капли. Скатываясь, они оставляли за собой едва заметный след. Кап — и серебристая дорожка потянулась книзу. Крайняя справа — длинная, извилистая. Рядом — короткая, но широкая. Встретив на пути приставшую к стеклу травинку, она причудливо изогнулась и устремилась дальше.

— Вот смотрю я сейчас на эти мелкие струйки и думаю: капля — и та оставляет след. А человек… Прав был Горький, когда сказал: «Превосходная это должность — быть на земле человеком»… А что, если бы человек жил долго? Сколько бы дел еще совершил! — Андрей Иванович достал из кармана небольшую записную книжку.

— Здесь у меня все: и дела, и люди.

Он полистал и добавил:

— Взять хотя бы вот этого… Красивая у парня жизнь! Почему? Потому что след на земле оставляет заметный…

И он рассказал о простом советском человеке. У него обыкновенная русская распространенная фамилия — Миронов. Да, Анатолий Миронов.

…Анатолий вышел на трассу и стал «голосовать» встречным машинам. Они проносились рядом, не снижая скорости. Наконец, одна из них остановилась.

— Чего тебе? — высунулась голова из кабины.

— Довези, браток. К поезду опаздываю.

Водитель изучающе посмотрел на здорового парня, нехотя открыл дверцу и буркнул:

— Чего это людям не сидится дома?

Миронов, забросив чемодан на пшеницу, сам уселся рядом с шофером. За всю дорогу хозяин машины только и спросил:

— Не целинник?

— Не-е-ет, — впервые в жизни сказал он неправду.

Дальше ехали молча.

В кассе вокзала Миронов взял билет и, чтобы случайно не встретить кого из знакомых, вышел из помещения. До поезда оставалось добрых полчаса. Подошел к киоску, хотел купить папиросы, но, вспомнив, что курить бросил, передумал.

Вот остановился поезд дальнего следования. «Это не мой», — подумал Анатолий. Засуетились пассажиры. Тут до него донеслись слова: «Счастливого пути!»

Знакомые слова. Он тоже, когда впервые сходил здесь с поезда, сказал на прощанье черноглазой проводнице: «Счастливого пути!» А она ему в ответ:

— Попутного ветра и большого счастья!

Крупным шагом направился он тогда к выходу на привокзальную площадь. «Шумиха» — прочел название станции.

Было это 27 марта 1954 года.

Потом припомнил разговор с водителем самосвала, который отказывался брать его в дорогу.

— Молодой, — говорил он, — пешком дойдешь.

— Это верно, дойти-то я дойду, — ответил ему Анатолий, — да вот только дорога пока незнакома.

Согласился, поверил, довез до совхоза.

Поезд, на который Миронов взял билет, опаздывал. Медленно тянулось время. Он поставил чемодан и опустился на него. Задумался. Мысли в эту минуту были там, где остались полюбившиеся ему люди, с которыми вместе прокладывал первую борозду.

Весной пятьдесят четвертого года в наступление на целину пошел плуг. Трудное это было время. Но Анатолий держался твердо. Сутками не отходила его походная мастерская от тракторов. Часто и ночевал в поле. Нередко ложился спать без ужина, работал без завтрака.

Некоторые «добровольцы», приехавшие сюда в поисках приключений, быстро сбежали. Подходили и к нему «доброжелатели».

— Ну, ради чего ты оставил завод и приехал сюда? — говорили они. — Зарплата там была приличная. А здесь? Посмотри, на кого ты стал похож? Может, Анатолий, повернем назад, пока не поздно?

У него был один ответ:

— Я здесь остаюсь. Дезертиром быть не хочу!

Миронов не любил маловеров и нытиков. В трудные минуты вспоминал Семена Давыдова из «Поднятой целины», который впервые в жизни взялся за плуг. Он на себе чувствовал, как у Семена ныли натертые ботинками ноги, болела с непривычки в пояснице спина. А как Давыдов работал! Самозабвенно — до тошноты, до головокружения. Ему хотелось доказать крестьянам, что за день на быках можно вспахать больше десятины целины. Питерский посланец решил: «Умру на пашне, а сделаю!»

Целина!.. Миронову до боли в сердце стал дорогим и близким опьяняющий запах свежевспаханной земли. Подолгу всматривался, как за тракторами стлались широкие ленты поднятой целины. Пласты тучного чернозема курились маревом вдали. Все меньше и меньше оставалось веками не тронутого ковыля.

Бывало, устанет за день и уснет как убитый. А иной раз долго ворочается — нет сна. Закроет глаза: и вот стоит она, высокая, ровная пшеница, колышется под синим зауральским небом.

…Наступила уборка. Крепко взял в руки штурвал комбайна Миронов. Плавно вел свой степной корабль по пшеничному морю. И сейчас в глазах стоят высокие густые хлеба. Умело направлял хедер комбайна в глубокие волны чистой целинной пшеницы. Сыпучим, словно живым, зерном наполнялся бункер, и вот уже золотая струя полилась в кузов грузовика.

— Трудно? — бывало спросит комбайнер Захаров, у которого он учился.

— Да как сказать, нелегко… — И на усталом, черном от загара лице появлялась белозубая улыбка. — Зато какой мы урожай вырастили! И где? На «Шадринке»! На земле целинной!

Анатолий видел, как рядом по шоссе сплошным потоком осенью шли машины. В них золотое зерно. Это был первый хлеб целины! Хлеб, вобравший в себя лучи горячего солнца, щедрые соки покоренной земли и труд, нелегкий труд новоселов. Здесь была и частица труда Анатолия Миронова.

Вместе с трудовой славой пришло к Анатолию самое главное — доверие людей. Зимой комсомольцы совхоза избрали его своим вожаком. Надо было видеть, каким огоньком задора светились тогда его глаза. Может быть, впервые он по-настоящему понял, какая большая ответственность возложена на него теперь. Его знали трудолюбивым, скромным и чутким товарищем.

Окунувшись с головой в молодежные дела, и сам не заметил, как появились и такие качества, которых раньше, кажется, не было: острое беспокойство за судьбу не только личных, но и совхозных обязательств, смелость, настойчивость, вера в свои силы и силы людей. Он — всегда среди молодежи; рад помочь и советом и делом. И сам учился у молодежи.

В совхоз прибыли еще новоселы — ярославские девчата — веселые, задорные, красивые. Все как на подбор. Приглянулась Анатолию одна из них по имени Валя — белокурая, румяная, стройная, как молодой тополек. Все чаще и чаще Миронов заходил на ферму, где она работала дояркой. Вместе их видели в клубе, на танцах, а провожая до общежития, подолгу расставались…

КУХНЯ.

Касьянову показалось, что главный инженер совхоза Борис Николаевич Зайцев чересчур долго просматривает его документы. Он уже несколько раз переворачивал диплом и второй раз начал перечитывать его характеристику. Читая, оценивающе посматривал время от времени на парня и задумчиво морщил лоб. Наконец, он проговорил:

— Вот что, товарищ Касьянов, как вы посмотрите на то, если мы вам предложим должность старшего механика по ремонту тракторов?

— А я бы никак смотреть не стал, — бесстрастно ответил Касьянов, — отказался бы и все.

Зайцева удивил неожиданный ответ Касьянова. Он считал, что тот обрадуется его предложению.

«Может быть, цену себе набивает?» — предположил он.

Зайцев еще раз внимательно взглянул на Касьянова.

— Почему бы вы стали отказываться? Специалистов с дипломами у нас не густо. Не рядовым же трактористом вы сюда приехали работать? С дипломом. По вашему личному делу видно, трактористом вы были еще до техникума. Такие люди нам нужны для руководящей работы.

— Нет, товарищ Зайцев, — твердо ответил Касьянов, — как хотите, а меня руководящая работа на прельщает. Я приехал работать на тракторе.

Зайцеву все больше нравился этот ершистый парень.

— Подумайте как следует над моим предложением. Рядовым трактористом вы все равно не будете. Никто нам не разрешит разбрасываться техниками.

— Все уж продумано и взвешено, посмотрите на направление, там ясно написана должность: тракторист. Вы что ж думаете, я с бухты-барахты решился на эту должность и вообще на целинные земли ехать?.. Так что не тратьте времени для уговоров. Бесполезно.

— Ну, что ж, — после некоторого раздумья сказал Зайцев. — Пусть будет по-вашему; работайте на тракторе. Назначаю вас во вторую бригаду… бригадиром.

Касьянов снова приготовился возражать, но Зайцев, выйдя из-за стола, ласково вытолкнул его из кабинета.

— Следующий! — крикнул он, открывая дверь.

Владимир вышел на улицу. Рядом с конторой строился второй дом будущей усадьбы совхоза «Степной». За стройкой сразу же простиралась степь. Вблизи трава примята колесами автомашин, а дальше она росла нетронутая, буйная, вся залитая солнечным светом. И тишина — что слышно тиканье часов на руке.

Еще пять дней назад он жил среди шума городских улиц, привычного грохота поездов. Вместе со своим закадычным дружком Сеней Черкашиным скоро должны были стать машинистами… И вот все изменилось.

Касьянов представился своим будущим трактористам. Они уже успели перезнакомиться между собой раньше, и когда Владимир подходил к ним, стояли отдельной группой и возбужденно разговаривали. В центре внимания был высокий парень с огненно-рыжими волосами и с густыми веснушками. Веснушки расползлись с его розового лица на шею и через распахнутый ворот вельветки видны на груди…

Парень, размахивая руками, что-то рассказывал. Иногда его рассказ прерывался дружным смехом. Когда Владимир подошел, он прервал свой рассказ и все, выжидая, притихли.

— Вы вроде нашего непосредственного начальника будете? — спросил парень в веснушках.

— Вроде, — в тон ему ответил бригадир.

То ли потому, что Касьянов находился под впечатлением своих невеселых дум, то ли по каким другим причинам, Касьянову почему-то не понравился вопрос. Но парень, не замечая этого, выступил вперед и, вскинув руку к рыжей шевелюре, весело представился:

— Анатолий Маликов. Шатен, неудачного цвета.

Раздался взрыв смеха.

— Откуда прибыли, товарищ шатен?

— Из тракторного завода в тракторную бригаду, — так же весело ответил Маликов, — до этого строил трактора, теперь буду их ломать.

Его лицо, с чуть вздернутым широковатым носом и со смеющимися глазами, показалось Касьянову простоватым.

— Ну что же, будем знакомы. Владимир Касьянов.

Успев со всеми перезнакомиться, Маликов хватал за руки трактористов и поочередно подводил их к бригадиру, сопровождая шутками.

— Вот вам Тихон Болотов, философ. Все время молчит и что-то соображает. — Маликов приложил палец ко лбу.

— А вот Виталий Забурин, сын собственных родителей, которых в глаза не видел.

Перед Касьяновым стоял молодой паренек в форме ремесленника.

— До училища — воспитанник детдома, — пояснил он слова Маликова.

— А какое кончали училище? — спросил его Касьянов.

— Училище механизации сельского хозяйства, — ответил смущаясь Виталий и, покраснев, словно извиняясь, добавил:

— Но еще самостоятельно на тракторе не работал.

«Вот еще с кем придется повозиться», — подумал Касьянов, но вслух, ободряюще потрепав Виталия по плечу, сказал:

— Ничего, не горюй. Не все сразу учеными родятся.

Маликов уже подводил к бригадиру двух шутливо упирающихся девушек. Девушки, подталкиваемые в спины парнем, остановились напротив Владимира. На одной из них была надета серая шапочка, из-под которой торчала копна светло-соломенных, видно только что завитых, волос. Ее серые в крапинку глаза искрились веселым задором. Другая была в зеленом платье из легкой шерсти, плотно облегающем ее стройную фигуру. Черные волосы заплетены в две тугие косы и повязаны газовой, под цвет платья, косынкой. Все это шло к ее смуглому лицу, с черными, без зрачков глазами.

Первой представилась девушка в серой шапочке. Она подала Касьянову свою сильную, с засученными до локтей рукавами руку и, тряхнув своими светло-соломенными кудряшками, отрапортовала:

— Аня Строкова. Учетчицей у вас буду.

— Очень приятно. Владимир Касьянов.

Вторая назвалась Лизой Слепневой.

— А вы кем назначены?

Владимиру почему-то вначале показалось, что именно она будет учетчицей.

— Как кем? — удивленно спросила девушка. — Раз есть бригадир и учетчица, остаются трактористы. Я приехала работать трактористом. — Голос у нее был грудной, низковатый.

Касьянову вдруг стало жаль эту девушку. «Такая она сейчас изящная и нежная, а что станет с ней после того, как поработает на тракторе и натерпится трудностей? Видимо, окончила где-нибудь при заводе курсы трактористов и еще не представляет себе, что это за работа».

— Работали когда-нибудь на тракторе?

— Да, работала. На практике в МТС.

— А где учились?

— В сельскохозяйственном техникуме.

— Почему же вы идете на трактор? — спросил удивленный Касьянов, забыв, что час назад он сам отказывался от руководящей должности.

— По личным соображениям, — твердо ответила Лиза и, немного погодя, добавила: — А я считала вас гораздо лучше, товарищ Касьянов, а вы так людей не понимаете.

Касьянов удивился еще больше.

— Почему вы меня считали лучше и откуда меня знаете?

— Я вас по газете знаю. У меня отец тоже машинист. Поэтому я по семейной традиции интересуюсь жизнью железнодорожников. В газете про вас писали. Я вас сразу узнала по тому снимку, где вы около своего паровоза были сфотографированы.

Все с интересом прислушивались к их разговору: оказывается, про их бригадира в газетах писали! Касьянов в свою очередь проговорил:

— Интересное знакомство. Но откуда вы все-таки взяли, что я недоверчивый к людям?

— А я внимательно все время за вами наблюдала и заметила, что вы не очень довольны составом своей бригады, — смело ответила Лиза, что не шло к ее застенчивому лицу.

«А она уже не такая безобидная, какой кажется на первый взгляд, — думал Касьянов, — а на трактор пошла тоже, видимо, как и я, чтобы потруднее работу найти».

И Касьянов улыбнулся той открытой располагающей к себе улыбкой, которую хорошо знали его товарищи по депо. От этой его улыбки всем стало легче. Не такой их бригадир «сухарь», как показалось им. Ведь что и говорить, впереди предстоят большие трудности и много будет зависеть от того, каким будет бригадир, их старший товарищ и непосредственный руководитель.

Бригада была укомплектована, получены и закреплены за трактористами тракторы, и молодые новоселы повели наступление на целину. Они начали дело, которое потом должно войти в историю самых славных страниц нашей Родины.

Зачернели первые борозды отвоеванной у ковыльной степи пашни. Первые борозды миллионов гектаров площадей, которые еще предстоит отвоевать.

Постепенно работа все больше затягивала Владимира. Он стал, как сказала Лиза Слепнева, общительным и веселым. Но прежняя неуемная жизнерадостность так и не приходила. Впрочем, от отсутствия этой дремлющей в нем черты характера, не страдал его авторитет перед товарищами.

Трактористы слушались его, хотя он никогда не повышал голоса, считались с его дельными советами.

Место для полевого стана бригады было выбрано на нераспаханной поляне, рядом с широкой ямой, служащей ранее ближайшим селениям карьером для добычи белой глины.

Яма имела с одной стороны пологий въезд, и это навело трактористов на мысль приспособить ее для жилья. Из двух, сложенных вместе палаток изготовили крышу, нарыли ступени, и «общежитие», с чисто беленными самой природой стенами, было готово.

От общего «зала» девушки отделились простынями, и вход в женскую половину был строго запрещен. Однажды Тихон Болотов задумал поинтересоваться бытом своих соседок. Он поднял одну из простыней и направился к ним. Но Аня Строкова загородила ему дорогу. Гневно сверкая своими серыми глазами, она закричала:

— Этого еще не хватало! Не терлись вы тут своими спинами!

— Дайте я к вам хотя в щелочку погляжу, как вы живете, — проговорил опешивший Тихон.

— Ну, в щелочку можно, — неожиданно уступила Аня. После этого больше уже никто не осмеливался повторять «агрессивных» попыток.

По белому полу «общего зала», служившего одновременно в жаркую и ненастную погоду столовой, девушки расстелили половики из старых мешков. И если кто в присутствии беспокойных хозяек ступал мимо половика, получал от них такой нагоняй, что после этого ходил, поднимая ноги, как на параде. Больше всего доставалось неповоротливому Тихону от Ани Строковой.

— Ты долго будешь порядок нарушать, увалень ты эдакий! — кричала она, подступая к нему, — сколько раз тебя предупреждать?

Парень, делая испуганное лицо, отшучивался:

— Ну, разошлась, как теща в ненастную погоду.

— Она к тебе, Тиша, неравнодушна, — смеялся Маликов, — извести тебя хочет, чтобы никакой другой не достался.

Всех удивляла безропотная покорность Тихона перед Аней. Бывало, подойдет она к нему и без всякого предупреждения прикажет:

— Снимай сейчас же рубаху, видишь, пуговица еле держится!

Тот, сморщив лицо, как бы говоря: «Что ж с тобой сделаешь, все равно ведь не отвяжешься», без разговора подчинялся.

Вся бригада жила одной дружной семьей. Анатолий Маликов сразу вырвался вперед всей бригады, а к началу посевной он уже не имел себе равных во всем совхозе. Владимир не представлял себе бригаду без Анатолия, без его баяна, без его искрящегося веселья, которое, как огонь на сухую солому, передавалось другим.

Лиза Слепнева особо не выделялась среди других своей работой, но не было ни одной смены, чтобы она вспахала меньше нормы. И сама она была все время одинакова: не поддавалась ни бурному веселью, ни тяжелой задумчивости, даже загар не приставал к ее смуглому лицу. Казалось, что на нее не действовали ни силы природы, ни окружающие.

Шло время, ковыльная степь отступила далеко от бывшего глиняного карьера. От полевого стана с высокого косогора, насколько хватал глаз, теперь бархатисто чернела пашня. Отшумело горячее время посевной кампании, и молодые новоселы вместе со своими стальными конями снова вступили в трудное единоборство с целиной. Затрамбованная дождями, и теперь засохшая целина отчаянно сопротивлялась. Все труднее и труднее было тракторам. Они тянули за собой плуги, напрягая все силы, жалобно ревя моторами, работающими на полные обороты. Быстро изнашивались и срабатывались части тракторов. Особенно быстро стирались подшипники. Их не успевали заплавлять и растачивать. В середине лета к молодым новоселам нагрянула беда: в совхозном складе иссяк запас баббита марки Б-83.

Руководство совхоза до получения баббита по дополнительным заявкам, чтобы сохранить тракторы для уборочной, вынуждено было приостановить на время поднятие целины. Но они немного опоздали. Почти треть тракторов уже заглушила моторы, так как нечем было наплавлять подшипники.

Владимир согнал все тракторы к стану, и потянулись долгие дни ожидания. Он часами стоял около вагончика, опираясь локтем о его колесо, и смотрел в степь. Пшеничное поле уже начало покрываться желтыми пятнами, и это усиливало тревогу. Его тяготила беспомощность перед создавшимся положением. Он чувствовал здесь и частицу своей вины. Ведь мог же он, зная, что при такой необычно напряженной работе тракторов быстрее изнашиваются подшипники, поставить этот вопрос раньше! Для чего учили его в техникуме?

Его не радовало сейчас переходящее красное знамя совхоза, которое получила бригада за посевную кампанию. Когда ему предложили взглянуть на свой портрет в областной газете, он даже не взял газету в руки.

«Что эти ваши достижения по сравнению с тем, что может произойти, — в тревоге думал он, — все наши труды насмарку!»

Настроение Касьянова передавалось и трактористам. Днями под тяжестью невеселых дум, разомлевшие от жаркого солнца, все ходили тихими, словно придавленными горем. Даже всегда веселый и беззаботный Маликов и тот притих вместе со своим баяном. Как-то он подошел к сидевшему на траве Касьянову, участливо положил ему руку на плечо и попробовал пошутить:

— Что, Володя, перекосился, как середа на пятницу? Бригадир должен своим личным примером боевой дух у подчиненных поддерживать, а он сам раскис.

— Не с чего веселиться, Толя.

— А ты-то причем? Пусть совхозное начальство голову ломает. Работать — мы всегда пожалуйста.

Касьянов сбросил со своего плеча руку, неприязненно покосился на Маликова.

— Начальство тоже не боги. Такие же люди, как мы с тобой.

— Такие, да не такие, — возразил тракторист. — У них дипломы, власть и все прочее. Заранее все должны предусмотреть.

— Заранее, — передразнил Касьянов. — Мы же новое, неизведанное начали. Никогда еще трактора такой нагрузки не видели. Мы с тобой как бы трактористы-испытатели. Разве все предусмотришь, что при испытании произойдет?

— Оправдываешь кое-кого?

— Не оправдываю, а разделяю вину. Все вместе должны отвечать перед партией, народом, который послал нас сюда.

Анатолий выпрямился и, будто впервые увидев своего бригадира, удивленно уставился на него.

— Смотри какой политический.

— Знаешь что, Анатолий, — отойди! — лениво отмахнулся Касьянов и прилег на траву.

Вечерело. Тихий ветерок ласково гладит траву, и она покорно ложится к земле. Где-то совсем рядом затянул свою вечернюю песню перепел: «Спать пора. Спать пора». Так явственно, что слышалось цоканье его языка. Мысли текут свободно. «Диплом, власть, — думал Владимир. — Это и меня касается. А Маликова все-таки зря обидел. Тоже переживает. Руки у парня по работе чешутся. Сколько еще не поднятой целины, да уборка урожая подпирает. Что если не успеем спасти хлеб? Как нам тогда смотреть в глаза друг другу?»

Вспомнился прощальный разговор с начальником депо Зверевым.

«Подумай как следует, Касьянов, — прежде, чем наложить визу на увольнение, предупредил он. — Как бы потом раскаиваться не пришлось. Ведь ты, можно сказать, весь свой образ жизни меняешь. Да и теряешь здесь очень много».

«Теряешь, — продолжал думать Владимир. — Что он имел в виду: должность машиниста или Тоню?» — и ужаснулся этой мысли.

«Что это со мной? Может, раскаиваюсь, что поехал? Поделиться бы сейчас с друзьями. С Сеней Черкашиным, Тоней, да и Звереву надо написать. Откровенно».

И осененный вдруг догадкой, Владимир вскочил на ноги. Сейчас вспомнил. Как-то, месяца два назад, он получал в деповском складе паровозные втулки. А рядом со втулками, в углу, видел кучу баббита, который так им нужен. Да и не только им — всему совхозу. Тогда он еще с профессиональной осведомленностью подумал: «В село бы этот баббит. Спасибо скажут механизаторы».

С минуту подумав, Владимир решительно направился к своему вагончику. Давно трактористы не видели своего бригадира таким оживленным.

В этот же вечер Касьянов написал три письма — Звереву, Черкашину и Тоне, а утром отправил их с водовозом на главную усадьбу.

Потянулись длинные дни ожидания. Иногда Владимира брало сомнение: как посмотрит Зверев? Всегда он был прижимистым хозяином своего депо. А сейчас помощник машиниста Касьянов чужой для него… вполне отказать может.

Хорошо в степи на закате знойного дня. Хочется лечь на спину, подложить ладони под голову и, ни о чем не думая, смотреть в ясное, чуть заволоченное сизой дымкой небо. А над головой заливается запоздалый жаворонок. Вот он по вертикали взмыл вверх, чтобы последний раз взглянуть на солнце, которое уже скрылось за косогор, и стрелой помчался вниз искать свой ночлег. И сразу тихо.

Слышно стало, как шуршат спеющие колосья пшеницы, да неугомонные кузнечики допевают свои, начатые еще с раннего утра, песни. Низко, задевая за колосья, заспешила куда-то куропатка.

А день все еще не хотел уступать. Он еще порхал теплым ветерком по верхушкам трав, дышал раскаленной землей, светил в высоте одиноким облаком.

Касьянов бездумно смотрел на это повисшее над ним облако. Видел, как оно, постепенно теряя свою объемную форму, принимало серовато-дымчатую окраску, таяло, растворялось в сумерках.

От долгого дня остался бледный полукруг над косогором, за которым скрылось солнце, но и он вскоре поглотился прохладным светом взошедшей над степью луны. Наступила последняя ночь июля.

Пробудил Касьянова к мысли подкравшийся ветерок. Он пошуршал колосьями, пошевелил Касьянову волосы и, свежей струей обмыв лицо, забрался под ворот рубашки.

Владимир стоял на краю пшеничного поля. Справа чернела вспаханная пашня, а между двумя полями, узкой извилистой змейкой, облитый лунным светом, серебрился ковыль. Еще прошлым летом ковыль был полноправным властелином всей этой бескрайней степи, а сейчас его жалкие остатки робко прижимались к пашне.

Касьянов снял чувяки и пошел по этой серебристой дорожке. Ковыль приятно щекотал не привыкшие к босой ходьбе ноги. Он запустил левую руку в самую гущу пшеницы и, словно впервые, почувствовал ее прикосновение. Колосья, как живые, увертывались из-под ладони, кололись твердеющими остюками, ударялись о пальцы, ядреными зернами.

«Какой урожай нынче снимаем! — невольно восхищался Касьянов, — и все это труд наших рук». Он не хотел сейчас думать о недостатке баббита. У него появилась уверенность, что тракторы в уборочную стоять не будут, что он добьется чтобы был баббит.

Большие радостные чувства охватили Касьянова. Он вспоминал свой пройденный путь, путь комсомольца. Вспоминая, с гордостью замечал, что нигде еще не сворачивал с прямой дороги и нигде не плелся в хвосте.

Он сам направлял свои мысли в нужное русло, выдергивая из памяти мельчайшие подробности прошлого: работа на тракторе в колхозе, учеба в техникуме, переезд в город и работа на паровозе, вспомнились товарищи из депо и Тоня.

Воспоминание о Тоне отозвалось ноющей болью в сердце и спугнуло мысли. В степи стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь перекличкой перепелов.

Со стороны стана слышалась далекая мелодия, она звучала задумчиво и нежно. От чуть заметного ветерка шевелились колосья, и казалось, что они шептались между собой о чем-то затаенном.

Владимир ускорил шаги. Не доходя до стана, он увидел чью-то долговязую фигуру. Приглядевшись, узнал Болотова. Тихон, беспечно поглядывая по сторонам, шел на угол пшеничного поля. «Где-то тут, поблизости, должна быть Аня Строкова», — предположил Касьянов. Пройдя несколько шагов, Владимир увидел и ее. Она сидела на траве, поджав под себя ноги, под наклонившимися колосьями пшеницы. Чтобы не спугнуть ее, Касьянов старался ступать неслышно.

Болотов, заметив Аню, продолжал некоторое время идти в прежнем направлении, потом, как будто увидев ее случайно, повернул к ней.

— И вы здесь? — бесстрастно произнес он.

— Да вот, читала и замечталась, — сказала Строкова, показывая на лежащую рядом книгу.

— А что вы читаете, позвольте узнать? — спросил Тихон, нагибаясь к книге.

Аня положила руку на книгу.

— А тебе не все равно?

Болотов взглянул на небо, мечтательно обвел глазами поле и проговорил:

— Да, видите ли, вам необходимо знать, какого автора в какое время читать. Гоголя, например, ночью читать нельзя: страхи появляются…

Чтобы не попасться им на глаза, Касьянов сделал крюк и зашел на стан с другой стороны. Когда он выглянул из-за вагончика, то увидел, что Тихон уже сидел рядом со Строковой и, показывая своей длинной рукой в степь, что-то говорил.

Аня, не возражая, слушала. «Нашли общий язык», — улыбнулся Касьянов и пошел в землянку.

Утром Касьянов проснулся в радостном настроении. Ему снилось что-то приятное, и, открыв глаза, он несколько минут находился в полном забвении, испытывая чувство беспричинного счастья.

Он поднялся по ступенькам наверх и закрыл глаза от обилия солнца. Вся бригада была уже в сборе, разместившись на траве, в еще длинной тени от вагончика.

Анатолий Маликов, стоя на коленях, читал вслух газету. Владимир взглянул на часы: было без десяти восемь. Через десять минут должна начаться радиоперекличка. Он торопливо снял майку, часы с руки и пошел к бочке умываться.

Холодная вода прояснила мысли. Он думал о предстоящей радиоперекличке. В последних перекличках руководители совхоза уже ничего не требовали и не призывали. Они только оправдывались. А требовали бригадиры и все одно и то же: когда, наконец, будет баббит?! Из управления отвечали, что заявки поданы во все инстанции и ждут ответа.

Но сейчас Касьянов почему-то думал, что сегодняшняя перекличка принесет что-то новое. Умывшись, он надел прямо на мокрое тело майку и пошел к вагончику.

Еще раз взглянув на часы, он ускорил шаги, быстро поднялся по ступенькам наверх и включил рацию. Вместе с характерным треском накалявшихся ламп услышал позывные своей бригады.

«Опоздал, уже вторую вызывают», — подумал он, торопливо хватая микрофонную трубку. Перевел дыхание и проговорил:

— Бригадир второй бригады Касьянов слушает!

— Здорово, Касьянов! — услышал он удивительно бодрый голос главного инженера Зайцева. — Сегодня мы в нарушение всех правил прямо с тебя начинаем. Ты у нас сегодня самая главная личность. На тебя весь совхоз смотрит.

У Касьянова от какого-то непонятного волнения часто забилось сердце. Таким голосом говорят тогда, когда хотят сообщить большую радость. Ему хотелось закричать в трубку, чтобы Зайцев не тянул, а говорил быстрее. Но он сдержал себя и, стараясь придать голосу шутливый тон, спросил:

— Не понимаю вас, Борис Николаевич. Я, кажется, ничем от других не отличился. Может быть, побольше других сплю сейчас…

В динамике послышался смех. Это была стрела, пущенная в адрес руководства.

Потом, начиная раздражаться от нетерпения, Касьянов еще раз спросил:

— Я все-таки прошу объяснить.

— Шефы к нам приехали. Твои товарищи из депо.

Касьянов вдруг почувствовал, что у него что-то сжалось внутри и начало подниматься вверх, поднимая вместе с собой со стула и его самого. Он был уверен, что вместе с шефами приехала Тоня. Она не могла не приехать.

— Где же они сейчас, Борис Николаевич?! — уже не сдерживая радости, закричал Касьянов.

— Встречай угощением. К тебе поехали.

Касьянов бросил трубку и кинулся к двери. Но вспомнив, что разговор еще не окончен, вернулся. В репродукторе был слышен голос Зайцева:

— Касьянов… Касьянов… Что молчишь?

Касьянов взял микрофон и торопливо ответил:

— Слушаю.

— Я самого главного тебе не сказал. Твои товарищи привезли баббит Б-83. Тут его на весь совхоз хватит, а сказали, что все это тебе. Сколько ни просил половину совхозному складу отпустить, — и слушать не хотят. Сгрузили ящики и часового поставили. Никого не подпускают.

Как только Зайцев кончил, в репродукторе зашумели сразу все бригадиры. Каждый просил удружить несколько слитков. Вспоминали «старую дружбу», хотя Касьянов виделся с ними только на совещаниях. Когда шум утих, он проговорил в микрофон.

— Борис Николаевич? Отдаю весь баббит в ваше распоряжение.

— Спасибо. Я знал, что ты другого не скажешь. А теперь я позову сюда часового. Ты ему сам скажи. А то он мне не верит.

ПЕРВЫЕ ДОМА.

Много интересного поведал мне Саша Плугатырь, бывший секретарь целинного Адамовского райкома комсомола, а ныне партийный работник. Сойдемся вместе, разговоров полна хата. За ними и самовар незаметно осушим, Сашина жена поставит другой…

О целине, о своих товарищах по работе он всегда рассказывает живо, с юморком, пересыпая речь украинскими словечками.

Вот что в этот раз он рассказал:

Заходит как-то по весне до нас в райком паренек. Льняные волосы, глаза, як пишут в стихах, цвета волжской волны. «Хочу целину поднимать!» — браво этак заявляет. Откровенно говоря, мы подумали, что рисуется парень. А вин заладил: «Все равно остаюсь, меня сюда давно тянуло». Посмотрели мы на него внимательно, узнали, кто он и откуда. Оказывается, отслужил действительную, демобилизовался, перезимовал в Куйбышеве — и айда к нам.

— Опоздал, говорим. Целины уже нет. Поработать в совхозе — будь миленький! Всегда пожалуйста, работа имеется.

Леонид прижился в хозяйстве «Адамовский», быстро стал своим целинником. Работал неплохо, не гнушался никаким трудом. Скоро избрали его секретарем комсомольской организации. В общем, парень хоть куда. Совхозные невесты так и стреляют в него глазами.

И вдруг получает наш Леонид телеграмму. Всего четыре слова: «Еду совхоз встречай Вера». «Вот тебе, бабуся, и Юрьев день!» — думаем мы. Парень все время выдавал себя за холостого — и такая телеграмма.

Друзья Леонида приступили к нему:

— Ну и тип ты, Ленька! Где-то жинка тебя шукает, а ты нас байками кормишь…

— Да вы что — с ума посходили? Яка така жинка?

— А Вера?

— Знать ее не знаю.

Ему верили и не верили.

Но это еще не все. К вечеру в совхозной конторе затрещал телефон. Сначала далекая Нина, а потом далекая Маша срочно требовали к трубке Леонида: «Встречай, едем!»

Для девушек все стало ясно: Ленька — сердцеед… Да еще какой!

Но Ленька не сдавался. Поехал на станцию встречать своих «жен». Как уж он их там встречал — неизвестно, а возвратился хлопец домой ясным солнышком. И прямо к директору совхоза. А за ним пять девчат с чемоданами.

— Принимайте, товарищ директор, пополнение! Из Куйбышева, землячки. Вера, Нина, Маша. Работать у нас хотят. Добровольцы!

Бывают же истории! Оказывается, Леонид Бадьянов написал письмо в куйбышевскую молодежную газету «Волжский комсомолец». Рассказал о своем целинном житье-бытье, товарищах по труду, не забыл упомянуть про ясные зори, бескрайние степи, веселую целинную работушку…

И друзья откликнулись. Хорошие, чудесные друзья. Наш «многоженец» девушками был прощен…

Собирала жена мужа на целину. Положила в чемодан белье, рабочую куртку, выходной костюм. Не забыла о куске мыла, зубной щетке и стопке книг. Про себя подумала: «Дай-ка незаметно положу пару теплого белья! На целине пригодится…»

Пока возилась у шифоньера, муж набил чемодан до отказа.

— Чем же ты его заполнил? — полюбопытствовала она. — Вроде не тяжелый, а пустого места нет.

— Коробочки всякие, — послышался осторожный ответ.

Все стало ясно. Муж был страстным любителем-цветоводом и, конечно же, задумал взять с собой семена цветов. И куда? На необжитую целину, в засушливую степь?

Супруга пожала плечами:

— Да там крыши над головой не будет, а ты повезешь свою забаву — цветы. Шестнадцать видов! Кому они нужны?

Это было в середине пятидесятых годов. В нагрудном кармане мужа лежала комсомольская путевка. Бывший летчик-штурмовик решил стать хлеборобом.

С тех пор прошло шесть лет. Пройдите сейчас по центральной усадьбе совхоза имени XIX партсъезда — всюду на подоконниках новых домов целинников горшки с цветами. Цветут они по-разному. Гордо подняла розовую шапку-голову гортензия. Склонила набок красные сережки фуксия. Чутко прислушиваются к окружающему разноцветные колокольчики тюльпанов… Тут и роза чайная, и фикус широколистный, и гирлянды домашние. Разные виды цветов, различна у них окраска. Но пришли они из одного дома — парторга совхоза Федора Митрофановича Козлова.

Как и предполагала жена, на целине было всякое. И палатки, и колышки. И радость первой борозды, и горечь первых неудач. Но как бы ни было тяжело, Федор Митрофанович никогда не расставался с любимым занятием. Его жилище всегда было заполнено ящичками, баночками, прохудившимися кастрюльками, и в каждой «емкости» проклевывались зеленые стрелочки…

Нежные ростки, неброские лепестки первых распускающихся бутонов вносили в целинные будни особую праздничную радость.

Пройдут люди мимо дома парторга — Крым, ботанический сад, да и только! Цветы и на подоконнике, и на полу, и на столах.

— Федор Митрофанович, дай росточек! Любо-мило смотреть на твое хозяйство, свое хочется иметь, ей-ей!

— Сделай одолжение, бери на здоровье, — отвечает парторг.

А если ты находишься в гостях у Федора Митрофановича, радушный хозяин никогда не отпустит с пустыми руками — без горшочка с зелеными усиками… Так «Козловские» питомцы переселялись из дома в дом.

А однажды мне посчастливилось быть свидетелем такого события — в совхозе справляли свадьбу. Веселую, комсомольскую! Механизатор Виктор Нартов и финансистка Татьяна Канаева решили соединить свои судьбы. Поздравить новобрачных пришли друзья и знакомые — полсовхоза, не меньше! И у всех подарки: на платье невесте, шелковую сорочку жениху, столовый сервиз.

Но пусть поймут меня правильно: ни один подарок, пожалуй, не вызвал у присутствующих такое восхищение, как подарок четы Козловых. Парторг и его супруга пришли на свадьбу с двумя крупными, с кулак, ярко-красными тюльпанами!

…В числе добровольцев приехали на целину Ольга Моисеевна Федотова и Прокалий Евдокимович Пацула. Откровенно говоря, в немолодые годы снялись они с родных мест. На висках проступила седина, по лицу побежали гусиные лапки морщин. Думали, уедут обратно. Но нет. Полюбились им пряный воздух степей, ширь бескрайняя, земля щедрая, черноземная… Ольга Моисеевна вот уже который год трудится поварихой — лучшей, говорят, не сыщешь в округе! Прокалий Евдокимович по животноводческой части пошел, стал скотником. Тихо да ладно живут всеми уважаемые люди. Красит поселковую улицу свежесрубленный домик, исправное хозяйство налажено, как часы. Казалось бы, что еще надо на старости лет?!

Одно огорчало и печалило: звонкие ребячьи голоса никогда не нарушали тишину опрятного сельского домика…

Уже несколько раз задумывались супруги обратиться в поселковый совет с просьбой — взять на воспитание осиротевших детей, да все представлялось: не доверят на возраст укажут.

Но вот кто-то из целинников привез из Адамовки страшное известие: во время родов умерла жительница поселка. Умерла, дав жизнь двум близнецам — мальчику и девочке. Отец умер несколькими месяцами раньше…

Не выдержало сердце Ольги Моисеевны.

— Попробуем, Прокалий! Напишем заявление в поселковый Совет, пусть детишек нам отдадут. Плохо ли им у нас будет!

Просьба целинников обсуждалась на заседании исполкома Адамовского поселкового Совета. Мнение единое: удовлетворить!

Радости у приемных родителей не было границ. Они еще не видели детишек, а уже накупили им кроватки, приданое, теплые одеяльца. Одних игрушек, пожалуй, хватит на все пять лет вперед! Порешили, что приемные дети станут носить фамилию Прокалия Евдокимовича. Не было разногласий и в выборе имен. Мальчика нарекли Виктором, а девочку — Людмилой. И стали готовиться к поездке в Адамовку за детьми…

О благородном поступке супругов узнали в совхозе. В тихий домик повалили ходоки. Сначала самые легкие на ногу — от комсомольской организации:

— Понадобятся няньки — пожалуйста! Подошлем девчат тотчас же!

Потом зашел «на огонек» представитель рабочкома профсоюза. Этого больше интересовала хозяйственная сторона дела.

— Не слишком ли темно в доме? Исправлены ли печи? Открываются ли форточки?

Наконец, пожаловали в гости директор совхоза, Герой Социалистического Труда И. Д. Задремайлов и парторг П. К. Михайленко.

— Здравствуйте, люди хорошие! — еще с порога поклонились они. — Как повезете малышей из Адамовки? На машине. Так мы и знали. Еще простудите их. Нет, так дело не пойдет! Мы уже позаботились: от имени совхоза закупили самолет…

Окраина центральной усадьбы. Пройдешь еще десяток шагов — и ты в степи, порыжевшей от солнца, от злого набега суховея. Этот кусочек степи специально не трогают механизаторы: превратили в свой совхозный «аэродром». На целине случается всякое, и самолет здесь считают самым верным другом. Но еще ни один самолет не встречали так много людей — на его борту мирно посапывали носиками два маленьких человечка. Большая у них родня обнаружилась — весь совхоз!

Виновата во всем… кинокомедия «Иван Бровкин на целине». Как известно, фильм этот снимался в одном из новых совхозов Оренбургской области — «Комсомольском». Постановщики возьми да и укажи место съемки… Отсюда все и началось.

В Оренбургский обком комсомола посыпались письма со всех концов страны. А в них непременная просьба: подтвердите, действительно ли солдат Иван Бровкин, демобилизовавшись, приехал жить и работать к вам, на оренбургскую целину?

Работники обкома, конечно, в затруднении: оставить письма без ответа никак невозможно, а ответить по существу, то есть огорчить далеких и незнакомых друзей, тоже нежелательно…

— А почему огорчить? — сказал инструктор Иван Арнаутов, только что возвратившийся из командировки. — Есть такой Бровкин. Настоящий! Что, не верите? Тогда звоните в Сакмарский комитет комсомола…

К телефону подошла инструктор комитета Татьяна Пилат.

— Иван Бровкин? — переспросила она. — Да, имеется. Конечно, комсомолец. Работает в колхозе имени Карла Маркса. Ну, конечно же, тракторист. Как трудится? Здорово! Хлеб убирал, зябь пахал — все, как полагается. Откуда прибыл? Что вы, он свой, доморощенный.

Нашелся Бровкин. Не какой-нибудь, а именно Иван! Тут бы обкомовцам радоваться, а они не очень. Подумаешь, Сакмарский район… Это ж не целина, всего в полсотни километров от областного центра. К тому же, работает не шофером, а трактористом. И в довершение всего, свой, коренной, оренбуржец. Нет, не тот Бровкин!

Однако было решено поиски продолжить.

…Путь-дорога привела Геннадия Быкова, фотокорреспондента газеты «Южный Урал», в совхоз имени XIX партсъезда. Как обычно, зашел Гена в контору совхоза справиться, кто отличился на уборке хлеба. Назвали четыре фамилии лафетчиков и комбайнеров. Сказали и пятую — шофер Иван Бровкин.

— Будет меня разыгрывать, — улыбнулся Геннадий.

— Нет, товарищ корреспондент, мы ж серьезно. По две нормы дает Ваня на вывозке хлеба. Неужели не достоин?

Руки фотокора сами потянулись к аппарату.

— А ну-ка, ну-ка покажите мне его…

— Э-э, — закачали головами целинники, — наш Бровкин на месте не сидит. Время сейчас горячее, хлебное. На токах его надо ловить.

Остаток дня гонялся Быков за Иваном Бровкиным. В какую бы бригаду ни приехал, всюду один ответ: «Бровкин? Только что нагрузили ему машину. Уехал!»

«Они меня водят за нос, черти, — злился Геннадий, — и, возможно, не меня первого. Никакого Бровкина нет, выдумки! А впрочем, съезжу в бригаду Юрия Насыбуллина, уж он-то скажет, разыгрывают меня целинники «без отрыва от производства» или правду говорят…»

К великой радости корреспондента, на току бригады находился тот, кого он так долго разыскивал. Запыленный, обросший.

— Дорогой мой, с утра за тобой гоняюсь! — засуетился Быков. — Ну-ка, чуть подайся из кабины. Вот так. Хорошо! А теперь нужен бы портретик. Побриться на скорую руку сможешь?

— Товарищ фотограф! — взмолился Бровкин. — Нельзя ли в следующий раз? В колонне я. На станцию Шильда зерно повезем. На всю ночь поездка, отставать никак невозможно…

Задние машины протяжно загудели: пора двигаться. Иван хлопнул дверцей, и через пять секунд на пыльной дороге остался один фотокорреспондент, все еще недоумевающий: неужели он сделал пару кадров с живым, всамделишным Иваном Бровкиным?!

И чтоб не оставалось сомнений, решил позвонить нам в Адамовку. А мы только плечами пожимаем… Неудобно, но что делать! Позднее познакомились с Ваней, узнали, кто и как его принимал в совхоз. Было это в пятьдесят седьмом году. Зашел. Представился. Девчата так и прыснули со смеху!

Директор совхоза Владимир Матвеевич Хмелевский оторвал взгляд от документов — парень как парень. Одет в серую армейскую шинель, крепко перехвачен ремнем, на ногах кирзовые сапоги. В руке неказистый на вид солдатский чемоданчик.

— Из армии, что ли?

— Так точно, товарищ директор. Демобилизовался — и сюда. По комсомольской путевке. Уж вы меня, пожалуйста, не гоните. В части так надеются…

В совхозном клубе показывали фильм про солдата непутевого — Ивана Бровкина. И директор подумал про себя: «Совпадение фамилий, что ли? Или Бровкин сошел с экрана и махнул на целину?»

— Из армии, говоришь? А не тот ли ты непутевый, которого нам в клубе показывали? Похож, как две капли воды.

— Нет, товарищ директор, не тот, — улыбнулся демобилизованный, — мы с Иваном просто однофамильцы. Даже имена у нас одинаковые — а не тот.

Владимиру Матвеевичу понравился новичок. Он глядел на него и улыбался: чего только не случается на целине! Подумать только, в совхозе будет свой Бровкин — ну и ну!

Возвращая солдату комсомольскую путевку, сказал:

— А кем хотел бы устроиться?

— Посадите на «ГАЗ-51». Шофер я…

Директор не сдержался и громко захохотал:

— Оказия! Даже шоферишь? А может, у тебя и девушка на примете есть. Скажем, где-нибудь под Калинином проживает. Там, писали, фильм-то делался. Так ты зови ее сюда, зови!

Иван вздохнул тяжело, потоптался и негромко произнес:

— Девушки не имею. Это картина всю жизнь мне испортила. Девчата думают, будто у меня и впрямь под Калинином Любаша имеется. Потому и обходят стороною.

Владимир Матвеевич хлопнул парня по плечу:

— Отстаешь, братец, от своего тезки. Но не горюй! Поживешь, осмотришься — и такую целинницу себе подыщешь, завидовать люди будут.

Прижился новичок в совхозе. Поселили его в общежитии, устроили на работу. Лихо восседал за баранкой, днем и ночью пробивался с грузами по степным дорогам.

Недостатка в друзьях солдат не испытывал. Все ребята-целинники гордились дружбой со знаменитым «непутевым», что полюбился всей стране. А девчата со временем поняли, что никакой Любаши у парня нет и в помине…

К нему пришла любовь. Называлась она тоже простым русским именем — Маша. Хорошая это была пара — «Иван да Марья». Совхоз помог молодым супругам построить домик под светлой шиферной крышей. Всем миром сыграли веселую комсомольскую свадьбу.

Через год у молодоженов родилась девочка, назвали ее Тамарой. А еще через два года в доме появился Бровкин — младший. Друзья настаивали, чтобы родители дали ему имя отца — пусть в совхозе будет еще один Бровкин Иван, но уже коренной целинник! «Чего-чего!? — отец замахал руками: — хватит с меня одного недоразумения»… Сына нарекли Валериком.

Теперь расскажу о событиях, что произошли летом пятьдесят девятого года. В Адамовском районе тогда проходили съемки второй серии фильма о Бровкине. По ходу действия картины солдат демобилизовался и поехал трудиться… на целину!

— Ваня, опять про тебя кино! Слышишь, про твою шоферскую работушку. Так и называется: «Иван Бровкин на целине!» — тормошили его друзья.

— Бросьте вы, — отмахивался тот, — разве про живых людей фильмы делают?

— А почему бы и нет?

— Скажете тоже…

А у самого в груди такая теплынь разливается, аж дышать трудно. В самом деле, а вдруг про него?

Когда во Дворце культуры зерносовхоза «Комсомольский» состоялся общественный просмотр новой кинокомедии, Иван не утерпел, съездил. Вернулся назад, весь светится изнутри, словно солнышко спрятал под комбинезоном.

— Как? — спрашивают целинники, — про тебя?

Долго молчал, посапывая носом, а потом продохнул:

— Кажись, братцы, про меня. Точь-в-точь!

…Каждый год на уборку богатого целинного урожая в хозяйства приезжают рабочие Орска, студенты Оренбурга, Иван нередко едет их встречать на станцию Шильда. И там случается такой казус, Иван немного похож на артиста Леонида Харитонова, исполнившего роль солдата и целинника Ивана Бровкина в двухсерийной комедии. И люди, видя живого Ивана Бровкина за рулем машины, изумленно приостанавливают шаг:

— Смотрите, за нами приехал сам Бровкин!

— Угадали, — с улыбкой отвечает водитель. — Я и есть Бровкин, Иван Демидович. Будем знакомы! Поживей рассаживайтесь — довезу с ветерком до совхоза.

Саша налил стакан чая, положил два кусочка сахара и машинально стал помешивать ложечкой. Он о чем-то задумался. Может, вспомнил боевых друзей-целинников…

Я смотрю на него, крепко сбитого, смуглолицего, и думаю: «До чего же ты скромен, мой собеседник! О людях будешь говорить ночь напролет, до первых петухов, а о себе ни словечка не промолвишь. Но я все-таки знаю и о тебе много хорошего, мне рассказывали! Вот хотя бы это.

В оренбургских степях часто бывает так. В конце ноября забушуют снежные бураны. Метет день, два, три… Потом станет удивительно тихо. Просинеет небо. Солнце с утра и до вечера гуляет по нему, яркое, словно помолодевшее. Все вокруг становится ослепительным: снежные сугробы, степные дали, редкие облака. Изрядный морозец пощипывает нос, щеки. Воздух крепок, ветер зол. Все: считай, пришла зима. Тракторы и бульдозеры выходят расчищать занесенные снегом дороги. Иначе нельзя: связь с совхозами нужна постоянно.

И вдруг в начале декабря совершается что-то непонятное. За одну ночь температура поднимается выше нуля. Весна на дворе, настоящая! Снега плывут, дороги развозит так, что ни пешему, ни конному не добраться. Оттепель может продолжаться неделю — другую. Бывалые люди считают, что метель куда сноснее, чем оттепель. Метель скоротечна, а «зимняя весна» затягивается надолго…

В один из таких «мартовских» дней Саша должен был проводить собрание в отделении совхоза «Аниховский». Это не так далеко, всего каких-нибудь двадцать пять километров от центральной усадьбы. По хорошей дороге полчаса езды. А тут — каша непролазная, не едешь на мотоцикле, а ногами его подталкиваешь. Битый час пробивался Саша на отделение, устал чертовски. Приехал с одной мыслью: отдохну часок перед собранием, с комсомольцами побеседую.

Однако отдохнуть ему не пришлось. Прибежал знакомый тракторист. Сам растерянный.

— Как хорошо, что приехал, Саша! — только и сказал. Заплакал. Саша глазам своим не поверил: Николай не раз пробивался с трактором в суровую зимнюю пору, а тут побелел, как бумага, да еще слезы.

— Просчитались мы с Люсей. Вот-вот родит… Мучается. Не знаю, чем и помочь. Голова кругом идет, ничего не соображаю, может, посоветуешь?

— В Аниховку ее надо. В больницу.

— На чем? Дорога — сам видал…

— Да, такую не пожелаешь и врагу, — секретарь задумался, стараясь не смотреть в лицо тракториста. Он понял, что тот ждет от него особого решения. Знал — и медлил. Сразу трудно решиться на такое…

— Повезешь, а? — заглядывал в глаза Николай, — проехал же сюда.

Саша представил: один еле-еле пробился по снежной грязище, а тут попутчица за спиной. Да еще какая попутчица! Не колыхни, не урони… А если в пути случится непредвиденное, как быть?

СТРОИТСЯ ИНТЕРНАТ СОВХОЗА ИМ. ГОРЬКОГО.

Ко мне часто приходят письма. Люди спрашивают меня о том, как это я ухитрился «привязать» второй трактор, стал одновременно управлять двумя машинами?

Это было в начале осени шестьдесят второго года. Я тогда еще работал бульдозеристом в геологоразведке. Как-то к вечеру возвращался на базу. В степи пахали зябь. С краю дороги на пашне стояло две машины. У меня вышли спички. Я остановил бульдозер и подошел к трактористу, копавшемуся в двигателе. Мы закурили и, как водится, разговорились.

— А где же второй тракторист? — спросил я.

— Нету, — ответил он с какой-то досадой. — Уехал совсем из совхоза. Стоит вот машина. Людей не хватает. А пахать нам много надо.

— Так ты давай сам на двух управляйся, — посоветовал я ему в шутку.

— Эх, милый человек, если б можно было одному на двух машинах! — Тракторист рубанул рукой воздух. — Давно бы с зябью покончили. Вот ведь и никто не придумает такого. А без зяби нам никак не обойтись…

Поговорив еще немного, мы расстались. Но дорогой, сам не знаю почему, я продолжал думать над словами механизатора. Забота его мне была понятной. И хотя я прежде не работал в сельском хозяйстве, но всегда интересовался, как идут дела. Ведь мне каждый день приходилось встречаться в степи с совхозными ребятами.

Здесь, в Адамовском районе, на целинных землях, были крупные хозяйства. Пахать зябь на больших площадях было делом не из легких. Тем более, что не хватало механизаторских кадров. Особенно нехватка трактористов остро ощущалась в целинных совхозах, имеющих огромные посевные площади. С пахотой зяби здесь не успевали, приходилось частенько довольствоваться весновспашкой. А это вело к недобору хлеба…

И вот тогда мне на память пришел разговор с механизатором. «В самом деле, — думал я, — почему один человек не может обслуживать два трактора? Вот ведь на заводах есть многостаночники. Один на нескольких станках работает. И справляется. Так надо сделать и в сельском хозяйстве».

Припомнилось мне, что я даже в газете читал, как один парень из Целинного края придумал при помощи радио управлять трактором. Но, видно, сложное устройство оказалось. Дело с этим не пошло. А жаль! Вот бы для целинников, фантазировал я, кто-нибудь изобрел несложную и недорогую штуку, которая бы позволила одному человеку двумя, а то и тремя тракторами управлять? Зяби тогда вдоволь, расти только хлеб! Но пока за это никто не берется. Значит, нельзя.

И пришла мне в голову шальная мысль. «А ты сам возьми и изобрети, пораскинь мозгами». Даже смешно стало. Куда мне! Пять классов образования. На них не разгонишься.

Война помешала мне. Еще мальчишкой мечтал стать инженером. Не вышло. Но все равно с техникой я на всю жизнь подружился. Вот уже более двадцати лет с моторами дело имею. В войну окончил танковое училище, служил механиком-регулировщиком. Так и прошел с этой специальностью в составе первого танкового корпуса от Волгограда до Кенигсберга. Всякое, конечно, бывало. И под огнем танки ремонтировал…

«И все-таки почему нельзя, чтобы один двумя машинами управлял?» Не выходила у меня эта мысль из головы. Отгонял ее, а она вновь возвращалась. Может быть, думал я, в самом деле попробовать? Да что-то боязно было. Попытался как-то заговорить об этом с нашим инженером, так тот чуть ли меня на смех не поднял.

Но я задумал и теперь не хотел отступать. Иногда, когда выпадало свободное время, я шел в степь, где работали совхозные механизаторы, устраивался на соломе и смотрел, как пахали они. И вот как-то, наблюдая за тем, как по полю шли два трактора один за другим, мне показалось, что я нашел то, что искал… Чуть ли не бегом отправился домой. Напилил в сарае деревянных кубиков, принес их в избу. Жена смеется.

— Вроде бы дети у нас уже взрослые, а ты им кубики понаделал.

Отшутился.

— Сам, — говорю, — играть буду.

С этого вечера все и началось. Кончу работу и бегу домой. Наскоро поем, достану свои кубики, сяду на пол (так удобнее) и катаю их взад и вперед. Кубики мне вроде машин были. Часами так «играл». Но ничего не получалось. Пробовал на бумаге чертить, бросил. Какой из меня чертежник? Просить специалистов помочь, стеснялся. Чего доброго засмеют. Ломал голову, ломал, а ничего не выходило.

Отшумела дождями осень, пришла зима. Но я не остыл к своему увлечению. Признаюсь, втянулся в него еще сильнее. Жена уж и ругать меня стала, стыдить, что баловством занимаюсь. Да и соседи надо мной подсмеиваться начали.

Мне повезло наконец. Я нашел, что искал. Но пока все это было только в голове. Надо было проверить на тракторах. А где их взять? Не пойдешь ведь в совхоз и не скажешь, давайте, мол, мне тракторы, я буду работать сразу на двух машинах. Чего доброго за чудака примут.

И вот тогда я написал письмо в ЦК КПСС. Попросил, чтобы помогли мне в какой-нибудь совхоз устроиться, где бы мне позволили свою мысль на деле испробовать.

Ответа ждать долго не пришлось. Меня направили в совхоз «Восточный».

Мне прежде доводилось бывать в целинном совхозе. Но тем не менее в этот раз я переживал чувство удивления и восхищения. Не верилось, что вот десять лет назад на этом самом месте была пустынная, заросшая ковылем и острецом степь, и никогда здесь не ступала нога человека. Большой поселок. На широких прямых улицах дома, магазины, столовые, клуб… Совхоз «Восточный» считался одним из крупнейших в Российской Федерации. Руководит этим хозяйством ветеран целины, Герой Социалистического Труда Иван Дмитриевич Задремайлов, опытный директор.

В совхозе меня уже ждали. Главному инженеру Михаилу Семеновичу Пешкову я рассказал о цели своего, приезда, вкратце познакомил с сутью приспособления, которое предстояло изготавливать и опробовать в совхозе. Инженер меня слушал внимательно. Но я почувствовал, что мне он не поверил.

— Ну что ж, — сказал он. — Дам тебе два трактора, пробуй…

Получив два трактора, я принялся изготавливать свое приспособление. Чуть свет уходил в мастерскую и возвращался в гостиницу, где жил, лишь поздним вечером. Бежало время. А дело двигалось медленно. Инженер был занят ремонтом, заниматься со мной он не мог. Приходилось все делать самому. Сам искал нужный металл, ходил в мастерскую, что умел, сам делал, когда не мог, просил кузнецов, электросварщиков. Да и тем было не до меня. Срывался план ремонта тракторов, сев на носу. К тому же никто не верил в мою идею. Слыханное ли дело: один человек на двух тракторах станет работать. Чушь! Я не обижался. Каждого ведь не убедишь. Год назад, доведись до меня, сам бы не поверил.

В совхозе я подружился с заведующим машинным двором Борисом Сергеевичем Ожеговым. Сам он страстно был влюблен в технику. Заинтересовавшись моим приспособлением, Борис Сергеевич помогал мне чем только мог. Нашлись и среди механизаторов помощники. Это Иван Шонгин, Виктор Позднеев, практикант из училища механизации Леонид Вавилов. Сообща дело пошло быстрее.

И вот в степь вышли посевные агрегаты. К этому времени я почти закончил свое приспособление и готовился к испытанию. Тракторы перегнал в четырнадцатую бригаду. Бригадир Валентин Ожегов — брат Бориса Сергеевича — отвел мне участок земли для испытания. Но тут приехал главный агроном. Походил вокруг моих машин и сказал:

— Твое изобретение, Свинарский, я думаю, может подождать. Сев же ждать не будет. Тракторы нужны. А у тебя они без дела. Отдай один в бригаду. А на другом сам помоги совхозу.

Спорить я не стал. Раз надо, так надо. Жалко, конечно, было снимать, разбирать то, что сделано с таким трудом. Отдал трактор, со второго снял приспособление. Выехал в поле позже всех. Но успел забороновать пятьсот гектаров и посеять восемьсот пятьдесят.

После сева снова принялся за свое. Но второго трактора у меня больше не было. Просил инженера, тот отмахивался, нет, мол, свободных машин, все заняты, подожди. А тут жена письма пишет одно за другим, домой зовет. Подумал я, раз такое дело, брошу все и вернусь в геологоразведку. О моем решении узнали парторг Иван Никифорович Столповский и Борис Сергеевич. Не отпускают. Пообещали помочь. Посоветовали перевезти в совхоз семью. Я так и сделал.

В степи поспели хлеба. Как только поля освободились от пшеницы, выехал на своих тракторах на пахоту. Но пахать не пришлось. Неожиданно случилась поломка. Металлический щит, что был установлен на конце плуга головной машины, погнулся. Этот щит в управлении вторым трактором играл важную роль. Поставил второй — то же самое, третий — опять поломка. Не скрою, отчаялся я. Было обидно. По прямой тракторы шли, но стоило мне сделать поворот — щит ломался.

— Сходи к директору или к парторгу, — советовала мне жена, — они помогут.

Я отмахивался.

— Чего, — говорю, — людей беспокоить? Не будут же они мне металл на прочность рассчитывать. Да они и не сумеют. Мне помощь только от инженера нужна. Так ведь он не верит…

После долгих раздумий решил я установить четвертый щит, но уже на другом месте. Залез в кабину, надо трогать, а тут в душе, как на грех, затаился страх — вдруг опять будет поломка. Что тогда? Слез, еще раз осмотрел приспособление. Не хитрое и не дорогое вышло оно. Я использовал принцип дистанционно-механического управления. На конце балки плуга переднего трактора закреплены две стойки с роликами наверху. К этим стойкам приделан небольшой металлический упорный щит. На буфере второго трактора, впереди радиатора, установлены два рычага-щупа, очень похожие на рога. Они соединены тягами с муфтой сцепления. Здесь же в подшипниках вертикально поставлен вал. Внизу к нему приделана планка. От нее идет несколько тяг к бортовым фрикционам. Сверху этого вала имеется сережка. В нее закрепляется труба метра полтора длиной. Другим своим концом она свободно входит в отверстие между роликами. Вот, пожалуй, и все. Передний плуг, прицепной, задний — навесной. Подъем его осуществляется с помощью гидравлической системы. Шланги идут от распределительного крана первого трактора к силовому цилиндру гидравлической системы второго трактора. Есть приспособление, которое контролирует ход заднего трактора. Если он по какой-нибудь причине остановится, то автоматически выключается муфта сцепления головной машины, и та тоже встанет.

Как работает приспособление? Очень просто. Тракторист заводит оба трактора, сам вначале садится во вторую машину и подгоняет ее осторожно к упорному щиту, который, как я уже говорил, установлен на плугу первого трактора. Рычаги-щупы упираются в щит, слегка поднимаясь кверху. В тот же момент выключается муфта сцепления. Трактор остановился. Механизатор теперь переходит в кабину головной машины, трогает ее с места. Как только плуг с упорным щитом отходит немного вперед, тут же рычаги-рога опускаются книзу и в это время во втором тракторе включается сцепление. Машина идет следом. Повороты осуществляются с помощью трубы, которая одним концом закреплена в сережке, а другим — свободно ходит между роликами…

Итак, осмотрев еще раз машины, я сел в кабину и тронулся. Оба трактора пошли послушно. Стал делать поворот. Обернулся назад. Упорный щит цел. Вторая машина повторила поворот. Все в порядке. Несколько часов я гонял тракторы взад и вперед, поворачивал налево, направо — приспособление работало. Я понял, что наконец пришла долгожданная победа. Все, кто был на полевом стане, в тот час прибежали ко мне. Смотрели и не верили. Второй трактор пахал без человека. В первый день двумя тракторами я вспахал пятнадцать с половиной гектаров. Неплохо!

О моем приспособлении вскоре узнала вся область. Побывали в совхозе секретари обкома партии, инженеры, трактористы из разных колхозов и совхозов. Спустя несколько дней мне стало известно, что бюро обкома партии приняло решение использовать приспособление для опытных испытаний во всех хозяйствах области.

Вслед за мной на двух тракторах стал работать и Алексей Нектарев из нашего же совхоза. Появились такие агрегаты и в других хозяйствах Оренбуржья. Ко мне приезжали трактористы из многих областей. Целую неделю прожил у нас механизатор из совхоза «Михайловский», Таловского района Воронежской области Дмитрий Фомич Киселев. Потом он мне прислал письмо, в котором сообщал, что тоже сделал такое приспособление.

В голову пришла новая мысль. «Ведь можно сделать так, что спаренные тракторы могут работать и на севе». Придумал очень простое устройство. Сзади первого трактора установил небольшой прицеп, на котором закрепил упорный щит. Вот и все. Очень выгодно. Один человек, управляя двумя тракторами, может буксировать шесть сеялок. На наших площадях такой агрегат засевает за круг по восемь гектаров.

Мне очень радостно, что я смог помочь целинным механизаторам. Собственно, теперь я тоже целинник. В этом совхозе остался навсегда.

Степь спала беспробудно. И вдруг дробный топот конских копыт. Это удирала от красных белая банда Охранюка…

Над братской могилой павших борцов революции комсомольцы двадцатых годов поставили красный флаг. Ветры, дожди и солнце выцвечивали флаг. Люди приходили и ставили новый. И от него во все стороны иди — степь. Молчаливая, ковыльная, величественная и бесплодная…

В марте пятьдесят третьего в Москве коммунисты на Пленуме говорили о пустующих землях. Решили: надо распахать целину.

И вздрогнула снова степь. Услышала она сквозь вешние оренбургские метели голос народа:

— Даешь целину!

Прогнала дрему степь, сняла белое покрывало снега, оттаивала и жила в трепетном ожидании. Людей ждала степь.

И вот едут люди. Едут. Из Москвы едут, из Ленинграда едут, с Украины и Белоруссии едут. Трактористы едут, шоферы едут, маляры и плотники. Писатели и художники едут, композиторы тоже. И везут эти люди песню:

Обрадовалась степь — давно ждала она людей. Именно таких — бесстрашных, сильных, смелых.

В голубую дымку шли тракторные колонны с вагончиками. На каждом вагончике лозунг. Вот они — горячие, бодрые слова того времени:

— Даешь целину!

— Не хныкать, ребята!

— Не пищать, девушки!..

Будто пульс забился. Это от рокота моторного пошли пульсирующие толчки, от сердец людских зародилась жизнь целины. И все тогда почувствовали этот пульс — пульс бессонного меридиана, пульс планеты романтиков.

Идут тракторы день. Идут ночь. Пашут. В бесконечность уходят первые черные борозды. Идут в степь люди. Рыхлят плуги землю. Сеют зерна сеялки. Разбухают в земле пшеничные семена. А вот уже десятки тысяч гектаров зеленых всходов. Вот уже радостный сизо-зеленый цвет выколосившейся пшеницы. А потом начал желтеть целинный меридиан. Поспевала пшеница, радовался первопахарь.

— Вот она — золотая планета, целина!

Первая страда — жатва. Ревут и днем и в ночи моторы тракторов. Горячими стали двигатели комбайнов. Хватают на степных трассах горячий воздух моторы автомашин. И рядом с моторами бьются сердца романтиков. Учащался стук сердец, чаще бился пульс, днем и ночью, бессонно и напряженно жила целина. Таким напряженным был пульс меридиана. Это был пульс Михаила Сидоренко, Петра Булаева, Владимира Коновалова, Михаила Гнатенко, Валентина Смирнова, Павла Степанова, Люды Пунтус, Василия Ваняшева, Петра Гузенко…

Можно назвать еще много-много имен первых, которые на целине теперь считаются старожилами. Это они — первопахари-романтики задавали тон в работе. Это они забивали колышки. Жили в палатках и спали не раздеваясь. Эти парни с комсомольскими билетами и мандатами целинников — комсомольскими путевками — пережили самые трудные годы. Теперь комсомольские путевки лучших взяли в музеи. Уже стали историей героические будни целины. Но парни остались на земле, не изменили ей — и в этом великий смысл. Комсомольские путевки в музеях лежат рядом с реликвиями штурма Зимнего, покорения Космоса. Это все продолжение героических дел комсомольцев, это все неистребимый дух романтики нашего современника.

Напряженным остался и сейчас пульс целинной жизни, потому, что здесь бьются сердца первопахарей. Таким он и будет, потому что целина дает миллионы пудов хлеба. Он никогда не перестанет биться, потому что не стареет вечно молодой клич:

— Даешь целину!

Изменилась его вторая часть. Теперь у нас говорят:

— Даешь стопудовый!

Это трудно. Но разве было легко? Разве не поверишь таким, как Петр Гузенко! Он сам воронежский. На его тракторе алый вымпел. Петр завоевал его в первые дни. Не отдавал. Разве только Василий Ваняшев из того же совхоза имени Кирова мог тягаться с Петром. Гузенко в армию ушел, когда уже пережил героическую эпопею целины. В армии был отличником, письма на целину приходили из части. Петр отслужил, вернулся в совхоз, получил новый трактор. И опять у него переходящие флажки, вымпелы комитета комсомола.

Сейчас на целине меньше бытовых трудностей, но зато есть и не пропала трудная романтика совершенствования мастерства, стремления к высшему классу механизатора.

Велением времени стало это стремление целинников владеть любыми машинами, уметь пахать и сеять, косить и молотить. И недаром Афанасия Ворончука в совхозе «Кваркенский» называют человеком целинного диапазона. Он тракторист, косит на широкозахватной жатке, комбайнер, слесарь.

Семья Николая Пунтус из «Таналыкского». Глава семьи — теперь заведующий совхозными мастерскими. Дочь Люда выучилась и стала старшим бухгалтером. Сын Александр шофер, токарь. Остальные учатся.

А вот Валентин Смирнов. Он говорит:

— Целина теперь не та…

Еще бы! Валентин теперь известный кукурузовод в совхозе имени Розы Люксембург, на животноводство работает. А еще готовится кандидатом в члены Коммунистической партии.

Орденоносец из совхоза «Зауральный» Павел Степанов. Заслужил он орден Ленина на целине. Теперь и шофер, и мастер по ремонту аппаратуры. Стал коммунистом.

Целина за десять лет научила нас многому. Повзрослели мы в трудностях битвы за хлеб, возмужали. Определились наши судьбы. Они завидные — продолжать подвиг на целине. И мы продолжаем этот трудовой подвиг. Вот этапы большого пути романтиков целины.

Год первый. Николай Дмитриев приехал в палатку. Житейский багаж невелик. Профессии нет никакой. Документы — комсомольская путевка.

— Будешь прицепщиком, — сказали ему.

— Буду.

Николай пахал целину, которая принадлежала совхозу «Кульминский». На плуге надоедало сидеть, просил тракториста дать рычаги. Убирал хлеб Николай уже штурвальным. А зимой зачислили в строительную бригаду, собирал и строил домики, сам жил в вагончике.

Год второй. Совхоз начинал строиться капитально, и Николай Дмитриев стал плотником, столяром на весь год. Парень строил дома в степи.

Год третий. Изнашивались машины, ломались, а ремонтировать их негде. Нужна своя мастерская, свои ремонтники.

— Будешь кузнецом, — сказали Николаю.

— Буду, — ответил он.

Год четвертый. Сбежали слабохарактерные, не хватало механизаторов.

— Доверяем тебе трактор, — сказали Дмитриеву.

— Спасибо, — сказал Николай.

Изучал трактор в борозде, пахал, сеял, таскал комбайн. Родине шел целинный хлеб, и Николай работал увлеченно. И еще Родине нужны были солдаты. Такие же сильные, преданные, как целинники. В совхозе были проводы. Пели тогда:

Сосны не было. Тополя и акации только посадили.

Пятый, шестой, седьмой годы. Ребята в бригаде пахали норму за Николая Дмитриева. Он был у них групоргом и все ценили и уважали его. И все знали, что он с ними, а потому и пахали за него. Солдат был в строю.

Год восьмой. Николай Дмитриев вернулся в «Кульминский» шофером. Была осень, и надо было возить хлеб на элеватор. Николай мчался на своем грузовике днем и ночью. Спал очень мало — три-четыре часа в сутки. Не один он, все шоферы.

Год девятый. Николай теперь уже мастер на все руки: плотник, кузнец, тракторист, шофер, комсомольский вожак. На тракторах его отряда — красные флажки. Соревнование выигрывают они, и уже не первый раз. Сумел Николай объединить и сдружить их. Комсомольская организация стала лучшей в совхозе. Комитет комсомола управления предложил выбрать Дмитриева вожаком совхозной комсомолии. Все проголосовали «за».

Год десятый. Еще осенью подготовили зябь под урожай юбилейного года. По всем правилам передовой агротехники. И вот прошла осень — и ни единого стоящего дождя. Земля ушла в зиму с мертвым запасом влаги. Зима. Снега нет, только морозы. А потом страшные оренбургские бураны. Слизали ветры и тот снег, который был — голая земля стала.

— Трудный будет год, — говорили целинники.

Весна. Быстро оттаяла земля, но хлеборобы не прозевали сроков. Буквально в несколько дней засеяли, семена успели схватить влагу. Но и только. Подул безжалостный оренбургский суховей.

Не росла пшеница, сгорала. Низкая, редковатая, хоть и с упругим колосом.

— Убирать будем широкозахватно и на больших скоростях, — сказал Николай Дмитриев на комсомольском собрании.

— Будем, — согласились все.

И началось. Парни переоборудовали жатки для высоких скоростей, спаривали их, настраивали шести- и десятиметровые жатки.

ШКОЛА СОВХОЗА ИМ. ГОРЬКОГО.

Я хорошо помню то время, когда слово «целина» не сходило с газетных страниц, звучало по радио, было написано метровыми буквами на вагонах, идущих на восток эшелонов. Потом это короткое, и в то же время такое необъятно широкое слово шагнуло на страницы книг, на экраны кинотеатров, зазвенело в песнях.

Для меня же и многих моих друзей, ставших в ту пору новоселами в степных краях, целина — это не только песни и кинофильмы, но и неимоверный труд изо дня в день, это многие бессонные ночи, это холодные палатки, которые шальной степняк продувал, как сито. Но целина — не одни лишь немалые трудности, это и разбуженные, возвращенные к жизни земли, радость первого большого урожая, выросшие в степи отличные поселки, и люди, ставшие настоящими хлеборобами.

Помню, приехали мы на станцию Шильда, собрались из разных краев — я из Ленинграда, директор совхоза Михаил Григорьевич Голованов из Волгоградской области, Иван Хазов и Федор Кузьмин из армии. Татьяна Гацуленко из Краснодара. Были и москвичи, и воронежцы, и оренбуржцы, и орчане. Словом, будто вся страна собралась в те дни на этой тихой степной станции. И мы тогда уже очень гордились тем, что нам выпало счастье работать в совхозе, название которому дали в честь Ленинского комсомола.

Потом пошли санно-тракторные поезда в глубь степей. Путь неближний — больше ста километров. Приехали к столбику. На нем коротко и ясно написано: «Совхоз «Комсомольский». Добро пожаловать!» А куда пожаловать — неизвестно. Веселый, видать, человек писал. У каждого целинника был в жизни такой столбик — с них начиналось покорение новых земель.

Неласково встретили пришельцев новые земли. Мерзли в палатках, умывались такой студеной водой, что руки ломило, питались на ходу. Было очень трудно. Нашлись такие, что забыли красивые слова, сказанные под гром оркестров, бежали. К счастью, таких оказалось немного.

Как только подоспела земля, выехали в поле. Мне повезло — довелось проложить первую борозду на отведенной совхозу никогда еще не паханой земле. Узкие черные полоски уходили вслед за тракторами за горизонт. Потом они стали сливаться в сплошные массивы. Каждый вечер гектар за гектаром дописывали учетчики в сводку об освоении целины.

Совхозу надо было вспахать двадцать пять тысяч гектаров. Но ребята увлеклись и перевыполнили это задание чуть ли не вдвое. Сорок четыре тысячи гектаров подняли новоселы «Комсомольского». И это потому, что так обещали стране, потому, что приехали сюда не за длинным рублем, а по велению сердца.

Когда вызвал меня директор и поручил руководить двенадцатой бригадой, разволновался я не на шутку. Ведь выделили этой бригаде пять тысяч гектаров земли далеко от центральной усадьбы — за сорок километров. Да и людей плохо знал, и трактористом, как говорят, без года неделю работал.

А потом, когда познакомился с механизаторами, узнал, что это за люди, даже неловко стало за первое волнение. О таких людях книги надо писать.

Вот хотя бы Федор Кузьмин. В армии служил в танковых войсках, был механиком-водителем. Сразу после демобилизации подался на целину. Стал Федор трактористом. А скоро его узнал и полюбил весь совхоз. Дело не только в том, что в трактор свой Федор был влюблен, как в девушку, и давал всегда самую высокую выработку, но и в том, что он никогда не унывал, был весельчаком и балагуром. Сам не скучал и другим не давал.

Иногда случалось так, что целыми днями шли дожди. Дороги раскисали так, что ни пройти, ни проехать. В такие дни и продукты не всегда удавалось подвезти и с горючим были перебои, ну и понятно — настроение не из веселых. Сидят ребята злые, голодные, да еще кто-нибудь затянет грустную песню. В моде тогда были «Журавли», завез их кто-то на целину, и пошли они гулять из совхоза в совхоз.

Но стоило появиться Федору, как все менялось.

— Что размокли? — спросит бывало он и тут же расскажет какую-нибудь веселую историю, а их у него было, как у бравого солдата Швейка. Или запоет:

И тут же все подхватят, и жизнь сразу кажется совсем иной, хоть за окном вагончика и шумит надоевший до смерти дождь и машина с продуктами буксует где-то далеко от полевого стана.

Первое время никто из трактористов не выполнял норм — густо проросшая бобовником и чилигой, уплотнившаяся, как камень, земля поддавалась с трудом. Переживали, конечно. И так и сяк обсуждали это дело, присматривались к работе друг друга, но вспахать девять гектаров на С-80 никому не удавалось.

— А все-таки я ее одолею, — сказал Федор.

Посоветовались мы с ним, что надо сделать для этого. Прежде всего — умело маневрировать скоростями, вести машину строго прямолинейно, чтобы плуг шел точно по линии тяги, а не на перекос, всегда иметь острые лемехи. А главное — беречь минуты: заправляться в борозде, экономить время на пересмене, не допускать простоев, подменять товарищей во время обеда.

Федор сдержал свое слово. Тогда мы до мелочей разобрали по минутам весь его рабочий день, на его примере учили всех. И дело пошло лучше. Потом Федор стал одним из лучших наших комбайнеров. Таких людей у нас в «Комсомольском» было большинство.

И когда случилась беда — загорелся хлеб, наши целинники первыми бросились навстречу огню. Несколько часов вся наша двенадцатая бригада боролась с разбушевавшимся пламенем, спасая богатство, выращенное своими руками. Смертельно уставшие, обгоревшие, выстояли наши ребята, пока не подоспела помощь из соседних совхозов.

В пятьдесят шестом году наш совхоз дал стране более трех миллионов пудов хлеба. Тогда многим нашим механизаторам были вручены ордена и медали за освоение целины. Среди тех, кого отметили правительственными наградами, был и Федор Кузьмин. Меня наградили орденом Ленина. А директор совхоза Михаил Григорьевич Голованов стал Героем Социалистического Труда.

Осваивая целину, мы одновременно строили совхозный поселок. И сразу договорились — на целине люди должны жить культурно, а поэтому строить только добротные, хорошие дома, никаких мазанок и клетушек. Тем, кто задумал строить себе дом, давали строительные материалы и предлагали на выбор несколько типовых проектов — выбирай, какой понравится, и действуй. Именно так и строили. Вот почему наш «Комсомольский» по благоустройству стал одним из лучших целинных совхозов страны. Когда кинематографисты Московской студии имени М. Горького решили послать солдата Ивана Бровкина на целину, они выбрали для него наш «Комсомольский». Несколько месяцев работала в нашем совхозе киноэкспедиция. Совхозный поселок так понравился режиссеру и операторам, что съемки велись без декораций, как говорят, «прямо с натуры».

— Мы знали, что на целине выстроены хорошие поселки, — говорил режиссер фильма Борис Михайлович Коневский, — но мы были приятно удивлены, увидев такой красивый городок. Пожалуй, даже не все зрители поверят, что в фильме снят настоящий поселок, а не декоративный.

Артистам было с кого брать пример, заимствовать нужные черточки для своих героев. Рядом с Иваном Бровкиным, который «пахал» целину, по-геройски работали механизаторы из нашей двенадцатой, из бригад Степана Ширкунова, Алексея Леонтьева, люди, покорившие новые земли.

В те дни и позднее, когда совхозные коммунисты избрали меня секретарем партийной организации, в совхоз приходило много писем. Одно из них прислал из Заполярья Владимир Чурилов. Вместе с нами пахал он целину, а потом ушел в армию.

«Любимый совхоз». Так писали многие. Совхоз стал настоящей механизированной фабрикой зерна. Он уже дал стране более десяти миллионов пудов зерна. А совхозную центральную усадьбу не хочется называть поселком. Это скорее небольшой культурный город.

Вдоль широких улиц Орской, Волгоградской, Тобольской, Целинной, имени Мичурина и Суворова выросли кварталы жилых домов. Центральные улицы заасфальтированы, вдоль домов проложены тротуары. Дом культуры в «Комсомольском» самый лучший на оренбургской целине. Ни одного деревца не было в степи, когда пришли сюда первые целинники. А нынче здесь выросли большие фруктовые сады, у каждого дома в палисадниках — деревья и цветы.

Работая в совхозе, я учился заочно в сельскохозяйственном техникуме. Потом обком партии послал меня на учебу в школу руководящих кадров сельского хозяйства. После окончания меня направили на работу в совхоз «Беляевский» Саракташского производственного управления. Работал я в Ленинграде, потом целину пахал, и у меня никогда и мысли не было, что придется работать директором совхоза. Конечно, очень трудно руководить большим хозяйством, но во многом помогает целинная закалка, опыт, полученный в «Комсомольском».

«Беляевский» — тоже целинный совхоз. Здесь хорошо потрудились в 1954—1955 годах мои земляки-ленинградцы. Сейчас в совхозе посевная площадь превышает 24 тысячи гектаров. Большие животноводческие фермы. Только крупного рогатого скота тут более четырех тысяч голов. Много тракторов, комбайнов, жаток и другой техники. Еще ко дню открытия февральского Пленума ЦК партии мы полностью отремонтировали весь посевной инвентарь, а вскоре поставили на линейку готовности и все тракторы.

Хлеборобы «Беляевского» взяли на себя обязательство повысить урожайность на каждом гектаре на три-четыре центнера.

Богатый урожай вырастили нынче наши хлеборобы. Несмотря на ненастную погоду, механизаторы, можно сказать, по-геройски убирали хлеб. Страна получит от беляевцев сотни тысяч пудов зерна сверх плана.

В прошлом году, который был невероятно трудным по погодным условиям, мы недобрали хлеба. И вот на западе подняли шум, что целина не оправдала себя, что огромные затраты не окупаются.

Целина давно уже, еще в первые годы, окупила все затраты. Она дала горы золотого хлеба. Те поля, что распахали мы своими руками в 1954—1955 годах, стали настоящей хлебной кладовой страны. Еще больше целина себя покажет теперь, когда на помощь труженикам полей придет химия.

Земля, на которой люди совершили подвиг, празднует десятилетие. Подвиг продолжается.

В совхозе «Тобольский» Адамовского района первоцелинникам построили дома, — целую улицу для тех, кто не изменил земле.

В одном доме — семья механизатора Виктора Чебаткова, в другом — шофера Ипата Заречанского, в третьем — управляющего Алексея Золотарева, а всего тридцать четыре новоселья.

Я расскажу о первопахарях с улицы Ветеранов целины.

Виктор в детдоме воспитывался. Мир не без добрых людей, их много.

— Витька наш мало хорошего видел.

Это сказала женщина, которую он теперь называет мамой.

— Витька мой — сильный.

Это сказала женщина, которую он любит.

— Витька парень настоящий, на него я всегда рассчитываю.

Это сказал секретарь комитета комсомола совхоза, тоже первопахарь Арсентий Сидорин.

Витька рос трудно. Добрые люди учили его жить, учили работать, и понял он самое главное — в жизни надо много сделать.

Виктор Чебатков стал целинником.

Желтые свежие колышки в молодом ковыле. Заветные колышки. Это к ним добирались молодые и старые. У одних были партийные билеты, у других — комсомольские и у всех — мандаты первопахарей — алые книжицы комсомольских путевок. Заветные колышки. Они очень много значили: здесь будет зерносовхоз. Для Виктора эти колышки романтики значили начало жизни.

Ему было только восемнадцать.

Целина для него началась в знаменательный день — 9 мая — в праздник Победы. Полторы тысячи человек разбили палаточный табор. По тридцать-сорок семей в каждой. А у Виктора не было семьи. Один. Он приехал сюда прямо из Халиловского училища механизации сельского хозяйства.

Виктор шел в степь. Засунул руки в карманы комбинезона, курил и шел. Желтый колышек. Поставил на него ногу, сбил на затылок фуражку-форменку, смотрел на степь. Ковыль и человек. Он пришел пахать землю.

Парень повернулся к палаткам. Там устраивались на ночлег. Подумал: «Неужели проспят эту первую ночь?»

От палатки в степь шла девушка. Немножко запрокинула голову, будто хотела увидеть конец степи.

— Не видно? — крикнул.

— А тебе? — спросила и улыбнулась.

Они пошли рядом.

Для них начиналась большая жизнь.

Наверное, тогда уже, в первую ночь, родилась поговорка целинников о том, что сто километров — не расстояние, миллион пудов — не хлеб, сто гектаров — не поле. Люди тогда привыкали к большим масштабам.

Первую ночь они не спали. А утром начали строить совхоз. Все стали землекопами. Рыли траншеи емкости для нефтебазы. Виктор тоже работал лопатой. Рядом с ним была девушка, которая хотела увидеть конец степи. Первоцелинница Люба.

Ему надо было пообедать, и он пошел в палатку к Маркиным. Вторую ночь надо было спать, и он опять пришел к Маркиным. Ему надо было как-то определиться, и он стал жить в семье Маркиных. Виктор познакомился с ними в дороге, они знали, что у парня никого нет, и теперь он тянулся к ним. У них своих четверо детей, а они и чужого человека приветили. Из одной чашки ели, одним одеялом укрывались. А потом…

Пока из траншей вылетала земля. Плотники сколачивали первые домики. Уже зацветал ковыль, и все ждали тракторов. Их все не было. А потом мелкой дрожью отдала в ноги земля. Люди запомнили рев первой тракторной колонны. Начали пахать.

Распатланные космы ковыля. Серебристую нежность ковылинок придавливали тяжелые гусеницы. Виктор вел трактор, тянул первую борозду. Он шел туда, где в степном мареве стояла девушка с красным флажком.

Виктор пахал долго — некому было сменить. Пахал и не знал, что его очень ждут в своей новой квартире Маркины.

— Умывайся, Витя. Мы тебе тут койку поставили, — сказала Пелагея Ивановна.

— Новоселье справим, — пошутил Павел Сергеевич.

Пелагея Ивановна полила Виктору на руки теплой воды, полотенце подала чистое. Ужинать стали. И тут Виктор сказал:

— Пелагея Ивановна, разрешите я буду называть вас мамой, а вас, Павел Сергеевич, отцом…

Так он стал членом большой семьи.

Он много работал. Пахал, сеял семена, убирал пшеницу. А потом Маркины, как родного сына, проводили его в армию. Письма писал: «Здравствуйте, отец и мама!..» А Люба проводила Виктора и не дождалась. За другого вышла замуж первоцелинница Люба. Трудно это было пережить солдату. Любил он Любу, которая хотела увидеть конец степи.

Он отслужил, вернулся на Тобол.

— Когда зашел, я с радостью к нему кинулась. Он же домой приехал, — так говорит женщина, которая стала ему матерью.

Солдат вернулся к земле. Не изменил ей. Домой вернулся Виктор, — и к Любе, потому что любил ее. У нее уже сынишка родился, да не заладилась у нее жизнь, разошлась с тем человеком.

Виктор поехал в Блак (есть такой поселок). Он пришел к Любе.

— Люблю, — сказал ей второй раз.

Она заплакала.

Они поженились. Теперь на центральной усадьбе живут. У них дочурка есть. Надеждой назвали. На целине родился человек.

Этот рассказ про человека, который всегда в пути. Он вырастил сад в тобольских степях.

Мы едем в Светлый. Это уже второй рейс за день. Везем не хлеб, всего-навсего металлолом. На полпути застал дождь, а мы все равно едем. Стало темно, включили свет. Видно только жидкую дорогу.

Я уже знаю о нем — хороший рассказчик. Пусть сам о себе и расскажет.

— Я, значит, Ипат и даже Ипатович. Заречанский.

Я на целину один прикатил. Семья в Бугуруслане осталась. Жена моя, Клава, не решалась никак. А я человек решительный. Приехал, значит, посмотрел на степь и тут же письмо. Тогда у нас почты не было, сам отвез в Блак. И писал я там: «Приезжай, дорогая». А в конце такую штуку приписал: «Выезжай, а то я тут… женюсь». Она на третий день приверетенила. Я, говорит, в отпуск, а сама улыбается, по палаткам ходит, интересуется:

— А где ты живешь?

— В кабине, — говорю. — Мне самосвал дали.

Присмотрелась моя Клавдия Борисовна, да и прижилась. Ее с детишками в палатку поселили, а сам полгода в кабине жил. Оно и не так жарко и мягче.

Привезли, значит, в наш совхоз несколько мешков денег. Получали помногу, а куда девать — не знаем. Сберкассы не было. Некоторые на водку кинулись. И мне советовали. Бери, говорят, Ипат, а то завтра не будет. Ну и набрался кое-кто.

А потом привезли помидоры. Некуда их прятать. Насыпали красную кучу, подходи — бери, а не хватали. Честный народ собрался.

Я тогда на самосвале грузы возил, а тут подошел директор Балабанов и говорит:

— Ты, Ипатыч, своей головой отвечаешь за сад. Получай водовозку, поливай, и чтобы ни одно дерево не пропало.

Директор тогда в вагончике жил, а мне, значит, про сад говорит. Чтобы, значит, в степи деревья росли.

— Ладно, — говорю. — Буду поливать.

И вот я три года растил сад. Да если бы только сад поливать, а то главное — людей напоить, по всем бригадам воды навозить, запас кой-какой сделать. У нас тогда своей воды не было, а к ближайшему колодцу приходилось ездить за двенадцать километров. И вот как залезешь в кабинку, так и уснешь на сиденье.

Я тогда так делал. Днем намотаюсь по бригадам, вечерком посплю часок-другой, а ночью сад поливаю. Деревьев много понасажали, земля потрескалась от жары и шипела, когда лил воду. И мигом впитывалась. А я уже до того изучил сад, что, бывало, еду и прикидываю, какому дереву больше воды дать, а какое завтра полить лучше. А еще много мороки было с больными деревьями. Засыхали, а жалко. Тогда я книжицу одну полезную достал, вычитал, как лечить, и лечил. Перевязывал, замазывал, удобрял и все воду качал. Вот бы подсчитать тонны, которые я привез на сад! Море.

Один раз поливаю, луна так хорошо светит, и вдруг слышу пташка какая-то питюкнула. Так, знаешь, звонко у нее получилось, радостно… и тут я обрадовался здорово. Разогнул спину, прислушался, а она насвистывает, На другой вечер она опять присоседилась и поет. Ну, думаю, хорошая примета.

А теперь сам видел, какие деревья вымахали. Соловьи поют, влюбленные ходят, детишки играют. Я тоже отдыхаю там, да работа наша шоферская: как застрянешь по нашим дорогам — сутки. У нас же сто километров не в счет.

Я, значит, на самосвале гонял, потом на водовозке, а потом на лесовоз сел. И тоже интересно. Из Адамовки и Шильды столбы возил. Это из них понастроили и мастерские, и склады. А теперь вот лом вожу. Накопилось его за десять лет. Отработали свое первые тракторы и комбайны — на переплавку. И вот получается — машины износились, не выдержали, а мы окрепли. В первые-то годы сбежали некоторые, а мы остались, совхоз строим, сады растим и хлеб.

Моя Клавдия Борисовна попервах тоже ворчала. Особенно зимой. Она сама кочегаром работала, тепло людям давала, а тут у нас с топкой не очень хорошо было. Вот она и переживала. Даже уехать порывалась. А я сказал ей раз и навсегда:

— Здесь наш дом.

Вот и живем так. В саду теперь яблоки есть, сливы, крыжовник, смородина. Дочки туда ходят. А одна тутошняя, целинная. Аннушкой назвали. Целинная Аннушка Заречанская.

…В Светлый отвезли металлолом. На обратном пути Заречанский нагрузил песку. И каждый раз так, не делает порожних рейсов. Всегда у него за спиной груз. Неважно какой — всегда кому-то нужный груз.

Заречанский в шестнадцатом году родился, а в пятьдесят четвертом приехал в степь с комсомольской путевкой. Она хранится в семейном альбоме. Всегда будет храниться эта память целинной эпопеи.

Я распрощался с Ипатычем и его семьей. Поздно вечером ушел.

…А в саду пели девчата и парни. Над Тоболом плыла песня. И мне вспомнилась мудрость, которая говорит, что человек не зря прожил на земле, если сына вырастил, дом построил и дерево посадил.

Золотарева тянуло на родину. Он родился в степи. Домой приходил вроде бы веселый, с детишками играл, а замечала Маша — задумывается.

— О чем ты, Алеша?

— О жизни…

Давно спали дети, а он лежал и думал. Маша прижалась к его груди, прислушалась и тихо сказала:

— Сердце как у тебя бьется сильно.

— На родину хочет…

Прощай, Донбасс! Привет тебе, степь-целина!

Дорога терялась в июньских буйных ковылях. Юрка, Колька и Любушка в ковыле играли в кулюшки. Волосы выгорели и ковыль сивый — попробуй, найди. Сам идешь, и то выше колен. А ветер горячий, душистый и вольный.

Здравствуй же, степь-целина!

Уже был один домик. Неоштукатуренный, правда. Предложили — отказался.

— В палатке буду.

Ему обрадовались. Не было таких специалистов. И директор сказал:

— За все животноводство отвечаешь.

Золотарев стал ветфельдшером. С центрального перевели на третье, наладил, теперь управляющий. Один из тридцати четырех первопахарей, которые остались на его отделении.

Тракторы делали первые борозды, шоферы пробивали дороги в ковылях, а он радовался, когда в степь уходили отары овец и коровы. Он не только ветфельдшером был. Он и зоотехник, и пастух, и скотник, и чабан. Вторая целина тоже трудно начиналась. Ему жена помогала. Детишек они деду с бабкой отвезли, в Казахстан. Это за несколько километров от Тобола. У стариков там квартира была, а Золотарев с женой работали.

И все было хорошо, а потом на его долю выпали такие утраты и тяжести, от которых поседела голова, напряженно и вперебой забилось сердце.

Люди на целину приехали жить. Им бы строить и строить, пахать и сеять, а степь поступала безжалостно. Умерла мать Золотарева. Вырос в степи первый могильный холмик. Отец еще работать пытался, да валилось все из рук. Не в силах он был перенести смерть жены своей, доброй Натальи Федоровны. Вырос второй могильный холмик.

И еще одна тяжкая утрата — погибла жена.

Самого Золотарева не было дома, когда случился пожар. Жена успела спасти детей, а сама обгорела. Вырос третий могильный холмик.

Алексей Игнатович сидел за столом. Крепко сжал голову руками. Молчаливые детишки смотрели на отца. Он должен решить, как они станут жить без матери. И он думал. Больно билось сердце.

Золотарев умел работать. На его плечах лежало много. А теперь еще и судьба детей. За ними присматривали соседи, кормили-поили, а сам он работал и все думал: как же ему теперь?

Отделение Золотарева называли в числе лучших и все понимали, как ему трудно. Золотарев организовывал работу людей, и все понимали, как ему необходимо свою жизнь наладить. И все тогда поняли, какой он человек — Золотарев. Он остался на целине, не уехал, не сдался, так же как и те тридцать четыре, что приехали первыми.

Отделение крепло. Распахали четыре тысячи гектаров, вырастили семь тысяч кур, развели коров и свиней.

Устроилась жизнь Золотарева.

Он проходил мимо ее дома и встретился с ней. Смотрела на него внимательно, и он тоже. Один раз сказала ему:

— Побриться пора, Алексей Игнатович…

Провел рукой по щекам и подбородку.

— Заходи, — пригласила.

Зашел в комнату, и тут Галя, Саша, Вова и Коля сказали хором:

— Здравствуйте…

У этих четверых не было отца, у его троих — матери. И уж если ему трудно, так ей и вовсе трудно. А она еще и о его детях заботится. Вчера Любочка рассказывала, как тетя Маша к ним приходила.

Домой шел и все поглаживал щетинистую щеку. Улыбнулся. Хорошая она мать. И работает, и за детьми присматривает, и себя соблюдает…

Вместе стали жить две семьи. Одна большая получилась и дружная. И, может, успокоилось бы чье-то сердце, да не Золотарева. Не перестало радоваться, когда по весне выходят на пашню тракторы. Не очерствело к чужой беде и радости. Прислушалась к нему женщина, которая стала женой, и сказала:

— Сердце как у тебя бьется сильно.

…Мы сидим в прокуренной конторе. Разговор о предстоящем новоселье. Золотарев говорит:

— Это хорошо — улицу для нас. Только мне дом побольше.

Он сам улыбается, и мы все. Понимаем его, потому что детей в его семье теперь не семь, а девять. Два сына-близнеца родились. Алеша и Сережа. Они тоже будут жить на улице Ветеранов целины. И если им в жизни трудно будет — пусть их сердца бьются так же мужественно и сильно, как отцовское. Оно бьется для людей.

Узенькие брючата, куртка в обтяжку, зеленый беретик. Из-под него челка выгоревшая. Ресницы густые, глаза карие, нос курносый.

Такая вот она, хлебороб Люба Навотняя.

Руки ее лежат на штурвале. За спиной у нас работает дизельный мотор. Ему жарко и, наверное, трудно, потому что впереди шестиметровая жатка захватывает пшеничные тяжелые колосья, а еще мотор дает скорость нашему комбайну.

Я сижу на ступеньке, смотрю на полотно. На левую сторону обегают колосья со всех шести метров, и тут рождается пшеничный валок. Если смотреть долго и неотрывно, то мотовило сливается в большой круг, а голова кружится. А глянешь вперед — пшеница. Налево — пшеница. Вправо — тоже. Назад — веер валков. Кругом пшеница.

Сижу на ступеньке, ухо привыкло к моторному рокоту. Можно даже разговаривать.

— Расскажи о себе, Люба! — прошу.

— А что я расскажу? В Орске парикмахершей была. Сюда приехала, тоже стригла и брила. Зимой курсы закончила — и вот на комбайне.

— И все?

— А что больше? Все.

Нет. Этого мне мало. Мне надо знать про нее все. А как узнаешь, если она уже все сказала. Комбайн идет, лопочут с колосьями мотовила, тянется валок. Дунул ветер, и запахло спелой пшеницей. И тут я не выдержал, повернулся к Любе и попросил:

— Дай, — говорю, — поеду.

Она смотрит удивленно и недоверчиво. Она боится за свой комбайн. Но я уже стою рядом, и она останавливает машину. Я отдал Любе фотоаппарат, сел на ее место. Включил мотовило, третью передачу, прибавил подачу топлива и отпустил муфту. Комбайн пошел. Я глянул на Любу, улыбнулся, и она тоже, а в глазах у нее — по-прежнему удивление.

Комбайн был послушным. Очень чувствительно реагировал на поворот руля, мотор хорошо работал. Но вот очень густая и высокая пшеница. Полотно не вмещало массу. Я повернул рычажок вариатора скоростей, и комбайн пошел тише. Люба это оценила. Потом я прибавил скорость, и комбайн торопливо побежал. Люба успокоилась, села на ступеньку и, наверное, думала о случившемся.

Она повернулась ко мне и начала расспрашивать. Получилось, что мы поменялись профессиями. Она задала мне такой же вопрос — расскажи о себе — и получила ответ.

— А теперь ты расскажи, — говорю.

Она рассмеялась. Ей нравилось расспрашивать. Она уже смотрела на меня, как на своего брата-механизатора.

— Хлеборобы мы оба с тобой, — говорю.

Она раскрыла фотоаппарат, наводила на меня и все улыбалась. А я молчал, вел комбайн и думал: двое в пшеничном поле. Мы ровесники. Люба останется здесь, а я уеду. Она хлебороб, а я?

НА ТОКУ.

…И вот уже остались позади последние дома поселка. Открылась снежная степь. Она от солнца искрится, даже глазам больно. Сани низкие, дорога бежит совсем рядом, так и хочется коснуться ее рукой.

А встречный ветер колюч, жгуч. Девушка смеется и чувствует, как стынет лицо, как стянуло щеки. Она отворачивается, поджимает коленки, устраивается поудобней, но парень сталкивает ее с саней. И опять она хохочет, бежит, подпрыгивая, рядом, и смех мешает ей дышать, и она уже запыхалась, но парень не подпускает к саням. Наконец, ей удается свалиться на сани, и она, в свою очередь, пытается столкнуть парня. Но где там, разве столкнешь его, здоровенного детину…

Все дальше и дальше в степь уходит вереница саней…

Потускнеют снега, нальются синью зимние сумерки, холодно и таинственно озарится от лунного света степь — будут скрипеть полозья, всхрапывать заиндевелые кони, уходить в полумглу мрачные черные сосны реденьких лесков. И только поздней ночью на пути встретится поселок в несколько домиков. Продрогшие путники будут шумно топтаться во дворе, ожидая, когда их определят на ночлег. Откуда-то издалека начнут доноситься шум перрона, гудки паровозов, смех, речи, песни под гармонь…

Я хочу рассказать, как начинали трое.

Утонуть бы во времени, дотянуться бы до той десятилетней глубины, чтобы все увидеть своими глазами. Мне нужно рассказать о весне, которая отцвела десять лет назад, о ручьях, которые звенели тогда, о закатах, которые пылали тогда, о ветрах, которые шелестели в травах десять лет назад…

Убрать бы дома, выстроенные за десять лет, — фермы, мастерские, клуб, магазины, — заглушить бы дороги, утрамбовать бы дернину, перепаханную десять раз… Хотя бы на час, чтобы показать людям: вот, смотрите, как было.

Нельзя забывать о таких днях. Нельзя забывать о том, как начинался подвиг. Это нужно оставить для юных.

Итак, конезавод № 43, будущий Калининский совхоз. Март 1954 года.

Фаина Соколова. 26 лет. Жила в Магнитогорске, работала контролером на калибровочном заводе.

Вера Караваева. 25 лет. Бухгалтер с Магнитогорского металлургического комбината.

Татьяна Николаева. 21 год. Фрезеровщица из Златоуста.

Почему-то всем казалось, что, как на фронте, их с места «в бой» пошлют. И готовились к испытанию «огнем». Но началось с испытания ожиданием.

До выезда в поле оставалось еще не меньше месяца. Чем заниматься? Готовили жилье — штукатурили, белили, мыли полы, сколачивали нары. Прозаическая работа. Ни у кого к ней душа не лежала. Смотрели на нее снисходительно.

Ездили на отделение сортировать зерно. До отделения километров десять. Транспорт — сани. Использовался только в поселке. Едва выезжали в степь — все соскакивали с саней. Бег восполнял несовершенства городской одежды.

На отделении один дом и склады. В доме жил кладовщик Иван Николаевич Кокалевский и его жена тетя Вера.

Тетя Вера каждый раз не удерживалась, чтобы не удивиться:

— Как же вы не замерзаете?

Отшучивались:

— А что нам замерзать, молодым-то!

— На санях и околеть можно.

— А мы не на санях, а за санями.

Многое тете Вере непонятно. Что их погнало из городов, от матерей? И вроде довольны даже. Хохочут себе. Ах, молодежь!

А молодежь погрелась — и в склады…

Когда отзвенели ручьи и над степью заиграло марево, всех тянуло к земле, пахать. Пусть не на трактор — на плуг!

Нужно было иметь твердость, чтобы уговорить себя и согласиться на «обыкновенную» работу. В душе-то понимали, что всем пахать нельзя, но приехать на целину, чтобы готовить щи или подвозить воду…

Вера принялась за привычное дело — она стала бухгалтером отделения. Привычное? Да, все было знакомо, кроме одного — сельскохозяйственного производства. Этому пришлось учиться на ходу.

Первые гектары отвоеванной у целины земли — первые цифры в бухгалтерских бригадах. Бумаг мало. Кабинет более чем скромный: уголок в вагончике, столик (счеты и то не поместятся) и собственный чемодан вместо стула…

Хозяйкой бригадной кухни стала Фаина. Ничего не скажешь — обыкновенная работа. Все равно что дома, в Магнитогорске. Только нужно вставать в четыре часа утра, чтобы приготовить завтрак, только за продуктами нужно ездить за десять километров на подводе, неумело понукая лошадь, которую, кстати, нужно запрягать и распрягать, только очень мало посуды…

Трактористов, которые пахали целину, кормила Фаина. Она выезжала в степь наугад, к горизонту, где, по заверениям бригадира, рано или поздно должны всплыть крохотные точки тракторов, ползущих вдоль загонок. Она подавала чумазым трактористам алюминиевые миски со щами, отвечала на их шутки, смеялась. А когда возвращалась в бригаду, нужно было уже готовить ужин.

Тане Николаевой повезло — она стала прицепщицей. Правда, тракторист оказался какой-то недобрый. Сидит она на прицепе, крутит баранку, скорей для видимости, чем для дела, потому что толком не знает, что к чему. А тракторист остановит трактор среди загонки и вместо того, чтобы спокойно объяснить, орет на нее, дескать, какого черта делает не так, как нужно. Ну, а после такой нахлобучки и вовсе ничего не ладится.

Полмесяца прошло, ни слова доброго, ни совета дельного не дождалась. Только хмурился и злился. Ему работать надо, а не учить — так считал.

Перевели на другой трактор, к Ивану Беркуту. И дело пошло, и на душе стало легче. Иван научил и смазывать плуг, и регулировать его, и управлять. И она помогала ухаживать за трактором. Привыкла.

Ко многому приходилось привыкать — к пыли, к зною, к мозолям. Уставали, порядком уставали.

Но вечером, после смены… Стоило умыться, поужинать — усталости вроде и не было. Когда опускались сумерки, зажигали костер, усаживались вокруг него, и начинались задушевные разговоры. Каждый рассказывал о себе.

А потом кто-нибудь потихоньку начинал песню… Приятно было смотреть на огонь, петь и думать о том, что еще совсем недавно они ничего не знали друг о друге, а теперь ночная степь свела их к костру, у которого каждому тепло и просто, словно в большой дружной семье.

…Наверное, по всему целинному краю в такие летние ночи горели костры и звучали песни.

Пели допоздна. И сами удивлялись, как плавно льются их голоса.

— Так бы на сцене спеть, а, ребята?

Мечтали о сцене. И не подозревали о том, что через несколько лет на сценах театров зрители увидят такую же ночь, таких же парней и девчат, размечтавшихся у костра…

А однажды вечером всех ждал сюрприз. Вернувшись с полей в бригаду, увидели: на столе стоял патефон с пластинками, гармонь и приемник. Девчата принялись крутить пластинки, а парни тут же сколотили в вагончике столик для приемника, и вскоре все собрались, чтобы послушать последние известия из Москвы.

Нашелся и гармонист. Едва он взял первые аккорды, начались на полевом стане танцы.

Веселым был тот вечер. Дело даже не в том, что теперь можно было послушать музыку, потанцевать. Радовали подарки. Их прислали рабочие Магнитогорского металлургического комбината.

Романтика… В чем она? В неустроенности быта? В экзотичности? В чем?

Для многих это что-то неведомое, как далекая страна, из которой не приходят вести.

Целинники были в той стране. И они знают, что дороги романтики будничны, а сама она становится явью только тогда, когда оставлена позади не одна преграда, взята не одна высота, пережито не одно сомнение. Твердость на пути к цели — не в том ли романтика?

…Мы сидим в небольшой комнате конторы. Все как будто рассказано. Мои собеседницы молчат. С их лиц не сходит тень воспоминаний, я не спешу с вопросом.

— Все-таки многое забывается, — произносит Фаина Фоминична.

— Нет, я все хорошо помню, — возражает Татьяна Дмитриевна.

— Знаете, все в юности мечтают, — словно самой себе говорит Вера Дмитриевна. — Мечта и потянула нас на целину. И мечта не обманула. Радостно оглянуться и подытожить: ничего не было напрасно, все было правильно.

— Ну, а что изменилось с тех пор?

Что изменилось? Фаина Фоминична и сейчас работает поваром в детсадике, Вера Дмитриевна теперь уже заместитель главного бухгалтера совхоза. А Татьяна Дмитриевна несколько лет работала трактористкой, потом вышла замуж, появились дети, пришлось заняться другим делом — она почтальон. В совхозе нет ни одного дома, в который она не приносила бы газеты и журналы. Это тоже ее заслуга.

Что еще? На совхозных полях замечательный хлеб. Это те самые поля, которые распахивались в тот незабываемый год.

Деревня Марииновка, будто островок в раскинувшемся степном океане. Это самый южный совхозный поселок Челябинской области. Мимо деревни, извиваясь в узких балочках, торопливо бегут две речушки. Синташта и Берсуат. По длинному бугру стелется дорога. Это уже Казахстан. Над деревней, над речушками, над бескрайней снежной степью, уплывающей за длинный бугор, синее небо. Россыпь золотых звезд. В эти часы городской житель досыпает самые «вкусные» утренние сны. А здесь, в Марииновке, половина деревни уже на ногах. Над домами седые струйки дыма. Тут и там поскрипывают ворота. И на дорогу, идущую к фермам, выходят скотницы, доярки, телятницы. Молодые, крепкие русские девушки. У них короткий зимний день разбит на часы и минуты. И начинается он рано, в пять часов утра. В это время доярки раздают коровам корма…

Под низкими сводами неяркий матовый свет. Тускло блестит цементный пол прохода. Пряный запах пахучего сена, парного молока щекочет ноздри. Идет дойка. Стоит такая тишина, что отчетливо слышно дыхание коров.

— Тишина — это тоже новое, — негромко, шепотом говорит нам невысокая худощавая девушка в темном халате, учетчица Мария Горбунова. — Во время дойки девушки не разговаривают друг с другом. Шум раздражает животных и сдерживается приток молока.

На этой ферме немало нового. Молодые учительницы Марииновской школы Вера Кулешова и Клава Горелова организовали здесь контрольный комсомольский пост. И разгорелась борьба за качество. Теперь кусочек ваты или марли, вставляемый в стаканчик воронки («пятачок», как его называют), самый беспристрастный арбитр. Стоит только доярке плохо промыть ведро, руки, протереть вымя, как все уже знают об этом. Никуда не спрячешь глаза от подруг, если против твоей фамилии прилеплен этот самый «пятачок». И самое страшное то, что такой же график, с такими «пятачками», висит в клубе…

В особой заботе нуждаются десятидневные телочки и бычки. И каждая из учительниц со своим классом берут шефство над ними.

Вера Кулешова и Клава Горелова стали агитаторами. Им помогает завклубом Флюра Галимулина. В обед, вечером, после работы собирают доярок, и загорается живая беседа обо всем, что связано с решениями очередного Пленума.

…Мимо нас идут с ведрами девушки, подоившие своих коров. Некоторые из них подходят к нам, прислушиваются к разговору.

— Сроду из-за марли битва, — возмущенно говорит высокая черноглазая доярка. — Вместо сорока метров дают пятнадцать. Вот и попробуй обойтись! Ведь 1300 килограммов пропускаешь через нее в день-то? Как же не будут попадаться в молоке ворсинки? Она же треплется от частого полоскания.

Девушки шумно атакуют бригадира Александра Аверьянова. Тот чувствует себя неловко, пытается оправдаться:

— Говорил я управляющему.

Это еще больше подливает масла в огонь.

— Мало говорить, добиваться надо! На то ты и бригадир!..

— Беда с ними, — говорит Аверьянов. И он откровенно добавляет: — Да, трудновато еще нам.

У смуглой доярки к переносью упрямо сошлись брови. Она, решив за одним уже высказаться до конца, бросает:

— Ведь до чего дошли! Вил не хватает. Корзин — и тех нет. Силос в подоле носим…

Ее слова бьют, хлещут бригадира. Он мнется, не знает, что сказать. И неожиданно решает:

— Пойду к управляющему.

У Ольги Волковинских брови расходятся, глаза светлеют. Она, еще не остыв, взволнованно и озабоченно говорит:

— Иначе нельзя! Ведь у каждой доярки обязательство. Не выполним, нас же назовут болтунами. Вот и болит душа…

…Как-то осенью молодую веселую официантку Ольгу Волковинских послали в совхоз на уборочную. Полетели дни горячей страды. И каждый прожитый день убеждал горожанку, что ее молодые, сильные руки нужны именно здесь, на целине. Молчала, крепилась. Не хотела раньше времени говорить о своем решении подругам. В день отъезда удивила всех: попросила передать привет челябинцам.

А на другой день пошла на ферму принимать группу коров. Худые, грязные, они встретили ее жалобным мычанием. Это была самая запущенная группа. Первые дни работала, забывая об отдыхе. Все не могла накормить, напоить, очистить коров от грязи. Но самое обидное было то, что от всех своих тринадцати коров она надаивала всего восемнадцать литров в сутки.

«Кормлю их одинаково, а молока дают по-разному. Почему?» — ломала себе голову девушка. Стала присматриваться к подругам, расспрашивать. И вдруг сама увидела: едят животные по-разному.

Однажды, желая обласкать самую худосочную, трудно раздаиваемой Буренке она дала побольше концентратов. Чудо! На вечерней дойке та щедро отблагодарила ее. Вместо двух литров, дала целых три. А заметив, с каким аппетитом поедает силос ее соседка Астра, стала забрасывать в ее кормушку лишний навильник. Коровы стали доиться лучше. Вот тут-то и оправдалась русская народная примета: «У коровушки молоко на языке».

Заботилась Ольга и о том, чтоб отдыхали коровы хорошо. А чтобы подстилка была сухой, меняла чаще. Но тонкий слой соломы намокал быстро. Стала класть потолще. И убедилась, что верхний слой подстилки дольше сохраняется сухим. Теперь и меняет реже, и коровы чище.

Один за другим шли месяцы неутомимого труда. Даже бывалые доярки удивлялись ее упрямству, ее терпению, с каким она ухаживала за своими коровами.

Нет секретов у нее от своих подруг. И никому не отказывает она, когда к ней обращаются за советом, помощью.

Как только узнала Ольга, что Аня Ивлева из шахтерского города Коркино так же, как когда-то она, начинает здесь свою трудовую биографию, всей душой повернулась к ней. Больше того (с квартирами в то время было плохо) взяла ее в свою комнату. Жить стали вместе. Раньше петухов вставали каждое утро. Одной тропой шли на ферму. Девушка ей созналась, что коров видела только в кино и боится их. Видела Ольга и сама, с какой опаской Аня подходит к ним. И начала она учить девушку бесхитростным ласкам, от которых коровы становятся добрее и постепенно привыкают к незнакомому человеку.

— У тебя характер хороший, спокойный. Коровы быстро привыкнут, — успокаивала она Аню. — И всему научишься. А там и заработок будет. Главное, с душой относись к делу…

Так на ферме появилась новая молоденькая доярка.

…И случилось тут такое. Засосало у Ольги под сердцем. Потянуло ее в Челябинск. Сколько лет не была! Хоть родных навестить, а может и остаться. Как ни отговаривал ее управляющий, собралась и поехала. Никто ее не осудил. Все знали — немало она здесь, на ферме, сил своих положила. И у нее самой совесть была чиста.

Но не прошло и трех недель, как Ольга вернулась. Многие удивились. А она еще лишний раз убедилась, что не может вот так бросить все, не может жить без того, во что вложила столько труда и сил своих.

А вернулась, так и заявила обступившим ее подругам:

— Изболелась душой. Все думаю, как там у нас в Марииновке…

Ольга снова взяла что ни на есть отстающую группу. В ней доилось всего шесть коров. Давали они десять литров в день. Заработок сразу спал, будто кто косой подрезал. А Ольга снова без устали работает.

И опять трудным дням нет числа. И вот вместо сорока литров, которые она обязалась надоить, надоила сто. Рядом с обязательством ударника коммунистического труда появился алый вымпел передовой доярки.

— Я уже много раз убедилась: все зависит от того, как будешь относиться к своему делу. С душой или так, — говорит она.

— А вымпел теперь мой! Не отдам никому, — улыбается Ольга.

— Никого я ждать не буду! — Парень, хлопнув дверью, вышел.

Сидевшая неподалеку от нас круглолицая девушка прильнула к оконному стеклу.

— А ведь он уедет, он такой.

Попрощавшись, я поспешил из правления на улицу. Понимал, что если я его прозеваю, то попутных машин мне больше не дождаться. И поторопился вовремя. Шофер уже залез в кабину, и, не глядя на меня, нажал стартер. Машина тронулась.

— В одном месте ждешь да в другом, а молоко скисает, — сердито ворчит он. — Еще второй рейс надо успеть.

Он не договорил. Его лицо, и без того строгое, сделалось неподвижным, будто вытесанным из дерева. Казалось, что сейчас для него нет ничего важнее дороги. Руки его то ловко выворачивают баранку, встречая крутой поворот, то замирают, с неприметной внутренней силой удерживая люфт, когда машина подъезжает к обледенелой от буксовавших шин выбоине.

За ветровым стеклом тянется бесконечная желто-белая ковыльная степь, чередуясь с обнаженными черными полями, глаза уже начинают уставать от нее. Но вот вдруг на бело-голубом горизонте показалась одинокая вышка.

— Что это? — спросил я, не удержавшись.

— Маяк, — ответил парень. — Бывает что вьюга, так шофера едут по маякам. Вон ведь она какая махина, целина наша… Как море!

Далеко впереди показалась «Волга». Он притормозил машину.

— Дальше нам, пожалуй, не разъехаться.

Покачиваясь на ухабах, мимо прошла «Волга». Парень улыбнулся.

— Набито аж под самый потолок. Здесь у нас так: попутная машина — дефицит.

— Недавно из армии? — спросил я, заметив из-под телогрейки ворот гимнастерки. — Еще не женат?

— Не успел.

Сухощавое горбоносое лицо его враз посвежело от широкой теплой улыбки. По тому, как он взглянул, я понял, что парень по-серьезному относится к женитьбе.

— А девушка-то есть на примете?

Он покачал головой, сожалеюще присвистнул.

— Такая у меня работа!

— Какая?

— Некогда даже сходить в кино. Шоферов-то у нас не хватает. Пока после вечерней дойки отвезешь молоко на маслозавод, глядишь и день кончился. Как демобилизовался, не был еще ни разу. Придешь домой и сразу спать. Встаю-то я спозаранок. Еще, знаете, морозец такой крепкий стоит. Встанешь — и первым делом машину разогревать. А потом сразу на ферму в Марииновку, как никак пятьдесят километров. Знаю, что там уже тракторы возят молоко на сливной пункт. Вот и тороплюсь. Приедешь, видишь, бидонов сотня. Ну поможешь, конечно, таскать. Сливаешь в свою цистерну. — Все это он рассказывает короткими лаконичными фразами.

— А как фамилия ваша?

Он, кажется, впервые за все время так продолжительно смотрит на меня.

— А зачем это?

— Ну как же? Вы работаете добросовестно. В дождь, пургу, мороз везете молоко за десятки километров, торопитесь успеть сдать, чтобы качество сохранилось…

Он перебил меня:

— Что я? Вот Лида Рожкова — это да! Вот о ней стоит говорить. Зайдешь к ним в приемную, аж все сверкает. Чистота — любо посмотреть. Пол моют с песком и мылом. Марля, как снег, белая. Сами все в белом. Зайдешь и ступить ногой не знаешь куда. Я у них из бидонов прямо в цистерну молоко сливаю. Привезу на маслозавод — и анализ лучше всех.

Степь кончилась. Мимо неслись совхозные постройки. А он все рассказывал о поразившей его людской заботе, о душевной чистоте, о девушках. И вдруг резко бросил баранку руля. Машина остановилась.

— Вы извините, вот сюда как раз и надо заглянуть. Да! Да! Как у них сливаю, так свой фильтр достаю. Специально сам смастерил. И каждый раз так, как ни приеду. Аж зла не хватает. Уж сколько раз им говорил. Вот идемте, идемте, — подхватив под руку меня, взволнованно говорил он. — Посмотрите сами, да напишите про них как следует. Куда это годится, такая грязища!

Я еле поспевал за его широким шагом.

Мы вошли в сырую тесную комнатушку. Прелый запах силоса, навозной жижи ударил в нос.

— Сегодня еще, на удивление, кто-то у них догадался пол метлой шаркнуть, — внимательно оглядывая комнатушку, бросил он. — А вчера я утром приехал, так еле дверь открыл, вот такая куча силоса была навалена. Сам его отбрасывал — попасть не мог. И что они, будто не понимают, что стоит только силосной соломинке попасть в молоко, как оно сразу начинает скисать. Оно от одного такого запаха скиснет, — запальчиво выкрикнул он.

Куда делось то безразличие, с которым он сидел за рулем. Это был совсем другой человек, с душой чуткой, живой, хозяйской…

— Как это вы сегодня додумались пол помыть? — спросил он одну из работниц.

Девушка повернулась к нам. И я увидел, как румянец, мешаясь с веснушками, зажег теплые крепкие щеки. Она улыбнулась. Хорошие синие глаза были у нее.

ДОМ КУЛЬТУРЫ СОВХОЗА ИМ. ГОРЬКОГО.