«13 мая 1728 года в селе Верхний Услон Казанской губернии Александр Данилович Меншиков, облачённый в одежду простолюдина, собственными руками выкопал могилу супружнице – Дарьи Михайловне, умершей ещё третьего дня в селении Вязовые Горы во время следования в сибирский острог Берёзов. Верная спутница жизни второго человека в государстве плакала всю дорогу. Ослепнув от слёз, она занедужила и через несколько дней скончалась. Бывший генерал-губернатор Санкт-Петербурга, генералиссимус морских и сухопутных войск, сенатор, первый член Верховного тайного совета, президент Военной коллегии, князь Священной Римской империи и герцог Ижорский, князь Российской империи и герцог Козельский, а теперь лишённый имущества, сословия, орденов и чинов ссыльный Меншиков самолично прочёл погребальную молитву и гроб опустили. Вслед за отцом по горсте земли бросили две дочери и сын. Пятеро слуг, оставленных князю на выбор из десяти человек «мужеска и женска полу», споро работали лопатами, и вскоре появился могильный холмик. Вместо креста прикатили камень, найденный поблизости. Он и стал памятником женщине, посвятившей жизнь мужу и детям. Камнетёс выбил зубилом надпись: «Здесь погребено тело рабы Божией Дарьи».

Александр Данилович пережил жену всего на полтора года и принял кончину достойно. Он был похоронен рядом с Богородице-Рождественской церковью, срубленной им самими. Только храм этот сгорел 20 февраля 1764 года, а могилу «баловня безродного», «полудержавного властелина», «голиафа российской государственности», «старого травленого волка из Ораниенбаума» и «серого кардинала Екатерины I» следующей весною смыла река Сосьва, не оставив и следа от места погребения ближайшего сподвижника Петра Великого».

Клим Ардашев закрыл книгу и уставился в поднятое вверх вагонное окно[1]. Поезд, вышедший из Санкт-Петербурга, подкатил ко второй станции Балтийской железной дороги[2] – Лигово. Одноэтажное деревянное здание вокзала, крытое железом, выглядело незатейливо, что вполне соответствовало четвёртому классу. Кондуктор объявил, что стоянка всего пятнадцать минут. Выходить из купе, толкаясь в проходах, не хотелось, и студент вновь продолжил чтение сборника документов и воспоминаний «С факелом и шпагой» времён дворцовых переворотов в России.

«Декабря 20 дня 1729 года, Санкт-Петербург. Тускло горела свеча, и её тень играла зловещими языками на потолке камеры[3] Доимочной канцелярии. Статский советник[4] Павел Петрович Некрячев – сорокапятилетний толстяк с бритым лицом и в сером парике – скрипел гусиным пером, заполняя допросный лист капитана лейб-гвардии Преображенского полка Степана Мартыновича Пырьева. Офицер носил тёмно-зелёный кафтан, красный камзол и белый шарф, обмотанный вокруг шеи. Чёрная валяная шляпа – треуголка – лежала на коленях. Ветры, зимняя стужа и летняя жара так выдубили кожу его лица, что военного можно было бы принять за крестьянина, если бы не завитые усы да бритый подбородок.

– Итак, господин капитан, начнём-с, – не глядя на собеседника, вымолвил чиновник. – Первый вопрос: когда вы начали сопровождать Меншикова и его семью в ссылку?

– Одиннадцатого сентября позалетошного года.

– Какие резолюции от Верховного тайного совета были вам дадены?

– В том-то и дело, что никаких. Мне пришлось самолично адресоваться к секретарю Степанову в видах получения оных. Я отписал ему девять вопросов, но на них получил лишь общие указания.

– Что значит «общие»?

– Велено было подвергать цензуре все письма светлейшего князя, не дозволять ему общаться с посторонними и решительно унимать любые его действия, устремленные супротив быстрого конвоирования.

– Сколько писем написал светлейший?

– Три. И все в один день – 12 сентября. Он просил прислать лекаря. У него кровь шла горлом. Вот мы и дожидались доктора Шульца в Березае, что под Торжком. Князь заранее выделил ему две сотни рублей[5] на приезд. Меншиков просил дозволения остаться в избе до снега, чтобы потом по санным путям, а не по грязи в Сибирь добираться, но я отказал, хоть он и в жару был. Медик отвары ему давал от инфлюэнцы. Пришлось мастерить качалку и везти его между двумя лошадьми, как младенца в люльке, несмотря на дождь и ветер… Позади жена Дарья Михайловна с дочерями и сыном на телеге. Супружница рыдала да причитала, молилась бесконечно… Лошади в грязи тонули чуть ли не по пузо. Бывало, что две версты[6] за час одолевали. В тот день на тракте мальпост[7] застрял, кучер помощи просил, пришлось вытаскивать.

– Ещё были от него письма?

– Нет. Он сказал, что милости ничьей больше просить не будет, кроме как у Господа.

Статский советник положил перо и, глядя на капитана, спросил:

– Вы мзду с ссыльного брали?..»

Ардашев полез за портсигаром, но, вспомнив, что вагон второго класса был не для курящих, вздохнул и оглядел попутчиков. Таковых было трое: упитанный господин лет сорока, со щегольскими усами и бритым подбородком. Судя по золотой цепочке карманных часов и белоснежной сорочке со сменными манжетами и золотыми запонками – форменный капиталист. Одно только непонятно: почему он не выбрал синий вагон?[8] Другое дело – его сосед лет двадцати пяти, худой и высокий. Его мундир, как и положено без погон, свидетельствовал о том, что он лесной кондуктор. Основная задача такого чиновника – составление протоколов на браконьеров и недопущение незаконной вырубки леса, а также на него ложатся обязанности помощника лесничего в случае отсутствия последнего. Одно хорошо – с утра до вечера на свежем воздухе…

Клим вдруг отвернулся к окну и закашлялся в платок. Его взгляд случайно выхватил безлесное плоскогорье Финского залива с редкими сосенками да берёзами.

Рядом с Климом сидел уже немолодой монах. Шевеля губами и смежив веки, он перебирал деревянные чётки, читая молитву. В вагоне было жарко, и даже свежий ветер, врывающийся в купе вместе с паровозной гарью, не спасал пассажиров от запаха немытого тела отшельника.

Локомотив задрожал на стрелках.

– Через пять минут станция Сергия, Сергиевская пустынь. Прошу приготовиться, – провещал кондуктор на весь вагон. – Стоянка четверть часа.

«Что Лигово, что Сергия – одного поля ягоды, с той лишь разницей, что вокзал здесь каменный, а не деревянный», – мысленно усмехнулся Ардашев, рассматривая станцию четвёртого класса.

Монахи, странствующие богомольцы, диаконы и миряне заполонили платформу. Дабы не смущать сию публику, Клим спрятался за тумбу с объявлениями и наконец закурил. Это была первая папироса за три часа. А всё дело в том, что усиленные занятия восточными языками, нерегулярное питание, нездоровый петербургский климат и подхваченная простуда привели к болезни лёгких. После сдачи экзаменов за третий курс и получения увольнительной кашель и лихорадка мучали студента целых две недели. Ничто не помогало: ни мятные лепёшки, ни чай с малиновым вареньем, ни капсулы «Гуйо», содержащие дёготь и разрекламированные во всех газетах. Пришлось пригласить доктора. Слава богу, им оказался ещё не наработавший практику молодой эскулап, бравший за визит всего три рубля.

Прослушав больного деревянной медицинской трубкой, он сел за стол и выписал сигнатуру. Затем без всякого спроса вынул из лежащей на столе чужой пачки «Скобелевских» папиросу, сладко затянулся и важно провещал:

– Ну-с, батенька, всё с вами ясно. Плеврит. Начальная стадия. Надобно бросить курить. Сможете? Силы воли хватит?

Ардашев пожал плечами:

– Не знаю. Сразу, конечно, не получится. Во всяком случае, попытаюсь.

– Попытайтесь, дорогуша. Хуже уж точно не будет. А у вас какие планы на будущее? В столице останетесь или думаете куда-то уехать на вакациях?

– В Ставрополь собираюсь, к родителям.

– А это где?

– На юге, врата Кавказа, – улыбнулся студент.

– И что же там за климат?

– Степь, жара, сумасшедший ветер, в городе пыль. Ни порядочной реки, ни моря, ни озера.

– А леса есть?

– Совсем немного.

– Хвойные?

– Нет, лиственные.

Медикус затушил в пепельнице папиросу и многозначительно изрёк:

– Вот что я вам скажу, голубчик. Если вы действительно хотите позаботиться о своём здоровье – поезжайте на две-три недели к морю, да так, чтобы хвойный лес был неподалёку. Сосны, ели, прогулки по побережью. От вашего плеврита и следа не останется. Уж вы мне поверьте.

Клим поднялся с кровати, подошёл к открытому окну и сказал грустно:

– Крым, к сожалению, мне не по карману.

– А я и не имел в виду Черноморское побережье. Там сейчас жарко. Вам оно не подойдёт. И в Ставрополь тоже не стоит спешить. Ораниенбаум – вот куда вам надо. Был я там пару раз. Городишко безуездный[9], лежит на берегу Финского залива в устье реки Караста, в тридцати четырёх верстах грунтового и тридцати девяти вёрстах рельсового сообщения от Петербурга. До Кронштадта по морю восемь вёрст. Три с небольшим тысячи жителей. Возвышенное положение над морем, близость залива, деревянные домики необычной сельской архитектуры, сады и палисадники. Рай! Комнаты там недороги. В черте самого города очень много дач. Лучшие из них на вершине горы, худшие, но зато более дешёвые – на склоне и ближе к морю. Ну, это в зависимости от наполнения вашего кошелька. Только не вздумайте остановиться в гостинице. Я их все наперечёт знаю. Одна хуже другой: «Карс», «Россия», «Ливадия» – все на Большой улице. Они грязны и беспокойны. Хоть и подают там чай, кофе и простые кушанья, но готовят отвратно. А цены от одного рубля и выше. Но разве стоят они того? Несколько лет тому назад существовали весьма приличные гостиничные номера на вокзале. Мои друзья там селились. Но Министерство путей сообщения распорядилось их закрыть. Так что послушайте моего совета – снимите комнату. Много ли вам одному надо? Койка, шкап для одежды, стол, стул да кровать. Баня у самого вокзала. Из Ораниенбаума в Кронштадт ходят пароходы по девять раз в день. Билет от десяти до двадцати копеек. И красавец Петергоф всего в шести верстах. Погуляете по паркам, насладитесь дворцами, садовой скульптурой. – Доктор вздохнул и добавил: – Я бы тоже сейчас туда махнул с большим удовольствием. Да не могу. Жена вот-вот родит, а я ещё комнату новую не снял. Там, где мы живём сыро, плесень на стенах штукатурку ест. Ребёнок может заболеть…А вы, голубь молодой, скоро выздоровеете. Не сомневаюсь. Честь имею кланяться.

Проводив доктора, Клим наконец-то закурил. На этот раз он не получил обычного удовольствия от папиросы. То ли болезнь мешала насладиться душистым табаком, то ли слова эскулапа о вреде курения засели в мозгу. Он снял со шкапа стопку уже читанных петербургских газет и с удивлением обнаружил кучу объявлений о сдававшихся внаём комнатах и даже целых дачах в Ораниенбауме, которые он раньше не замечал. «За тридцать – сорок рублей можно снять неплохую комнату, а ещё за десять – столоваться трижды в день, – рассудил Ардашев. – Только всё равно придётся просить отца выслать как минимум рублей пятьдесят – семьдесят. Ведь у меня только две красненьких[10] остались».

Надо признать, что снадобья, выписанные доктором, оказали своё благотворное влияние на молодой организм студента восточных языков Императорского Санкт-Петербургского университета. Молоко, отваренное с винными ягодами[11] и шалфеем, капли датского короля[12], компрессы и порошок из шпанских мушек, раздражающих лёгочные ткани, уже через неделю подняли больного на ноги.

Отец как будто на расстоянии почувствовал потребность сына в деньгах и выслал почтовый перевод на целых сто рублей. Теперь Ардашеву ничего не мешало выполнить рекомендацию доктора и двинуться к морю. А вот бросить курить как-то не получалось. Скорее всего, виной тому было уже поправившееся здоровье, а может, и нежелание полностью лишать себя вполне доступного удовольствия. Во всяком случае, Клим намеривался уменьшить количество выкуренных папирос до десяти штук в день. И пока это ему удавалось. Совершенно случайно он купил у букиниста книгу о перипетиях светлейшего князя Меншикова. В ней описывались его злоключения за последние два года жизни. Это приобретение было очень кстати, поскольку Ораниенбаум и был построен сподвижником Петра на месте захолустной финской мызы[13] в сорок домов. Вот и отправился студент со станции Петербург в Ораниенбаум 24 июня 1891 года[14], в понедельник.

Ардашев стоял на перроне и наблюдал за суетой людского муравейника. Пахло как обычно на любом российском вокзале: дёгтем, угольной пылью и керосином. Пассажиры спешили, толкались, старались поскорее забраться в вагоны. И даже степенные монахи со священниками не отличались благонравной неторопливостью. «Странные существа – люди. Всё боятся куда-то не успеть… Помнится, прочитал в какой-то газете, что, по подсчётам учёных, весь материал, из которого сделан человек, если купить его в лавочке, стоит 1 рубль 82 копейки. Всего-то-навсего! А сколько разговоров! Сколько у иных тщеславия и ложного самомнения!.. А тут рубль и восемьдесят две копейки. И всё! Даже обидно как-то. Знал бы об этом Александр Данилович Меншиков, разве стал бы он набивать свои сундуки драгоценностями, в том числе из государственной казны, общая ценность которых, в совокупности со вкладами в Амстердамском и Венецианском банках, почти равнялась годовому бюджету Российской империи в 1727 году?»

Поезд покатил дальше. Монах, слава Господу, покинул купе. За вагонным окном бежали дома, люди, повозки, и где-то далеко синяя гладь Финского залива соединялась с небом. Мелькали станции: Стрельна, Новый Петергоф, Старый Петергоф и, наконец, конечная станция Балтийской железной дороги Ораниенбаум.

Клим, облачённый в синий костюм, жилетку, галстук и канотье с чёрной лентой, вышел на платформу с небольшим чемоданом и тростью. Двухэтажное каменное здание вокзала смотрелось как вельможный дворец, хотя и относилось ко второму классу. По перрону сновали артельщики в длинных белых фартуках. По краям стояли длинные лавочки. Внутри имелись отдельные помещения для первых трёх категорий пассажиров и два буфета, в одном из которых, судя по объявлению, бесплатно выдавались письменные принадлежности. Чуть поодаль расположился газетный киоск. Он-то и заинтересовал новоявленного вояжёра.

Купив «Кронштадтский вестник» с объявлениями Кронштадта, Петергофа и Ораниенбаума, Ардашев начал просматривать раздел о сдачи комнат. В глаза сразу бросилось предложение: «Комната в три окна отдаётся для холостых со столом и без оного. Недорого. Ораниенбаум, Еленинская, дом 14». «Пожалуй, подойдёт», – подумал Клим и, приобретя карту города и путеводитель, зашагал к Привокзальной площади, на которой был разбит сад и виднелась сцена летнего театра. Отсюда до пристани ходила конка, и тут же была извозчичья биржа.

Как обычно, ближе к вокзалу стояли дорогие экипажи, а чуть поодаль – те, что подешевле. Выбрав подходящую коляску, Клим назвал адрес. Кучер – бородатый мужик лет тридцати пяти, одетый в плисовую с позументами безрукавку, извозчичий цилиндр и высокие яловые сапоги, – принял у Ардашева чемодан и, расположив его на задке, обмотал верёвкой. Экипаж тронулся.

– Любезный, я здесь впервые, поэтому не молчи, а называй хотя бы улицы, по которым мы едем. Отблагодарю.

– Хорошо, барин. Сейчас мы свернули в Кронштадтский переулок. Проедем Вторую, а потом и Первую Нижнюю и окажемся на Дворцовом проспекте.

Несмотря на то что, кроме Великобритании[15], Ардашев не видел других стран, Ораниенбаум, по его представлениям, был похож на европейский город. Чистые, мощённые булыжником улицы с высаженными вдоль тротуаров липами, дубами и ясенями. В их уже разросшихся кронах шумели птицы. Двух- и одноэтажные деревянные дома были построены с такими архитектурными изысками, что нельзя было найти два одинаковых. Кирпичных зданий на второстепенных улицах было немного, но это не относилось к Дворцовому проспекту, по обеим сторонам которого высились каменные особняки, доходившие до четырёх этажей. Телеграфные столбы шли по одной стороне проспекта, а телефонные – по другой. Клима удивило то, что керосиновые фонари стояли прямо на тротуарах, мешая прохожим.

На Дворцовом проспекте – главной городской артерии – царила суета: дрогали[16], извозчики и частные экипажи двигались в двух направлениях. Вывески призывали купить «Колониальные товары», постричься у «Парижского куафёра г-на Бодена» и отведать свежих раков в трактире «Медведь».

– Сказывают, барин, раньше энтот проспект назывался Копорским трактом, а потом и Большой Городовой улицей. По ней и в церковь ходют, и на базар. Да хучь и нарекли её Большой, а сам наш Рамбов невелик. Раньше деды балакали, что ежели солдат на заставе при въезде в город чихнёт, то другой, что на выезде служит, желает ему доброго здравия, – рассмеявшись, выговорил извозчик.

– А почему Рамбов, а не Ораниенбаум? – удивился Клим.

– Дык пока энто заморское словечко выговоришь – язык сломаешь. Тутошние так и говорят – наш Рамбов.

– Название Ораниенбаум в переводе означает «померанцевое, или апельсиновое, дерево».

– Знамо дело, – улыбнулся возница и добавил: – Растение это на гербу нашем имеется… А энта улица прозывается Военной. Она короткая. По ней мы на вашу, барин, Еленинскую как раз и попадём.

Свернув направо и немного проехав, экипаж остановился у деревянного дома в новорусском стиле с мансардой и башенкой, заканчивающейся шпилем. По фасаду – три окна и каменная стена с входной дверью под нумером 14, а прямо над ней – круглое окошко, как иллюминатор.

– Вот мы и на месте, – соскочив с коляски, вымолвил кучер и принялся отвязывать чемодан.

Клим сунул извозчику двугривенный, и тот, пожелав доброго здравия, укатил.

Студент потянул за бронзовую цепочку, и тотчас зазвонил колокольчик. Послышались шаги, скрипнули петли, и в дверном проёме показалась упитанная бабка в платке, лет пятидесяти пяти, по виду купчиха. На её подбородке и у самых ушей колечками завивались волосы, которые впору было брить.

– Чего изволите, милостивый государь? – осведомилась она, даже не попытавшись выдавить улыбку.

Вынув из бокового кармана газету, Клим сказал:

– Прочёл вот здесь ваше объявление. Хотел бы снять комнату недели на три. Сдаёте?

– Сдаю. А со столом или без?

– Завтрак, обед и ужин. Но обед или ужин может быть не всегда, – выговорил Клим и закашлялся.

– Простите, сударь, у вас, случаем, не чахотка? – стальным голосовом вопросила она. – Я чахоточных не селю.

– Нет, Бог миловал.

– Ну тогда проходите, осмотрите комнату.

– Благодарю.

Клим миновал два помещения и, поднявшись следом за хозяйкой по скрипучей деревянной лестнице, оказался в мансарде с одним окном.

– Вот она, ваша обитель.

Ардашев огляделся и заметил растерянно:

– Простите, но тут всего одно окно, а не три, как указано в объявлении.

– Так я и писала, что одно, – не глядя на гостя, выговорила хозяйка.

– Помилуйте, сударыня, – разворачивая газету, запротестовал студент, – тут чёрным по белому: «Комната в три окна отдаётся для холостых со столом и без оного. Недорого. Ораниенбаум, Еленинская, дом 14». Изволите взглянуть?

– Я без очков. Они внизу остались, – сердито прорычала она. – Видать, газетчик напутал.

– Сколько вы хотите за эту мансарду за три недели?

– Тридцать пять.

– Со столом?

– Нет.

– Тогда я подыщу место получше.

– Хорошо. Пусть будет по-вашему, – согласилась хозяйка.

– Я бы хотел умыться с дороги и перекусить.

– Во дворе колодец. Плескайтесь сколько угодно. А пока будете мыться, я вам стол накрою. Хотите в беседке во дворе, а хотите здесь.

– Что ж, пожалуй, во дворе. Простите, вас как величать?

– Телешова я, Прасковья Никаноровна. Вдова. Муж давно помер. Купечествовал. Кроме меня, никого в доме нет.

– Ардашев Клим Пантелеевич.

– Служите где али по торговой линии?

– Студент.

– А к нам зачем пожаловали?

– На вакациях я. Вот хочу дворец князя Меншикова посмотреть и отдохнуть после экзаменов.

– А вы, часом, не на доктора учитесь? А то у меня тут что-то колит. – Она ткнула себя кулаком куда-то под правое ребро.

– К сожалению, ничем помочь не могу. Я учу восточные языки.

– А! Жалко…

– Простите, но я хотел бы переодеться.

– Да-да, это, конечно… Но… деньги пожалуйте вперёд.

Клим вынул портмоне, отсчитал тридцать пять рублей и протянул хозяйке:

– Извольте.

– Ага. Ну я пошла. А вы тогда к колодцу спускайтесь, что у беседки. Мыло, полотенце и тёплая вода там будут. И какой-никакой обед я состряпаю… простите, уже забыла, как вас величать…

– Клим Пантелеевич.

– Теперь запомню. Вы тогда вид приготовьте. Я дворнику отдам для регистрации. А то на меня штраф в участке выпишут.

Ардашев протянул паспорт:

– Пожалуйста.

– Я вам запасной ключ от калитки дам.

– Да, хорошо бы. Не придётся лишний раз вас беспокоить.

Дождавшись, когда хозяйка, чем-то напоминавшая ступу, скроется за дверью, Клим принялся развешивать в шкапу одежду. Разложив всё по местам, он поискал глазами прикроватную тумбочку, но её не оказалось. Судя по всему, эту роль выполняла табуретка. На неё легли книга, путеводитель и газета. Слава богу, на столе была бронзовая пепельница с крышкой. Ардашев отворил окно. Морской ветер наполнил комнату свежестью. Закурив, он отметил мысленно, что это всего четвёртая папироса, хотя солнце уже миновало полуденную отметку.

Приведя себя в порядок и отведав гречневой каши с говядиной, Ардашев выпил чаю и отправился гулять, держа в левой руке путеводитель, а в правой – трость. «Что может быть лучше беззаботного променада в незнакомом городе?» – мысленно проговорил молодой человек и, поправив канотье, зашагал в сторону театра, промелькнувшего недалеко от вокзала. «Перво-наперво надобно афишку купить и ознакомиться с репертуаром. От него и буду планировать своё времяпрепровождение», – решил вояжёр.

Добравшись до Дворцового проспекта, Клим понял, что ему предстояло преодолеть ещё версты три. Утешало то, что на Николаевской набережной можно было отдохнуть на скамейке и полистать «Путеводитель по Ораниенбауму». Да и вид на Финский залив был необычайно красив.

Пройдя городские купальни, Ардашев добрался до устья реки Карасты и пристаней. Одна принадлежала кронштадтскому купцу Сидорову, а другая – «Ораниенбаумскому пароходному обществу». Между морскими перевозчиками шла конкурентная борьба. И дела Сидорова, имевшего лишь колесный пароход «Николай» и два паровых буксира для грузовых барж, ухудшались с каждым днём. Об этом свидетельствовало совсем небольшое количество пассажиров у сходней «Николая». Из «Путеводителя по Ораниенбауму» следовало, что «Ораниенбаумское пароходное общество» продавало билеты до Кронштадта вдвое дешевле.

Отсюда до театра было уже совсем недалеко. Купленная афишка рассказывала о большой популярности служителей Мельпомены у местного дачного общества. Чего тут только не ставили! Спектакли «Френолог и физиономист», «Гувернёр», «Свои собаки грызутся», «Шутники», водевили «Любовные проказы», «Средство выгонять волокит», «Выдал дочку замуж», «Путешественник и путешественница»… Давали даже увеселительный вечер «Праздник на Олимпе» с эквилибристско-фейерверочным представлением.

Неожиданно Клим услышал людские голоса. Они нарастали. На главной аллее сада показалась толпа возбуждённых людей – мужчин и женщин. Они что-то возмущённо обсуждали, но, дойдя до небольшой площадки, остановились. Один из них, худощавый юноша с лицом желтушного цвета, забравшись на лавочку, провещал:

– Капиталистам нет дела до нужд простого народа. Им всё равно, голодные мы или нет. Я точно знаю, что новый хозяин суконной фабрики собирается её закрыть и на месте наших цехов построить лесопильный завод. Нас всех уволят!

– А что ты предлагаешь? – спросил кто-то из толпы пьяным голосом.

– Забастовку! С завтрашнего дня мы не должны выходить на работу. Останемся дома.

– А детей чем кормить? – вопросила какая-то тётка. – Ты подумал об этом? Так хоть какие-то деньги получим. А с твоей забастовкой мы точно по миру пойдём!

– Нет! Нет! И нет! – горланил выступающий. – Забастовка поможет нам добиться всех положенных выплат при увольнении. Мне говорили, что новый хозяин фабрики – грек Папасов – ещё тот мироед! Он в Казани так замучил рабочих на кожевенном заводе, что они пошли жаловаться тамошнему губернатору. А тот вызвал солдат, и рабочих высекли шомполами.

– Это неправда! – возмутилась слегка полная барышня лет двадцати двух. Её рыжие кудри развевались на ветру, а россыпь веснушек, покрывавшая курносый нос, и ямочки на щеках придавали ей легкомысленный вид. Но всё исправляли круглые очки, добавлявшие серьёзности. – В Казани рабочие фабрик Папасова обеспечены жильём, для них построена больница, школа и скоро появится народный театр. Никто не собирается закрывать вашу суконную фабрику. Трудитесь на здоровье! Кормите свои семьи! Господина Папасова не интересует ни продажа, ни обработка леса. Наоборот! Он собирается завести в цеха новые американские станки. Ни один рабочий не будет уволен! Если фабрика начнёт давать прибыль, у вас вырастет заработок. Неужели это не понятно?

– А ты откуда знаешь? Откуда ты взялась такая разодетая?

– Смотрите-ка, робяты, у этой фифы часы золотые на поясе! Нам и за год на такие не накопить!

– Кто знает эту лахудру? – вопросила работница в косынке.

– Это же папасовская дочь! – вскричал выступающий. – Я видел, как она с отцом по фабричному двору шлялась.

– Её специально подослали, чтобы лица наши запомнить, а потом жандармам донести! – завопил кто-то. – Мразь рыжая!

– Гнать её надо отсюда поганой тряпкой!

– У! Харя конопатая!

– А вот зададим ей феферу! – истошно голосила всё та же пьяная баба.

– Держи её!

– Сейчас тебе мало не покажется, барское отродье! – прорычал едва стоящий на ногах мужик и, сжав кулаки, бросился к девушке.

Неожиданно для самого себя Клим влетел в толпу и, рассекая человеческие тела, точно ледокол льдины, оказался рядом с барышней в тот момент, когда пьянчуга занёс над ней кулак. Студент двинул дебошира ручкой трости в челюсть с такой силой, что раздался хруст сломанной кости и нападавший повалился на землю. Толпа расступилась, освободив проход.

– Бежим! – крикнул Ардашев и, схватив незнакомку за руку, потащил за собой. Приподнимая свободной рукой длинное платье, девушка послушно изображала бег, да и то недолго. Её дыхание сбилось, и она перешла на шаг.

Погони не было. Клим остановился.

– Ой, – выговорила незнакомка, оглядывая себя. – Я, кажется, сумочку потеряла.

– Стойте здесь, – велел студент и побежал обратно.

– Куда же вы? Бог с ней! Вернитесь, пожалуйста! – жалобно проголосила барышня, вытирая рукой испарину, выступившую на лбу.

Ардашев появился через полминуты. В левой руке он держал дамскую сумочку и слегка помятый путеводитель. Он шагал важно, выкидывая вперёд трость, будто ничего не случилось. Правда, канотье слегка съехало набекрень, и это рассмешило девушку, но она сдержала улыбку.

– Прошу, – серьёзно выговорил Клим и протянул незнакомке потерянную вещь.

– Благодарю. А у вас шляпа съехала, – уже с улыбкой проговорило рыжее создание.

– Простите, – слегка кашлянув, извинился студент, поправив головной убор.

– А как же вам удалось забрать сумочку? Они же могли разорвать вас на части?

Ардашев пожал плечами и ответил:

– Сумочка и путеводитель валялись на траве. Я молча подошёл и поднял их. Одни рабочие были заняты осмотром того негодяя, который хотел на вас напасть, а другие уже разошлись. Так что никакого геройства с моей стороны не было.

– Не скажите! – возмутилась девушка.

– Давайте я провожу вас до дома, – предложил студент. – Вам не следует ходить по саду одной. Здесь неспокойно.

– Да, я была бы вам очень признательна.

– А вы не знаете, где тут выход?

– Пройдём по этой аллее и свернём направо, к дороге. А вы, что же, недавно в Ораниенбауме? – осведомилась она.

– Только сегодня приехал. Как видите, обзавёлся путеводителем, а вот театральную афишку потерял. Но не беда, куплю новую… Позвольте представиться – Клим Ардашев.

– А я Ксения Папасова. Дочь того самого эксплуататора трудового народа, – вздохнула она.

– Вы из Казани?

– Да, приехали недавно. Папа купил тут фабрику и дачу.

Пара вышла к дороге. Завидев свободную коляску, студент махнул тростью и спросил:

– Какой у вас адрес?

– Еленинская 2.

– Неужели?

– А что в этом удивительного?

– Нет, ничего, – опустил глаза Клим. – Интересное название у вашей улицы.

– Обычное, – слегка скривила губы она.

До двухэтажной деревянной дачи, выстроенной в древнерусском стиле из круглого бруса, ехали недолго. Здание поражало изысканной красотой и деталями внешней отделки. Из-за забора виднелись крыши других, но уже одноэтажных построек.

– Вот мы и на месте, – объявила барышня.

Клим помог спутнице сойти и проводил до калитки.

– Позвольте ещё раз поблагодарить вас, – пролепетала она.

– Не стоит. Берегите себя, Ксения Ивановна, – улыбнулся Клим и, запрыгнув в коляску, велел вознице трогать.

Экипаж застучал колёсами по булыжной мостовой и вскоре скрылся из вида. Девушка смотрела ему вслед и вдруг тихо вымолвила:

– А откуда ему известно моё отчество?

Ардашев отворил калитку ключом и вошёл в дом. Не успел он снять пиджак, как раздался стук в дверь.

– Да-да, войдите.

Появилась хозяйка:

– Добрый вечер, Пантелей Климович! Рановато вы вернулись. Надоело гулять? Ну тогда прошу к ужину. Вам сюда принести или в беседку?

– Пожалуй, лучше я спущусь. Простите, но меня зовут Клим Пантелеевич.

– Ой, всё перепутала. Ну, вы не серчайте на дуру старую.

Студент улыбнулся, но промолчал.

Ужин разнообразием не отличался – опять гречка с мясом и чай с булкой. Покопавшись в тарелке, постоялец выпил чаю и поднялся в комнату. Он открыл книгу на недочитанной странице. Ардашев никогда не пользовался закладками. Последняя страница запоминалась сама собой.

«Офицер молчал, а статский советник, вперившись в него немигающим взглядом, ждал ответа. Когда ему это надоело, он изрёк:

– Советую говорить правду. А то ведь так недолго и в пыточную Канцелярии тайных розыскных дел угодить. К тому же я допросил конвойных солдат. Они рассказали мне много интересного.

– Отпираться не буду, – тряхнул головой капитан, – кой-какие подарки были…

– Кой-какие? Ну-ну…Так и какие же?

– Шапку взял меховую, соболиную. Думаю, дорога длинная, зима в пути застанет. Вот и польстился.

– И всё? – подняв брови, осведомился Некрячев.

– И шубу лисью… пупковую[17], – выдохнул капитан.

– Дальше.

– А когда проезжали мимо моего хутора, то светлейший изволил денег выдать на обзаведение скотиной. Хватило на жеребца, шесть кобыл, четырёх коров и двух бычков. Овсом я запасся и сеном, купил три сотни брёвен для построек. – Капитан посмотрел жалостливо на статского советника и добавил: – Александр Данилович не токмо мне одному пособлял. Он и солдатам отпустил по два с полтиной рубля, капралам по пять, сержантам по десять, а капитану-поручику – пятьдесят.

– Вы бы ещё вспомнили, что он каждому солдату в день по копейке набавил на мясо и рыбу, – усмехнулся Некрячев.

– Подарки, конечно, были. На мой день рождения, супружницы моей на день ангела и на день ангела светлейшего…

– Что именно?

– Отрез золотой парчи, три поношенных камзола князя, табакерка.

– Какая?

– Серебряная.

– И всё?

– Вроде бы да.

– А часы золотые английские, а четыре перстня?

– Часы – дарил, а перстень только один был, с изумрудом. Остальные просто золотые.

– Это вам один, а жене вашей?

– И ей тоже… два. Или три. Запамятовал. Только я не пойму, в чём моя вина? На тот момент от Верховного тайного совета ещё не было указания о конфискации имущества князя в казну, и он законно всем владел. Ему разрешили взять в ссылку самые ценные вещи, что Меншиков и сделал. – Видя, что статский советник молчит, капитан осмелел и продолжил: – И при чём тут пыточная? Почему вы ею грозите? Разве я циркуляр какой нарушил или артикул? Секретарь Верховного тайного совета никаких инструкций насчёт запрета на получение княжеских подарков не давал. Да ежели бы я тогда ведал, что будет конфискация у Меншикова, разве бы я согласился взять от него хоть копейку? Но я не вещун. Способностей сих мне Богом не дадено. Но как только в начале января двадцать восьмого года пришла новая инструкция – всё изменилось. Имущество его я переписал, всё отобрал, сургучом скрины[18] опечатал и отослал в столицу. С князя и членов его семьи даже одежду снял, как было велено, и на крестьянские полушубки поменял. Светлейший в исподнем остался. Всё с себя скинул, несмотря на мороз, и сказал при этом, что ему жалко тех, кто тешится его горем. Мол, только ничтожные людишки могут злорадствовать. А он начинал жить с бедности, в бедность и вернулся. Сильный был человек.

– Ишь как вы заговорили, господин капитан, – тряся от негодования толстыми щеками, возмутился Некрячев. – Слова государственного преступника пересказываете. Может, вам ещё и жалко его?

– Да какая теперь разница, ваше высокородие? Князь Меншиков, супружница его Дарья Михайловна и дочь их Мария Александровна, обручённая с императором, – все в Бозе почили. Нет теперь никаких преступников.

– Среди покойников, может, и нет, а среди офицеров, нарушивших воинский артикул, есть. И отвечать придётся по всей строгости закона, – злорадно осклабился статский советник, а потом спросил: – А что будет, если я докажу вину того самого капитана, коей Меншикова сопровождал? Какая участь ему достанется? Не знаете? Выбор будет небольшой: колесование, или посажение на кол, или три тысячи ударов шпицрутенами. Как вам известно, за ложные ответы могут язык отрезать, а уж потом в Сибирь сослать. Простая ссылка без телесных наказаний – это благо! И его надо заслужить. А для этого надобно изо всех сил стараться мне угодить и понравиться честными и подробными ответами».

За печной трубой стрекотал сверчок, и, слушая его, Клим не заметил, как книга упала на пол и он провалился в мягкую перину сна. Вернее, в узкую и продавленную кровать с тонким матрацем. Ещё донимали комары, и укрываться приходилось с головой, а от этого становилось нестерпимо душно. Но усталость побеждала неудобства, и студент вновь уносился в мир грёз. Снились какие-то офицеры в треуголках, с крысиными лицами. Они были со шпагами и в высоких сапогах. В руках они держали факелы и гнались за Ксенией, которая – о Боже! – прогуливалась по Николаевской набережной и даже не замечала преследователей. Клим пытался окликнуть её и предупредить об опасности, но язык точно прилип к горлу. Вместо крика получился беспомощный стон. Ксения вошла в синюю дымку тумана и, растворившись в нём, исчезла. Не стало и людей-крыс. Но вдруг он услышал её голос, звавший на помощь. Он доносился откуда-то сверху или даже снизу, из подземелья. А может, это вовсе и не голос был, а просто плакал сыч, предсказывая чью-то погибель, или выла собака, почуявшая волка.

Стоило начаться новому дню, как назойливые мухи облюбовали молодое лицо. Клим проснулся. Тело ломило, точно он всю ночь таскал мешки с мукой. Сверчок за трубой давно затих, и только неугомонные петухи продолжали будить дачных обывателей, хвастаясь ночными подвигами в куриных гаремах.

Ужин оставлял желать лучшего. Щи даже не пахли мясом, а в рыбном расстегае попадалась кости. Скупость и неряшливость хозяйки начинала раздражать, но студент, напившись квасу, не стал высказывать недовольство, надеясь, что всё как-нибудь образуется. В конце концов, рассудил он, цена жилья не столь высока, а питаться можно, например, на вокзале. Там для пассажиров четвёртого класса продавали дешёвую и вполне сытную снедь. Жильё на Еленинской устраивало ещё и потому, что в большом доме не было других дачников. Это обстоятельство хоть и показалось сначала Ардашеву странным, но позже превратилось в несомненный плюс: открыв окно мансарды, можно было любоваться видом на Финский залив в полной тишине. Не слышно было ни детских возгласов, ни супружеской ругани, только раздавались крик чаек да щебетание дроздов. Правда, докучали мухи, но, зайдя во двор, Клим обратил внимание на брошенную у каретного сарая бутылку-мухоловку – шаровидный стеклянный сосуд на трёх ножках с двумя отверстиями. Такая же была у его родителей в Ставрополе. Он тут же спросил разрешения воспользоваться ею. Старуха, не зная её предназначения, молча кивнула. Студент вымыл находку и, залив в горлышко квас, заткнул пробкой. Нижнее отверстие, расположенное под дном бутылки, имело вид широкой воронки, входящей внутрь сосуда. Сюда насекомые и заползали. Попав внутрь, они блуждали по боковым стенкам и, не зная, как выбраться обратно, через некоторое время погибали в жидкости. За короткое время набилось с десяток двукрылых. Пройдёт несколько дней, бутылку придётся помыть и вновь наполнить квасом или молочной сывороткой. Но это совсем небольшая плата за отсутствие мух в помещении. Хозяйка, вернувшая квартиранту паспорт, с завистью слушала Клима, когда он объяснял ей принцип работы стеклянной западни, которую она посчитала ненужной. Видимо, из-за этого она вновь принялась роптать, что на базаре продукты дороги, а она сильно продешевила, согласившись на условия Ардашева по оплате.

Квартирант промолчал. Дождавшись, когда стихнут её шаги на лестнице, он взял книгу о судьбе светлейшего князя.

«Заканчивается второй день моего пребывания в Ораниенбауме, а дворец Меншикова я так и не видел, – с сожалением подумал он, и мысли снова вернулись к сегодняшнему неприятному событию на даче. – Восковая голова Папасова, присланная по почте, – остроумный поступок. И к тому же безопасный. Даже если найдут злоумышленника и он во всём сознается, то что ему вменить? Ни одна статья Уложения о наказаниях не подходит. Скажет, мол, решил подурачиться. И не подкопаешься. Ясно, что враг Папасова далеко не дурак. Но долго ли он будет балансировать на грани закона? И что ещё предпримет?»

Открыв нужную страницу, Ардашев снова вернулся в допросную камеру Доимочной канцелярии:

«Капитан глядел в пол и молчал. Потом поднял глаза на Некрячева и осведомился:

– Что вы хотите от меня услышать? Спрашивайте, ничего не утаю.

– Где трость?

– Простите, что?

– Трость.

– Какая?

– Ты, капитан, дурачка из себя не строй! И не выводи меня! – вскочив, закричал статский советник, потрясая кулаками. – Я сейчас из тебя всю дурь выбью! Мне такие полномочия самим Верховным тайным советом дадены, что ты и представить себе не можешь… Кликну гвардейцев, вмиг всё вспомнишь! На дыбу захотел, сукин сын?

– Да за что же вы так со мной? За какую-то трость?

Чиновник обошёл стол и, заглядывая в глаза капитану, выговорил:

– А трость была непростая. Царь Пётр подарил её Меншикову за храбрость в Полтавской битве. Её набалдашник был усыпан бриллиантами, а верх украшен крупным изумрудом. Где трость, Пырьев?

– Я даже не видел её. Вот вам крест. – Офицер трижды осенил себя крестным знамением и сказал: – Да, Александр Данилович действительно был с тростью. Но откуда я мог знать, что её набалдашник такой дорогой? Он же всегда рукой был закрыт. А рука в перчатке. Как увидеть?

– А клинья золотые тоже не видел? Они в трёх местах вставлены по всей длине.

– Нет, не заметил я ничего такого.

– Ну а потом, когда ты вещи его описывал, куда трость делась?

– Не знаю. Никакой трости я не изымал.

– Как же так? Неужто в голове у тебя не промелькнуло: всё время светлейший с тростью ходил, а теперь без неё, куда же он её спрятал?

– Не до трости было. Других забот хватало. Солдаты болели. Один умер в дороге. Проезжали мимо деревни. Зашли в избу переночевать, а там оспа у всех. Да и супружница Меншикова расхворалась. Носились с ней, не знали, что делать. Ни лекаря, ни знахаря. Горе одно вокруг.

– Супружница, говоришь, – усевшись на место и глядя в стол, задумчиво проронил статский советник. – Так-так…»

Ардашев заснул. Пригрезился Папасов, но без собственной головы. Он держал её в руках и разговаривал с Климом. Вернее, говорила голова. Студент дрожал от страха и не мог понять, куда смотреть, то ли на то место, где она должна была находиться, то ли туда, где она была на самом деле – у пояса фабриканта. Потом появилась Ксения. Она обошла вокруг отца и, поняв, что произошло непоправимое, упала на колени и стала выть от горя, как воет в полнолуние волчица: ву-у, ву-у, ву-у…

Клим открыл глаза. Но вой продолжался. Только он шёл не с улицы, а откуда-то снизу. Да, это был человеческий голос, не волчий, – страшный, отчаянный, предсмертный. Он поднялся и прошлёпал босыми ногами к трубе, шедшей снизу на крышу через мансарду. Звук доносился оттуда. Тогда он взял со стола кружку и, приставив её к кирпичной кладке дымохода, приложил ухо к донышку. Теперь завывание слышалось отчётливо. «Вероятно, что-то случилось с хозяйкой. Возможно, умирает», – подумал он. Но вдруг послышался голос Прасковьи Никаноровны, но не очень разборчиво. Можно было понять лишь отдельные слова: «Перестань выть… Разбудишь… опять накажу… ещё два дня без еды… сдохнешь».

Сон пропал, точно и не было. «Так-так, прежде всего надобно успокоиться и трезво оценить обстановку, – подумал Клим. – Все ошибки совершаются в первые секунды волнительной ситуации. Лучше ничего не делать, чем в спешке наломать дров, а потом исправлять случившееся. Сейчас и покурить не грех. Это позволит успокоиться и выбрать правильное решение». Он задымил папиросой и принялся размышлять: «Безусловно, эта старая калоша держит взаперти узницу, которая вот-вот отправится в мир иной. Кто она? И почему её прячут? Спрашивать Телешову об этом нельзя. Правду всё равно не скажет, а с затворницей может расправиться. Неплохо бы понять, где находится пленница. Теперь ясно, почему в доме нет других дачников, кроме меня. Хозяйка боится, что кто-то услышит голос несчастной. Итак, окна фасада, торца и боковых стен дома никогда не закрываются ставнями. В этом нет надобности, поскольку двор обнесён забором. А вот три полуподвальных оконца с боковой стороны дома почему-то забиты досками, хотя там никто не ходит. Да это и невозможно – колючий крыжовник давно никто не обрезал, и он стоит стеной, занимая всё пространство. Но я видел небольшую железную трубу, выходящую из одного из трёх подвальных окошек. Значит, есть небольшая печь, и, скорее всего, чугунная. Видимо, затворница содержится именно там. Кроме того, подвал имеет вентиляционную вытяжку, проходящую рядом с печной трубой, выходящей на крышу. Вот потому-то мне и показалось, что голос раздавался из трубы, а на самом деле – из вытяжки. Каменная русская печь устроена на первом этаже. Моя мансарда никак не отапливается. Тут живут только летом. Получается, что при строительстве дома не предусматривалось отопление подвала, а для того, чтобы не было сырости, была устроена лишь вентиляция. Но позже вдруг решили подвал отапливать. Можно предположить, что внутри установили чугунную печь, а металлическую трубу вывели в окно. Возникает вопрос: зачем хозяйке, живущей в одиночестве, отапливать не только первый этаж, но и подвал? Ответ напрашивается сам собой: в подвале кто-то есть, и печь сделали специально для этого человека. Понятное дело, что я больше не засну. Буду продолжать переживать… А где гарантия того, что, боясь огласки, эта старая ведьма не прикончит жертву к утру? Стало быть, надобно прямо сейчас собираться и идти в полицию, и чем скорее, тем лучше. Захотят они обыскивать дом или нет – это уже будет на их совести. Моё дело – заявить о том, что в данный момент на Еленинской, 14 совершается самое настоящее преступление».

Клим затушил папиросу и оделся. Разложив на столе карту Ораниенбаума, он отыскал местонахождение полицейского управления на Дворцовском проспекте и начал тихо спускаться по лестнице, но половицы ступенек предательски заскрипели.

– Куда это вы собрались, Клим Пантелеевич? – раздался знакомый голос за спиной.

– Что-то не спится. Хочу прогуляться.

– Так ведь ночь на дворе.

– Ночь-то белая, светло, как днём. Прекрасно.

– Разве в Петербурге на белые ночи не насмотрелись?

– Красотой налюбоваться невозможно.

– Третьего дня, говорят, на Владимирской, неподалёку от стрелковой школы[29], нашли труп дачника. Зарезали бедолагу и обобрали. Тоже по ночам гулял, – донеслось ему вслед. – Остерегайтесь…

Оказавшись на улице, Ардашев облегчённо вздохнул. Не слышно было ни стука копыт экипажа, ни лошадиного ржания. Из далека доносился паровозный гудок, лаяли собаки и зловеще кричала сова. Пахло морем. В направлении Финского залива студент и зашагал.

В любом русском городе пожарная команда всегда подчинялась полицмейстеру и, как правило, находилась рядом с полицейским управлением[30], поэтому, глядя на возвышавшуюся вдали пожарную каланчу, Ардашеву было понятно, в какую сторону идти.

Полицейское управление, расположенное в здании присутственных мест, охранял городовой. Он провёл Ардашева к дежурному. Полицейский пил чай. Клим первым делом протянул паспорт, увольнительное удостоверение и объяснил, что его хозяйка – Прасковья Никаноровна Телешова – насильно удерживает в подвале какую-то женщину, которая находится на грани жизни и смерти и потому просит помощи. Любое промедление приведёт к гибели человека, и тогда вся ответственность за смерть несчастной ляжет не только на виновницу её заточения, но и на полицейского, никак не отреагировавшего на устное заявление.

– Вы меня, сударь, не стращайте. Пуганые мы и стреляные, – проворчал помощник пристава первого участка. – Я пошлю с вами городового. Поедите на полицейской коляске. Он осмотрит дом. Но сначала извольте написать всё то, о чём вы рассказали. Таков порядок. Прошу.

Не прошло и десяти минут, как студент протянул исписанный лист бумаги. А ещё через четверть часа полицейская пролётка остановилась у дома под номером 14 по Еленинской улице.

Занавеска на окне ожила, и Ардашев понял, что хозяйка не спит. Она и возникла перед городовым, едва он открыл входную дверь.

– Полиция? – удивилась Телешова. – Что вам угодно?

– Прасковья Никаноровна, это я обратился в полицию. Откройте нам подвал и покажите, кого вы там держите.

– Это с какого резону? – возмутилась старуха. – Да и нет там никого, окромя крыс. Травлю окаянных, да всё никак извести не могу.

– Тогда и вопросов к вам никаких не имеется, – миролюбиво заметил городовой. – Я обследую помещение и, если всё так, как вы сказали, тотчас удалюсь. Свечу только не забудьте прихватить.

– А ежели я ключ не найду?

– Тогда я выломаю дверь, – также спокойно пригрозил полицейский.

– Ладно, идём, – пожала плечами хозяйка. Она принесла керосиновую лампу и спустилась вниз по ступенькам.

Подвальная дверь была закрыта на простой крючок. Никакого замка не было.

– Что ж, милости прошу, – указала старуха, освещая пространство лампой, хотя свет итак проникал через небольшие оконца. – Вон бочка с солёной капустой, рядом – чан с мочёными яблоками, ящик с картошкой. Она, как видите, вся проросла, перебрать не успела. На полках банки с вареньем. Нет тут никого. Не верите – пройдите и сами убедитесь.

– Стало быть, ваш квартирант зазря шум поднял, – окидывая студента укоризненным взглядом, выговорил городовой. – Вы уж не серчайте. Служба у нас такая. Наше дело на любое прошение ответить. Бывайте.

– А где печь? – осведомился Ардашев.

– Какая ещё печь? – пробормотала Телешова.

– Та, от которой труба наверх выведена?

– Какая ещё труба? – удивилась старуха.

– Нас завели в ту часть подвала, которая не отапливается. Здесь и оконца, как видите, не забиты. А есть и другая часть – с глухо заколоченными окнами и трубой от чугунной печи. И туда должна вести другая дверь, – горячо выговорил студент.

– И где же она? – недоумённо пожал плечами городовой.

– Разрешите лампу? – попросил Клим и, взяв её, вышел на площадку. Он принялся освещать стены и вдруг заметил в самом тёмном углу забеленную известью дверь с внутренним английским замком. Она почти не выделялась на фоне стены. – А тут что? Извольте открыть, – велел студент.

– Ничего там интересного нет, – зло выговорила Телешова. – Там чуланчик. Хлам разный. Уж поверьте. Ключ давно потерян. А дверь ломать жалко.

– Я шутковать не намерен, – твёрдо выговорил полицейский. – Вы немедля дадите мне лом али топор. И я взломаю замок. Вот тогда и углядим, кто прав: вы или ваш квартирант.

– Ладно, я сама отворю, – порывшись в кармане передника, согласилась Прасковья Никаноровна. – Только вы не пужайтесь, там сестра моя старшая, она умопомешанная. Я за ней приглядываю. Но она буйная, потому её никому и не показываю.

Петли были хорошо смазаны, и дверь открылась без скрипа.

Перед глазами вошедших предстала каморка шириной в две сажени и такой же длины. В углу стояла маленькая железная печь. Стены были обиты мягкой материей, чтобы не пропускать звук. Свет едва проникал через щели в досках, которыми были заколочены оконца, расположенные у самого потолка. Стола не было. На полу валялись грязная ржавая миска и кружка. У стены стояло ведро с водой. Естественные надобности заключённая справляла тут же. Воздух был до такой степени испорчен, что у Ардашева закружилась голова. В углу зашевелился ворох лохмотьев и показалась старушечья голова. Завидя вошедших, она приподнялась, подползала к ним на коленях и начала целовать руки. Несчастная была в одной юбке и рваной кофте. Её истощение дошло до предела. Она напоминала скелет, обтянутый кожей. Жёлтая, истомлённая, седые волосы сбились в колтун. По её лицу бегали вши.

Полицейский поднял её и повёл наверх.

– Как вас зовут? – спросил городовой.

– Анна Никаноровна Алыбина. Я старшая сестра вот этой злодейки. Она вместе с мужем и упрятала меня в подвал, – прошамкала та беззубым ртом и спросила: – Вы её Антипа тоже заарестуете?

– Дура, он умер семь лет назад, – прошипела хозяйка.

– Туда ему и дорога супостату! Ох, люди добрые, если бы вы знали, как он надо мною издевался! Как голодом морил… А палкой бил, как собаку! И холодом мучил, огонь не разрешал в печи разводить. Напьётся бестия, придёт с бутылкой и терзает меня полночи, – опять расплакалась пленница.

Все молчали.

– А какой год сейчас? – спросила затворница.

– Девяносто первый, – ответил Клим.

– Когда меня закрыли был семьдесят первый.

– Что? – дёрнувшись, воскликнул Ардашев. – Вас продержали взаперти двадцать лет?

– Да, милок, – кивнула старуха, всхлипывая.

– А сколько же вам сейчас?

– В девятнадцатом я родилась, в марте, пятого числа.

– Выходит, вам семьдесят два?

– Да, – покачала головой несчастная. – Они отняли у меня четверть жизни.

– Но почему вас тут держали? – осведомился студент.

– Я жила в Петербурге. Семьи не завела. Мама наша умерла рано. Младшая сестра вышла замуж и переехала в Ораниенбаум, а я продолжала жительствовать на Васильевском острове в восьмикомнатной квартире отца. Он служил на столичном почтамте, имел чин действительного статского советника и содержал прислугу. Капиталец какой-никакой у него имелся. Второй раз он уже не хотел жениться. Мы с ним ездили на воды, в Пятигорск и Кисловодск. В семьдесят втором году он скоропостижно скончался. А мы с сестрой – единственные наследницы. Вот Проська с мужем и зазвали меня в гости на её день ангела в Ораниенбаум. Они споили меня и заперли в подвале. Вскоре сестра заявила в столичную полицию о моём исчезновении. Через какое-то время квартира и всё отцово наследство досталось им. Но муженёк её, Антип, пить начал да по бабам шляться, а потом, выходит, и сдох… Но она, стерва, всё равно меня не выпускала. Боялась, наверное, что я в полицию на неё донесу. А смертоубийство моё затеять – кишка тонка. Квартира небось давно продана, а деньги растрачены, потому что последние годы она меня только кашей и кормила. Ни мяса, ни овощей, ни фруктов я не видела. От того и цинга началась, все зубы выпали. Я просила её, умоляла, дай хоть морковочку, хоть огурчик, картофелину или яблочек. Нет, говорит, жри кашу, тварь старая, может, быстрее заворот кишок приключится и к папочке своему любимому отправишься. А небо я видела всего один раз в месяц, когда ночью она меня на верёвке выводила, как собачку на поводке, чтобы я в отхожее место вынесла то, что за месяц накопилось в комнате. Я там и питалась, и нужду справляла. Сестра одно ведро воды приносила в неделю. Так я ещё и мыться ухитрялась кое-как. Но разве это мытьё? Спасибо вам, добрые люди, что спасли меня, – причитала затворница сквозь слёзы. Она упала на колени и вновь стала целовать руки городовому.

– Ну-ну, сударыня, успокойтесь. Вставайте, вам надобно на воздух. Да и нам тоже, – сказал полицейский. – Мы вас сейчас в больницу доставим. Доктор должен написать акт вашего осмотра. Вас там отмоют и накормят. В обед к вам придёт помощник пристава для составления опроса. А сестра ваша с нами тоже поедет, но не в лечебницу, а в участок. Теперь настал её черёд разглядывать небо через решётку.

– А дом на кого я оставлю? – взмахнув руками, возмутилась Телешова. – Кто будет за имуществом присматривать?

– Пока господин студент здесь побудет, а часа через два придёт служащий городской управы. Он дом и опечатает. – И, глядя на Ардашева, полицейский добавил: – Вам тоже придётся съехать. Вы комнату вперёд оплатили?

– К сожалению, – вздохнул Клим.

Городовой повернулся к хозяйке и проронил:

– Вы бы студенту деньги вернули, а?

– Кому? Ему? – заорала Телешова. – Этому змию подколодному? Вот ему что! – сунув в лицо Ардашеву кукиш, истерично рассмеялась баба. – Да чтоб тебя чума с холерой забрали!

– Увозите её поскорей, – махнул рукой Ардашев. – Не нужны мне её деньги.

– Как знаете, сударь, – пожал плечами полицейский. – А то могли бы вам и пособить.

– Не стоит, благодарю.

Полицейская коляска укатила, оставив после себя лишь чувство человеческого горя и стук колёс. Клим щёлкнул крышкой карманных часов – оказалось, что уже шесть с четвертью. «Пора собирать вещи и искать новое пристанище. На три недели денег у меня уже не хватит, а вот дней семь ещё подышу хвойным и морским воздухом. А потом – домой, в родной Ставрополь».

Белая ночь плавно переходила в белый день. Птицы давно проснулись и переговаривались во весь голос, рассказывая всей пернатой округе невероятную историю о затворнице, просидевшей в подвале двадцать лет[31].

Полицейский не обманул, и меньше чем через два часа служащий городской управы опечатал не только дом, но и калитку. Ему студент и передал второй ключ.

Клим тащился вдоль улицы с чемоданом, обращая внимания на заборы и водосточные трубы, на которых местные жители клеили объявления о сдаче комнат. Всё чаще одолевала мысль: а не стоит ли махнуть на всё рукой и укатить на несколько дней в Москву? Кашель уже почти прошёл, деньги ещё есть… «Причём в столицу теперь было интереснее вернуться морем. Жаль только, что дворец Меншикова всё ещё не посмотрел. Да и перед Ксенией неудобно. Пообещал поехать в Кронштадт, а сам сбежал. Хотя с другой стороны я и не обязан ей угождать. Барышня умная, но далеко не в моём вкусе. У них своя жизнь, у меня своя».

Сзади раздался цокот копыт. По улице двигалась уже знакомая коляска с седоком. Когда она приблизилась, то в ней угадывался Папасов. Он остановил кучера и воскликнул:

– Доброе утро, Клим Пантелеевич, а почему вы с чемоданом?

– Здравствуйте, Иван Христофорович! Да вот с хозяйкой повздорил, пришлось съехать. Ищу место, где разбить новый бивак[32].

– Садитесь, поедем. Учитывая, что всё ваше войско состоит из одного человека, я знаю, где будет ваша палатка, – улыбнулся фабрикант.

– Намекнёте тогда? – усаживаясь, осведомился студент.

– Зачем же намекать? Я точно вам скажу: у одного дачника, проживающего по адресу Еленинская, 2 имеется свободный флигель для гостя. Я и есть тот дачник, а вы – тот гость. Живите сколько хотите. Никто вам докучать не будет.

– Благодарю. Но в таком случае я хотел бы оплатить жильё.

– Вы же гость, а с гостей денег не берут даже самые закоренелые скупердяи, к каковым относится и ваш слуга покорный.

– Право же, неудобно, Иван Христофорович…

– Удобно! Ещё как удобно! Я и не ожидал, что мне так повезёт с вашим обществом. Вы интереснейший человек, Клим Пантелеевич. И знаете почему? Потому что привыкли думать. В наше время – это большая редкость. Ведь не все приучены напрягать свой мозг и заниматься его тренировкой. Основная масса наших современников живёт инстинктами. Они заботятся лишь о том, чтобы быстрее и как можно дешевле удовлетворить свои потребности. Для этого не нужен ни анализ, ни логическое мышление. Достаточно одного стремления. Они даже не пытаются осмыслить происходящее вокруг них. А зачем? Им в газетах напишут, как к чему относиться, скажут, кто хороший, а кто плохой. Так проще и так меньше ответственности перед потомками. Всегда можно оправдаться, что, мол, я был законопослушным гражданином и делал то, что велели. – Папасов дождался, когда извозчик закрепит чемодан студента на задке и, велев ему разворачивать экипаж, продолжил: – Словом, не лишайте меня удовольствия с вами общаться.

– Благодарю вас, Иван Христофорович. Мне даже немного неловко слышать столь лестные слова в мой адрес. Но сдаётся мне, что Ксения напиталась идеями свободы и равенства благодаря в том числе и вам.

– Видите ли, я капиталист. И я вижу, что наши устаревшие законы тормозят развитие предпринимательства. Государь не успевает следить за всем. Вы не задумывались, почему в самых развитых странах введено демократическое правление в виде парламента, конгресса или народного собрания? Посмотрите, какими шагами идут вперёд англичане, американцы, французы… В России слишком много решает чиновник. Вот попробуйте запатентовать изобретение. Я уверяю вас, устанете ходить по присутственным местам. А в Англии или Америке любой патент – плёвое дело. Там патентуют всё что можно, любую мелочь… Это очень обидно, ведь мы живём в удивительное время. Одно открытие не успевает за другим. Электричество – важнейшее изобретение. Трамваи приходят на смену конки, а по улицам будут колесить не экипажи, а мотоколяски Карла Бенца. Двигатель внутреннего сгорания заменит паровой. Локомобили[33] уйдут в прошлое. И пароходы тоже. Теперь есть уже не только телеграф и телефон, но даже пантелеграф[34].

– К сожалению, эти аппараты слишком громоздки и капризны. Возможно, человечество когда-то придумает более надёжный способ передачи рисунков и рукописных текстов электрическими сигналами на расстоянии. Кто знает, что будет через сто лет? – задался вопросом студент.

– Одно известно точно: люди останутся такими же, как их создал Господь тысячелетия тому назад. Также будут влюбляться, ревновать, убивать друг друга на войнах и совершать преступления. И что обидно – пройдёт ещё тысяча лет, и человеческая натура не изменится. Наука, безусловно, шагнёт за такие горизонты, что мы и представить себе сейчас не можем. И заслуга в этом будет принадлежать гениям-одиночкам, коих мы привыкли считать «сумасшедшими изобретателями» или «фанатиками учёными».

– С этим не поспоришь, – согласился Ардашев и, вглядываясь в даль, промолвил: – Простите, Иван Христофорович, но я не знал, что у вас стряслась беда. Вы даже и словом не обмолвились. Пожалуй, мне не стоит беспокоить вас своим присутствием…

– О чём вы? – удивлённо двинув бровями, осведомился Папасов.

– А вы разве не видите?

– Да что-то там стоит перед моим домом. Не разберу. У меня, знаете ли, близорукость. – Он прищурился. – Экипаж какой-то, да?

– Катафалк. Из него выгружают гроб.

Фабрикант вытаращил глаза и, шевеля пальцами, протянул негромко:

– Что-о?

К этому моменту коляска уже подъехала к четвёрке лошадей в траурном уборе, мирно переступающих с ноги на ногу. Тут же стояли два человека в цилиндрах и фраках. Прямо перед ними лежал закрытый полированный гроб с бронзовыми ручками и два траурных венка с лентами.

– Кто вы такие? – соскочив с коляски, возмутился фабрикант. – Какого чёрта вам тут надо?

– Вы бы для начала изволили рекомендоваться, сударь, – не отводя взгляда, проговорил высокий мужчина.

– Я хозяин этой дачи, – белея от злости, выговорил Папасов и, тыча пальцем в табличку на стене, спросил: – Видите? Дом нумер 2, да?

– Да, всё верно. – Незнакомцы переглянулись. – Адрес наш.

– Что значит, «наш»? – произнес Иван Христофорович дрожащими от негодования губами.

– Заказ оплачен на этот адрес. – Он полез в карман и, выудив оттуда бумажку, прочитал: – Катафалк с четвёркой лошадей, украшенных фиолетовыми попонами и чёрными плюмажами, гроб дубовый лакированный, с бронзовыми ручками и внутренним траурным убранством из белого шёлка на рост в девять с половиной вершков[35], два траурных венка из еловых веток и лилий с надписью на ленте «Дорогому папочке от дочери» и «Спи спокойно, милый», а также крест с табличкой: «Д. с. с.[36] Папасов Иван Христофорович (1837–1891)».

Фабрикант стиснул зубы так, что было видно, как двигались скулы, а потом спросил:

– Вы шутите или издеваетесь надо мной?

– Какие шутки? – наморщил лоб собеседник. – И задаток оставлен – десять рублей. Остальные сто пятьдесят обязались оплатить на месте.

– Кто обязался? – повёл подбородком промышленник, будто воротник сорочки резал ему шею.

– Заказчик.

– А позвольте узнать, как его фамилия? – ехидно осведомился Иван Христофорович.

Тот глянул в квитанцию и прочёл:

– Папасов И. Х.

– Папасов? И. Х.? А хоронят кого, разве не Папасова И. Х.? Это как вы себе представляете?

– Откуда я знаю? Может, это брат покойного. Отчества у них одно, а имена разные. Умер Иван, а хоронит его Игорь или Пётр, Иннокентий, да мало ли кто?

– Допустим. А заказчик, случаем, адресок не указал?

– У нас нет такого требования. А вы, простите, кто будете?

– Наконец-то мы дошли до главного вопроса. – Фабрикант вперился взглядом в незнакомца и выговорил стальным голосом: – Именно я и есть действительный статский советник Папасов Иван Христофорович, 1837 года рождения и пока ещё живой. И гроб себе, как вы понимаете, а также все остальные милые вашему сердцу штучки ни я, ни мои родственники не заказывали. Так что убирайтесь отсюда, пока я не вызвал полицию. И чем быстрей, тем лучше.

– А как же задаток? – косясь исподлобья, спросил второй служащий траурной конторы.

– Раз уж это задаток, так оставьте его себе. – Клим закашлялся и спросил: – Как выглядел заказчик?

– Как обычно. В шляпе. Он чуть ли не на нос её натянул.

– Шляпа чёрная или тёмно-синяя? Или как у меня соломенная?

– Нет, чёрная.

– Высокий?

– Не особенно.

– Усы, борода, родинка носу? Может, в очках был?

– Усы были… правда…

– Правда, что? – встрепенулся Ардашев.

– Кашлял он точно, как вы. Всё время кашлял. Видать, болеет.

– А голос у него какой?

– Обычный.

– Хриплый, писклявый, молодой или старый?

– С хрипотцой, немолодой. Но не так чтоб уж и старый. – Он посмотрел на Папасова и добавил: – На вас похож.

– Папиросы курил?

– Да не видел я.

– Ну, может, табачищем от него несло?

– Не знаю, – зло ответил тот.

– А табак он не нюхал?

– Да что вы пристали к нам, сударь? Нюхал, не нюхал! – взмахнул руками высокий незнакомец. – Сначала кричат, взашей гонят, полицией грозят, а потом форменный допрос учиняют, как в околотке. Некогда нам лясы точить! – Он кивнул напарнику и велел: – А ты, Семён, заканчивай болтать, давай домовину обратно засунем… Ох, чую и влетит нам от хозяина… Надо было задаток в два раза больше брать.

В этот момент открылась калитка, и появилась Елена Константиновна. Оглядев катафалк, лошадей, двух неизвестных, несущих гроб, она подняла на мужа ошарашенный взгляд и спросила:

– Что всё это значит?

– Ничего, дорогая, ровным счётом ничего. Кто-то продолжает над нами потешаться. Смотри кого я к нам привёл – Клим Пантелеевич собственной персоной. Едва уговорил поселиться в дальнем флигеле. Там тихо и море видно.

– Здравствуйте, Елена Константиновна, – слегка склонил голову Ардашев. – Иван Христофорович наотрез отказывается брать деньги за постой. А я от этого, признаться, неловко себя чувствую.

– Рада вас видеть, – попыталась улыбнуться супруга Папасова, но улыбка получилась вымученная, как у молодой монашки перед архиереем. – Какие деньги? – Побойтесь Бога… Прошу вас. Проходите.

– Леночка, вели принести коньяку и закуски в китайскую беседку.

– Может, лучше бокал вина? Тебе же доктор запретил пить крепкие напитки.

– А «Мартель» не крепкий, он ароматный, – сострил промышленник.

– Да и день только начался. Ты же на суконную фабрику собирался.

– Отложу.

– Уместно ли, милый?

– В самый раз.

– Как скажешь.

– Клим Пантелеевич, составите мне компанию? – положив студенту руку на плечо, спросил фабрикант.

– С большим удовольствием, но, наверное, недолго. Мы с Ксенией сегодня собирались в Кронштадт.

– А зачем, если не секрет?

– Хочу проверить адрес, указанный на посылке с восковой головой, а также расспросить служащих почты. Вдруг они вспомнят отправителя?

– Стало быть, вы взялись за это дело? – улыбнулся Папасов.

– Продолжение, как видите, уже последовало. И на этом злоумышленник, видимо, не остановится.

– Ну что ж, тогда я не сомневаюсь, что вы отыщите мерзавца. Как видите, опять появился мой двойник… с того света… Милости прошу. Хватит стоять у порога.

Калитка закрылась. Катафалк уехал. Кучер поставил коляску в каретный сарай, а лошадей завёл в конюшню. За деревянным забором кипела жизнь, обычная человеческая. И каждый мечтал прожить её счастливо, но только счастье каждый понимал по-своему.

За столом в китайской беседке царило гастрономическое пиршество. Еду доставили из вокзального ресторана. Закуски состояли из рыбных слоёных кулебяк, икры чёрной и красной, салата из рябчиков, двинской сёмги, маринованной осетрины, солёных лимонов и почек телячьих в мадере с трюфелями. На горячее подали барон[41] барашка «Букетиер», «жаркое-пулярка»[42], салат «Паризьен» и салат со свежими огурцами. Десерт угодил всем. Тут было и фруктовое мороженое, и пирожные с заварным кремом, и миндальные шоколадные колечки. Мужчины пили «Мартель», а Елена Константиновна с Ксенией утоляли жажду шампанским «Ирруа-Каприз» и кофе.

Весь вечер разговор крутился вокруг находчивости Ардашева, предложившего весьма необычной способ тушения пожара. Студент смущался, говорил, что это решение пришло само собой, и вся заслуга принадлежит пожарным, боровшимся с огнём. Да и вообще всем повезло, что паровая машина была не потушена. Иначе бы пока её запустили, могла сгореть вся суконная фабрика.

– Вы, Клим Пантелеевич, не скромничайте, – улыбнулся Папасов. – Спасли нас от разорения в Ораниенбауме. Не потушили бы фабрику, пришлось бы вернуться в Казань. Там, понятное дело, всё налажено. Есть и кожевенные заводы, и суконные предприятия, но я ведь собрался их дочери передать, а сам хочу тут обосноваться. Здесь есть к чему руки приложить, и возможностей, как говорится, хоть впору четверым нести. Засела мне в голову одна мыслишка насчёт основания пароходной компании. Но я не собираюсь начинать с нуля. Лучше идти по уже проторенной дорожке, а вернее, по уже прорытому каналу кронштадтского купца Сидорова. Его дело на ладан дышит. Конкурирующее с ним «Ораниенбаумское пароходное общество» рано или поздно приберёт к рукам построенный им канал и все суда. Вы знаете, до чего докатилось их соперничество? Мало того что цены на билеты в Кронштадт у этих прохиндеев вдвое ниже, чем у Сидорова, так они ещё и устраивают на своих пароходах бесплатные концерты певичек и угощают всех шампанским. Вот я и подумал, а почему бы самому не отхватить кусок такого вкусного пирога и не опередить конкурентов Сидорова? У меня этот механизм давно отлажен. Я поставил своему комиссионеру задачу – скупить все долговые обязательства этого кронштадтского пароходовладельца. Неделю тому назад я получил из столицы телеграмму, что мой порученец приобрёл его векселя и залоговые бумаги на значительную сумму. Я уже нанёс Николаю Григорьевичу визит вежливости. Он ещё не знает, что его участь предрешена. Старик встретил меня радушно, начал угощать коньяком и фруктами. Добрый такой коммерсант с открытой душой. Выходец из крестьян Ярославской губернии. Такие иногда сами за прилавок становятся вместо приказчика. Всё мне о детях говорил да о внуках. Видно, что Сидоров успокоился и потерял хватку. Самое время начать с ним общаться по поводу продажи канала, парохода и двух буксирных катеров. Я хочу купить всё целиком, но в три раза дешевле реальной стоимости. Бедолага надеется, что его долги разлетелись по комиссионерским конторам, точно тополиный пух. Ан нет! Я их собрал в кучу и теперь предъявлю к оплате увесистой пачкой. Погасить их в одночасье он не сможет, да и отсрочки я не дам. Единственное, на что соглашусь, – поменять все его обязательства на канал и суда. А вот если бы моя фабрика сгорела, то эта прекрасная идея не осуществилась бы и долговые бумаги Сидорова пришлось бы продать с дисконтом гораздо бóльшим, чем при покупке. Всё бы улетело в тартарары. А теперь? Представляете какой профит у меня появится, если я смогу сам доставлять сырьё на фабрику, а потом и готовое сукно покупателям? Пущу свою пароходную линию до Петербурга. Закажу в Англии винтовой ледорез, а то и два. Поверьте, Клим Пантелеевич, мои конкуренты разорятся. А там, глядишь, и по Волге пойдут мои пароходы.

– Папочка, а тебе не жалко этого Сидорова? – робко осведомилась Ксения. – Он же не сделал тебе ничего плохого.

– Видишь ли, доченька, в нашем предпринимательском деле царит жёсткая конкуренция. Купцы делят мир на две категории: они сами и все остальные. Между нами ведётся борьба за деньги второй половины – тех самых остальных. И здесь нет ни жалости, ни доброты. Наши действия ограничивает лишь закон. Поэтому мы вправе действовать любым законным способом.

– Простите, Иван Христофорович, а как же нравственность? – покачал головой Клим. – Она, на мой взгляд, заставляет придерживаться тех основ поведения, которые и делят людей на порядочных и не очень.

– Вы совершенно правы, Клим Пантелеевич. Это так. Только нравственность внутри нашего купеческого сообщества иная. Понимаете, купечество – это некое товарищество с собственным уставом. Однако и здесь есть свои границы. Тот, кто устроил пожар, перешёл все допустимые пределы поведения.

– Поджёг – преступление, предусмотренное Уложением о наказаниях. Жаль, что полицмейстер не хочет провести дознание, хотя это его прямая обязанность, – выговорил Ардашев и, глядя в тарелку, добавил: – Первый раз в жизни пробую солёные лимоны[43].

– Это любимая закуска Ивана Христофоровича, – пояснила Елена Константиновна. – Он называет её а-ля Меншиков.

– Основатель Ораниенбаума любил это блюдо, но справедливости ради следует сказать, что оно было известно в России ещё раньше. Солёные лимоны всегда подавали вместе с жарким. Чаще всего они соседствовали с жареными рябчиками. В нашем случае – с пуляркой.

– Надо же, – улыбнулся студент, – я сейчас как раз читаю книгу о светлейшем князе. Очень интересная личность и спорная.

– Интересно услышать о нём ваше мнение, – проговорил Папасов.

– Я бы разделил поступки Александра Даниловича на два периода: один – во время жизни Великого преобразователя, другой – после его смерти. Когда князь находился рядом с императором, то это был ярый государственник и храбрый военачальник, а уже во времена царствования Екатерины I и Петра II Меншиков превратился в нувориша, замахнувшегося на царский трон через планируемый брак дочери и совсем юного государя. Но как бы мы ни относились к нему, бесспорно одно: светлейший князь – сильная личность, заслуживающая уважения. Чего только стоит его мужественное принятие известия о ссылке в Сибирь и конфискации всего имущества, включая одежду? А кончина в дороге жены? Смерть старшей дочери в Берёзове?

– Стало быть, в целом вы относитесь к нему положительно?

– Большей частью – да. Не стоит забывать, что он и жизнью рисковал, принимая участие во взятии крепости Орешек, в морской битве со шведами в устье Невы, в сражениях под Калишем, при Лесной и во время Полтавской битвы, где князь руководил правым флангом русской армии. Да и столицу на болоте строил он, а не Пётр. Государь лишь раздавал поручения своим подданным. И главный из них – Александр Данилович Меншиков. Без такого сподвижника Пётр едва ли стал бы Великим.

– Прекрасная характеристика. Я с ней полностью согласен, – широко улыбнувшись, выговорил Папасов. – Прошу вас пройти в мой кабинет. Есть у меня надобность в келейном разговоре. И портсигар не забудьте. Пожалуй, я угощусь вашей папироской.

– Милый, зачем ты вредишь своему здоровью? – ангельским голоском пропела супруга. – Хочешь сделать меня вдовой?

– Не волнуйся, дорогая. Небольшая встряска организму тоже нужна. Кстати, «молодая, богатая и неотразимая вдова» – звучит заманчиво. Если бы я услышал, что о ком-то так говорят, я бы обязательно захотел взглянуть на сей драгоценный камушек в женском обличье, – игривым тоном проворковал супруг.

– Простите, Клим Пантелеевич, а как продвигается ваш поиск злоумышленника? – осведомился управляющий. – Именно с этой целью вы отправились сегодня в Кронштадт?

– Как я и предполагал, обратный адрес, указанный на посылке, вымышленный.

– А какие будут ваши дальнейшие действия по поиску злоумышленника?

– Пока, к сожалению, не знаю. Не было времени всё хорошенько обдумать. Я ведь прибыл в Ораниенбаум только двадцать четвёртого, а сегодня – двадцать шестое.

– Да! – воскликнула Ксения. – А сколько всего случилось за два дня! Забастовка, страшная посылка, дурацкий гроб, фабрика в огне!

– Клим Пантелеевич за эти дни успел не только тебя спасти, – глядя на Ксению, вымолвила Елена Константиновна, – но старушку из неволи вызволить и даже пожар потушить!

– Вот поэтому мы и пройдёмся до моего кабинета, – выговорил Папасов и поднялся.

Они покинули китайскую беседку и неторопливо прогуливались по дорожкам, посыпанным битым кирпичом. Вдоль неё стояли скульптуры в греческом стиле. Их было около десятка. Около одной из них – греческой богини плодородия Деметры, студент невольно остановился, любуясь красотой линий.

– Нравится? – спросил управляющий.

– Потрясающая работа.

– Открою вам секрет: все скульптуры – деревянные. Просто они покрыты специальной краской, имитирующей мрамор. Дотроньтесь рукой – вы всё поймёте. Дерево тёплое.

– Действительно, – убедился Ардашев.

– У Меншикова в парке тоже было немало подобных статуй и не только деревянных, но также из свинца. Из-за того что они были вызолочены, скульптуры казались золотыми.

Вскоре собеседники достигли дома.

Кабинет по замыслу хозяина дачи должен был произвести впечатление на любого, кто в него входил. В нём всё дышало роскошью и элитарностью. Каждый предмет обращал на себя внимание независимо от предназначения. И неважно, был ли это куп-папье[44] из слоновой кости, отделанный золотом, или массивный письменный прибор из змеевика, украшенный серебром. Даже небольшие счёты и те были выполнены из чёрного агата и всё той же слоновой кости. Тут же стоял дорогой «Ремингтон». Задержав взгляд на пишущей машинке, Ардашев так и не пришёл к выводу, кто же на ней печатает.

– «Ремингтон» – бесполезное приобретение, – будто читая мысли студента, вымолвил предприниматель. – Зря купил. Печатать некому. Надо было секретаря из Казани привезти. Распоряжусь оттащить машинку на суконную фабрику. Там она будет нужнее.

Клим кивнул понимающе и посмотрел по сторонам. Книги в дорогих переплётах теснили друг друга на книжных полках под стеклом. В основном это были собрания сочинений великих писателей, каталоги, географические атласы, справочники и словари – непременные спутники любого образованного человека. Вдруг он заметил фотографическую картину в рамке, висевшую над креслом хозяина кабинета.

– Узнаю родной город. Тифлисские ворота – самое начало Николаевского проспекта. И всё в цвете! Никогда раньше не видел.

– Родственники прислали в Казань открытое письмо[45] с этим видом. А в прошлом году я отдал его в одну фотомастерскую на Воскресенской, попросил увеличить и, если можно, отретушировать цветом. Мне кажется, они неплохо справились. Вот я и прихватил её сюда, чтобы не забывать о родных пенатах… Только я позвал вас по другому поводу. – Папасов вынул из ящика коробочку из чёрного бархата. Открыв её, он протянул Ардашеву золотой перстень.

– Узнаёте? – спросил он.

Студент покачал головой.

– Видите две буквы – «А» и «М»?

– Да.

– Знаете, что они означают?

– Нет.

– Александр Меншиков. Это перстень светлейшего князя. Я выкупил эту красоту у одного коллекционера.

– Но ведь всё его имущество было конфисковано в доход государства, разве нет? – усомнился Ардашев.

– Кое-что, думаю, князь сумел и утаить. Насчёт перстня не сомневайтесь. О том, что он принадлежал первейшему сподвижнику Петра I, у меня есть доказательство – заключение экспертного совета. В его составе уважаемые профессора и музейщики. – Он протянул лист с каким-то текстом. – Можете убедиться. Я не держу дорогих безделиц. Отдаю предпочтение только раритетам.

– Да, вы правы, – читая бумагу, согласился студент.

– Но теперь он ваш. Я его вам дарю.

– Ну что вы? Нет-нет. Об этом не может быть и речи…

– Помилуйте, Клим Пантелеевич, вы не можете отказаться от подарка. Во-первых, вы спасли мою дочь от пьяной толпы, а во-вторых, не дали сгореть фабрике. Ежели не хотите получить подарок, так считайте это наградой. Прошу вас, не обижайте меня.

Клим кивнул и сказал:

– Право же, мне неловко.

– Уважьте, Клим Пантелеевич.

– Но пусть он лучше полежит у вас. А когда я буду съезжать, мы опять вернёмся к этому разговору.

– Я не приму его обратно ни при каких обстоятельствах, – отрезал коммерсант. – Даже не знаю, как вас благодарить, – вымолвил студент. – Огромное спасибо.

– Вот и отлично. И заключение экспертов тоже непременно возьмите. Мало ли что. Жизнь непредсказуема.

– Ещё раз благодарю вас, – выговорил Клим и, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, повернулся. С книжного шкафа на него смотрела прелестная брюнетка с большими чёрными глазами.

Заметив интерес гостя, фабрикант пояснил:

– Это моя первая жена. Жаль её. Ушла совсем молодой… Покурим?

Клим достал портсигар и раскрыл его перед хозяином кабинета. Поднося к папиросе собеседника горящую спичку, Ардашев подумал: «Папасову нравится определённый женский типаж – брюнетки с восточными чертами лица и большими глазами».

– А вы ещё не осматривали дворец князя? – осведомился фабрикант и выпустил струйку сизого дыма.

– Планирую это сделать завтра.

– Вот и возьмите с собой Ксению. Ничуть не пожалеете. Ей впору водить экскурсии по Ораниенбауму. Она здесь недавно, но так освоилась, что знает каждый камень.

– С большим удовольствием.

– Что ж, тогда не буду вас задерживать. Идите к себе, отдыхайте. У вас уставший вид. Стоит вам коснуться подушки, сразу заснёте.

– Благодарю, – вымолвил Клим и затушил в пепельнице недокуренную папиросу.

Когда студент уже подошёл к двери, заводчик вдруг спросил:

– Простите, Клим Пантелеевич, можно задать вам один вопрос?

– Да, конечно, – обернулся Ардашев.

– А могу я надеяться на честный ответ?

– Безусловно.

– Вам нравится Ксения?

– Нет.

– Я так и думал, – вздохнул он. – Спасибо за откровенность.

– Доброй ночи!

Ардашев ушёл во флигель и наконец-то остался один. За этот сумасшедший день он порядком устал от большого количества людей, окружавших его. Клим долго рассматривал перстень, а потом не удержался и надел. Кольцо село на мизинец так, словно для него и делалось. Рука обрела солидный вид. Полюбовавшись подарком, он отправил украшение в коробочку. Фабрикант оказался прав: глаза слипались и безумно хотелось спать. Едва туловище постояльца приняло горизонтальное положение, как он очутился в царстве сна.

Утро началось, как обычно, с завтрака. Елена Константиновна и Папасов почти не разговаривали друг с другом. Управляющий уехал на фабрику по какому-то срочному делу. Клим и Ксения, выпив наскоро чаю с бутербродом, поспешили поскорее покинуть дачу, пообещав вернуться к обеду. И теперь они любовались Большим Ораниенбаумский дворцом, состоящим из двухэтажного корпуса, увенчанного куполом с короной, и двух полукруглых галерей, ведущих к павильонам. Ардашев, помолчав с минуту, проронил:

– Грандиозно!

– Действительно, впечатляет, – вымолвила Ксения. – Хотя, согласитесь, всё выглядит очень просто. Меншиков особенно не мудрствовал. Первым делом он поставил деревянную избу, обшитую изнутри материей, пока сооружали главный корпус. После его постройки к нему присоединили одноэтажные галереи, развёрнутые по дуге. Они заканчиваются павильонами. В западном светлейший князь устроил церковь во имя святого Пантелеймона, а в восточном – сооружённом уже Петром III – Японская зала. При сподвижнике Петра был разбит парк с фонтанами, водопадами, оранжереями и даже зверинцем. Он делится на сады: Верхний и Нижний. Перед дворцом, как видите, обширная терраса, от которой длинный канал ведёт к морю.

– А канал тоже дело рук царского любимца?

– Точнее – дело рук девяти тысяч его крепостных. На эту работу он отвёл им всего трое суток. И они справились.

– А какова длина канала?

– Двести двадцать две сажени[46].

– С ума сойти!

– Да! Работали без сна и отдыха. Даже Пётр не одобрил подобную спешку, пожалев крестьян. Но князь стремился успеть к визиту государя, и это ему удалось. Он плыл по каналу навстречу царю, находясь в золотой лодке (её борта были обшиты золотыми листами).

– Да, я читал, что Меншиков всегда любил роскошь. Его карета имела столь шикарную отделку, что сам царь многократно пользовался ею, когда ему приходилось встречаться с высокими иностранными гостями. У Петра ничего подобного не было. В повседневной жизни самодержец предпочитал быструю езду в одноколке[47], которой сам и управлял. Однако государь всячески поощрял стремление князя к богатству, поскольку в Ораниенбауме часто проходили дипломатические приёмы, устраиваемые хозяином дворца за свой счёт. Да и сам Пётр с Екатериной нередко у него гостили.

– Верно. Покои Петра в Большом дворце намного скромнее меншиковских. Вы считаете его казнокрадом?

– Скажу так: он путал государственный карман и собственный. Справедливости ради стоит упомянуть, что князь неоднократно выплачивал жалованье воинским частям из собственных денег, когда казна была пуста. Я читал одну из его челобитного царя. Он пишет Петру, что потратил на казённые нужды – приобретение походных палаток, закупку провианта, лошадей и фуража – около ста пятидесяти тысяч собственных рублей, а потом, как выяснилось, вернул из казны уже на десять тысяч больше, но в виде земельных наделов. Существенные траты он понёс, оплачивая подкуп чиновников за рубежом, сообщавших русским посланникам разведочные данные. И Пётр об этом знал. Это Александра Даниловича и спасало. Ведь за казнокрадство и мздоимство царь крайне жёстко обошёлся с вице-губернатором Санкт-Петербурга Римским-Корсаковым, действовавшим не столько в своих интересах, сколько в интересах того же Меншикова. Его публично высекли кнутом, прилюдно прижгли язык и сослали в ссылку, конфисковав всё имущество. Так же царь поступил и с князем Григорием Волконским, генерал-майором, руководившим Тульским оружейным заводом.

– О, у вас обширные исторические познания!

– Напротив, они поверхностные, потому что я читаю только то, что увлекает. Меня почему-то совершенно не интересует период татаро-монгольского нашествия.

– А история Казани?

– Я там никогда не был. Но если бы меня занесла туда судьба, то заранее прочёл бы что-нибудь о Казанских походах Ивана Грозного. – Клим помолчал, а потом спросил: – Ваш дедушка до сих пор служит в казанском банке?

– Скорее числится там, чем служит. Ему уже семьдесят семь.

– Интересно, а как он выглядит?

– Смуглый, стройный, с густыми седыми усами и бородой. У него есть примесь татарской крови. А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Вчера, когда ваш отец пригласил меня в кабинет, я увидел фотографическую карточку вашей mamá. Меня удивило, что она тоже была брюнеткой с восточными чертами лица, как и Елена Константиновна. Если бы я не знал, что вы дочь Ивана Христофоровича, я бы никогда в это не поверил.

– Видимо, какой-то дальний предок по маминой линии передал мне свою необычную внешность, – заметила она, а потом посмотрела на Ардашева и спросила: – Вы находите меня уродливой?

– Что за глупости! – возмутился студент и вдруг покраснел до самых кончиков ушей.

– Может, я и не безобразная, но любоваться мною тоже не особенно хочется, правда? Кому может понравиться рыжая, конопатая, несколько упитанная барышня, да ещё и в очках?

– Я совсем не это имел в виду.

– Ладно, – вздохнула она, – чего уж там! Слезами горю не поможешь. Предлагаю осмотреть Катальную горку.

– Забавное название. Наверное, будет интересно.

– Тогда давайте до неё и прогуляемся.

Они шли молча. В кронах парковых деревьев щебетали птицы. Высоко в небе парили стрижи и чайки. Темноватые облака пришли с моря и плыли по небу, как клочья корпии, нащипанной ветром. Солнце стояло в зените.

Вскоре, миновав лютеранскую церковь, пара оказалась перед необычным голубым дворцом, напоминавшим башню саженей[48] в десять высотой, выстроенную в четыре яруса, с расходящимися в стороны трёхэтажными квадратными выступами.

– Вот мы и на месте. Катальную горку воздвиг знаменитый Растрелли[49] в царствование Елизаветы. В самом верху устроены галерея и увеселительный домик с колясочками в виде колесниц, гондол и оседланных диких зверей. От вершины башни на полверсты[50] сделан деревянный скат с рельсами. Оттуда можно было катиться вниз, но сейчас они в ветхом состоянии.

– Жаль.

– Впереди ещё Фарфоровая башня – любимое место отдыха императрицы Елизаветы Петровны, дворец Петра III, развалины его крепости Петерштадт и Дамский домик, но, – лицо Ксении затуманило облако грусти, – честно говоря, мне больше не хочется гулять. Поедемте на дачу? Наверное, уже и обедать пора. Который час?

Клим щёлкнул крышкой карманных часов.

– Час пополудни.

– Скоро обед, а нам ещё надобно выбраться отсюда и найти извозчика. Вы согласны?

– Хорошо, – пожав плечами, выговорил Ардашев. – Раз уж вы проголодались, то другого выбора нет.

Уже сидя в коляске, Клим выговорил смущённо:

– Знаете, вчера Иван Христофорович подарил мне настоящий перстень Меншикова. Я отказывался как мог, но он настоял. До сих пор чувствую себя неудобно.

– В самом деле? – Поправив очки, барышня повернулась к студенту. – А впрочем, в этом нет ничего удивительного. Вы понравились папе, и даже очень. Он ещё не предлагал вам поступить к нему на заводы?

– Предлагал, но я отказался.

– От чего же?

– Хочу стать дипломатом.

– Вы правы, у каждого человека есть мечта, и он должен следовать ей, – глядя в глаза Климу, выговорила Ксения, как раз в тот момент, когда экипаж остановился у ворот дачи.

Елена Константиновна, Папасов и управляющий сидели в китайской беседке, ожидая, пока горничная накроет на стол. Папасов читал последнюю страницу «Кронштадтского вестника». Завидев Ардашева и дочь, он выговорил радостно:

– Вы очень вовремя. Я упросил Елену повременить с обедом. Хотел вас дождаться. Давайте к нам!

– Благодарю, – усаживаясь, проронил студент.

– А вы, Клим Пантелеевич, теперь местная знаменитость, – хитро улыбнувшись, вымолвила Елена Константиновна. – О вас в «Кронштадтском вестнике» целая статья на первой странице. – Она посмотрела на мужа и спросила: – Милый, какой там заголовок?

– Двадцать лет взаперти. Да вы сами прочтите, вот. – Он протянул газету.

Клим просмотрел текст и, отложив газету, заметил:

– Моя заслуга несколько преувеличена. Старушка сама себя спасла, пытаясь докричаться в трубу хоть до кого-нибудь. Понять не могу, почему раньше её никто не услышал?

– Так там же написано. Вы были первым и единственным квартирантом. До вас в мансарде никто не жил. У неё закончились деньги, и она решила сдать комнату.

– Да-да, – рассеянно проговорил Клим. – Я пропустил этот абзац.

Горничная принесла супницу со сборной окрошкой и начала наполнять тарелки. Между тем фабрикант читал «Петербургскую газету». Неожиданно его лицо побледнело, он прерывисто вздохнул, потом достал платок и промокнул лоб.

– Милый, что с тобой? – беспокойно выговорила супруга. – Тебе плохо?

Глотая волнение, катающееся по горлу, он проговорил:

– Похоже, на меня идёт настоящая охота. «Петербургская газета» сделала перепечатку статьи из «Казанских вестей». Пишут, что я специально купил некачественную заражённую муку и, получив государственные дотации, передал её голодающим. Уже семнадцать человек скончались от отравления, среди них девять детей. Во всём винят меня. Но этого не может быть…

– Позволите прочесть? – спросил Клим.

Папасов молча передал Ардашеву газету и поднялся.

– Что ни день, то плохая новость, – заложив руки за спину, устало пробормотал хозяин дачи.

Глаза Клима побежали по строчкам. Статья под заголовком «Благодетель или мошенник?» сообщала следующее: «Вопрос о мошенничествах в хлебной торговле при закупках хлеба для нуждающихся составляет в наше время злобу дня. Закупки зерна по поручению земств и городов делаются с лихорадочной поспешностью по большей части людьми малосведущими в бесчисленных изворотах нашей торговли. При подобной обстановке государственных закупок очень мудрено уберечься от мошеннических проделок разных мелких людишек, а иногда более крупных личностей, к которым, казалось, позволительно было бы предъявлять требование не только обычной коммерческой честности, но и даже сочувствия к тем, в чью пользу закупается хлеб, – к голодающим. Чем добросовестнее сам закупщик, чем дальше стоял он в течение прошлой жизни от разных уловок торгашеского мира, тем больше он рискует попасться на обман. А что, если закупщик опытный негоциант, провернувший за свою жизнь не одну сотню сделок? К сожалению, Россия – не Америка, где стоит заказать элеватору партию хлеба известного сорта и вы можете быть также уверены в соответствии всей партии муки образцу, как уверены в подлинности монеты, которой расплачиваетесь за хлеб. Нравственное чувство горожанина не может не восставать против фактов мошенничества и обмана, кои с лёгкостью факира вершат наши денежные мешки, давно забывшие, что такое совесть и честность. Куколь, спорынья, камни, грязь, сорные травы не числятся в списке предметов, указанных государством для закупок. Тем не менее именно эти суррогаты доставлены сегодня нашему крестьянину, который должен будет со временем уплатить за пуд этой дряни три пуда хлеба в урожайные годы (мука теперь у нас по 1р. 50 копеек за пуд). Правительство, надеюсь, примет энергичные меры для наказания мошенников. И в нашем родном городе, в Казани, обнаружилась громадная фальсификация хлеба, поставленная голодающим крестьянам компанией «Папасов и К˚».

Ревизионная комиссия казанской думы вчера произвела осмотр складов и муки, поступившей от компании известного в городе предпринимателя г-на Папасова И. Х. Осмотр проводился в присутствии всех членов управы, приглашённых комиссией экспертов и при участии трёх крупных хлебных торговцев нашего города. Внешний осмотр показал, что мука не удовлетворяет ни цветом, ни качеством. Более того, установлено, что в неё добавлен пережжённый молотый алебастр, продающийся на рынке по 5 копеек за пуд. Для более точного анализа, указанная мука была направлена на исследование в агрономическую лабораторию Казанского университета. Заключение, выданное приват-доцентом П. Ф. Барковым, показало следующее: в первой пробе (партия куплена у г-на Папасова И. Х по 1р. 28 коп. за пуд) содержалось: пшеницы – 49 процентов, ржи – 19 процентов, куколя 18 процентов, остальное – семена сорных трав и пережжённый молотый алебастр. Во второй пробе (партия куплена у г-на Папасова по 1р. 18 коп. за пуд): пшеницы – 30 процентов, ржи – 39 процентов, куколя – 16 процентов, остальное – семена сорных трав и опять-таки пережжённый алебастр. В третьей пробе (куплена у г-на Папасова по 1р. 7 коп. за пуд): пшеницы – 2,8 процента, ржи – 0,5 процента, куколя – 60 процентов, ломаного зерна – 36 процентов, остальное – всякий сор и уже знакомый молотый пережжённый алебастр. Чтобы оценить вред, нанесённый компанией «Папасов и К˚», нужно принять во внимание, что даже небольшая примесь куколя вызывает у здорового человека головокружение, рвоту, понос, нервное расстройство и как следствие – смерть. На сегодняшний день по вине торговой компании «Папасов и К˚» в окрестных деревнях скончались семнадцать человек, в их числе девять детей.

Между тем из-за недобросовестных действий г-на Папасова И. Х мешки с городскою мукою переданы прокурорской властью на ответственное хранение биржевой артели. Самое незначительное количество муки может быть отпущено только с особого разрешения судебного следователя. Вокруг пакгаузов дежурит особый наряд городовых. Ведётся следствие. Пора бы уже горожанам разобраться, кем же на самом деле является г-н Папасов: благодетелем, построившим больницу и школу для своих рабочих, или заурядным мошенником, прикрывающимся благотворительностью? Льщу себя надеждой, что ответ не заставит себя долго ждать. Правдоруб».

– Господи, какой позор! – закрыв руками лицо, простонала Елена Константиновна. – Вся Россия это прочтёт. Что теперь с нами будет?

– Папочка, ты только сильно не переживай. У тебя же больное сердце, – умоляющим голосом выговорила Ксения.

– Да как же это? – робко изрёк управляющий и с опаской взглянул на Папасова.

Лицо фабриканта налилось кровью, глаза свирепо заблестели.

– А вот это я у вас хочу спросить, достопочтенный Андрей Владимирович, – белея от ярости, вскричал тот. – Как так получилось? А? Вы же занимались покупкой муки. Вот вас же, голубчик, – он погрозил пальцем, – и посадят!

– Помилуйте, Иван Христофорович, – поднявшись, опешил Плещеев. Он вдруг закашлялся в платок, извинился и продолжил: – Вы же сами велели купить муку не дороже семидесяти копеек за пуд, потому что дотация от государства нам будет за пуд от 1 рубля 7 копеек до 1 рубля 28 копеек. И тогда, по вашим словам, чистый профит составит от 37 копеек с пуда до 58. Я и заключил сделку с купцом Синебрюховым от вашего имени о покупке 80 тысяч пудов по 70 копеек за пуд. В итоге вы получили почти 40 тысяч рублей чистой прибыли. За что я был вознаграждён двумястами рублями. Чувствительно вам благодарен.

– Допустим, – замялся хозяин дачи, – но это же коммерция! Мы должны стремиться к прибыли. Но неужели нельзя было купить приличную муку за те же самые деньги? Вероятно, вы плохо искали.

– Второсортная мука без всяких вредных примесей стоила 1 рубль за пуд. И я вам об этом докладывал. И даже предлагал её купить. Но вы поставили черту – 70 копеек. Что ж, большой доход – это всегда риск, – вновь закашлялся в платок Плещеев.

– А почему вы не сделали лабораторный анализ муки? Или я запретил? А?

– В этом, несомненно, и есть моя оплошность. Я её полностью признаю. И могу прямо сейчас вернуться в Казань и встретиться с Синебрюховым, чтобы выработать общую позицию. Наверняка его будут допрашивать, когда узнают, что именно он выступал второй стороной по сделке. Правда, есть ещё и другой выход…

– И какой же?

– Вы можете уволить меня и обвинить во всех грехах. Ваши адвокаты легко это докажут.

– Этого не будет, – стальным голосом выговорила Елена Константиновна.

– Бросьте, голубчик, бросьте, – махнул рукой Папасов. – И не городите чепухи… Надо поразмышлять, как выпутаться из этой дрянной ситуации. …Так, перво-наперво, Андрей Владимирович, сходите на почту и отбейте телеграмму присяжному поверенному Григориади. Текст такой: «Займитесь делом по статье в «Казанском вестнике» за… – он глянул в газету, – 24 июня сего года. Аванс 200 руб. вам выслан. Жду подробности заказным письмом на адрес Ораниенбаум Еленинская 2». – Фабрикант вынул портмоне, и, отсчитав несколько купюр и медных монет, сказал: – Тут двести два рубля сорок копеек. За перевод двухсот рублей заплатите сорок копеек и за телеграмму слов на тридцать выйдет не больше полутора целковых. Можете убрать предлоги и знаки препинания, тогда уж точно хватит. Велите Матвею заложить экипаж. Поезжайте прямо сейчас. Время дорого.

– Слушаюсь, – по-военному отрапортовал отставной полковник и удалился.

– Ну-с, – потирая руки, выговорил фабрикант, – а какая у нас сегодня окрошечка? Сборная? Рыбная? Мясная?

– Что же ты, милый, не дал Андрею Владимировичу пообедать? Пусть бы поел человек, а потом и ехал, – недовольным голосом выговорила Елена Константиновна.

– Ах да, прости, совсем об этом не подумал. Но ничего. Вот он воротится, Дарья его и покормит… на кухне. Пусть знает своё место. Больно заносчив. Да и болтает много лишнего. – Он посмотрел на Клима и спросил: – А что, Клим Пантелеевич, водочки выпьем? Холодненькой, а? Да обсудим, как дальше нам бороться со злодеем, не возражаете?

Ардашев пожал плечами:

– Я на отдыхе, Иван Христофорович, так что могу.

– Вот и отлично. – Папасов, повернувшись к горничной, велел: – А принеси-ка, Дарьюшка, нам солёных рыжиков из погреба, мочёной антоновки, зернистой икры, холодный язык и ветчины. А главное – не забудь графинчик водки, той, что на лимонных корках настоялась. Нравится мне, как ты её делаешь… Да и вина сухого белого для супружницы моей, чтобы не скучала. – Он глянул на жену и уточнил: – Рислинг, сотерн, белое шабли?

– Нам с Ксенией подойдёт шато-икем. Насколько я знаю, в погребе ещё осталось две бутылки.

– Мне что-то совсем не хочется алкоголь, – проговорила барышня. – Пусть Дарья мне сделает лимонад.

– Прекрасно. Начнём с окрошки, а потом и водочки не грех выпить.

После первой перемены блюд Папасов налил жене вина, а себе и Ардашеву водки. Выпив и закусив, он спросил:

– Как думаете, Клим Пантелеевич, имеет ли отношение злоумышленник к этой пасквильной статейке?

– Для этого, Иван Христофорович, мне придётся задать вам несколько вопросов.

– Извольте.

– Как к вам попала «Петербургская газета»? Вы её выписываете?

– Нет, я ничего не выписываю. Горничная живёт рядом с вокзалом. Каждое утро она покупает газеты в киоске и приносит мне.

– Стало быть, у вас за время нахождения на даче скопилась стопка газет?

– Вероятно.

– Если позволите, я хотел бы взглянуть на них.

– А я предлагаю другой вариант: Дарья их сама принесёт нам. Газет не так уж и много. Некоторые выходят два раза в неделю, другие – три. Есть, правда, и ежедневные. – Папасов дал знак служанке, и она тотчас приблизилась. Выслушав просьбу, она удалилась, но сидящие за столом едва успели отведать очередную порцию напитков, как горничная вернулась.

– Дарья, я прошу вас остаться, – сказал Клим, просматривая прессу. – Возможно, у меня появятся вопросы.

– Как угодно.

За столом возникло молчание, и только столовые приборы, слегка касаясь тарелок, выдавали присутствующих. Где-то неподалёку засела кукушка, отмеряющая своей скучной песней чей-то недолгий век. Иногда раздавался всплеск воды – это карпы резвились в пруду. Пахло скошенной травой и морем.

Закончив разбирать бумажную стопку, Клим спросил:

– Иван Христофорович, а вы все подряд газеты читаете или у вас есть предпочтения?

– В первую очередь меня интересуют «Биржевые ведомости», а уж потом всё остальное. Дело в том, что столичные газеты в Ораниенбаум доставляют ежедневно, а «Кронштадтский вестник» – три раза в неделю. Бывает, что одних экземпляров привозят всего несколько штук, а других – два-три десятка. Всё зависит от количества желающих их прочесть.

– Дело в том, что в этой кипе нет ни одной «Петербургской газеты».

– То есть как? – Фабрикант от удивления округлил глаза.

– Извольте взглянуть.

– Послушайте, – Папасов задумчиво разгладил усы, – а ведь и в самом деле, до сегодняшнего дня я здесь не читал эту газету. Я вспомнил, что когда увидел её, то обрадовался, что количество столичных газет у нас увеличилось.

Ардашев взглянул на горничную и спросил:

– Откуда у вас эта «Петербургская газета»?

– Наверное, я купила её в киоске вместе с другими газетами, – спокойно ответила служанка и отвела глаза.

– Что значит «наверное»?

– Продавец в киоске уже знает меня и каждый день собирает пачку газет. А что там в ней – мне неведомо. Знаю только, что там обязательно должны быть «Биржевые ведомости», а остальные газеты он кладёт из того, что осталось.

– Вы в этом уверены?

– Да.

– Я хотел бы в этом удостовериться, – поднимаясь, выговорил Ардашев.

– Вы собираетесь нас покинуть? – разочарованно осведомилась Елена Константиновна.

– Ненадолго, – пообещал студент и зашагал прочь.

Постоялец дачи не обманул и появился всего через полчаса. Его лицо выглядело озабоченным. Войдя в китайскую беседку, он сказал:

– Отвечая на ваш вопрос, Иван Христофорович, могу с полной уверенностью заявить, что появление статьи в «Казанских вестях», а потом и в «Петербургской газете» – дело рук злоумышленника, которого вы окрестили Двойником с того света.

– Если быть точным, то вы первый произнесли слово «двойник», а я лишь добавил – «с того света», – уточнил фабрикант.

– Пусть так, это большого значения не имеет. Важно то, что киоскёр на вокзале уверил меня, что сегодня он не продавал «Петербургскую газету» Дарье. Более того, эту газету вообще в Ораниенбаум не завозят. Стало быть, злоумышленник находится в Ораниенбауме и вполне возможно – на вашей даче…

– Но кто же это может быть? – почти шёпотом осведомилась Елена Константиновна.

– Кто угодно, – выговорила Ксения.

Показался управляющий. Подойдя к столу, он сухо отрапортовал:

– Деньги перевёл. Телеграмму отправил.

– Знаете, Андрей Владимирович, я тут подумал и пришёл к выводу, что одной телеграммой дело не решить. Поезжайте в Казань первым же поездом. В дороге прошу не задерживаться. За это время присяжный поверенный уже кое-что разузнает. Вы на месте лучше разберётесь что да как. Контролируйте этого Григориади. Он ещё тот фрукт! Гонору много, а работать ленится. Да и страхи нагонять на подзащитных любит. Сразу отпишите мне заказное письмо. И вообще, шлите отчёты со всеми новостями дважды в неделю. В крайнем случае отбивайте телеграмму, если что-то срочное. Мне надобно оставаться здесь и привести фабрику в порядок. Я не могу мотаться с одного места в другое из-за каждого газетного писаки. Кстати, разберитесь, кто таков этот мерзавец, подписавшийся «Правдоруб». И главное: успокойте Синебрюхова. Боюсь, как бы он лишнего языком не намолол. Болтливый малый и за воротник заложить большой любитель.

– Первый поезд в Петербург уходит в десять утра.

– Вот на нём и отправляйтесь, – велел Папасов и, вынув из бумажника несколько купюр, протянул их управляющему. – Это ваши командировочные. Все остальные траты в Казани с согласия моего бухгалтера, знакомого вам Алексея Петровича. Деньги выдавать будет он и отчитываться вам перед ним. Меня беспокоить по этим пустякам не стоит. Поужинайте на кухне.

– Благодарю, я не голоден, – забирая деньги, выговорил тот.

– Это уж, как угодно… Да, чуть было не забыл: мы со всеми рассчитались за работу на территории дачи?

– Скульптору остались должны двести рублей за каменных львов. Он собирался завтра утром прийти за деньгами.

– А почему так много? Мы ведь уже платили ему?

– Частично. Полностью с ним не рассчитались. С установкой скульптур им здорово пришлось помучиться.

– Ладно, завтра сам разберусь. Счастливо добраться.

– Честь имею, – бросил Плещеев и, опустив плечи, зашагал прочь.

– Зачем ты так с ним, милый? – спросила Елена Константиновна.

– Он человек военный. Вот я и разговаривал с ним, как принято у военных. А в чём, собственно, дело? Будешь скучать по нему?

– Какая глупость! Давайте-ка лучше выпьем.

– Вполне резонное предложение, – согласился Папасов, разливая алкоголь и лимонад.

На дорожке показалась горничная с кофейником в руках. Когда она вошла в беседку, Ардашев сказал:

– Дарья, вам придётся вновь ответить на мои вопросы. И я объясню почему. Если у вас действительно не было «Петербургской газеты», то, выходит, её подложили в стопку уже на даче. В таком случае мне придётся побеседовать с каждым человеком, который был сегодня здесь. Да, я потеряю время и отвлеку людей от выполнения своих непосредственных обязанностей. Но если после этого у меня появится уверенность в том, что никто из моих собеседников не мог подсунуть Ивану Христофоровичу злосчастную газету, то тогда я пойму, что вы мне в чём-то солгали. Вероятнее всего, после этого вас уволят. Естественно, я не хочу доводить дело до крайности. Однако у меня сложилось впечатление, что вы что-то недоговариваете.

– Спрашивайте, я всё расскажу, – ставя кофейник на стол, с готовностью пообещала служанка.

– Давайте начнём сначала. Вы купили газеты, и как дальше вы их несли? В двух руках? В одной? А может, вы их положили в сумку?

– Да, в сумку, в матерчатую. Я её сама шила. Без неё никак нельзя. Кроме газет много чего ещё приходится покупать. Я складываю в неё продукты, когда хожу на базар.

– Сегодня вы тоже там были?

– Хаживала, покупала оранжерейные помидоры и огурцы.

– Опишите ваш маршрут.

– Что-что?

– Расскажите, какой дорогой вы шли?

– Да как обычно: от вокзала забёгла на базарчик, оттуда по Кронштадтской вышла на Дворцовый, с него через развилку – на Еленинскую.

– И что же, вы ни с кем не разговаривали, никуда не заходили?

– Почему же? Господин один, важный такой, свободную комнату искал. Вот он и спросил, как пройти на Еленинскую. Я ему ответствовала, что сама туда иду. Тогда он остановил извозчика и сказал мне, что довезёт. Вот я и села в экипаж. Потому я быстро и приехала. А так бы пешей далече добираться.

– Сумку вы несли или он?

– Конечно, я. Он же барин.

– Где находилась сумка, пока вы ехали в коляске?

– На скамейке между нами.

– И газеты торчали из неё?

– А как же.

– А мог он сунуть вам другую газету?

– Нет, наверное. Но я же вперёд смотрела. Кто его знает?

– Откуда вам стало ясно, что он хотел снять комнату?

– Он газету в руках держал. Сказал, что все адреса прошёл, но они уже сданы дачникам. Последний остался на Еленинской.

– А когда вы расстались, у него в руках ещё была газета?

– Может быть, была, а может быть, и нет… Я ему мерси и до свиданьица. Что мне на барина засматриваться? – лукаво щурясь на Ардашева, выговорила она.

– А как он выглядел?

– Высокий. Виски светлые, седые или рыжие, точно не скажу. Усы такие же.

– Какого он возраста?

– Ну… – потянула она, – шестой десяток ему уж точно пошёл. Немолодой уже, но ещё ладный.

– Он кашлял?

– Да, платок ко рту прикладывал.

– Заикался?

– Нет, не заметила.

– Надеюсь, вы мне сказали правду.

– А на кой леший мне врать? Поведала всё как на духу. На кухне я ещё не прибралась. Я могу идти?

– Да, – кивнул студент.

– Давайте, Клим Пантелеевич, ещё по одной, – предложил Папасов, наливая водку.

Клим согласился, но потом лишь пригубливал рюмку. А фабрикант в этот вечер напился. Он поминал первую жену, нахваливал её и уверял, что скоро с ней встретится. Елена Константиновна обиделась и покинула беседку, а Ксения расплакалась. Постоялец с трудом убедил хозяина дачи, что пора идти спать. Пришлось выкурить с ним по папиросе и довести до дверей дома. Возвращаясь к себе, Ардашев заметил Ксению, ждущую его у дверей флигеля. Шагнув ему навстречу, она пролепетала:

– Клим, помогите, пожалуйста, нам. Вы же видите, что происходит с papá. А у него слабое сердце, ему нельзя пить. Прошу вас, отыщите злодея.

– Ксения, я попытаюсь сделать всё возможное, но я не волшебник. Я не имею права брать на себя обязательства, которые не знаю, как исполнить. Обещаю вам сделать всё, что в моих силах. А там как Бог даст.

– Я всё понимаю. Спасибо, что не отказали.

– Всего доброго. До завтра.

Но спокойной ночи на этот раз не получилось. Ардашев выкурил одну папиросу, потом другую… Он смотрел на небо, на слившееся с ним море, пытаясь отгадать очередной ход злоумышленника. Но мысли терялись, логика ломалась. Подозрения казались вздорными, а гипотезы смешными. В довершение ко всему мешал жалобный вой несчастной собаки, гремящей толстой цепью. Он был похож на человеческий плач. Так страдают от боли или нежданной беды. Ближе к утру появился хотя бы примерный план расследования. Клим заснул, но дважды вскакивал и смотрел на часы, боясь проспать важную встречу.

Надо признать, что во флигеле условия были не такие спартанские, как у недавней, теперь уже арестованной, хозяйки. Вместительный умывальник с большим зеркалом всегда был полон воды, а ведро с помоями кто-то вовремя выносил. Ретирадник находился за флигелем в пяти саженях и никаких неудобств не вызывал.

Ардашев себе не изменял и всегда возил с собой две-три пары нательного белья, носки, бритвенные принадлежности, набор для бритья, мыло «Цветочное», зубную щётку, порошок «Одонтин», венгерскую помаду для усов и одеколон «Гелиотроп». Он с удовольствием побрился, надел новую сорочку и, не забыв освежиться ароматной жидкостью, покинул уютное жилище.

На его счастье, у самого дома беседовали как раз те два человека, с которыми он и хотел встретиться: Папасов и мастер, устанавливавший львов на постаменте в первый день знакомства с хозяином дачи. Студент к ним и поспешил. Фабрикант, увидев Ардашева, улыбнулся и махнул ему рукой. Иван Христофорович выглядел настолько свежо, будто и не пил вчера вовсе.

– Доброе утро, Клим Пантелеевич. Знакомьтесь, это Павел Данилович Никитин, ваятель от Бога. Все скульптуры, которые у меня есть, – его работа.

– Ардашев.

– Рад знакомству, – вымолвил человек лет пятидесяти, с уже седыми, но густыми усами и бородой, одетый по-народному: картуз, простая ситцевая рубаха, подпоясанная тонким ремешком, штаны и матерчатые штиблеты. В руках он держал саквояж.

– Павел Данилович, – начал Клим, – вероятно, вы слышали о том, что несколько дней назад на имя Ивана Христофоровича пришла посылка с его восковой головой?

– А как же! Все рабочие об этом только и говорили. Как я понимаю, это чья-то глупая шутка.

– Вы её видели? – поинтересовался студент.

– Нет.

– А не могли бы взглянуть на неё и оценить работу этого мастера?

– Конечно.

Ардашев обратился к Папасову:

– Иван Христофорович, нельзя ли принести посылку?

Фабрикант кивнул, подозвал горничную, и почти сразу она появилась с уже знакомым ящиком из арборита. Клим принял его и снял покрывало.

– Мать честная! – рассеянно проронил скульптор. Справившись с первым волнением, он спросил: – А что вы хотите от меня узнать?

– Вы знаете кого-нибудь из скульпторов, кто занимается изготовлением восковых фигур?

– У меня таких знакомых нет. Мало кто возьмётся за эту работу. Это долгое и неблагодарное занятие. Труд очень кропотливый. Да и кому может понадобиться чужая восковая голова? Это же не гранитный бюст на могиле, верно? – Он задумался на мгновение, почесал щёку и сказал: – В Петергофе сейчас на гастролях паноптикум-музеум Шульце. Есть у них галерея механических восковых фигур. Я слыхал, что устроители этого развлечения всегда возят с собой человека, который может починить восковые фигуры. Ведь всякое бывает. Воск не только податлив, но и прихотлив. Он легко деформируется в жаркую погоду и плохо переносит мороз. Думаю, тамошний мастер вам расскажет больше. Если хотите – поезжайте.

– Благодарю вас. Тогда прямо сейчас и отправлюсь. Скажите, а с воском также тяжело работать, как с камнем?

– Эти два материала нельзя сравнивать. Фактура разная. Я бы сказал, что воск – для начинающих ваятелей. Он позволяет исправлять ошибки, а камень – нет. Для обработки твёрдой поверхности нужен как навык работы с традиционными инструментами – шпунт, долото, киянка, пунктир-машина, – так и понимание различной структуры материала. Одно дело – белый мрамор, а другое – обсидиан, базальт или красный порфир. А воск доступен любому, кто умеет рисовать и чувствует объём. Но создание восковой фигуры базируется, как я понимаю, совсем на других началах, мне, к сожалению, неведомых. Это всё, чем я могу вам помочь.

– И последний вопрос: когда вы были последний раз в Кронштадте?

– Я?

Ардашев кивнул.

– Право же, а какое вам до этого дела? Вы кто?

– Студент.

Папасов взял скульптора за локоть и сказал:

– Павел Данилович, дорогой, не кипятись. Это я попросил Клима Пантелеевича помочь отыскать злодея, приславшего мне посылку. Он ведь не только этот ящик мне отправил, он ещё и рабочих напоил, подбив их на забастовку. Я уверен, что и пожар на фабрике – его рук дело. А восковой головы ему показалось мало. Он мне гроб к дому прислал и газетную пасквильную статейку подложил в сумку горничной. Видишь, сколько у меня неприятностей всего за четыре дня. Сегодня наступил пятый. Что он мне принесёт? Какие беды? Какие переживания? Что может случиться со мной и с членами моей семьи или с фабрикой? Кто знает?.. Дело в том, что этот арборитовый ящик отправили из Кронштадта. И чтобы снять с тебя подозрения, господин Ардашев и задал такой вопрос. Так что не серчай, а помогай нам. Чем меньше подозреваемых, тем туже затянется петля на шее преступника.

– Благодарю за разъяснение, Иван Христофорович. Я был в Кронштадте по делам, встречался с заказчиком двадцать третьего числа. А посылку, когда отправили? Тут нет крышки, и я не могу прочесть дату по почтовому штемпелю…

– Как раз двадцать третьего, – вздохнул фабрикант.

– Надо же, – развёл руками Никитин, – какое совпадение.

– Простите, а вы в Кронштадт из столицы добирались или из Ораниенбаума? – осведомился Ардашев.

– Из Петербурга. Я получил там заказ и в тот же день – сюда, чтобы утром приступить к установке львов.

– Стало быть, вы были с этим саквояжем?

– Мне без него никак нельзя, – расправляя густые усы, молвил скульптор. – Тут у меня рабочая одежда, складной аршин, отвес, кронциркуль, туалетный набор. Я же не на один день сюда приехал. – Он задумался на мгновение, а потом сказал: – Вы это к тому спросили, что восковая голова вполне могла поместиться в моём саквояже, да?

Ардашев молчал. Безмолвствовал и Папасов. Тогда Никитин осведомился:

– Иван Христофорович, неужто вы думаете, что я мог пойти на совершение стольких преступлений? Да и зачем? У нас никогда не было разногласий. К чему этот допрос?

– Павел Данилович, дорогой мой, право же, не обижайся. Пойдём лучше с нами за стол. Позавтракаем.

– Благодарю. Я встаю рано, с птицами, и уже попил чаю.

– Я сполна расплатился? Ничего не должен? – осведомился фабрикант.

– Нет, что вы! – протягивая руку, выговорил скульптор. – Всего доброго!

– И вам счастливо добраться! Даст Бог, ещё свидимся.

Глядя ему вслед, хозяин дачи промолвил:

– Ясно, что на фабрике он не был, гроб не присылал и к статье непричастен, а вот выполнить заказ на изготовление головы и отправить посылку по адресу мог вполне. Очень деньги любит, но скряга. Обратили внимание, как он одевается? А ведь зарабатывает немало.

– Вы, случаем, не дарили ему свою фотокарточку?

– Как же! После того как купил на выставке скульптуры нескольких греческих богов, он фото и попросил. Сказал, что это ему для рекламы нужно. Да мне не жалко. Но с собой у меня фотографии не было, и я уехал в Казань. Там уже вспомнил о своём обещании и сфотографировался. Карточку выслал почтой на его петербургский адрес. Он поблагодарил ответным письмом. Сказал, что повесит в мастерской. Пояснил, что он у каждого заказчика берёт фотографии для рекламы.

– Выходит, до выставки вы были с ним не знакомы?

– Нет.

– А когда проходила выставка?

– В марте. После подписания купчей я решил украсить территорию дачи в стиле XVIII века. – Папасов вдруг удивлённо покосился на Ардашева и спросил: – Послушайте, выходит, получив фото, он мог не торопясь лепить из воска мою голову?

– Именно это я и имел ввиду, – задумчиво проронил Ардашев.

Уездный город Петергоф лежал от Ораниенбаума в девяти верстах. Ардашев едва успел пересказать Ксении разговор со скульптором Никитиным, как поезд остановился перед вокзалом прелестной архитектуры, выстроенном в готическом стиле. Несмотря на то что каменное здание станции Новый Петергоф относилось ко второму классу, оно впечатляло разнообразием архитектурных изысков. На перроне стояли газовые, а не керосиновые фонари, а внутри имелись залы для пассажиров и буфеты всех трёх классов.

Извозчики, соблюдая очередность посадки седоков, ждали их на вокзальной площади.

Один из них и повёз молодых людей по улицам города, разделённого на Старый и Новый Петергоф. Старый Петергоф включал в себя дачи и парки от дворца и Самсоновского водопровода в сторону Ораниенбаума. В нём находились военный лагерь, казармы лейб-гвардии конно-гренадёрского полка, военный госпиталь, провиантские магазины, лютеранская церковь Святых Петра и Павла, православный храм во имя Знамения Пресвятой Богородицы, Английский парк с дворцом, фруктовые и цветочные оранжереи, железнодорожная станция, присутственные места с тюрьмой, Собственный проспект и Собственная Его Величества дача.

Новый Петергоф раскинулся влево от главного дворца. В него входили колонистский парк, большое озеро, острова, гостиный двор, почта с телеграфной станцией, собор Святых Петра и Павла, казармы лейб-гвардии уланского полка, Александрийский парк и уже упомянутый вокзал Петергофской железной дороги. За его чертою лежала дача Александрия. Если не считать военных и отдыхающих, то количество горожан не превышало десяти тысяч человек. Петергоф был и оставался любимой летней резиденцией государей и их августейших семейств. Разного рода диковинки и редкости, как щедрая россыпь драгоценных камней, были разбросаны буквально на каждом шагу.

Нижний сад, находящийся у гранильной фабрики, протянулся на две с лишним версты по берегу залива при ширине всего лишь в триста саженей, но какое количество изумительных построек и фонтанов он имел! А совсем небольшой каменный двухэтажный дворец Марли[51], окружённый прудами? Он сохранил ту же мебель и тот же вид, какой был и при Петре Великом. Более того, в нём были представлены личные вещи императора (кровать с одеялом и занавесками, халат царя, стол его работы с аспидной доской и кружка с девятью вкладными стаканами и бюро с часами, разобранными самим государем). Особенный восторг у посетителей вызывал большой пруд с карпами, подплывающими кормиться по звону колокольчика.

Влево от дворца – фруктовый сад, защищённый со стороны моря высоким валом, откуда открывался потрясающий вид на море, на Кронштадт и противоположный выборгский берег Финского залива. Если пройти ещё немного вправо, то перед гостем Петергофа появится Марлинский каскад водопада, состоящий из двадцати уступов, выполненных из белого мрамора. У самого подножия водопада – два больших бассейна, а в них Менажерные фонтаны. От них вода падала вниз, принимая форму колокола.

Восхищал и Львиный каскад, устроенный в виде открытого четырёхугольного греческого храма. Четырнадцать колонн из серого гранита составляли три его стороны, соединённые вверху одним общим антаблементом[52]. Между колоннами – мраморные вазы, и в каждой – фонтан. Падающая вода стекала во внутренний бассейн, где прямо посередине высилась бронзовая фигура Данаиды[53] с кувшином, из которого бежала струя, разбиваясь о гранитные камни. По бокам Марлинский каскад стерегли два льва, выбрасывающие из пасти воду в боковые бассейны.

На берегу моря, напротив Львиного каскада, стоял Эрмитаж – каменный двухэтажный дворец в стиле позднего голландского барокко, обнесённый рвом. Нижний этаж занимали передняя, кухня и помещение для прислуги, а верхний – обеденная зала, украшенная картинами мастеров фламандской школы, с подъёмным дубовым овальным столом на четырнадцать кувертов. С помощью специального механизма стол, а также тарелки в его углублениях опускались на первый этаж и опять поднимались наверх. От каждого прибора проходил вниз особый шнурок со звонком, последний давал знать прислуге при опускании вниз средней части стола о перемене блюд. Отдельными звонками от каждого прибора меняли тарелки и получали те кушанья, которые указывались в записках.

В восточной части Нижнего сада стоял самый первый дворец Петра I в Петергофе – Монплезир (Mon plaisir), что в переводе с французского означает «моё удовольствие». Такое название дал дворцу сам Петр I, и оно точно отражает его назначение – быть местом отдыха и увеселений. В Монплезире среднюю часть здания составляет один большой зал с четырёхсторонним куполом. Вправо из залы можно пройти в бывшую спальню Петра I. Напротив – приёмная государя. Длинные галереи по бокам здания служили сообщением с флигелями, в которых помещалась свита и прислуга. В правом флигеле Монплезира в прежние времена была баня с фонтанами для обливания.

Большой Петергофский дворец начали строить в 1715 году при Петре I, и в описываемое время он составлял среднюю часть архитектурного ансамбля, обращённого фасадом к морю. В июле 1746 года императрица Елизавета Петровна поручила архитектору графу Растрелли пристроить к главному зданию каменные боковые флигеля. В правом была устроена дворцовая церковь, а в левом трёхэтажном – «корпус под гербом» с крышей в виде четырёхстороннего купола из белого железа с золотыми украшениями.

Главные комнаты большого дворца расположены на втором этаже средней части, выходящей на террасу. Массивная дубовая лестница ведёт от колоннады среднего подъезда в парадные комнаты, и в одной из них – кабинет Петра I. При входе во дворец по парадной лестнице первая комната – портретный зал, из которого представляется величественный вид колоссальной фигуры бронзового Самсона, раздирающего пасть льву, с окружающими его фонтанами. Струя диаметром три дюйма[54] бьёт из пасти льва на высоту семьдесят футов[55].

Перед дворцом большой грот, а над ним – терраса. По сторонам грота устроены два каскада в виде гигантских лестниц с позолоченными статуями и вазами. Всего насчитывается шестнадцать статуй и в каждом каскаде четырнадцать ступеней. Отвесные стороны уступов украшены рельефными картинами. В большом гроте, в нишах, расставлено несколько замечательных бронзовых фигур, а на площадке устроен фонтан из семнадцати трубок, поставленных в наклонном положении так, что позволяет придать падающей воде вид огромной плетёной корзины. Вода каскадов изливается в два полукруглые бассейна, а уже из них протекает в Самсоновский ковш через две аллегорические фигуры Невы и Волхова.

С противоположных сторон Самсоновского ковша стоят две бронзовые, вызолоченные фигуры гладиаторов. В левой руке они держат палицу, а около правой обвилась змея, выбрасывающая воду. Ещё ниже по углам ковша виднеются из-под каменьев лягушки, исторгающие струи с такой силой, что они перекрещиваются над полукругом ковша. Слева и справа помещены две Наяды, сидящие на рыбах. Вода всех фонтанов из Самсоновского ковша уходит в море каналом шириной десять саженей[56]. На площадке над гротом помещена колоссальная группа тритонов, а позади, в отвесной стене, виднеются массивные маскароны.

Верхний сад устроен в виде правильного параллелограмма во всю ширину дворца. Перед средней частью дворца – гауптвахта, затем газоны с цветниками, а за ними – круглый бассейн с фонтаном из четырёх дельфинов[57].

К сожалению, сидя в коляске, Ардашев был лишён возможности лицезреть красоту дворцов, фонтанов и садов Петергофа, о которой узнал читатель.

Проехав Петербургскую улицу, извозчик доставил Клима и Ксению до того места, где раскинул шатры паноптикум-музеум. Надпись «Паноптикум М. А. Шульце-Беньковской» большими красными буквами высилась в виде арки. Тут же, как и два года назад в Ставрополе, роль кассы играла деревянная будка, но вместо тогдашнего городового на входе курил уже знакомый, кучерявый, похожий на Александра Дюма распорядитель развлекательных комнат. Увидев Ардашева с большим саком, он вздрогнул от неожиданности и, нервно сглотнув слюну, проронил:

– Вы?

– Добрый день, Елпидифор Матвеевич! – Студент протянул руку.

– Не знаю, не знаю, добрый ли? Ваше появление, Клим Пантелеевич, прошлый раз стоило головы – в прямом и переносном смысле.

– Бросьте! Злодея я отыскал. И все вопросы к вам отпали. – Он повернулся к барышне и сказал: – Позвольте представить – Ксения Ивановна Папасова.

– Папасова? – удивился распорядитель. – Из Ставрополя, что ль?

– Нет, из Казани, – пояснила девушка. – В Ставрополе жительствует наши родственники.

– Очень рад. Разрешите и мне в свою очередь рекомендоваться – Собакин Елпидифор Матвеевич, отставной, так сказать, поручик, – склонив голову, вымолвил распорядитель и лукаво поинтересовался: – Желаете полюбопытствовать на диковинки? Если хотите, могу провести в комнатку, так сказать, в виде исключения, куда вход разрешён только замужним дамам.

– Елпидифор Матвеевич, мы не собираемся изучать анатомию, – поморщился Ардашев. – У нас дело поважнее.

– Надеюсь, Клим Пантелеевич, ваше присутствие не будет опять связано с отрезанной головой и гильотиной?[58]

– Отчасти.

– Что значит «отчасти»? – напрягся собеседник.

– Одному господину по почте прислали собственную голову, вылепленную из воска. Согласитесь, это не очень приятно. Он попросил меня отыскать «шутника». Вот я прибыл сюда, чтобы поговорить с мастером по ремонту восковых фигур. Возможно, он узнает манеру работы скульптора и укажет нам на него.

Косясь на сумку, начальник паноптикума осведомился:

– Я так понимаю, голова у вас собой?

– Да.

– Хорошо. Пойдёмте.

Ардашев и Ксения оказались рядом с небольшим вагончиком на высоких железных колёсах. Забравшись по откидным деревянным ступенькам, распорядитель открыл дверь и вошёл. За ним последовал Клим, а Ксения осталась ждать у входа. Подниматься в длинном платье она не рискнула.

Собакин и Ардашев попали внутрь как раз тогда, когда лысый, с обвислыми усами человек лет шестидесяти наливал в чайный стакан водку. На раскрытой газете лежали три малосольных огурца, источавшие аромат укропа и чеснока, ломоть белого хлеба и шмат сала. По полу вагона и стенам сновали тараканы.

– А я нн-оне обедать-то со-обрался, – пряча стакан под стол, заикаясь, выговорил он. – Все фи-игуры в порядке, воск отполи-ировал, так что…

– Филипп Васильевич, ты стакан из-под ног-то убери и поставь на стол. Не дай Господь, опрокинешь. Не переживёшь потом, ещё удар хватит, а где мне такого мастера найти?

– А может при-игубите, Елпидифор Ма-атвеевич? У меня и второй ста-акашик найдётся. Так что…

– Тогда уж давай и третий – для гостя.

– И тре-етий имеется. Не бе-едный, на жизнь не жалуюсь… И всё бла-агодаря вам-с.

– Простите, я, собственно… – неуверенно начал отнекиваться Клим, но было уже поздно. На столе выстроились три чайных стакана, наполовину наполненные водкой.

– Ну, чтобы дачники к нам повалили и выручка была! – провозгласил тост Собакин, выпил и аппетитно захрустел огурцом.

Ардашеву ничего не оставалось, как поставить сак и последовать примеру остальных. Водка оказалась тёплой. Он сморщился, но заика преподнёс малосольный огурчик. Студент закусил и кивнул в знак благодарности.

– Это Клим Пантелеевич. Помнишь, два года назад в Ставрополе голову газетчику на нашей гильотине отрезали?

– А как же! Ой, стра-аху-то было! – отгоняя мух от сала, вспомнил старик.

– Так вот он того супостата и отыскал, – тыча в Ардашева откушенным огурцом, пояснил распорядитель.

– Ого! Так что…

– Да, вопросец у него к тебе… Ты уж помоги…

Клим открыл сак, вынул аккуратно из ящика ваяние и, положив его на стол, пояснил:

– Человеку прислали по почте собственную голову. А у него больное сердце. Чуть не умер. Хочу найти злодея. Не подскажете, кто бы мог её сделать?

Мастер взял в руки изделие, покрутил, поднял вверх, а потом изрёк:

– Ага-ага, ви-ижу, что «шутник» ста-арался. Но глаза не вставил, ни стеклянные, ни смо-оляные, а лишь нарисовал, но очень у-умело. Видать, торопился. И зубные протезы можно было сде-елать, а их нет. Волосы – да, взаправдашние и хорошо подстрижены. Брови, ресницы, усы и бо-орода вживлены неплохо. Не отлично, но со-ойдёт. Труд кропо-отливый: каждый волосок надобно приживлять раскалённой иглой… А потом он за морщи-инки взялся. Всего месяца три делал или четыре. Это его первая ра-абота, так что…

– Как вы определили? – поинтересовался Клим.

– Он неправильно ра-ассчитал объём. Дело в том, что сна-ачала из пластилина делается ша-аблон модели, потом уже ра-аботают с глиной. И уже по ней создают литьевые ги-ипсовые формы. Опытный скульптор знает, что воск при остывании сжи-имается, поэтому глины надобно нанести на два процента больше реального ра-азмера. А тут головка как у подростка. Видите?

– А я и не заметил, – признался Ардашев.

– Что бы это распознать, надобно ра-аботу в руках покрутить, да в глаза ей заглянуть. А если голову обозревать све-ерху, когда она лежит в ящике, то спервоначалу ничего и не по-оймёшь.

– Стало быть, вы не знаете этого умельца?

– Это ещё не мастер, а подма-астерье, потому он мне и неведом. Спосо-обный. Одно могу ска-азать определённо – он ху-удожник.

– Почему вы так решили?

– Го-олова раскрашена масляными красками о-очень умело. Он даже тени подвёл и вены искусно изо-образил с помощью шёлковой нити. Я знаю этот приём, так что… Ещё вы-ыпьем?

– Нет-нет, – взмолился Ардашев, убирая восковую голову обратно в ящик, – благодарю. Жарко, а я хочу ещё на достопримечательности взглянуть. Спасибо за консультацию.

– Я, пожалуй, тоже не буду, – отказался Собакин. – А ты, Филипп Васильич, сильно не налегай. День ещё не закончился. А тебе потом фигуры ещё осмотреть придётся, а может, и поправить.

– Так это я для про-офилактики. Водка кровь полирует, не даёт сгусткам вены заку-упорить и от сердечного припадка спасает. Ежели ею не злоупотреблять, то ника-акого вреда не будет, а лишь одна польза, так что… Я ещё половинку ста-аканчика за вашу компанию опрокину – и всё. Ну, за здра-авие! – выговорил мастер, исполнил желаемое и, крякнув от удовольствия, закусил куском сала.

Ардашев наконец-то покинул душный вагон. Ксения ожидала его в тени дерева и грустила. Распорядитель раскланялся с девушкой, пожал руку Ардашеву и удалился. Оставшись наедине с барышней, Клим изрёк:

– Вы уж простите, что ждать пришлось. Поверьте, лучше находиться на воздухе, чем в вагоне. Там очень жарко.

– Вы что, пили? От вас разит водкой! – повела строгими бровками девушка.

– Да, ради дела пришлось уважить мастера восковых фигур.

– Не оправдывайтесь, – поправив указательным пальцем на переносице очки, произнесла Папасова. – Алкоголь превращает человека в животного. Пьют только лентяи и неудачники!

– Откуда у вас столько возмущения? Я выпил всего полстакана, а вы корите меня, точно я пьяный.

– Ой да мне всё равно, – махнула рукой собеседница. – Пейте, хоть залейтесь. Пусть ваша будущая избранница и переживает за вас. Мне-то что?

– Пожалуй, с супружеством я уж точно повременю, – покачал головой Клим. – Поживу ещё немного без всякого рода нотаций.

– Да-да, все вы так говорите, пока какая-нибудь вертихвостка вам голову не вскружит.

– О! – ядовито ухмыльнулся Ардашев, – Вижу у вас большой опыт по части мужской психологии!

– К счастью, он пока основывается лишь на женских романах. Меня, если хотите знать, уже несколько раз сватали, да всех я отвадила. Им нужна не я, а деньги моего отца. А папа, слава Богу, умный человек и прекрасно всё понимает.

– Допускаю, но так вы рискуете остаться старой девой.

– А императрица Елизавета? Столько раз рожала, но под венец ни с кем не пошла. И что? Старой девой осталась? А Екатерина II?

– Пожалуй, я бы не советовал вам брать пример с императриц, чей моральный облик оставляет желать лучшего.

– Ого! – подперев руками бока, воскликнула Папасова. – Так вы ещё и женоненавистник?

– Ксения, что на вас нашло? Успокойтесь. У меня нет желания спорить с вами и тем более ссорится. Смею напомнить, что я занимаюсь проблемами вашей семьи… Если вас не устраивает моя компания, то вы вольны её покинуть. Но если вы хотите расследовать события вместе со мной, то прошу вас быть ко мне более благодушной. Позвольте я закурю?

– Курите сколько хотите, но знайте – никотин тоже убивает!

– Это верно. Но женские капризы убивают мужчин быстрее никотина и алкоголя. Женщина – существо ядовитое. Она опаснее анаконды. А знаете почему? – выпустив дым, осведомился Ардашев.

– Ну и?..

– Разбросав свои липкие сети, она легко влюбляет в себя доверчивого кавалера, а потом, играя страстью, коварно над ним потешается. Многие дамы хуже пауков, потому что они не только великолепные актрисы, но и обладают гипнозом.

– Вы рассуждаете как ветхозаветный бобыль: змея, паук… А хуже эпитетов не нашли?

Клим щёлкнул крышкой карманных часов и сказал:

– Давайте сменим тему. Восковая голова при такой жаре может потерять форму. Этого нельзя допустить. Улику мы обязаны сохранить. Я в Петергофе впервые и понимаю, что на осмотр всех достопримечательностей уйдёт несколько дней. Надеюсь, я ещё успею это сделать. До поезда осталось совсем немного времени. Нам следует поторопиться, пока воск ещё крепок.

– Однако вы мне так и не рассказали, что вам поведал мастер, с коим вы встречались.

– Предлагаю обсудить это по дороге. К тому же я хочу прибыть на вокзал чуть раньше, чтобы успеть купить путеводитель по Петергофу.

– Зачем он вам? Я успела осмотреть все его закоулки и могу провести вам экскурсию не хуже местного чичероне.

– Прекрасно! Я обязательно воспользуюсь вашей любезностью. Но печатные «гиды» – моя слабость. Я их собираю. В моей домашней коллекции есть справочники по Петербургу, Лондону, Нахичевани и Ростову-на-Дону, а теперь к ним добавятся ещё три города – Ораниенбаум, Кронштадт и Петергоф.

– Вы, что же, никогда не были в Москве?

– Был, но только на вокзале, пока ставропольский вагон перецепляли к столичному поезду. А так чтобы походить по городу – ещё не доводилось… Нам повезло – на горизонте коляска, и, кажется, пустая.

На вокзале Клим купил «Иллюстрированный Петергоф» и несколько свежих газет. Оставив Ксению в зале ожидания вместе с саком, он направился в билетную кассу, куда образовалась небольшая очередь. Выстояв десять минут, он вернулся. Дочь Папасова сидела на прежнем месте и утирала платком заплаканное лицо. Сака на месте не было.

– Ксения, что стряслось? Где сумка? – взволнованно выговорил студент.

– Её украли, – всхлипывая, вымолвила она и пояснила: – Подбежал какой-то сорванец и кинул мне вот это письмо. – Она протянула открытый конверт с вложенным в него полулистом. – Пока я его читала, сак исчез.

Клим развернул бумагу, и взору явились три предложения, написанные пером: «Дорогая Ксения, спешу раскрыть Вам правду: Вы не являетесь родной дочерью Папасова И. Х. и Вашей умершей матери. Вас забрали из приюта в Казани и удочерили. Ваш друг».

Послышались удары станционного колокола. Пассажиры потянулись на перрон.

– Нам пора занять место в вагоне.

– И что же? Вы никак это не объясните?

– Дело обстоит хуже, чем я ожидал. Двойник следит за нами и тоже возвращается в Ораниенбаум.

Папасов и Елена Константиновна пили чай на веранде. Увидев Клима и Ксению, фабрикант поднялся, приветствуя:

– Добро пожаловать, молодые люди! Проходите, садитесь, присоединяйтесь к нам. Как поездка? Петергоф посмотрели?

– Нет, побоялись, что воск расплавится на такой жаре и голова деформируется. Но пока я стоял в очереди за билетами, у Ксении украли сак. Вина потери восковой головы лежит исключительно на мне. Я обязан был это предвидеть, и мне не следовало расставаться с ношей.

– Ну и чёрт с ним! – махнул рукой фабрикант. – Представляю разочарование воришки, когда он ознакомится с содержимым сумки.

– Полагаю, что кражу совершил не станционный жулик, а сам Двойник. И теперь он здесь – в Ораниенбауме.

Лицо Папасова стало серьёзным.

– Отчего же вы так решили?

– На вокзале в Петергофе какой-то мальчишка сунул мне вот этот конверт, – печальным голосом выговорила Ксения и протянула отцу письмо.

Фабрикант вынул складной лорнет и начал читать. Затем он задумчиво произнёс:

– Видимо, этот негодяй всерьёз взялся за нашу семью. Теперь его грязные руки дотянулись и до тебя, моя доченька. Странно, но почерк очень похож на руку нашего управляющего, – он повернулся к жене, – не так ли, Лена?

Супруга взяла письмо и зачем-то посмотрела его на свет.

– Если бы я не знала, что он уехал в Казань, то подумала бы, что это писал он, но поскольку этого не может быть, то, значит, это совпадение, – заключила дама.

– Папа, то, что сказано в письме, – это правда?

– Мы с твоей, теперь уже покойной, мамой договорились держать в тайне факт удочерения, чтобы не травмировать детскую душу. Мама не могла иметь детей, и потому мы обратились в приют.

– А почему вы не взяли похожую на вас малютку, а выбрали рыжую и конопатую?

– Там ты была единственным грудным ребёнком. Все остальные дети оказались старше.

– Кто мои настоящие родители?

– Я этого не знаю. Тебя подбросили на порог приюта в шестьдесят девятом году. В Казани тогда свирепствовала эпидемия холеры. Вымирали целые улицы. Как только ты попала в сиротский дом, нам сразу же об этом сообщили. Мы ждали, когда поступит грудной ребёнок. За последние двадцать два года твоей судьбой никто не интересовался.

– Мне нужно время, чтобы привыкнуть к этой новости.

– Разве теперь твоё отношение ко мне или к дедушке с бабушкой изменится?

– Нет-нет… Прости, папочка, я просто очень расстроена.

– Господи, когда же наконец закончится весь этот кошмар? – покусывая губы, выговорила Елена Константиновна.

Папасов обратился к Ардашеву:

– Удалось ли узнать что-нибудь новое?

– Мастер восковых фигур считает, что голову делал не скульптор, а художник. Скорее всего, это его первая работа. Об этом говорит ошибка при наполнении формы воском.

– Что ж, вполне это допускаю. Микеланджело Буонаротти и Рафаэль Санти на самом деле были не только скульпторами и архитекторами, но и художниками. Лишь только Донателло не брался за кисть, – блеснул эрудицией фабрикант.

– Нет ли среди ваших знакомых художника?

Коммерсант задумался на мгновение и покачал головой:

– Не припомню такого.

– Злоумышленник, которого мы окрестили Двойником, лепил голову три или четыре месяца. Технология вставки волос в причёску, усы и бороду требует титанического терпения. С маниакальным упорством он вживлял в воск специальной раскалённой иглой каждую волосинку. Представляете, сколько у него накопилось к вам ненависти? Исходя из этого, могу заключить, что он очень опасен… Неплохо бы, Иван Христофорович, чтобы на фабрике рядом с вами находился ещё какой-нибудь надёжный человек.

– Да-да, я подумаю над этим.

Папасов вдруг замолчал, вглядываясь в тень под деревьями. По дорожке шёл полицейский. Теперь его видели все.

– Вот уж не ожидал вас увидеть, – шагнув навстречу уже знакомому помощнику пристава, сказал он.

– Простите за беспокойство, но дело срочное. Из Казани нам прислали повестку для вас от судебного следователя первого участка. Вот, прочтите и распишитесь в получении. – Полицейский протянул кусочек серой бумаги, отпечатанный типографским шрифтом, с вписанными от руки дополнительными данными.

– «Министерство юстиции. Повестка № 865. Судебный следователь Круковский-Жданович на основании 23-й статьи Наказа судебным следователям призывает в свою камеру в 11 часов утра 3 июля сего года по уголовному делу для допроса в качестве свидетеля Папасова Ивана Христофоровича. С неявившимся по приказу следователя в назначенное выше время и не представившим уважительного объяснения о причинах неявки будет поступлено по 26-й статье наказа судебным следователям. Судебный следователь Круковский-Жданович, июня 22 дня 1891 года», – зачитал Папасов, потом поднял глаза и спросил: – Что значит статья 26 Наказа судебным следователям?

– В случае неявки без уважительных причин вы будете подвергнуты конвоированию в Казань.

– Это как же? – дрожащим голосом вопросил коммерсант. – Меня, действительного статского советника, как беглого каторжанина, повезут под охраной?

– До этого не стоит доводить, Иван Христофорович.

Потерев ладонью горло, фабрикант велел:

– Дарья, перо и чернильницу, живо!

Ожидая горничную, Папасов тревожно забегал глазами от Ардашева к Елене Константиновне и затем к дочери.

Как только на столе появились письменные приборы, он поставил размашистую подпись.

– Извольте.

– Благодарствую.

– А какие новости по поиску злодея, приславшего мне восковую голову, гроб с катафалком и устроившего поджог на фабрике?

– Очаг возникновения пожара ясен – ящик с ветошью. При такой жаре достаточно было кому-нибудь бросить в него тряпку, смоченную в керосине, и самовозгорание неизбежно. Дело могло дойти до вашей ответственности о нарушении правил против пожаров на фабриках и заводах. Если бы мы составили об этом протокол и отправили бы в мировой суд Петергофа, то вы бы ещё и штраф заплатили. Но мы этого делать не стали… А что касается восковой головы и гроба – да, штука неприятная, но всё-таки это не преступление. Нет основания для проведения дознания.

– Благодарю за откровенность и не смею задерживать, – буркнул хозяин дачи.

Пристав кивнул, убрал бумагу и удалился.

– Ну что же, у нас есть повод закатить прощальный ужин, – попытавшись улыбнуться, вымолвил негоциант, но его губы лишь вздрогнули и окаменели. Он повернулся к Ардашеву: – Клим Пантелеевич, приглашаю вас в Казань. Все расходы пойдут за мой счёт, включая обратную дорогу куда скажете: хоть назад в столицу, хоть домой в Ставрополь. А в случае поимки злодея я выплачу вам гонорар в тысячу рублей. Согласны?

– С одним условием, Иван Христофорович.

– И с каким же?

– Забудьте про тысячу рублей. Вы подарили мне перстень. Этого вполне достаточно. Я попытаюсь сделать для вас всё возможное, чтобы отыскать злодея, но не дам вам никаких гарантий. Преступник настроен очень серьёзно, поэтому я бы не стал исключать попытку покушения на вас. И до отъезда в Казань прошу вас не выходить за пределы дачи.

– Вашу руку, сударь! Как хорошо, что я вас встретил. Даже в самую тяжелую минуту вы не только сохраняете спокойствие, но и пытаетесь предугадать ход дальнейших событий, – расчувствовался коммерсант.

Ответив на рукопожатие, Клим сказал:

– Двойник будет нас сопровождать. Я в этом уверен.

– Я тоже должна ехать? – недовольным голосом осведомилась супруга.

– Нет-нет, вы с Ксенией остаётесь здесь. Я решу все вопросы в Казани и вернусь в Ораниенбаум. Здесь у меня много дел.

– Хорошо.

– Папочка, я тебя одного не брошу и поеду с тобой, – настойчиво проговорила Ксения.

– Ни в коем случае! Я не могу тобой рисковать. Прошу даже не обсуждать моё решение, оно окончательное. – Фабрикант глянул на циферблат карманных часов и добавил: – Я срочно уезжаю на фабрику. Надо отдать несколько распоряжений, подписать кой-какие бумаги и встретиться с одним коммивояжёром, продающим ткацкие английские станки; убеждает, что они лучше американских. Он ждёт моего приёма уже несколько дней. А к вечеру я вернусь, и мы закатим прощальный ужин. – Он обратился к жене: – Леночка, вели приготовить самые лучшие блюда и вина. Думаю, в семь пополудни мы вновь соберёмся здесь на веранде. Что-то не тянет меня сегодня в китайскую беседку. Хочется быть ближе к дому… Ну-с, адьё! – как-то печально улыбнулся Иван Христофорович и скрылся за дверьми.

Ксения за завтраком молчала и старалась не смотреть на Клима. В тот момент, когда кучер уже погрузил на задок коляски два чемодана, вдова вдруг вспомнила, что оставила на столике «Сердце Жаннетты», и вернулась за духами в дом. Как только она скрылась из вида, барышня вымолвила:

– Клим Пантелеевич, забудьте то, что я вам вчера сказала. На самом деле это неправда. Вы меня нисколько не интересуете. Вероятно, больше мы с вами никогда не увидимся. Прощайте.

– Всё зависит от того, как быстро я отыщу злодея в Казани. Если это случится до похорон Ивана Христофоровича, то вы правы: к вашему приезду я уже буду плыть вниз по Волге. Если же поиск затянется, то вам придётся терпеть моё общество ещё некоторое время. Как бы там ни было, советую вам соблюдать осторожность и без лишней надобности не покидать дачу. Надеюсь, Двойник поедет в Казань вместе с нами и вас не тронет, но кто знает, что у него на уме? До свидания, Ксения.

На пороге появилась Елена Константиновна, улыбнувшись, она проронила с улыбкой:

– Эй, голубки, хватит ворковать, нам пора ехать.

– Да-да, поторопись, Леночка, а то траурное платье не успеешь примерить, – бросила ей в ответ барышня и пошла в дом.

– Господи, откуда у тебя столько злости?

Ответа не последовало. Девушка хлопнула дверью.

– Ох и характерец! – покачала головой вдова. – Вся в отца… приёмного. Воспитал так, как хотел. И что получилось, то получилось.

Ардашев помог даме забраться в коляску, и экипаж застучал колёсами по мостовой.

Вокзал Ораниенбаума сменился Балтийским вокзалом. Никаких сюрпризов не было до самой Москвы. Стемнело, и от белых петербургских ночей не осталось и следа. И только в Белокаменной выяснилось, что на ближайший поезд, следующий в Нижний Новгород, в первом и втором классах не осталось мест. Ардашев предложил взять билеты в третий.

Елена Константиновна, сидевшая в зале ожидания, возмутилась:

– Клим Пантелеевич, простите, но я никогда не ездила в скотских условиях. Давайте лучше подождём другой поезд.

– Судя по расписанию, он прибудет только через четыре часа. За это время мы уже преодолеем треть пути.

– Да, но там же будет одно мужичьё и бабы. От первых будет нести водкой и табачищем, а от вторых пóтом и чесноком! Я не хочу ехать в свинарнике.

– Никто не гарантирует нам, что таких соседей не окажется в первом или во втором классе.

– Ну уж нет, не соглашусь. Люди нашего с вами круга хорошо воспитаны. Они соблюдают гигиену и не позволят себе вести в обществе подобным образом.

– Елена Константиновна, чем раньше мы прибудем в Казань, тем скорее я найду Двойника. Кто знает, что он предпримет? К тому же у вашей модистки будет больше времени на пошив траурного наряда. Прошу вас согласиться на третий класс.

– Чего уж там на третий? – с издевкой спросила она. – Тогда уж давайте на четвёртый!

– В этом составе нет ни четвёртого класса, ни товарных вагонов, цепляемых к пассажирским. Так что не волнуйтесь. Я иду за билетами?

– Вы, Клим Пантелеевич, и есть самый настоящий сатрап похуже Двойника. Ладно, – она махнула рукой, – я согласна.

Ардашев вернулся через четверть часа. В лужах, оставшихся от недавнего дождя, отражался свет вокзальных фонарей. Мимо носились артельщики в длинных фартуках, сновали суетливые пассажиры, и пахло угольной гарью.

– Вы не поверите, но даже эти билеты я купил с трудом. Лето. Жара. Народ бежит к Волге, забывая, что в окрестных деревнях голодают крестьяне. Странные мы существа. Думаем только о себе… Но идёмте, поезд скоро отходит. Наш вагон в конце состава, – пояснил студент, вытирая лоб носовым платком.

– Господи, это же ужасно! Последний вагон сильнее всего качает!

– Зато меньше гари долетает в открытое окно. Чемоданы я сдал в багажное отделение. – Он показал две зелёные картонки[64]. – Надо поторопиться.

Клим помог вдове забраться по ступенькам старого двухосного вагона, половина которого была раскрашена в зелёный цвет, а другая – в тёмно-коричневый. Это означало, что последний вагон был микст, то есть смешанный: одна часть его относилась к третьему классу, а другая – к багажному отделению.

– Можно узнать, какие у нас места? – осведомилась Елена Константиновна.

– В третьем классе места не нумеруют. Мы полностью во власти кондуктора. Куда он нас посадит, там нам и ехать.

– О боже! Какое безобразие!..

Надо признать, что вагонный лакей поступил мудро, разместив молодую пару рядом с многодетной семьёй сельского священника. Сам батюшка восседал тут же.

От потушенных ламп пахло керосином и нагретой жестью, а из других отделений несло махоркой, слышался громкий говор и женский смех. Да, это был другой мир, непонятный вдове фабриканта. Многие из этих людей никогда не слыхивали о шато-икем и духах «Сердце Жаннетты», но им это нисколько не мешало радоваться путешествию в вагоне, разделённом на сидячие и спальные места. Счастливчикам, получившим возможность видеть сны лёжа, за дополнительные сорок копеек вместо матрасов выдавали тюфяки, но зато с белоснежной простынёй. Её чистота гарантировалась срыванием пломбы с постельного комплекта на глазах пассажира. Последнее обстоятельство ничуть не радовало вдову, и от тюфяка, как и от простыни, она отказалась, предпочитая дремать сидя.

Язычок газовой нефтяной горелки[65] выхватывал из темноты то детские лица, то спящего батюшку, храпевшего громче, чем хор певчих на клиросе славит Господа на Пасху.

Неожиданно пол качнулся так, что с верхних полок посыпались пассажиры, точно переспевшие яблоки с веток. Раздались крики и стоны. Кто-то жаловался на сломанную руку, а какой-то несчастный сильно ушиб голову. Вагон шатался, как пьяный, и нёсся с сумасшедшей скоростью.

Ардашев выглянул в открытое окно. Локомотива впереди не было. Сноп искр, вырывающихся из трубы, был уже далеко. Состав растворился в тёмной пелене ночи, как тонущее судно в океане. Кусок сигнальной верёвки[66], шедшей от последнего вагона к машинисту, болтался, зацепившись за поручень. Нетрудно было догадаться, что её сначала обрезали, а потом отцепили вагон. «Но где же тогда «собачник»?»[67] – подумал Клим и бросился на заднюю площадку.

Дверь оказалась незапертой, но хвостового кондуктора не было. Стояла пустая скамья, валялись тормозной башмак и зажжённый красно-белый фонарь. В угол закатилась железная кружка.

Вагон качался, как шаланда в шторм, и нёсся под уклон. Раздавался металлический скрежет, и в ушах выл встречный ветер. «Если впереди есть хоть небольшой поворот – этот сарай на колёсах сойдёт с рельсов, и тогда все погибнут. Медлить нельзя», – пронеслось в голове, но панический озноб пробежал по всему телу, сковывая движение. Он медленно потянул на себя ручку механического тормоза, понимая, что резко останавливать разогнавшийся «снаряд» нельзя. Пассажиры могут получить увечья. Скорость уменьшилась. Колёса заскрипели, началось торможение, но движение ещё продолжалось. Теперь он сдвинул ручку тормоза до отказа. Раздался металлический скрежет, и сноп искр вылетел из-под едущих по рельсам колёс. Огромный микст замер. Люди высыпали в проход. Раздался шум.

Ардашев поднял керосиновый фонарь над головой и прокричал:

– Господа, прошу внимания! – Когда народ утих, он продолжил: – Как видите, наш вагон отцеплен. Всем следует покинуть его и отойти от насыпи на безопасное расстояние. Если есть среди пассажиров врач, то прошу оказать помощь пострадавшим. Если доктора нет, то женщинам придётся стать сёстрами милосердия. Кондуктора, находящегося на задней площадке, скорее всего, выбросило. Надобно его отыскать. Кроме того, мы обязаны выставить фонарь хотя бы за полверсты, чтобы предупредить идущий за нами состав об опасности. Но фонарь всего один, значит, для поиска кондуктора нам придётся жечь факелы. Их надобно изготовить очень быстро, потому что мы не знаем, когда здесь окажется другой локомотив. Во избежание краж необходимо организовать охрану багажного отсека. Итак, мне нужно восемь мужчин. Есть желающие?

– Я ветеринар, но могу оказать и медицинскую помощь! – раздался чей-то голос.

– Мы с братом сделаем факелы. Сколько нужно?

– А я студент медицинского факультета, будущий хирург…

– У меня есть английский электрический фонарь. Я пойду искать проводника.

– Господа, благодарю за отзывчивость! Теперь пора покинуть вагон. Те, кто получил увечья, упав с полок, выходят первыми. За ними – женщины и дети, а потом все остальные. Прошу! – объявил Ардашев, освещая дорогу керосиновым фонарём кондуктора.

– Разрешите, я останусь подле вас? С вами надёжнее, – прошептала вдова, слегка коснувшись губами уха студента.

– Со мной нельзя. Я должен отыскать «собачника», даст Бог, живого, и установить фонарь как можно дальше от вагона. Потому вам придётся находиться со всеми пассажирами.

– Слушаюсь, о мой повелитель, – игриво пролепетала Елена Константиновна и, обняв себя за плечи, добавила: – Зябко что-то…

Клим снял пиджак и, набросив его на дамские плечи, изрёк:

– К сожалению, это всё, что я могу сделать для вас в данную минуту.

– А этого как раз вполне достаточно.

Ардашев с керосиновым фонарём, а его спутник с электрическим зашагали по шпалам, чтобы предупредить встречный поезд об аварии. Четверо других мужчин с факелами отправились на поиски кондуктора. Тело обнаружили примерно в версте от остановки вагона. Шея несчастного была неестественно вывернута, а череп треснул. Судя по всему, он скончался сразу.

Через три часа Клим заметил огни приближающегося поезда и стал подавать световые сигналы. Паровоз, тащивший всего один вагон, остановился, и Ардашев, объяснив машинисту, как близко стоит микст, поднялся в салон. В нём находились судебный следователь, два жандармских унтер-офицера, дорожный мастер и начальник участка пути. Как выяснилось, отсутствие последнего вагона заметил обер-кондуктор. Он и предупредил машиниста. На первой же станции отбили телеграмму на соседний участок, откуда и отправили паровоз с комиссией.

С рассветом начали проводить осмотр места происшествия. Клим ещё раз пересказал судебному следователю, как он, оказавшись на задней площадке, привёл в действие тормоз.

– Вы спасли десятки жизней, молодой человек, – выговорил убелённый сединой чиновник. – Несомненно, было совершено злоумышление. Преступник собирался убить кого-то из пассажиров. А вот кого именно – неизвестно. Поймать супостата будет не просто. Он уже далеко. К сожалению, есть погибший и несколько раненых. Уголовное дело, несомненно, будет возбуждено. Правосудие рано или поздно свершится, и злодей понесёт наказание. Что касается вас, то я обязан отправить благодарственное письмо в Императорский университет, указав там ваши смелые и грамотные действия. Больше у меня к вам вопросов нет.

– Благодарю, это уж вам как будет угодно, – выговорил Клим и спросил: – Позвольте узнать, скоро ли нас отправят?

– Как только железнодорожники смогут прицепить вагон, поезд тронется.

– Мне кажется, что-то у них там не совсем ладится.

– Надеюсь, это не займёт много времени. Счастливо вам добраться.

– Спасибо!

Ардашев огляделся. В ветвях деревьев, освещённых утренним солнцем, уже вовсю голосили птицы. В покрытой росой траве стрекотали кузнечики, а из камышей близлежащей заводи слышался крик выпи. Вдова стояла неподалёку и скучала, глядя на толпу пассажиров, обсуждающих случившееся. Клим подошёл к ней и сказал:

– Сдаётся мне, Елена Константиновна, Двойник покушался именно на вас.

– Почему вы так думаете?

– Пока у меня нет ответа на этот вопрос. Нам придётся остерегаться его не только в дороге, но и в Казани.

– Но вы же поймаете этого безумца, правда?

– Сделаю всё возможное, но и вы должны мне в этом помочь.

– Я? – Папасова удивлённо подняла брови. – И в чём же заключается моя помощь?

– Поиск мотива преступления – необходимое условие любого расследования. Мне кажется, что преступник одержим чувством мести не только к уже покойному Ивану Христофоровичу, но и к вам. Иначе зачем ему нужна ваша смерть?

– Но у меня нет врагов.

– А что, если это какой-нибудь ваш бывший воздыхатель?

– Вздор, этого не может быть. Когда мы стали встречаться с Иваном, у меня уже никого не было.

– А у него?

– Вы думаете, что мужа убила женщина?

– Принести коробку с образцами материи мог кто угодно.

– Но коммивояжёр ведь был мужчиной, не так ли?

– Да, но имеет ли он отношение к убийству?

– Но посылку из Кронштадта, по вашим словам, тоже отправлял какой-то господин. И в похоронное бюро явился незнакомец.

– Всё так, но нельзя исключать, что против вашей семьи действуют два человека. А если даже и один, то он может мстить за обиду, нанесённую близкой ему женщине. Вот поэтому я и расспрашиваю вас обо всём. А что касается сегодняшнего преступления, то оно под силу только мужчине. Впрочем, нам пора. Пассажиры уже занимают места.

Вскоре поезд тронулся. На ближайшей станции Климу удалось поменять третий класс на первый с доплатой, чему Елена Константиновна безумно обрадовалась.

В ярмарочную столицу империи поезд добрался в девять часов по столичному времени[68]. Нижний Новгород раскинулся на крутых горах, при впадении Оки в Волгу и по праву считался одним из красивейших городов империи. На привокзальной площади Ардашев сразу же нанял коляску, которой управлял извозчик с белой бляхой, что означало лучший выезд (худший имел красную). Такса за проезд от вокзала до пассажирской пристани составила двадцать копеек.

Пароход «Пётр Великий» пароходного общества «Кавказ и Меркурий» следующий до Казани и Астрахани отходил через час[69] и потому посмотреть город времени не оставалось. Пришлось довольствоваться купленным в кассе «Путеводителем по Нижнему Новгороду» и занять каюту. Вдова настояла, чтобы Ардашев так же, как и она, поселился в первом классе, хоть Клим и пытался убедить Елену Константиновну, что его устроит и второй. Как позже выяснилось, при такой жаре второй класс был предпочтительнее первого.

Пароход построили в 1873 году. Он был длиной ровно 40 саженей[70] и шириной – девять[71], приводился в движение двумя бортовыми гребными колёсами, имел стальной клёпанный корпус и брал на борт 34 798 пудов[72] груза. Несмотря на наличие всего одного парового двигателя «Compaund», оснащённого холодильником, «Пётр Великий» обладал значительной мощностью – 640 и. л. с.[73] Топливом являлись дрова или мазут. На верхней палубе размещались каюты пассажиров первого класса, а под ними – второго (27 и 43 человека соответственно). Для них имелась общая гостиная-ресторан. Пассажиры третьего класса занимали носовую часть нижней палубы, а четвёртый класс – артельные пассажиры – коротал время в остальных помещениях нижней палубы (третий и четвёртый классы – 986 душ). Экипаж, включая прислугу, состоял из 48 человек. Создан пароход был для преодоления плесов и потому имел низкую осадку. Первоначальная высота борта имела всего 2,28 аршина[74]. Судно работало на линии Нижний Новгород – Астрахань.

Оставив вещи, Клим вышел на палубу покурить и хотя бы издали полюбоваться городом. Он едва успел сделать первую затяжку, как за спиной раздался чей-то голос:

– Не ожидал вас увидеть, молодой человек, не ожидал.

Клим повернулся. Перед ним стоял купец Волков.

Ардашев, помня, что при последней встрече этот субъект не подал ему руки, лишь слегка склонил голову и ничего не ответил.

– Далеко ли собрались? – поинтересовался попутчик.

– А вы? – выпустив струйку дыма, поинтересовался Ардашев.

– Еду в Казань.

– Я тоже.

– Надо же, какое совпадение! – вскинул руки купец.

– Бывает.

– Новость слыхали?

– Какую?

– Папасов преставился. Наказал Господь фарисея. Паралич сердца.

– Его убили.

– Да неужто? И как же? Абреки кинжалом закололи? – хохотнул коммерсант.

– Нет, его отравили.

– Вот оно как! – задумчиво проронил Волков. – А кто?

– Пока неизвестно, но вы один из подозреваемых.

– Я-а? – указывая на себя большим пальцем и тараща от удивления глаза, проронил купец.

– Вы-с, Александр Владимирович, вы-с.

– Ого! Вы, смотрю, даже моё имя и отчество запомнили… А почему это вдруг я?

– Все же слышали, как вы угрожали покойному. И я в том числе… Думаю, вас допросят сразу, как только найдут.

Волков весь обратился в большой вопросительный знак.

– И что же, меня уже ищут?

– Несомненно.

– И кто же?

– Судебный следователь Афанасий Панкратович Ковбаса.

– Как? – раскрыл рот Волков, напоминая сома, только что вытащенного из тины. Его усы двигались сами по себе.

– А вот представьте себе, – издевательски потешался студент, выпустив струйку дыма.

– Какая чушь! Потомок князя Меншикова – убийца? Да вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите? – воскликнул он и гневно сдвинул брови.

– О! Простите, ваша светлость, – усмехнулся Ардашев и, рассматривая свой перстень, сказал: – Кстати, вот эту золотую штучку, принадлежащую ранее светлейшему князю, всего неделю назад мне подарил Иван Христофорович Папасов.

– Что? Дайте взглянуть… Не может быть!

– Истинно. И знаете за что?

– Нет…

– Я догадался, как быстро потушить пожар на суконной фабрике, которую кто-то поджег. А перед этим, вероятно, тот же злодей напоил рабочих, устроивших беспорядки.

– Ни к первому, ни ко второму я никакого отношения не имею. Впрочем, как и к убийству.

– Следствие разберётся, – бросив за борт окурок, парировал Клим.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ровным счётом ничего.

– А не позволите мне повнимательнее рассмотреть подарок покойного Папасова?

Клим снял перстень и передал купцу. Тот поднёс его к глазам, потом к солнцу и, цокая от удивления языком, заключил:

– Настоящий. Самый что ни на есть настоящий. Именно он изображён на картине голландского живописца Михаила ван Мюсхера «Портрет сержанта Преображенского полка А.Д. Меншикова», написанный в 1697 году. Только мой великий предок носил его на левом мизинце, а вы на правом.

– А на картине Сурикова «Меншиков в Берёзове» у князя перстень на указательном пальце левой руки. Но художник всё выдумал. Не могло быть у светлейшего никакого перстня. Перед отправкой в Берёзов с него даже одежду содрали, заменив на крестьянское облачение, не говоря уже о ценностях. Это была воля Верховного тайного совета. Изъяли всё подчистую.

– Всё, да не всё, – покачал головой Волков.

– Часть имущества светлейшего князя императрица Анна Иоанновна вернула Александре и Александру – дочери и сыну князя. Вероятно, кто-то из потомков заложил перстень или продал, а может, проиграл в карты, – предположил студент.

– А вы не допускаете, что генералиссимус мог просто подарить его кому-нибудь ещё до своей опалы?

– Вряд ли, – скривил губы Ардашев. – Голиаф Ораниенбаума был чрезвычайно скуп. Он даже супружницу свою в хорошие времена не особенно баловал подарками. Велел как-то отвезти ей шестьдесят огурцов, ему подаренных, да яблоко, которым его угостил государь, а другой раз – рыбу, лично им выловленную в реке. А вот она своему Сашеньке перстни с изумрудами дарила да золотые табакерки, а уж про возы с провиантом, включая самые дорогие вина, и не говорю.

– Хорошо. Я дам вам за него тысячу рублей.

Клим протянул руку за перстнем:

– Позвольте, сударь, я верну его на место.

Волков нехотя отдал украшение.

– Простите, как вас величать?

– Ардашев Клим Пантелеевич, – водружая перстень на мизинец, произнес он.

– Служите ль где или по торговой части?

– Студент.

– Для студента тысяча рублей – весьма значительная сумма. А вы капризничаете.

– Это кому как.

– Ах да, понимаю. У вас богатый папенька.

– Дело не в родителе. Главное, правильно оценивать вещь.

– Согласен. Тогда назовите свою цифру.

– Перстень не продаётся.

– Вы что, не понимаете, что тут золота от силы рублей на триста?

– Ценность данного раритета заключается не в драгоценном металле, а в том чью руку он украшал.

– Так и быть – даю полторы тысячи.

– А вы в самом деле прямой потомок светлейшего князя? – пропустив торг, осведомился Клим.

– А зачем мне врать?

– И тоже носите княжеский титул?

– Пока нет, но скоро буду.

– Что значит «скоро»? Как же сие возможно?

– А очень просто, молодой человек. Дельце это старое, но адюльтером попахивает. Но так уж и быть, расскажу-с. Может, после этого и сподобитесь перстенёк моего предка продать. – Негоциант помедлил немного, будто собираясь с мыслями, а потом, глядя куда-то вдаль, принялся вещать: – У Александра Даниловича и супружницы его Дарьи Михайловны родились семеро детей, но выжили только трое: Мария – старшая, бывшая невеста государя Петра II, 1711 года рождения, потом ещё дочь Александра, 1712-го, а самый младший сын, тоже названный в честь отца, появился на свет в 1714 году. Мария умерла в ссылке от оспы, а брат и сестра выжили и, будучи оба помилованными императрицей Анной Иоанновной, вернулись в высший свет. Сестру приняли ко двору, а брат выбрал воинскую службу. Часть имущества семьи им возвратили. Но Александре не довелось долго пожить. В двадцать четыре года её не стало. Умерла при родах. Теперь лишь сын Александра Даниловича – Александр Александрович Меншиков – оставался единственным продолжателем фамилии. Он много воевал, храбро сражался и дослужился при Екатерине II аж до генерал-аншефа[75]. Правда, скончался в пятьдесят лет. Не буду вас дальше утомлять историей всех потомков, скажу лишь, что последний из них – генерал от кавалерии Владимир Александрович Меншиков, женатый на Леонилле Николаевне Гагариной, троюродной сестре убиенного государя Александра II, – законных наследников так и не заимел. Четверо его детей умерли в младенчестве. С высокомерной и язвительной супругой у старого вояки отношения не сложились, а вот с моей матушкой, служившей у него горничной в имении Черёмушки, они жили, что называется, душа в душу, хоть она и была крепостной. Но от жены эту связь он тщательно скрывал. Как вы понимаете, я не случайно ношу его отчество. Да, мой отец – Владимир Александрович Меншиков, старый боевой генерал, получивший в боях несколько ранений. Время шло. Имение своё он продал и последние годы чаще бывает в Германии, чем в России. Лечится там на водах. Но меня он никогда не забывал. Дал неплохое образование, а после продажи имения помог деньгами. Я давно торгую фотографическими принадлежностями. Собственно, почти все ателье в Казани, Нижнем Новгороде, Самаре, Саратове и Рязани – мои покупатели. А недавно я стал возить в Россию фотографические аппараты из Америки. Но с отцом я вижусь редко, несмотря на то что его жена скончалась четыре года назад. Как и все старики, он стал сентиментален и часто шлёт мне открытые письма из Европы, в которых называет меня «сыном», «сыночком» и «родной кровиночкой». Естественно, я их бережно складываю. Но что будет, если он умрёт? – Волков воззрился на Ардашева.

– Прервётся ветвь Меншиковых по мужской линии, но, возможно, продолжится по женской?

– Верно, но вот тут могут быть неожиданности. Для того чтобы не допустить исчезновения рода, имеющего большое значение для всей империи, государь вправе пойти на дарование титула светлейшего князя тому, кто его ранее не имел. Потомок по женской линии унаследует не только имущество, но и частично фамилию, а значит, и герб именитого предка. А таковым на сегодняшний день является Иван Николаевич Корейша, гусар. Он сейчас молод, ему всего двадцать шесть, но он совершенно не интересуется историей сородичей. Любит кутнуть и поиграть на скачках. Да, хорош будет преемник! – Волков покачал головой, промокнул платком со лба пот и продолжил: – Но всё зависит от моего отца. Я не раз говорил с ним об этом и писал ему, но он медлит. Боится обнародовать свою связь с горничной и запятнать репутацию. А если бы он согласился, я бы стал не только дворянином, но и светлейшим князем Волковым-Меншиковым. Звучит, правда? Это вам не какой-нибудь Корейша-Меншиков и даже не купленное Папасовым дворянство и чин статского генерала… А если отец умрёт, я тотчас же обращусь к государю с прошением о признании меня продолжателем рода Меншиковых. И вот тут не последнюю роль сыграют те самые открытые письма отца и ваш перстень. Царю ничего не стоит даровать мне дворянство, титул и фамилию. – Негоциант заглянул в глаза собеседнику и сказал: – Я потому и в Ораниенбаум приехал, чтобы самолично взглянуть на деяния светлейшего князя. А тут смотрю – старое здание суконной фабрики, построенное ещё при нём. А на фронтоне – каменный герб Меншикова выбит, точно такой, как и на дворце. Познакомился с хозяином и узнал, что он собрался её продавать. По цене договорились. Думаю, вот ещё один козырь в случае обращения к государю, а тут Папасов появился со своими деньжищами и всё испортил. Вот я и разозлился на него. От того и скандал вышел.

– Странный вы человек, Александр Владимирович, – тихо выговорил Ардашев.

– Это почему?

– Ну как же! Сначала поведали мне, совершенно незнакомому человеку, все свои тайны. Признались, что перстень вам просто необходим. Дали понять, что вы баснословно богаты, а теперь называете цену всего лишь в две тысячи? Я так понимаю, что вы и десять за него отдадите, и двадцать, верно?

– Нет, молодой человек, вы ошибаетесь. Это украшение не волшебное, оно не сможет сделать меня Меншиковым сразу, как окажется на моём пальце. Даже письма отца более полезны для дела, чем перстень. Да вы и сами это понимаете, правда? Папасов его носил, хвастался небось, а теперь вы его мне демонстрируете, но никто из вас от этого не стал потомком Александра Даниловича, так?.. И запомните: всё в этом мире имеет цену, даже человеческая жизнь. Вопрос лишь в том, чем эта цена измеряется. Иногда это может быть прощальная улыбка любимого человека, а иногда плач ребёнка, но чаще всего – честь. Самое страшное – потерять уважение к самому себе. Так бывает, когда смалодушничаешь и не отомстишь. Я ведь не только ради себя стараюсь. У меня два сына и дочь. Если я не сумею добиться справедливости, то тогда у меня останется слабое утешение: я подарю старшему сыну перстень его великого предка… Три тысячи – моё последнее предложение.

Клим покачал головой и сказал:

– Простите, Александр Владимирович, но я не готов расстаться с реликвией, даже учитывая ваш откровенный рассказ. Этот подарок Папасова ещё и своего рода аванс за одно дело, которое я до сих пор не выполнил, а значит, в данный момент я не могу распоряжаться перстнем. Так что давайте прекратим торг.

– Хорошо, я не настаиваю, но надеюсь, что мы ещё вернёмся к этому разговору.

– А судно-то мы выбрали с именем Петра, – раздумчиво проговорил Клим.

– Или оно нас, – грустно добавил купец. – Кто знает, что нам уготовила судьба. Кстати, какая у вас каюта?

– Седьмая.

– Хорошее число. А у меня – третья.

Трижды ударил судовой колокол, раздался длинный гудок, возвещающий о скорой отправке.

Сходни убрали. «Пётр Великий» отвалил от пристани и начал выбираться из лабиринта судов, стоящих на якоре, пытаясь одновременно не столкнуться со встречными пароходами.

Студент с интересом рассматривал город. Перед ним открылись Кремль, Губернаторский сад и Георгиевская набережная со стройным рядом домов. Ещё через некоторое время мелькнули строения Печерского монастыря, луговые берега и домишки, прилепленные к ним, точно бородавки на старческом теле. Отсюда судно уже вышло на простор великой русской реки и набрало ход. Слышались шлёпанье плиц[76] о воду да крик чаек, носящихся над Волгой.

Чем дальше шёл пароход, тем скучнее становился пейзаж, и Ардашев направился в каюту. В коридоре на полу лежала оброненная кем-то штопальная игла. Он поднял её и принялся рассматривать: длина два с половиной дюйма[77], отполирована до блеска; стальной конец настолько остро заточен, что даже лёгкое прикосновение поранит палец; продолговатое ушко обмотано суровой ниткой и представляет собой своеобразную ручку. «Отличное оружие, – подумал студент. – Места занимает мало. Можно спрятать в любой части одежды. Но если нанести этой штукой удар в височную кость, за ухо, в горло или сзади в основание черепа – смерть наступит мгновенно». Сам не зная зачем, он сунул находку в карман.

Каюта первого класса хоть и была дорогой, но имела один недостаток – сильно нагревалась крыша. Приходилось всё время держать окно открытым, но и это не спасало. Вскоре усталость взяла своё, и, разоблачившись, вояжёр заснул. Сон прервался через час. За дверью раздался испуганный женский крик, а потом в неё забарабанили со словами:

– Клим Пантелеевич, помогите!

Ардашев быстро оделся и отворил дверь. Перед ним стояла плачущая вдова, одетая лишь в кружевной пеньюар. Она стряслась от страха так, будто только что увидела чёрта.

– Что случилось?

– Он там.

– Кто?

– Муж.

– Где?

– В каюте.

– Я войду?

Вдова в ответ лишь кивнула.

Клим шагнул внутрь помещения и обомлел. Прямо на него из окна смотрел Папасов, вернее его восковая голова. Она находилась в куске старой рыбацкой сети, подвешенной над каютой так, что было обращено в окно. Палящее солнце сделало своё дело, и лицо приняло уродливые формы: щёки повело, нос сдвинулся вниз, а глаза вылезли из орбит. На месте оставались борода и правое ухо, а левое сползло к щеке. Волос на голове частично выпал, образуя залысины.

На крик из соседней каюты высунулась чья-то рыжая макушка с проплешиной.

– А что здесь происходит? – спросила она и, выйдя в коридор, заглянула в комнату вдовы.

Открылась и другая дверь. Пожилая семейная пара, снедаемая интересом, присоединилась к «любознательному» соседу.

Студент дёрнул вниз сеть. Злосчастный кусок воска оказался у него в руках.

– Господи, какой ужас! – причитала пассажирка за спиной Ардашева.

– Голову отрезали! – шептал мужской голос.

– Надо обо всём доложить капитану! – вторил третий вояжёр.

Недолго думая, Клим швырнул обезображенный лик покойного Папасова в окно. Раздался всплеск воды, но голова вынырнула и осталась на поверхности, переворачиваясь на волнах, идущих от гребного колеса.

– Зачем вы её выбросили? – спросила Елена Константиновна.

– Она нам не нужна. Да и вы теперь можете находиться в каюте спокойно.

– Клим Пантелеевич, получается, что убийца на пароходе?

– К сожалению, это так.

– Но как он сумел забраться на крышу?

– Без особого труда. Наверх ведёт лестница. Сейчас жарко, и на смотровой площадке, наверное, никого нет.

– А что же мне теперь делать? – испуганно озираясь по сторонам, спросила она.

– Для начала надо выпроводить непрошеных гостей, – изрёк Ардашев и захлопнул дверь перед тремя любопытными носами. – Елена Константиновна, нам надобно поменяться каютами. И я не советую вам открывать окно. Соберите пока вещи, а я на некоторое время вас покину. Мой чемодан не разобран. Я скоро вернусь. После моего ухода закройте дверь на ключ и никому, кроме меня, не открывайте.

– Хорошо.

Клим постучал в каюту номер три, но ему никто не ответил. Он повторил стук и опять тишина. Тогда он крикнул через дверь:

– Александр Владимирович, вы здесь?

Вероятно, внутри никого не было. Студент поднялся на палубу. Волков, сидя в деревянном кресле, читал газету. Он был единственным вояжёром, не убоявшимся палящего солнца. Услышав шаги, он поднял глаза, а затем спросил:

– А? Клим Пантелеевич? Вышли подышать воздухом?

– Внутри как в парилке.

– А я, как видите, нашёл спасительную тень. – Он указал на верхнюю рубку. – Думаю, она продержится ещё с полчаса, но, кроме меня, к счастью, на неё никто не претендует. Потом всё равно придётся спуститься вниз.

– Долго вы там не выдержите.

– Отчего же? Я поменялся каютой с одним господином из второго класса, и теперь у меня не накаляется крыша. Я всегда так делаю, когда не удаётся сразу купить билет во второй. Уж лучше потерять несколько рублей, чем мучиться в дорогой, но душной обстановке. Другие же, наоборот. Стоит им войти в первый класс, так они сразу же расправляют плечи и смотрят на всех свысока. Обычно это присуще небогатым и неуверенным в себе людям. Меня же и второй класс вполне устраивает.

– Вы, я вижу, успели купить на пристани газету?

– Нет, прессу можно приобрести в салоне парохода. Вот, грустную статейку прочёл в «Нижегородском биржевом листке» о судебных делах и в очередной раз убедился, какой у нас тёмный народ. Хотите послушать?

– С большим интересом! – закуривая папиросу, проронил Ардашев.

– «В народе существует поверье, что бездождия происходят от того, что на кладбищах находятся в числе других покойников и умершие от пьянства. Существует при этом также убеждение, что если мертвеца вырыть из могилы и выбросить в реку, сжечь или закопать в болоте, то бедствие прекратится. Под влиянием этого суеверия в нынешнее лето, отличающееся небывалой засухой, в соседней Казанской губернии уже разрыто крестьянами множество могил, в которых находились схороненные пьяницы. В местном окружном суде уже скопилась уйма дел о разрытии могил только за последний месяц. Часть из них уже рассмотрена, но преобладающее количество ещё находится в производстве. В последнюю выездную сессию второго уголовного отделения Казанского окружного суда, закончившуюся только на днях, было рассмотрено два подобных дела. По одному из них на скамье подсудимых сидели пять крестьян Спасского уезда Марасинской волости деревни Татарский Муллин, где дождей не было с мая месяца. Обвиняемые разрыли одну из могил на своём кладбище, вынули оттуда труп схороненного ещё четыре года тому назад своего однообщественника, о котором ходили слухи, что он умер от пьянства, унесли его за селение и закопали в болото. Виновными они себя не признали. «Он ведь мёртвый, ничего всё равно не чует, – твердили они, – а нам на пользу вышло, потому что на другой день, как выбросили его из могилы, дождик пошёл». Из дальнейших объяснений подсудимых выяснилось, что разрытие могилы было совершено по велению мира, «который даже собирался на сход по этому поводу. Присяжные ввиду этого оправдали подсудимых.

По другому однородному делу обвинялись три брата Зановы. Разрытие могилы совершено ими было в деревне Базарном Юткуле Спасского уезда. Вырыв тело «опойцы» Романа Безрукого, они вывезли его за селение и, разложив там огромный костёр, сожгли труп. После этого братья вернулись в селение и, хотя были испачканы сажей, не побоялись направиться в кабак, где, напившись, разболтали уряднику о совершённом преступлении, да кроме того, встретив на улице сестру сожжённого, стали перед нею бахвалиться содеянным и издеваться: «Сала, сала сколько из него вытекло, как жарили мы его, – говорили они ей, – цельное ведро… Шипел он дьявол на огне, точно боров».

На суде выяснилось, что обвиняемые, прежде чем предать труп сожжению, совершали над ним целый обряд, практикуемый в таких случаях суеверными крестьянами и заключающийся в надругательстве, глумлении и издевательствах над останками покойного. В частности, братья Зановы, исполняя дикарский ритуал, хватали труп за некоторые участки тела, приговаривая: «Дай, Роман, дождя!.. Ну что ж, долго не даёшь дождя»… На основании обвинительного вердикта присяжных подсудимые приговорены окружным судом к заключению в тюрьме на три года каждый».

– Дикость.

– Да, но знаете, что самое страшное в этой истории? – спросил купец и тут же сам ответил: – С этим народом можно творить что угодно. Вы же видите, как легко ему запудрить мозги какой-нибудь глупостью, чтобы он в неё поверил. Не ровен час, появятся какие-нибудь проходимцы и поведают безграмотному крестьянству о всемирной справедливости, равенстве и народной революции. Что тогда будет, представляете?

– Думаю, ничего хорошего.

– Русский народ загонит в нищету и полное бесправие не только себя, но и другие страны, которым захочет принести «свободу».

– Государство делает всё возможное для просвещения крестьянства. Создаются земства, избы-читальни, сельские банки, уездные больницы, школы, народные дома… Борьба с неграмотностью – дело не одного года, а десятилетий. Кстати, ненавистный вам Папасов – один из тех, кто вложил часть своих средств во благо рабочих.

– Я оставлю вам эту газетку. На второй странице – прелюбопытнейший материал о вашем покойном благодетеле, травившем куколем голодающих крестьян Поволжья. Господь покарал его. – Волков поднялся и протянул Ардашеву «Нижегородские биржевые ведомости». – И ещё вопрос… Мне показалось, что в коридоре вы несли чемодан госпожи Папасовой. Я лицезрел вдову только пару раз, но её трудно не запомнить – очень уж она привлекательна. Я не ошибся?

– Нет. Елена Константиновна попросила меня сопроводить её в Казань, и я не смог ей отказать.

– Я вас отлично понимаю! – лукаво прищурившись, съязвил негоциант.

– Да бросьте эти шуточки. Что касается муки с куколем, то сейчас идёт следствие. Оно и поставит в этом деле точку. Но раз уж мы начали интересоваться друг другом, то скажите мне, каким именно поездом вы добрались до Нижнего?

– Московским, естественно. На одной из станций выяснилось, что мы потеряли вагон, но стояли там недолго. Так без него и приехали в Нижний. Но в городе у меня были дела, потому лишь сегодня утром я сел на наш пароход. А почему вы спросили меня об этом?

– Мы с вдовой и оказались в том отцепленном вагоне.

– Да вы что? – воскликнул Волков, прикрыв от удивления ладонью рот.

– Каким-то чудом мне удалось привести в движение тормоз на задней площадке…

– Неужели? – Он отступил на шаг и всплеснул руками. – О! Я горжусь знакомством с вами! Я поселюсь в гостинице «Европейская», что на Воскресенской улице. Если хотите, заходите. Посидим в ресторане, выпьем. Вы чрезвычайно интересный молодой человек. – Негоциант вдруг задумался, его лицо погрустнело. Помолчав несколько секунд, он изрёк: – Жаль только, что вы обо мне плохо думаете. Мироеда Папасова я не убивал, и вагон тоже не отцеплял. Позвольте откланяться.

– Честь имею, – проронил Ардашев.

Дождавшись, когда коммерсант скроется из вида, Клим посетил рубку, рассказав капитану о случившемся происшествии в каюте Папасовой. Он тотчас вызвал несколько матросов и опросил их, включая вахтенного, но выяснилось, что никто не видел человека, цепляющего с крыши рыбацкую сеть с восковой головой. Студенту осталось лишь поблагодарить капитана за внимание к происшествию и вернуться к вдове.

Елена Константиновна уже собрала вещи и привела себя в порядок. Она была прекрасна в синем батистовом приталенном платье с длинными рукавами, украшенном тончайшим кружевом ирландского гипюра, и юбкой, отделанной сутажом.

– Где вы так долго были? – осведомилась она. – Я уже начала за вас беспокоиться. Подумала, вдруг преступник уже и на вас напал?

– Если бы подобное случилось, я бы этому искренне обрадовался, обезвредив негодяя.

– О! Вы так уверены в своих силах?

– У меня есть для этого некоторые основания. Но, отвечая на ваш вопрос, скажу, что я разговаривал с одним из возможных претендентов на Двойника.

– Как? – Она подняла брови, превратив лоб в гармошку. – С кем?

– Помните купца Волкова, которого мы подозревали в спаивании рабочих суконной фабрики, организации забастовки и поджога сарая?

– Он что – здесь?

– Да, и зачем-то плывёт в Казань. Но самое интересное заключается в том, что он был в нашем поезде и сам мне рассказал про отцепленный вагон. В Нижний, понятное дело, он прибыл раньше нас. Более того, он даже в курсе ситуации с отравленной мукой. Вот, – он протянул газету, – полюбуйтесь. О покойном Иване Христофоровиче и массовом отравлении крестьян даже здесь написали.

– Я не хочу ничего читать, – тихо вымолвила вдова. – С меня хватит ужасов. А что сказал капитан?

– Ничего определённого. Принял к сведению случившееся. Вахтенный матрос никого на крыше не видел… Но давайте меняться каютами.

Ардашев взял чемодан вдовы и отнёс к себе. Назад он уже вернулся со своим багажом.

– Уже пора обедать. Вы составите мне компанию?

– Безусловно. Вас нельзя оставлять одну.

– Понять не могу, почему Двойник теперь и ко мне привязался?

– У меня есть догадки на этот счёт, но обсуждать их нет никакого смысла. Гадание на кофейной гуще.

– А я бы с удовольствием выпила чашечку кофе и съела бы чего-нибудь…

– Что ж, тогда предадимся чревоугодию. Только позвольте я вас угощу.

– Нет-нет, все командировочные расходы – за мой счёт. Мы же договорились.

– Сейчас я нарушу договорённость. Я буду чувствовать себя неловко, если за меня будет расплачиваться дама. К тому же я ещё не совсем истратился.

– Клим Пантелеевич, вы, случаем, не ухаживаете за мной? – с хитрой улыбкой спросила Папасова. – Но только честно ответьте.

У студента Ардашева предательски загорелись уши, а потом покраснели щёки.

– Нет, хотя со стороны так может показаться. Я обязан находиться с вами рядом, пока не найду Двойника.

– А я надеялась на совсем другой ответ, – наигранно вздохнула вдова. – Ладно, я позволю вам сегодня угостить меня. Но только в виде исключения.

Меню ресторана «Пётр Великий» отличалось не только разнообразием, но и относительной дешевизной. К примеру, стерляжья уха стоила всего 50 копеек (все цены давались в копейках), поросёнок под сметаной – 35, паровая осетрина – 50, рябчик целый – 50, дупеля и бекасы – 50, тетерев или куропатка – 50, икра паюсная – 50, любое пирожное – всего 5 копеек за штуку. Рюмка водки вёдерного разлива обходилась вояжёру в 5 копеек, а очищенная – 10, коньяк или ром – 20, стакан[78] любого вина – 30 копеек. Понятное дело, что пароходные компании соперничали между собой, стремясь удивить не только первый класс, но даже и четвёртый. Стоимость обеда и ужина, состоящих из щей с мясом (в постные дни – щей с рыбой) и куском чёрного хлеба, обходились каждому человеку всего в 20 копеек в день. Но была оговорка: «Щи подаются на артель количеством не менее пяти человек».

После обеда, когда спала жара, Клим и вдова сидели на палубе, наслаждаясь окрестными видами. Мимо них проносились небольшие волжские города и деревни, жители которых имели богатую историю разбойничьих шаек и набегов на торговые парусные суда. И Климу чудилось, что где-то там, в нависших над рекой сумерках, из глубины веков слышалось: «Сарынь на кичку!»[79]

Ардашев успел-таки сесть на пароходик, совершавший рейсы от разных берегов Волги каждые два часа (от казанской пристани земский перевоз ходил по чётным часам, а от Верхнего Услона в Казань – по нечётным). Сам путь занимал всего двадцать минут, и билет был дёшев – пять копеек.

Село раскинулось в одиннадцати с половиною верстах от города на противоположном, холмистом берегу реки и являлось первой от Казани почтовой станцией Симбирского почтового тракта. Название село получило от своих гор, заслонявших (по-старому «услонявших») губернскую столицу с запада от ветров. Судя по разговорам пассажиров, многие горожане купили здесь дома, используя их в летний период как дачи. А те, что победнее, снимали у старообрядцев австрийского священства[82] комнаты. И потому вся береговая полоса была населена дачниками, отдыхающими на высоких склонах, откуда открывался великолепный вид на главную реку России.

Уже на пароходе, глядя на часы и подсчитывая потраченное время преступником на совершение убийства банкира, Ардашев понял многое. Оставалось лишь прибыть на место и убедиться в собственной правоте.

Сойдя на берег, студенту пришлось нанять телегу, потому что экипажей здесь не было.

– Куда прикажете, барин? – спросил мужик.

– Часовня княгини Меншиковой. К ней и вези.

– Это совсем недалече, она на бобылёвской земле стоит.

– Он помещик, что ли?

– Кто?

– Бобылёв.

– Не, – засмеялся мужик, – крестьянин, такой же, как и я. У меня тоже свой надел есть, а извозом я подрабатываю.

– Так и поехали скорее. Чего ты ждёшь?

– Да это близко. Договариваться совестно о деньгах. Ежели хотите, можете пешком прогуляться. Тут напрямки недалеко – пол версты. Всё лучше, чем в телеге по дороге трястись. Нынче всем к этой часовне надобно.

– Кому это «всем»?

– Так я уже одного барина туда доставил. Серебряным полтинником одарили. Важный господин. Дай Господь ему здоровья на долгие лета. Это же мой дневной прибыток, да и то не всегда.

– А давно ли ты его отвёз?

– Тогда десятичасовой пароход пришёл из Казани. А у вас полуденный.

– Барин высокий, упитанный, усы напомаженные, да?

– Усищи тараканьи! И бабой от него несёт.

– Это как?

– Пахнет, как от барынь, что в шляпках ходют и цветочной водой себя брызгают.

– Тогда точно он. Поехали. Я тебе тоже полтинник дам.

– Правда? Не шуткуете? – вытаращив от радости глаза, спросил возница.

– Нет.

– Вот те на! Целковым нынче разживусь! Господи, радость-то какая! – перекрестившись, выговорил мужик и тронул вожжи.

Где-то вверху, в бездонной синеве неба, носились стрижи, а пониже – чайки. На склоне холма паслось стадо коров, а внизу раздавались гудки пароходов, идущих вверх и вниз по Волге. «Когда-то с того берега слышались песни волжских артельщиков, но с появлением пароходов бурлаки стали не нужны. Да и сами речные суда теперь не те, что были раньше. На многих установлены современные котлы, работающие на мазуте, а не на дровах, которые раньше либо загружали на пристанях, либо тянули на барже за пароходом, – размышлял Ардашев, полулёжа в телеге. – Но и парусных лодок хватает. Волга – та же Россия. Здесь технические новшества и ветхозаветный уклад – соседи. Так было всегда. Пётр с Меншиковым Петербург построили, подражая европейским городам, а мысль об отмене крепостничества у них не возникла. Сто тридцать шесть лет минуло после смерти Петра, пока Александр II не начал реформы. Сколько же ещё должно пройти времени, чтобы забитый русский крестьянин почувствовал себя хозяином на манер американского фермера?»

– Вот, барин, и приехали, – весело проговорил мужик. – Ой, смотрите, кто-то лампадку зажёг! Давно она не горела!

Среди двух берёз возникла крестообразная каменная часовня в четыре аршина высотой и шириной в два. Её конусообразная крыша, увенчанная крестом, была покрыта железом и выкрашена в коричневый цвет. Стены побелены. Перед входом читалась надпись: «В память княгини Дарьи Михайловны Меншиковой, скончавшейся здесь на пути в ссылку. Построил князь Александр Сергеевич Меншиков в 1863 г.». Тут же висел выцветший на солнце образ святой Дарьи. От плохого масла чадила лампадка.

Ардашев расплатился с возницей и пошёл к часовне. Он чуть не споткнулся о бутовый камень, на котором ещё можно было разобрать слова: «Здесь погребено тело рабы Божией Дарьи».

Внутри молельни слышались голоса и раздавался металлический скрежет. Клим вынул пистолет из внутреннего кармана и взял в руку. Не заходя внутрь, студент прокричал:

– Не ожидал от вас, Александр Владимирович, глумления над прахом Дарьи Михайловны Меншиковой. Потрудитесь выйти на свет божий. И помощники ваши пусть тоже появятся, но без лопат и по одному. Прошу не шутить, у меня в руках оружие. Если испугаюсь, могу и прикончить кого-нибудь ненароком. Видимо, мне придётся сдать вас полиции за осквернение захоронения и попытку грабежа могилы.

Первым появился Волков. Он был испуган. За ним показались два крестьянина.

– Эти орлы пусть приведут в порядок могилу и поставят на место камень, а потом я решу, что с ними делать, – велел Ардашев.

Мужики не сдвинулись с места, ожидая реакции Волкова.

– Вы что, не слышали? – прикрикнул на них купец. – Вернуть всё на место как было.

Крестьяне кивнули и начали кантовать бутовый камень внутрь строения.

Клим убрал пистолет в боковой карман и, присев на ствол поваленного дерева, сказал:

– Садитесь, Александр Владимирович. Сдаётся мне, нам есть о чём поговорить.

Волков послушно опустился рядом.

– Как же так? Называете себя потомком светлейшего князя, а сами гробокопательством занялись? Вы же попали под действие двух статей Уложения о наказаниях: 234-й и 235-й. По первой вам грозит лишение всех прав и отдача в арестантские исправительные отделения на срок от двух с половиною до шести лет, а по второй, если докажите присяжным, что действовали по недомыслию, – штраф до пятидесяти рублей и вечный позор. Тогда уж точно придётся распрощаться с мечтой получить фамилию Меншикова, да и купеческого сословия тоже лишитесь. Неужели вы этого не знали?

– У меня не было другого выхода, – глядя в сторону, вымолвил коммерсант. – Вы же отказались продать мне перстень. Вот я и решил добраться до другого артефакта, чтобы представить доказательство своего родства с князем.

– Надеялись добраться до подаренной Петром трости с бриллиантами?

– Откуда вы знаете? – Негоциант резко повернул голову. – Я с большим трудом добрался до «Повседневных записок князя Меншикова», а потом и до переписки капитана Пырьева с Верховным тайным советом. Я даже прочитал материалы всех его допросов в Доимочной канцелярии и только после этого понял, где хранится трость. А как вам об этом стало известно?

– Её ищут уже больше ста пятидесяти лет. Нетрудно догадаться, что князь спрятал её в гроб своей жены, когда хоронил. Возможно, и правнук ссыльного князя – адмирал Александр Сергеевич Меншиков – об этом знал, когда устанавливал эту часовню в 1863 году, но не осмелился тревожить прабабку. А вы пошли на преступление. Мне вот интересно, как бы вы объяснили государю, что трость оказалась у вас?

– Я бы предъявил её только после смерти отца, сказав, что он передал её мне ещё при жизни. Никто не смог бы доказать обратного.

– Логично.

Из часовни вышли двое работяг.

– Мы всё сделали, барин, – потупив взор, доложил один из них.

– А нас теперь, что… на каторгу погонят? – спросил второй. – У нас семьи, детишки малые. Мы же не по своей воле принялись могилку того… но теперь всё засыпали и даже утрамбовали. Камень на месте. Всё как было.

– Давайте дуйте отсюда, пока я не передумал, – приказал Ардашев. – И быстро!

Мужики кивнули разом и торопливо зашагали к дороге.

– А как вы догадались, что я здесь? – робко осведомился Волков.

– Почти напротив вашего отеля находится фотоателье. Несколько часов назад там убили тестя Папасова. Признаться, я думал, что это ваших рук дело. Мне стало известно, что вы покинули гостиницу ещё до убийства, сообщив портье, что собираетесь в Верхний Услон. Для получения алиби сказать можно что угодно и никуда не поехать. Переправившись на этот берег, я совершенно случайно нанял ту же телегу, что и вы. И возница мне вас достаточно точно описал. Уже по дороге сюда я понял, что вы не причастны к этому преступлению, потому что, выйдя из «Европейской», вы уехали раньше, чем фотограф открыл ателье. Дело в том, что злоумышленник прикончил тестя Папасова весьма остроумным способом, привязав к фотографической камере оружие, и ничего не подозревающий хозяин мастерской застрелил посетителя.

– Похоже, кто-то сводит счёты не только с Папасовым, но и с его роднёй.

– Именно так.

– Вы донесёте на меня в полицию? – грустно спросил Волков.

– Не вижу в этом никакого смысла.

Ардашев поднялся, снял с мизинца перстень и протянул купцу:

– Забирайте, он вам нужнее.

– Как? Вы отдаёте мне его просто так?

– Говорят, что дареное нельзя передаривать, поэтому я возвращаю эту вещицу тому, кому она и должна принадлежать по праву.

– Но это невозможно, Клим Пантелеевич! Возьмите хотя бы тысячу рублей. Так же нельзя!

– У меня нет нужды в деньгах.

– Право, мне неудобно.

– Берите-берите.

Волков легко надел перстень на мизинец и, любуясь им, вымолвил:

– Такое ощущение, что я носил его всю жизнь.

– Замечательно, – кивнул Клим и, выудив из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, отдал его Волкову. – Это заключение экспертной комиссии, что перстень принадлежал самому Александру Даниловичу. Хорошо, что я забыл выложить его в чемодан. Вам оно не помешает.

– Я даже не знаю, что и сказать…

– А ничего и не надо говорить. – Студент щёлкнул крышкой карманных часов и добавил: – Мы успеем на земский пароход, даже если пойдём пешком.

– Позвольте поблагодарить вас. – Негоциант не удержался и обнял Клима. – Я… я просто так вас сегодня не отпущу, дорогой вы мой, – растроганно выговорил Волков. – Приглашаю вас знатно покутить в ресторане. И знайте: если откажитесь – верну перстень.

Ардашев задумался на мгновение и, улыбнувшись, кивнул:

– А почему бы и нет? Полтора месяца живу, как монах в страстную седмицу. Пора и разговеться.

– Прекрасно! Тогда держим курс на пристань!

Экипаж остановился у вывески «Фотография Лекке». Студент спрыгнул с подножки и, велев кучеру дожидаться, потянул на себя дверь. Громко зазвенел колокольчик. Фотограф, услышав звук открывшейся входной двери, высунул голову из-за портьеры.

– А! Господин студент? Хорошо, что вы пришли. Я рассказал о вас судебному следователю, и он собирается вас допросить.

– Как его фамилия?

– Ой, не запомнил. У него двойная фамилия, сложная. Подождите, я кажется где-то записывал…

– Случаем, не Круковский-Жданович?

– Он! А вы откуда знаете?

– В газетах прочёл. Он расследует дело об отравленной муке.

– Ах да, точно-точно.

– Скажите, а кто у вас находится в соседней комнате?

– В соседней? Ретушёр. А что?

– А он был здесь в день убийства банкира?

– Не помню. Я не проверял. У него есть свой ключ от входной двери. Он приходит, когда хочет.

– А судебному следователю вы о нём упоминали?

– Так он и не спрашивал. А зачем?

– На всякий случай. А телефон у вас где?

– В коридоре на стене висит.

– Стало быть, ретушёр мог слышать ваш разговор с Александровым?

– Мог, конечно, если был у себя.

– Скажите, в прошлом году ваше ателье изготавливало фотокартину для фабриканта Папасова с видом Ставрополя?

– Да, и я этим горжусь. Он даже расписался в книге гостей, когда ранее приходил фотографироваться. К сожалению, размер оригинала, с которого делалось изображение, был мал и увеличение размыло некоторые детали, но Сергей Петрович сумел их восстановить. Иван Христофорович остался доволен работой ретушёра.

– Он на месте?

– Кто?

– Сергей Петрович.

– Да.

– А его фамилия не Болотов?

– Нет, Скрябин. А почему вы спросили?

– Говорят, был здесь когда-то известный ретушёр с такой фамилией.

– Я в Казани недавно, пятый год. Но о таком не слыхал.

– Что ж, всего доброго.

– Постойте-постойте, а вы адресок свой не оставите? А то вдруг следователь захочет вас найти, а ему и подскажу, – надев очки, выговорил фотограф и вооружился карандашом.

– Большая Казанская, дом четыре.

– Это же дом покойного Папасова, если я не ошибаюсь.

– Вот я там и остановился. Вы и фамилию мою запишите: Ардашев Клим Пантелеевич. Проживаю в Ставрополе-на-Кавказе. Там у нас этих Папасовых, как в Москве Ивановых. Всё? Я могу идти?

– А я вас и не заде-ерживал, – с улыбочкой проблеял светописец, делая карандашную запись на огрызке бумаги.

Клим вышел в коридор. Он достал из кармана пистолет, проверил заряжены ли патроны и, убрав оружие в боковой карман, постучал в дверь.

– Да-да, – послышалось оттуда, затем человек закашлялся и добавил: – Входите.

Клим шагнул в уже знакомую комнату. За мольбертом сидел худой и высокий человек с рыжими бакенбардами, остатками волос такого же цвета на голове и рыжими, слегка седыми усами. Он работал с фотографической пластиной, лежащей перед ним. Длинной иглой он делал едва заметные штрихи. Пахло скипидаром и касторкой.

Ардашев молча вынул свою иглу и, протянув ретушёру, сказал:

– А вот эту иголку, Сергей Петрович, вы уронили в коридоре «Петра Великого», помните? Вы ею, наверное, восковой голове волосы вживляли, да? Труд кропотливый, нудный, волосок за волоском… и так изо дня в день. Сколько же ненависти у вас к Папасову скопилось за все годы? И яд придумали оригинальный – смесь растворителя, применяемого в кожевенном производстве (диметилсульфоксида), и вытяжки из корней аконита. Ядовитые клубни аж с каторги везли… Я вот только не пойму, зачем вы тогда выглянули из соседней каюты, когда вдова увидела голову Папасова в рыбацкой сети? Любопытство одолело? Или вы уже настолько поверили в свою безнаказанность, что потеряли над собой всякий контроль?

Ретушёр покрутил в руках иглу и, возвратив её, промолвил мягко:

– Хорошая игла, заточена правильно, но не моя. А вы, сударь, кто такой? И что вам от меня надобно?

– Собственно, уже ничего. Я попрошу хозяина ателье позвать городового, который стоит неподалёку, и мы вместе поедем к судебному следователю по фамилии Круковский-Жданович. Он как раз и расследует уголовное дело об отравлении крестьян мукой с куколем. Я не знаю, каким образом вы об этом прознали, но обнародование фактов мошенничества при закупке голодающим крестьянам продовольствия – это, пожалуй, единственное доброе дело, которое вы сделали в череде злодейств.

– Сударь, вы сумасшедший? Вы мешаете мне работать, – проронил ретушёр и закашлялся.

– Я бы на вашем месте предпочёл меня не перебивать. А то ведь я сделаю, как сказал. И тогда ваш паспорт после тщательной проверки окажется подложным. Вас арестуют. Для начала предъявят обвинение по статьям 975–977 Уложения о наказаниях. Поднимут карточку на осуждённого Болотова. Дадут телеграмму столичному судебному следователю. Потом арестанта Болотова отвезут с конвоем в Ораниенбаум и там допросят. Проведут опознание. Наверняка кто-то из служащих фабрики узнает в вас того самого коммивояжёра, который околачивался у кабинета Папасова, пытаясь заинтересовать его в покупке «английских станков». Возможно, вас запомнил и служащий почты в Кронштадте, где вы, прикидываясь заикой, отправляли посылку с восковой головой. После чего вам предъявят обвинение в отравлении фабриканта. Ваша причастность к убийству банкира Александрова подтвердится, когда удастся выяснить, где и у кого вы купили американское оружие. Возможно, обыск у вас этому тоже поспособствует. Труднее будет доказать вашу вину в смерти кондуктора последнего вагона, отцепленного вами, но это уже и необязательно. Содержание в сырой камере тюремного замка убьёт вас гораздо быстрее, чем вы попадёте на каторгу. Мотив ваших преступлений прост и банален – корысть. Вы надеялись убить Папасова и его жену, с тем чтобы осталась одна-единственная наследница – ваша дочь Ксения. Вот тогда бы вы и предстали перед ней как отец. Она, добрая и открытая душа, уж точно не пожалела бы для вас денег. И тогда остаток своей никчёмной жизни вы бы провели в роскоши и не дышали бы, как сейчас, скипидаром и касторкой. Вот вы и написали ей анонимное письмо, подделав почерк управляющего. Но вашему заоблачному счастью мог помешать господин Александров. Я подозреваю, что когда-то он сыграл плохую роль в вашей судьбе. Стоило бы вам вынырнуть в свет, как он узнал бы вас и раструбил бы на всю Казань, кто вы такой на самом деле. И потому вы должны были его устранить. Американский стреляющий «болт» – прекрасное средство для этого. Его можно было установить где угодно и как угодно. Да хоть привязать к дверной ручке! Любое натяжение верёвки приведёт к выстрелу. Я не сомневаюсь, что вы большой выдумщик по части сотворения человеческого горя.

– Мне надоело слушать ваш бред, – вставая, бросил ретушёр. – Подите вон!

Клим резко поднялся, выхватил дамский пистолет и, направив на собеседника, велел:

– На место! Я сказал: на место! А не то прострелю тебе для начала руку, а потом ногу, чтобы не сбежал. Ты варнак, тать и душегуб! Сел на место, пёс!

– Господи, да вы умопомешанный. – Он вновь закашлялся, а потом прокричал во всю силу больных лёгких: – Господин Лекке, Габриель Францевич, зайдите ко мне. Меня хотят убить! Спасите!

Послышался частый стук каблуков, и в комнату влетел фотограф. Он крутил головой из стороны в сторону, как скворец на заборе, не понимая, что здесь происходит. Секундным замешательством воспользовался ретушёр. Он обхватил голову фотографа согнутой в локте рукой и, приставив к его шее скальпель, просипел:

– С дороги, сопляк! А не то я его прирежу!

Нападавший не учёл того, что он был выше Лекке на голову и его плечи оставались открытыми, чем Ардашев и воспользовался, сделав два последовательных выстрела в правое и левое. Убойная сила отбросила противника на мольберт. Оттолкнув фотографа, Клим схватил табурет и огрел им ретушёра по голове. Тот потерял сознание. Кровь сочилась из его ран так сильно, что одежда поверженного стала красной. Хозяин ателье врос в землю и тупо уставился на лежащего помощника.

– И долго вы собираетесь любоваться на это дерьмо? – раздражённо спросил Ардашев. – Бегите за городовым! Потом дозвонитесь судебному следователю. Кстати, не забудьте уведомить господина Круковского-Жданович, что убийца банкира Александрова – ваш ближайший помощник. Поторопитесь, господин Лекке!

Фотограф исчез, точно его утащил смерч. Первым появился городовой, затем врач, оказавший раненому первую помощь. Последним приехал судебный следователь. Клима увезли на полицейской пролётке, но Прохор, кучер Папасовой, следовал за ним до самого полицейского управления, а потом вернулся на Большую Казанскую.

Ардашева обыскали, вывернули все карманы, и похожий на жабу немолодой следователь с двойным подбородком и такой же двойной фамилией допрашивал его четыре часа без перерыва. Пахло керосиновым чадом и какой-то прелью. Надворный советник[83] пытался вырвать у Клима лавры победителя, обвиняя его в незаконном проведении расследования и завладении чужим оружием. Неожиданно чиновника попросили к телефону. Вернувшись, он выдавил из себя улыбку и сообщил:

– Сам окружной прокурор телефонировал. Рекомендовал вас отпустить. Я согласился, но только до завтра. Я ведь ещё не закончил с вами разбираться. – Он погладил усы и добавил с ехидной улыбкой: – Вдова Папасова за вас просила. Смотрю, вы хорошо устроились у неё под юбкой.

– Сударь, у вас был шанс избавиться от меня после окончания допросов. Но теперь подобной возможности уже нет. Когда весь этот бред завершится и следствие пойдёт по верному пути, я вызову вас на поединок. Мне будет чертовски приятно смотреть в ваши испуганные глаза через мушку дуэльного пистолета.

– Как вы смеете мне угрожать!

Ардашев встал из-за стола, размял затёкшие колени и как ни в чём не бывало спросил:

– Так я свободен или нет?

– Можете идти. Завтра в десять утра извольте быть здесь.

– А мои часы? Папиросы? Деньги? Пистолет?

– С пистолетом мы ещё будем разбираться. Вы настаиваете на том, что взяли оружие у госпожи Папасовой без спроса?

– Настаиваю.

– А зря. Придётся нести ответственность. Вас исключат из университета.

– Ничего, поступлю снова. Мне вещи вернут?

– Они в соседней камере. Пройдёмте.

Через пять минут молодой человек покинул сводчатый коридор неприветливого здания.

Фонари лениво истощали свои газовые слёзы. От Волги веяло прохладой. Застучали колёса по мостовой, и перед Климом появился знакомый кучер. Улыбаясь во весь рот, он провещал:

– Барыня очень за вас волновались. Велели мне дожидаться вас.

– Это ты, братец, сказал ей, что меня задержали? – усаживаясь в коляску, осведомился Ардашев.

– Я! А то кто же! За полицейской пролёткой тянулся-тянулся, лошади-то у фараонов мёртвые, а потом, когда вас увели, – сразу домой!.. А правда, что вы супостата поймали, который барина отравил и банкира Александрова на небеса отправил?

– Правда, братец, правда.

– Ох и вредный был старикашка и скупой, как еврейская копилка, даром что миллионщик.

– Трогай, Прохор, трогай. Устал я.

– Пошли, родимые! – крикнул возница, торопя не столько лошадей, сколько себя.

Окна в российских вагонах того времени открывались вверх, как в домах Англии и США. (Здесь и далее примеч. авт.)

Балтийская железная дорога проходила по Петербургской (221 верста) и Эстляндской губерниям, связывала Петербург и Николаевскую железную дорогу с эстляндскими портами Ревелем и Балтийским Портом и была разделена на пять участков общей протяжённостью 458 вёрст (488,59 км), из которых 221 верста шла по Петербургской губернии. На 1888 год подвижной состав состоял из 125 паровозов (в том числе танковых – 6, товаро-пассажирских – 35; пассажирских – 82). Количество вагонов: пассажирских – 315 (в том числе багажных – 16, конно-железных – 2, дилижансов – 8), товарных – 2454 (в том числе вагонов-ледников – 3, открытых товарных – 110, платформ – 529) и 3 спальных финляндских вагона. На всём протяжении дороги насчитывалось 516 железнодорожных переездов.

Так назывался тогда служебный кабинет.

Статский советник – гражданский чин V класса в Табели о рангах. Обращение – «ваше высокородие». Ранее соответствовал чину военного бригадира и капитан-командора флота, занимая промежуточное положение между званием полковника и генерал-майора. После их упразднения в 1796 году чин статского советника военной аналогии не имел. Сроки выслуги для получения следующих гражданских чинов, согласно Табеля о рангах на 1891 год: из XIV в XII класс, из XII в X, из X в IX и из IX в VIII – по три года, а затем из VIII (коллежского асессора) в следующие до V класса включительно – по четыре года. Удостоившемуся именного высочайшего соизволения убавлялся один год из установленных сроков. Для производства в чины выше статского советника никакого срока не полагалось, и пожалование в таковые зависело единственно от высочайшего соизволения.

Рабочий на заводе в 1727 году получал 18 рублей в год, а армейский полковник – 300.

Верста – 500 саженей, или 1500 аршин, в метрической системе это 1066,8 м.

Мальпост – почтовая карета, перевозившая почту и пассажиров до появления железных дорог.

В этот период вагоны, принадлежащие Министерству путей сообщения с 1879 года, окрашивались согласно классам: первый – синий, второй – жёлтый (иногда золотистый или светло-коричневый), третий – зелёный, четвёртый – серый.

Безуездный город не являлся административным центром уезда, но управлялся согласно городовому положению. Жители имели привилегии, распространявшиеся на всё население города.

Бумажные деньги часто именовались по расцветке: серенькая – 200 рублей, радужная – 100 рублей, беленькая – 25 рублей, красненькая – 10 рублей, синенькая (синюха) – 5 рублей, зелёненькая – три рубля, жёлтенькая (канарейка) – 1 рубль.

Винные ягоды – любые лесные ягоды, которые могут использоваться для приготовления спиртосодержащих напитков (малина, вишня, голубика и т. д.). Винными ягодами также называли инжир.

Капли датского короля – смесь нашатырно-анисовых капель, лакричного экстракта и укропной воды. Используется как средство от кашля.

Мыза – хутор или небольшая деревушка в Санкт-Петербургской губернии, Прибалтике или Финляндии.

Все даты в романе приводятся по старому стилю.

О приключениях и расследованиях Клима Ардашева в Англии читайте в романе «Убийство под Темзой».

Дрогаль – ломовой (перевозящий грузы) извозчик.

Пупковая шуба – мужская шуба, подбитая мехом из лисьих животов.

Скрин (уст.) – сундук, укладка, короб, коробейка или ларец.

Экзерциргауз – манеж, крытое помещение для военных упражнений в холодную и ненастную погоду, манеж.

Аршин – 0,711 м.

Солитёр (фр. solitaire – букв. одинокий; уст.) – здесь: крупный бриллиант в оправе без других камней.

Об этом читайте в романе «Слепой поводырь».

Об этом читайте в романе «Чёрный Арагац».

Так тогда называли изобретённую в 1881 году О. С. Костовичем фанеру, выпускаемую на заводе «Арборит» под Петербургом.

Драгоман – переводчик при дипломатических представительствах и консульствах в странах Востока, владеющий турецким, арабским и хотя бы одним европейским языком. Российские драгоманы МИД России отличались знанием не только восточных языков, но и нескольких европейских.

Мусорных урн в 1891 году в Ораниенбауме, как и во всей России, ещё не было. Дворники собирали мусор и складывали в мусорные ящики.

Чертёжный мост через реку Карасту назвали «чертёжным» из-за того, что в этом месте дачникам и горожанам запрещалось пересекать «черту», то есть границу владений герцогов Мекленбург-Стрелицких. В народе этот мост прозвали «чёртовым», вероятно, из-за густой лесной чащи. В 1904 году деревянный мост заменили на каменный. Первый мост-дамбу построил ещё светлейший князь Меншиков, создав Красный пруд для того, чтобы вода, шедшая по водоводу, питала фонтаны перед его дворцом в Нижнем парке.

Турецкую войну 1877–1878 годов называли тогда Балканской войной.

Офицерская стрелковая школа – военное учебное заведение для повышения военной квалификации пехотных офицеров. Здесь велась большая научно-исследовательская работа в области теории стрельбы и создания отечественного стрелкового оружия. В этом же 1891 году на стрельбище стрелковой школы была успешно испытана отечественная винтовка С. И. Мосина.

Полицейское управление Ораниенбаума в этот период состояло из полицмейстера, его помощника, двух приставов с помощниками и двадцати пяти городовых. Тут же находился и один жандармский офицер, который непосредственно полицмейстеру не подчинялся. Городовые выставлялись на центральных улицах и некоторых нагорных.

Происшествие, описанное в этой главе, случилось на самом деле, только в 1867 году, а не в 1891-м и не в Ораниенбауме, а на Васильевском острове в Санкт-Петербурге. Подробности изложены в газетах «Москва», «Голос», «Судебный вестник», «Петербургский листок», «Комиссионер», «Санкт-Петербургские ведомости», «Листок объявлений Кронштадта, Петергофа и Ораниенбаума». Я приведу лишь наиболее интересные выдержки из последней газеты, содержащиеся в февральских, мартовских и апрельских номерах за 1867 год: «Когда заключённую из заточения вывели в жилые комнаты, несчастная, как дитя, забавлялась вещами, от которых отвыкла, находясь в заключении с 1846 года. Она брала в руки подсвечник и другие вещи, попадавшиеся ей на глаза, рассматривала их с каким-то детским любопытством и, казалось, не могла понять происшедшей с ней перемены. На предложение выпить чаю она не могла понять, что такое чай, и, только опомнившись несколько, сказала, что хочет есть…» А вот ещё одно свидетельство: «Старушка ныне находится в общей женской палате превосходно содержимой больницы Св. Марии Магдалины. Худенькая, совершенно седая старушка в чепчике лежала в постели и жевала привезённый ей кем-то виноград. На вид ей лет около 80… Её водят под руку, когда ей приходится вставать с постели. На правом локте у неё кровяные пятна. Когда привезена она была, то все тело было покрыто синяками, следы которых сохранились ещё и теперь. Поэтому можно полагать, что внешние механические воздействия, произведшие синяки, могли происходить между прочим и от лежания на голом полу, и от ударов, а также от ушибов, которым она подвергалась при усилии встать на ноги. Когда её привезли, то вся её одежда состояла (заметьте в трескучий мороз) из рубахи и юбки – двух рубищ, поражавших зрение и обоняние своею нечистоплотностью и зловонием, а её волосы напоминали седой войлок, потому что никогда не расчёсывались и служили старушке вместо изголовья. После принятия двух ванн их пришлось отрезать. По прибытии старушки в больницу нужно было обрезать на её ногах ногти, которые, загнувшись совершенно книзу, врезались в тело. При этой операции ногти пришлось отделять зондом, отчего старушка жестоко страдала. Вначале, боясь солнечного света, она закрывала свою голову одеялом, но теперь уже этого не делает… По отзыву всех служащих в больнице затворница представляет собой самое кроткое, смирное, послушное и благородное существо. Вообще она очень молчалива и как будто равнодушна ко всему окружающему. Она любит сласти, и кто даст ей две-три ягодки винограду или конфекту, то охотно возьмёт и непременно поблагодарит. Если и то и другое положат на столик, то ягодку возьмёт, а остальное просит спрятать… Обычно после пятилетнего заточения человек уже никогда не пристанет к обществу, это будет безвозвратно отрезанный от человечества ломоть. Нельзя не удивляться, каким образом могла эта страдалица прожить такое долгое и бесчеловечное заточение. Без сомнения, в настоящем случае сумма физических истязаний очень велика, но едва ли она может сравниться с истязаниями нравственными, которые низводят Божее творение на степень неразумного животного…» Интерес представляет следующая выдержка из «Петербургского листка». В статье под заголовком «Начало развязки таинственной истории» сообщается: «Из благонадёжного источника известно, что обер-прокурорский надзор, вследствие заключения медиков, пришёл к тому убеждению, что г-жа Шлегель виновна в бесчеловечном обращении с её сестрою в течение двадцати лет и потому сделал распоряжение об отдаче г-жи Шлегель под суд заарестованною. Приказ об её аресте уже исполнен». Трагический конец сей ужасной истории стал известен из № 63 газеты «Листок объявлений Кронштадта, Петергофа и Ораниенбаума» от 30 апреля 1867 года: «Госпожа Шлегель, имя которой получило такую печальную известность, по поводу обвинения её сестры в жестоком с нею обращении, скончалась 13-го апреля в больнице Св. Марии Магдалины и погребена 18 апреля. В дополнение к известию о смерти несчастной, двадцать лет томившейся в заточении у сестры своей, стало известно, что по медицинскому исследованию тела её оказалось, что она вовсе в замужестве никогда не была и никакой нимфоманией, как утверждал адвокат обвиняемой, не страдала». Также в ходе следствия были признаны несостоятельным доводы защитника, что покойная от рождения страдала умопомешательством.

Бивак (бивуак) (фр.) – временное расположение войск на отдых или ночлег под открытым небом.

Локомобиль (лат.) – передвижная паровая машина, соединённая с котлом, помещается на основании, называемом телегою (Словотолкователь и объяснитель иностранных слов, вошедших в русский язык. М., 1898).

Пантелеграф – аппарат для передачи изображений на расстоянии электрохимическим способом, изобретённый физиком и священником Джованни Казелли в 1855 году. В России пантелеграфы установили на линии Санкт-Петербург – Москва в 1866 году, но через два года их демонтировали из-за низкой скорости передачи изображений и дороговизны обслуживания. Тем не менее электрохимический телеграф флорентийского аббата Джованни Казелли считается первой в мире системой факсимильного аппарата.

В прежние времена было принято считать рост человека от двух аршин, то есть от 142 см (аршин – 71 см), и дальше добавлять количество необходимых вершков (вершок – 4,5 см). В речи аршины не упоминали, считая их по умолчанию, а называли только вершки. В данном случае рост составлял 9,5 вершка, то есть 185 см.

Сокращение от чина действительный статский советник.

687,99 тонны.

Нидден (Нида) – посёлок на берегу Балтийского моря в центральной части песчаной Куршской косы, ранее принадлежащий Восточной Пруссии.

Плеорама (греч.) – род панорамы, изображающей морской вид с окрестностями, движущимися мимо зрителя, которому кажется, что он в свою очередь плывёт на корабле (Словотолкователь и объяснитель иностранных слов, вошедших в русский язык. М., 1898).

В 1901 году купец 1-й гильдии М. В. Волков построит на этом месте лесопильный завод под названием Товарищество Ораниенбаумского лесопильного завода «М. В. Волков и Ко».

Барон – кусок баранины или ягненка, состоящий из английского седла (поясничная часть корейки) и двух ног.

«Жаркое-пулярка» готовят из курицы пулярки (пулярдки), выращенной в особых условиях и оскоплённой. Самые лучшие пулярки восьмимесячные, а самые вкусные, нежные и жирные – в период с сентября по февраль. После приготовления птицы сок от жарки смешивают с подрумяненной чёрствой тёртой булкой и подают, как соус. Этому блюду чаще всего сопутствовал салат из свежих огурцов.

«Перебрав лимоны, вымыть, класть в банку или в бочонок, наливать рассолом, а специй никаких не нужно; рассол сделать так: на ведро воды положить фунт соли, вскипятить, дать остыть и вылить на лимоны» (Авдеева Е. Ручная книга русской опытной хозяйки. Ч. II. М., 1854).

Обращаю внимание читателей, что лимоны из супермаркета для соления не подойдут, так как они подвергнуты воздействию консервантов, предохраняющих их от воздействия различных бактерий, плесени и грибков. Для приготовления солёных лимонов можно использовать только чистые плоды без какой-либо обработки.

Куп-папье (фр. coupe-papier) – нож для разрезания бумаги. До изобретения гидравлического пресса и ножа, способного разрезать толстую стопку страниц, книжный блок собирали из своеобразных тетрадей (по 24 листа), которые потом прошивали, но читателям приходилось разрезать страницы самостоятельно. Для этого-то и применялся куп-папье. От ножа для вскрытия конвертов от отличался более широким лезвием и большей длинной.

Так назвали раньше почтовые открытки, пересылаемые без конвертов.

473,65 м.

Одноколка – пароконная двухколёсная повозка с одной осью и одной оглоблей (дышлом), в которую запрягали пару лошадей.

21,34 м.

В начале XX века историк А. И. Успенский опроверг данное утверждение, доказав, что архитектором Летнего дворца является итальянский архитектор Антонио Ринальди.

533 м.

Марлинский дворец первоначально был построен Петром I и назван так в честь дворца Марли в семи верстах от Парижа.

Антаблемент – одна из трёх основных частей архитектурного ордера (архитектурной композиции, состоящей из вертикальных и горизонтальных элементов), система горизонтального перекрытия, лежащая на колоннах, стене или пилонах.

Согласно древнегреческой легенде, у царя Даная было пятьдесят дочерей. Их завоевали и насильно выдали замуж за пятьдесят молодых египтян. Когда стихли свадебные торжества и наступила брачная ночь, то сорок девять дочерей, вонзили в грудь мужьям кинжалы. И лишь одна из них пожалела супруга, за что была вознаграждена Афродитой, имея долгую и счастливую жизнь, но сорок девять её сестёр были наказаны в загробном мире Аида: они были обречены вечно наполнять бездонный сосуд.

7,62 см.

21,3 м.

21,34 м.

У этого фонтана ежегодно 1 августа, в день Происхождения честных древ честного и животворящего креста Господня, устанавливается иордань (место для водоосвящения), где совершается водосвятие, причём окропляют святой водой знамёна всех частей войск, расположенных в Петергофе.

Об убийстве в музеуме-паноптикуме читайте в романе «Слепой поводырь».

В 1891 году железная дорога до Казани ещё не была построена. В Казань добирались либо пароходом по Волге из Нижнего Новгорода, либо по тракту на лошадях.

Электросигнальные пожарные звонки, разные по конструкции, работали по общему принципу. Почти все они имели часовой механизм, приводимый в действие с помощью рукоятки, прикреплённой восковой печатью к задней стенке ящика. В случае пожара ящик необходимо было вскрыть, сломав печать и оторвав кольцо от его стенки, потянуть вниз, в результате чего срабатывал часовой механизм, отбивающий короткое сообщение о пожаре (готовую телеграмму) по проводам на ближайшую телеграфную станцию того дома, где находилась пожарная команда. Позже частью этих аппаратов стал и телефон, по которому можно было уточнить место пожара.

Тайный советник – чин III класса в Табели о рангах, соответствует генерал-лейтенанту в армии и вице-адмиралу во флоте. Обращение к тайному советнику – ваше превосходительство.

Об этом читайте в романе «Убийство под Темзой».

В то время судебные следователи делились на три категории: просто судебный следователь, судебный следователь по важнейшим дела и судебный следователь по особо важным делам. Первый расследовал преступления в границах своего участка, второй мог расследовать дела в пределах судебного округа, а третий – по всей Российской империи по указанию министра юстиции.

Провоз одного места багажа стоил три копейки. Оплатив место, пассажир получал одну зелёную картонку.

С 1877 года в вагонах первых и вторых классов, а также в курьерских поездах Московско-Нижегородской железной дороги было введено освещение нефтяным газом по системе Пинча. В 1890 году такими горелками были оборудованы и вагоны третьего класса. С этого же года особым циркуляром министра путей сообщения было запрещено использовать для освещения минеральные масла.

Через весь состав – от машиниста к задней площадке последнего вагона – был протянут прочный шнур (предшественник стоп-крана). Если пассажир или кондуктор его дёргал, то у машиниста либо раздавался свисток, либо звенел колокольчик (в зависимости от конструкции), это означало, что необходимо сделать аварийную остановку. Колокольчики стояли до конца 1860-х годов.

Хвостовой кондуктор (в просторечье «собачник»), находящийся на задней площадке последнего вагона, имел двусторонний фонарь – с красным и белым стеклами. Если всё в порядке, то он светил машинисту белым фонарём, а если что-то случилось и было необходимо срочно остановиться – он показывал красный. Нормальный свет заднего фонаря удаляющегося поезда – красный, так как он показывает опасность приближения.

В Российской империи столичное время и местное отличалось. Когда в Санкт-Петербурге было 12 часов дня, в Москве – 12 ч. 29 мин., в Нижнем Новгороде – 12 ч. 56 мин., в Казани – 13 ч. 16 мин. Поезда и пароходы приходили и отправлялись по местному времени, но на всех вокзалах было двое часов: одни шли по столичному времени, другие – по-местному.

Правила для пассажиров, отпечатанные на обратной стороне билета пароходного общества «Кавказ и Меркурий», гласили: «Билет следует предъявлять не позже чем за 1 час до назначенного по расписанию времени отвала. В противном случае пассажир теряет право на заказанное место».

85,34 м.

19,2 м.

570 тонн.

Индикаторных лошадиных сил.

1,62 м.

Генерал-аншеф – полный генерал, но рангом ниже фельдмаршала. Во второй половине XVIII века в Табели о рангах чин генерал-аншефа соответствовал II классу. Обращение – ваше высокопревосходительство.

Плица – лопасть пароходного гребного колеса.

63,49 мм.

В меню парохода «Пётр Великий» так и указано – «стакан», а не бокал.

«Сарынь на кичку!» – приказ волжских разбойников команде торгового судна лечь на нос корабля, чтобы не мешать его грабить.

Африкан – русское имя, внесённое в православные святцы.

Фирма «Кольт» – 12-й калибр.

Православная старообрядческая церковь, создавшая в 40-х годах XIX века собственную иерархию сперва в Белой Кринице (Буковина, тогда относилась к Австрии), а затем в России. Отсюда и название.

Надворный советник – гражданский чин VII класса в Табели о рангах. Чин соответствовал воинским чинам подполковника в армии, капитана в гвардии, ротмистра гвардейской кавалерии, войскового старшины у казаков и капитана 2-го ранга на флоте. Официальное обращение – ваше высокоблагородие.

В данном случае по приговору суда дворянин терял сословные права и само понятие дворянского достоинства, а также права почётные и общественные – титулы, чины и ордена. Кроме того, осуждённый дворянин лишался всякой собственности, права на неё переходили к наследникам, если она оставалась после покрытия всех долгов. Дворянин лишался избирательных прав, лишался права выступать опекуном и не мог вновь поступить на государственную службу.