ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Вся жизнь есть сон, и жизнь на сон похожа,

И наша жизнь вся сном окружена...»

В. Шекспир. «Буря»

Глава первая

Я — ОБЕЗЬЯНА

В чужой квартире, среди чужих вещей, в доме, выходящем на площадь, где страшно торчала черная металлическая голова, сразу понуждавшая вспомнить иллюстрации к детским изданиям «Руслана и Людмилы», медленно умирал одинокий старик пьяница.

Прижавшись правым боком к подушке, чтобы не выскочила циррозно ноющая печень, унимая неровную колотьбу сердца, его мерцательную аритмию, он думал о том, что винный магазинчик — вот он, за углом, в переулке. Но не в силах одолеть муку — встать, обуться, одеться, спуститься с пятого этажа, пройти дворик и обрести вожделенный пузырь, старик, нашарив под подушкой маленькое Евангелие, молил Господа продлить ему сон, не выползать из него в этот ставший ненужным мир.

Случалось, мольба бывала услышана, и тогда он переживал подлинное счастье: проваливался в глубокий обморок сна, долгого и красочного, длившегося в том измерении целую вечность, а, пробуждаясь и хватаясь за часики, в потрясении постигал, что прошло только десять, пятнадцать, двадцать минут. И, тяжко потея, снова молил о возможности заснуть, забыться, вернуться туда. Но нет, ноги коченели, подушка, которую он клал на голову, уже не приносила тепла и уюта, простынка сбивалась в жестяной комок, и веки сами собой расцеплялись. Гнусные сплетения на кирпичного колера чужих обоях тотчас принимали вид зверей, чудовищ, уродов, кривлялись, скалились и неслышно вступали в монотонно безумный танец. Он понимал, что конец совсем близко, рядом и, плывя в коллоидном растворе, меж сгустков уже этой, бессмысленной реальности, чувствуя, что в груди, как в испорченной фисгармонии, пищат альвеолы, сипло шептал:

— Таша, Таша… Ты обошлась со мной, как тургеневская барыня с Муму…

В чужой кухне, за очередной рюмкой, слушая ангельские голоса детей во дворе, больно режущие его, обманутого, осиротевшего отца, он снова, сквозь пьяные слезы на лице, вспоминал себя вчерашнего, всего-то двухлетней давности. И это тоже казалось вожделенным сном..

Алексей Николаевич легко сходился с людьми, владел даром общения, умел нравиться, обаять и оттого был преувеличенно жизнерадостен, чересчур охотно откликался на каждую шутку — особенным, утробным хохотом и так темпераментно предавался бытовым утехам, словно желал в чем-то обмануть себя. В частых застольях, уже в полупьяном кураже, глядя на молодую жену и поднимая рюмку с коньяком, пел: «Кто может сравниться с Матильдой моей…» Да, сидевшие за его столом, преимущественно сверстники или подстарки, приходили с женами-однолетками, уже увядшими, имевшими дочерей — ровесниц его жены.

А он? Был совершенно уверен в своей Наташе, или сокращенно — Таше, матери его единственной дочки Танечки, которой он тоже гордился даже не по-отцовски или уже по-дедовски, а по-матерински нежно любил. Воспринимал как собственность все: жену, дочку, огромную квартиру в сталинской «высотке», с гостиной в сорок метров, выходящей окнами на Кремль, роскошное пианино «Фёрстер», на котором дилетантски наигрывал несколько классических пиесок, кабинет с необъятным, отгороженным решеточкой, с фигурной башенкой столом девятнадцатого века — копией того самого, за которым художник Ге запечатлел Льва Толстого, богатую библиотеку и даже Ташину бабушку, которая, продав свой дом, приехала к ним из-под Полтавы.

Он не ощущал своего возраста и всякий раз поражался, когда в прогулках с Танюшей кто-то принимал ее за внучку. Играл круглый год в теннис (к которому приохотил и Ташу) — часами, не чувствуя усталости, а после поглощал в изобилии пиво и не знал болезней. Только шумы в голове, знаки начинающегося склероза, да бессонницы напоминали, что молодость давно прошла.

Была у него еше одна черта, доставшаяся в наследство от обезьяны, в родстве с которой он состоял согласно восточному гороскопу. У Алексея Николаевича существовало второе, внутреннее лило, которое охотно застывало, принимая вид любой встречной хари. Так что возвращаясь после фильма или спектакля, он долго еше не мог выскочить из героя — негодяя или херувима. Не этим ли и питалась его страсть к игре, притворству, лукавству, в сочетании с полной беззаботностью и непрактичностью? Очевидно, его бесхарактерность или слабоволие нуждались в защитной обезьяньей каске.

В быту, в сердечных делах, в семье — всюду он шел на поводу, отдаваясь стечению обстоятельств. Когда же приятели упрекали его в слабости, он отвечал:

— Мне за нее хорошо платят.

Для него, по крайней мере, было очевидно, что эти его столь уязвимые свойства играли какую-то таинственную и благотворную роль в способности писать, выдумывать притворяться кем-то другим — уже на листе бумаги. Он часто не знал, что скажет в ответ на серьезную фразу и говорил часто первое пришедшее на ум, и вдруг получалось само собой нечто, удивившее других, но более всего его самого; легко и бысгро сочинял спои кижки, легко добывал деньги и так же легко с ними расставался. К своей писанине относился тоже легко («дело коммерческое»), но даже когда что-то подучалось, выпевалось из души, стеснялся показывать, читать, не надеясь на взаимность и даже видя в этом нечто постыдное, точно в детском грехе, и чувствовал в такой момент себя человеком, который никогда не был любим.

Он жил только дарами рынка: коровье масло, свежий творог, морковный сок по утрам, молодая парная свинина, зеленая среднеазиатская редька зимой; сладкого не ел, предпочитая соленья кавказцев — маринованный чеснок, черемшу, перченые огурчики — под хорошую выпивку.

И был убежден в прочности этой жизни, полагая, что она устоялась — раз и навсегда.

Второго января 1992 года, как и десятки миллионов жителей России, Алексей Николаевич проснулся нищим.

«СПЕШИТЕ!!!

НЕ УПУСТИТЕ СВОЙ ШАНС!

ПОСРЕДНИЧЕСКАЯ ФИРМА «МАРИАННА» ГОТОВА НАЙТИ ДЛЯ ВАС СОСТОЯТЕЛЬНОГО ИНОСТРАНЦА, КОТОРЫЙ СНИМЕТ ВАШУ КВАРТИРУ ЗА КРУПНУЮ СУММУ В СВОБОДНОКОНВЕРТИРУЕМОЙ ВАЛЮТЕ НА ЛЮБОЙ УДОБНЫЙ ДЛЯ ВАС СРОК! ПОЛНАЯ ГАРАНТИЯ СОХРАННОСТИ ВАШЕГО ИМУЩЕСТВА! ОСОБЫЕ ПРЕИМУЩЕСТВА В УСЛОВИЯХ ДОГОВОРА!

НАШИ ТЕЛЕФОНЫ…»

Подобные «прелестные письма» они стали получать еженедельно. Алексей Николаевич воспринимал их насмешливо и тут же переадресовывал в мусопровод. Но Таша все чаще задумывалась и напоминала, что у них в Домодедово есть маленькая казенная дачка, точнее, кукольных размеров квартирка в общем коттедже.

— Да как же мы там уместимся? Вчетвером? На долгий срок! — уже сердился он, и разговор затухал.

Тем временем были проедены все сбережения с его и Ташиной книжек и даже срочный вклад, заведенный на Танечку. Гонорары оставались прежними, меж тем как цены росли шизоидно, с бешеной скоростью. Все, что он заработал раньше и на что они купили две машины, румынскую мебель и финскую кухню, дубленки, книги, в один день обратилось в пыль, туфту, фикцию.

Добро бы только нужно было кормиться: десятилетняя дочь стала уже маленькой звездой большого тенниса. Полагалось приплачивать тренеру, а главное, экипировать Танечку, которая росла не по дням, а по часам. Кроссовки горели на ней, шорты и маечки становились тесны. Пришлось продавать книги и вещи. Таша ходила к Детскому миру на площади Дзержинского, где образовалась одна из первых в Москве толкучек.

Мартовским промозглым днем она понесла на продажу дешевый радиоприемник от «Москвича», появившегося в дополнение к стареньким «Жигулям», и вернулась ни с чем, озябшая, продрогшая, с покрасневшим носиком. В роскошном холле, где красовалось купленное им в стародавние времена венецианское зеркало с мраморной подставкой, она прижалась, не выпуская приемника, к Алексею Николаевичу и, в паузах между учащавшимися, переходящими в рыдания всхлипами, только повторяла:

— Я не могу, слышишь, не могу так больше жить!..

И, не выдержав ее слез, той милой покорности, с какой она прижалась к нему — как к защитнику и спасителю, — он тихо ответил:

— Давай сдадим квартиру… Я согласен…

Алексей Николаевич не знал, не в силах был даже представить при всей своей натренированной фантазии, что с потерей дома он потеряет все: семью, жену, дочь, быт и уют и даже самую способность работать.

Теперь, перебирая ночами подробности своего крахо, он уходил дальше, за четырнадцать лет назад, вспоминал и мелкого беса Чудакова, который, неотступно стоя за левым плечом, преследовал его всю жизнь. Еще в благополучной высотке Танечка, по детской наивности, в отсутствие Таши, впустила однажды Чудакова.

Он ворвался — как всегда, пьяный и полубезумный — потребовал папку своих стихов, хранившихся у Алексея Николаевича много лет, денег, книг с дарственной надписью и при этом непрерывно гримасничал и верещал. А Танечка с громким плачем повторяла:

— Дядя! Уйди!~

Но дядя не собирался уходить и кричал:

— Ты как эсесовец! Выставляешь впереди себя детей!

Он бушевал, пока Ташина бабушка не догадалась вызвать милицейский наряд. Больше всего было жаль стихов, которые Чудаков, понятно, тут же потерял и только часть которых застряла у Алексея Николаевича в его профессиональной памяти:

Этот бред, именуемый миром,

рукотворный делирий и сон,

энтомологом Вилли Шекспиром

на аршин от земли вознесен.

Я люблю театральную складку

ваших масок, хитиновых лиц,

потирание лапки о лапку,

суету перед кладкой яиц.

Шелестящим, неслышимым хором

в мраке ночи средь белого дня

лабиринтом своих коридоров

волоки, муравейник, меня.

Сложим атомы и микрокристаллы,

передвинем комочки земли.

Ты в меня посылаешь сигналы

на усах Сальвадора Дали.

Браконьер и бродяга, не мешкай,

сделай праздник для пленной души —

раскаленной лесной головешкой

сумасшедшую кучу вспаши.

…Когда Таша оставили его, а Танечка навещала лишь по воскресеньям, Алексей Николаевич, в легком кружении головы от бутылки «мукузани» сказал ей:

— Доченька! Тут один дядя — Чудаков — все хочет привести мне невесту…

— Как, папа? ~ испугались она.— Тот саммЙ дядя, который приходил к нам? Он очень плохой. Ты не соглашайся.

— Я и не соглашаюсь, доченька. Я ему ответил: хватит мне уже одной твоей невесты...

— А кто она, папа?

— Твоя мама, доченька.

Сквозь электрошумы пишущей машинки прорвался звонок во входную дверь. Алексей продолжал печатать, но звонок, повторяясь, шел по коду: три коротких — один длинный.

Алексей на ходу, тренированным движением сбросил тапки и дернул по коридору босиком. Увидев, что глазок снаружи прикрыт ладонью и уже понимая, кто пришел, он отворил дверь, пропуская веселого сорокалетнего малого — пузатого, с подбитым глазом, в женской шерстяной зеленой кофте.

— Один! Не вооружен! — хрипловато произнес гость и поднял руки.

Алексей громко втянул воздух:

— Опять!.. И, конечно, портвейн…

Гость скосоротил мальчишеское морщинистое лицо:

— Представь себе, милочка, нет. Утром я, как обычно, в буфете Киевского вокзала. Подходит моя очередь. Заказываю двести портвейна. А в чайнике только сто. Буфетчица оглядела мое осветительное устройство по глазом и говорит: «Я тебе коньяком добавлю». И ничего сверх не взяла!

— Благородство! — проходя в гостиную, отозвался Алексей. — От портвейна у тебя печень торчит, как второй нос.

— Ах, милочка! — сказал гость, положив на курчавый малиновый диван кучу грязных книг и брошюр, исписанных телефонами девушек и украденных из Ленинской и прочих столичных библиотек. — Будешь благодарить меня после моей кончины. Я наконец нашел!

— Ты о чем, Дер? — притворно удивился Алексей.

Но гость уже переместился в кухню, громыхнул дверкой холодильника и с набитым ртом (руками, конечно, хватал, мерзавец) кричал:

— Попадание в десятку! Фантастический вариант!

Опять о том же.

— Ты все время забываешь, что наши вкусы фатально не сходятся, — войдя в кухню, проговорил Алексей, содрогаясь от учиненного там разгрома.

Вареная говядина объедена — и с того бока, где была припудрена перцем, в банке с солеными грибами плавает творожная масса, на полу просыпан цейлонский чай, полпачки которого гость ухнул в заварной чайничек. Сам же Дер, дорвавшись до дефицитной кеты семужного посола — а ведь была засунута в дальний угол холодильника, — с урчанием грызет ее, исходя янтарным, текущим по кофте жиром.

— Не стыдно так варварски вести себя? — простонал Алексей.

Дер налил прямо в сахарницу дымящуюся дегтеподобную заварку.

— Шатенка…— медленно растягивая слова, начал перечислять он.— Юная… Умеренно курносая… Глазки скорее всего зеленые… Фигурка спортивная… Занималась в школе волейболом… — Тут он промычал. — И в то же время скромна, честна, романтична…

— Благородство! Существо без недостатков. Мой идеал, — усмехнулся Алексей.

— Нет, почему же, — возразил Дер, в длинном кадансе переходя от фальцета к басу. — У нее есть ноги. А ты этого не любишь.

— Ага! Значит, толстые и короткие!

— Погляди, милочка. За погляд денег не платят. Приехала завоевывать Москву из какой-то хохляцкой дыры. Числится в ПТУ по малярному делу. В общем, прелестная спрынцовка, брошенная каким-то афганским прынцем. Студентом из Лумумбы. Которого Тараки отозвал в Кабул. Конечно, чтобы расстрелять. Сейчас бездомна и несчастна.

— Хороша же она, если поедет к незнакомому мужику, который годится ей в отцы, — еще сопротивлялся Алексей.

— Я могу сочинить такую легенду, что выжму согласие из тургеневской барышни, — мгновенно парировал Дер. — У тебя выпить есть?

— Только сухое, — так же быстро солгал Алексей, утаивая прекрасный коньяк.— Зато марочное. «Берд», ереванского завода шампанских вин…

— Давай.

— Я тебе поставлю в кухне, а сам закончу реляцию. На одного провинциального классика. Надо отвезти в издательство.

— А во сколько ты вернешься?

— Думаю, к семи.

— Тогда я еду за трофеем…

Дер — альбомный поэт и профессиональный сутенер Чудаков — осушил бутылку и исчез, словно испарился.

А Алексей вернулся к своей машинке сочинять очередную небылицу о классике соцреализма. Он не подозревал, что на него наехала новая и очень опасная жизнь.

В буднях семьи, став поздним отцом, в частых размолвках и ссорах с юной женой, Алексей Николаевич не раз вспоминал свое холостяцкое существование, и оно представлялось ему оттуда самой счастливой порой: хорошие заработки, уютная квартира, любимые книги, машина и, конечно, девочки — свобода. Сам он был, однако, слишком вял и нерешителен, чтобы на ком-то остановиться. Да и выбор диктовался случайными приливами, выносившими на берег очередную жертву бытового кораблекрушения.

— Ты, как крокодил в луже. Лежишь, разинув пасть, и ждешь, кого бы заглотать, — говорил Дер.

Обычно на холостяцкий огонек приезжали знакомые, образовывалась веселая компания. Много выпивали, еще больше рассуждали о всякой всячине. Из карточной колоды оставалась какая-нибудь червонная или бубновая дама. Случалось, в этом пасьянсе Алексей встречал и милых, душевных существ. Хотя бы внучку маршала — остренькую брюнетку с мордовской кровью, уставшую от полусветского существования и уже жаждущую оков Гименея. Но она пугала его непомерной разницей в их материальном положении — роскошная квартира на улице Чайковского, дача в Архангельском, собственные «Жигули» и в качестве приданого — белый гогенцоллерновский рояль с медальонами то ли Ватто, то ли Буше (вдова знаменитого военачальника почитала себя знатоком искусства и тихо приторговывала мужниными трофеями — второстепенными полотнами Дрезденской галереи) — и отсюда невозможной для Алексея зависимостью, если бы он решился… Или ее антипода — Тотошу, московскую пролетарку, молодого специалиста по эксплуатации лифтов. Правду сказать, ее доброта и податливость (в сочетании с внешностью классического альбиноса, с обесцвеченным завитком вокруг левого соска) придавали ей и безотказность, и бесцельность сексуального ланцетника. И Алексей воспринимал ее и ей подобных как некую временную сделку, вынужденный компромисс, ожидая чего-то иного и повторяя, как заклинание: «Что могу, то не хочу, что хочу, то не могу».

Быть может, единственным существом, которое он по-своему, эгоистически любил, была порожденная Новым Арбатом маленькая дрянь.

Это была, конечно. Зойка.

Глава вторая

РУССКАЯ НИМФЕТКА

Он встретил ее в приемной Наварина, замдиректора одного из многочисленных и бесполезных гуманитарных институтов Академии наук.

Они сидели с теткой, секретарем Наварина, как две большие куклы, треща заученными фразами и вращая фарфоровыми глазами. Их можно было принять за сестер, но Зойка была не просто вдвое моложе: что-то невыразимо прелестное таилось в ней, что проще всего было бы определить как неотразимо развратную детскость, но и этим, ей-ей, мало что сказать. И Алексею Николаевичу сразу стало жарко. Он вспомнил, как любил в молодости, в шестидесятые годы «Лолиту» Набокова, и стихи Чудакова, посвященные этому сочинению:

Люди, которым я должен, умирают,

женщины, которых я любил, стареют,

а подо мной осенние листья сгорают

и суровые ветры осенние холодом веют.

Мне тридцать лет, я полон весь пустотою,

я разминулся с одной, единственной, тою…

Предположим, сейчас она школьница пятого класса,

золотиста, как ангел с разбитого иконостаса.

Ты — здоровый подросток, ты нимфа не нашего быта,

я прочел о тебе в фантастической книге «Лолита».

Засушите меня, как цветок, в этой книге на сотой странице,

застрелите меня на контрольных следах у советской границы.

Я за десять копеек билет в кинохронику взял без скандала,

я остался один на один с тишиной кинозала.

Я увидел тебя — и в гортани немые сольфеджио,

да, ты в классе четвертом, но только не школы — колледжа.

Вот, одетая в джинсы, ты сжала в ногах мотороллер,

в иностранную осень вписался оранжевый колер.

Слава Богу, что ленту цветную снимал оператор бедовый,

кожуру апельсина срезал спиралью, как образ готовый…

Люди, которым я должен, не умирайте,

женщины, которых я любил, не старейте…

Алексей Николаевич поперхнулся на предпоследней строке; начало и конец стихотворения были явно слабее середины, и потому строка удрала из памяти.

Но тут из кабинета выглянул Наварин, жизнерадостный и крайне женолюбивый, в дымчатых очках, над которыми нависали бутафорски огромные брови.

— Заходи, братец, — играя обертонами, начальническим басом проревел он и, затворив дверь, тут же извлек из несгораемого шкафа бутыль чачи — очередной презент одного из аспирантов, спустившегося в поисках кандидатской диссертации с гор кавказских.

— Какая девочка! — только и пробормотал Алексей Николаевич, давясь вонючей жидкостью крепостью под восемьдесят градусов.

— А? Нравится? — растянул в лягушачьей улыбке Наварин большой чувственный рот и от удовольствия накрылся бровями.

— До нее даже страшно дотронуться, — отвечал Алексей Николаевич. — Я, конечно, имею в виду не Уголовный кодекс. Девочка — облако какое-то…

— Неужели? — гулким эхом отозвался Наварин. — Да вот, на днях везу это облако к себе в гарсоньерку. На такси. А водитель, мужик моих лет, всю дорогу рассказывает о своем попугае. Чем кормит, как и чему научил говорить. А потом оборачивается к Зойке: «Ты папке скажи. Он тебе такого же попугая купит…»

И Наварин захохотал так, что брови начали страшно прыгать по его лицу.

«Воистину — Казанова!» — подумал Алексей Николаевич, чувствуя, как теплая волна от чачи поднимается и заливает его.

В институте о Наварине ходили легенды. Рассказывали, как к нему пришла скромная сотрудница с бумагой на подпись. Наварин молча завалил ее на письменный стол, ловкой судорогой ноги захлопнув дверь. «Григорий Евсеевич! У вас такая красивая жена!» — лепетала жертва, на что Наварин сквозь уже накатывающиеся блаженные стоны рычал: «Я люблю контрасты!..»

— Никогда не скажешь, — смущенно пробормотал Алексей Николаевич. — Они с теткой такие чистенькие, почти стерильные…

— А тетка потихоньку спивается, — тут же вставил Наварин.— Недавно налакалась до того, что заперлась в мужском туалете. А у нас половина сотрудников — старцы с аденомой. Ложные позывы и все прочее. Вот она ко мне потом и приходит: «Ну что, подавать заявление по собственному желанию?» Нет, говорю, подождем следующего раза. Да мы их сейчас вызовем… — И он нажал на кнопку звонка.

Алексей Николаевич смутно помнил бессвязный разговор, который тут же завертелся, едва лишь Лина Федоровна с Зойкой появились в кабинете. Но когда Наварин вышел на минутку, Зойка сказала, глядя куда-то в сторону непрозрачными кукольными глазами:

— Я к вам приеду… Позвоню и приеду…

Ждать пришлось три месяца.

Как легкомысленно и беззаботно жил Алексей Николаевич, и поэтому должен был непременно расплатиться за это…

Он вдруг проснулся двадцатилетним.

Солнце густым золотом заливало спальню: золотые ручьи стекали по шаляпинским обоям, золотой пудрой висела в воздухе пыль.

Все пело в нем и вокруг него. Пели воробьи на ветках тополя, поднявшегося вровень с его пятым этажом, пел грузовик, надрывавшийся вонючим дымом на улице, пела лифтерша, ругавшаяся с уборщицей перед подъездом.

Она придет к нему! Это казалось невозможным счастьем, нет, этого просто не могло быть!

Конечно, неловко перед Тотошей, с которой накануне Алексей Николаевич договорился. После неожиданного Зойкиного звонка он пытался отменить свидание. Сказал Тотоше, что прихворнул, но только вызвал удвоенный энтузиазм — явиться, помочь, подлечить. Все, что он сумел, — оттянуть на два часа ее приезд. Ах, да теперь не до нее!

Алексей Николаевич вошел в ванную, и отворачиваемый душевой кран мгновенно отозвался чистым трубным звуком — мощным и долгим.

— Молодой Вагнер… Начало увертюры к «Риенци», — мгновенно определил Алексей Николаевич, чувствуя, как радость вновь подкатывает к горлу.

Он бросился — как бы — из-под душа в гостиную, оставляя за собой следы, такие глубокие, словно это был не паркет, а сырой песок, нашел альбом Николая Голованова, поставил диск.

Стоя в обрушившейся на него музыке, бессильно рассуждал:

«Что придумать? Что сделать, чтобы ей было хорошо, удобно, приятно? Поехать в Елисеевский? Купить коньяка, шампанского, ветчины, рыбы, швейцарского сыра? Слетать на рынок за фруктами? Бедная Тотоша! Она ничего не подозревает — вычерчивает на ватмане свои лифты и, небось, жалеет его, думает о его мнимои болезни, о том, что должна принести ему картошки. А он? Негодяй! Здоров как боров. Прыгает чуть не до потолка, потому что к нему должна явиться эта маленькая дрянь. Да что же это такое? Отчего влечение так охотно принимает черты одной и той же геометрической фигуры — разомкнутого треугольника, о котором сказал популярный бард:

Что касается меня,

то я гляжу на вас,

а вы глядите на него,

а он глядит в пространство…

Алексей Николаевич вспомнил, что уже две недели не делал зарядку, кинулся в спальню и принялся приседать, кланяться, качаться, скакать под музыкальные громы, толчками выкатывающиеся из коридора. Потом схватил гантели, завертел ими, отмахав, начал терзать плечи и живот массажером, а там снова вбежал под душ. Но и под теплым дождиком дергался, вертелся, приплясывал и пел, уже не слыша Вагнера, уже слушая только себя.

Все было закуплено: коньяк, пиво, вино, закуски, фрукты, сласти. Он как мог перетирал время. Разложил все пасьянсы, какие знал — косыночка, Мария Стюарт, гробница Наполеона и еще несколько безымянных, перечитал «Советский спорт», «Неделю», «За рубежом», сыграл сам с собой в дурачка, в очко, в пьяницу. Время словно бы загустело и не желало течь.

За полтора часа до срока начал подбегать к глазку, едва слышал движение лифта. Когда ящик с железным стуком останавливался на этаже, обмирал, чувствовал, как холодеют руки, как бежит по коже сыпь испуга. Но когда прошел час, другой, и он потерял всякую надежду, в глазке появилась она: под напускной развязностью скрывая смущение, вертела головкой, быстро кривляясь хорошеньким личиком и показывая верхние крупные зубки. Прежде чем она успела нажать пупочку звонка, он отворил дверь, сам спрятавшись, пропуская ее. И вместо Зойки в коридор медленно вплыла толстенькая девчушка с припухшим, словно покусанным пчелами лицом, не уместившаяся в глазке.

Растерявшись, он показался из-за двери, и тут ворвалась она — с наглым шпанистым хохотом. Все смущение слетело с нее; едва она переступила порог, как сразу нашла себя, обрела свой обычный, преувеличенно-независимый тон. Он замечал и потом — как робка, осторожна и настороженна была она на улице, в магазине, на пляже, в гостях, при незнакомых и чужих. И как смела, самоуверенна — в ресторанах, в такси, в обжитой квартире. Во время еды — только не в ресторане, на людях, а дома, при своих, она откровенно, по-детски отрыгивала, иногда громко издавала губами непристойный звук и тотчас звонко хохотала. И все, что у другой могло показаться неприятным или даже отталкивающим, у Зойки выглядело прелестно…

Убедившись, что опасности нет, она, как веселый щенок, стала носиться по квартире. В коридоре обратила внимание на его английские штиблеты («Где такие клевые кандалы оторвал?»), залезла в холодильник, сунулась к проигрывателю, потрогала магнитофон, потом, очень довольная всем увиденным, с гримасками от подступившей неловкости, быстро сказала:

— У вас ванек найдется? Там внизу тачка ждет…

И пока он соображал, что к чему, и доставал бумажник, добавила:

— Или лучше два… И смотрите, не трогайте кисть! Я вернусь скоро и, если замечу, что вы писались, никогда больше к вам не приду!

— А что это за девушка?

— Так. В одном классе учились. Баранина…

Она умчалась с двумя рублями, оставив переваривать весь этот неведомый ему жаргон — баранина, кисть, писаться, посмокать, пучить, флэт — каким словесным мусором была забита ее хорошенькая головка! Между тем ее подруга села в кресло и, не сгоняя с лица сонного выражения, неожиданным басом приказала:

— Пепельницу!

Он вздрогнул, поставил перед ней медную чашку с фигуркой сфинкса; она задымила и уже молча палила сигарету за сигаретой до Зойкиного прихода. Только сказала, что зовут ее Надеждой и что учится на дамского парикмахера.

Но прилетела Зойка, и вновь в квартире все пошло ходуном: в кухне была разбита музейная фарфоровая чашка, разрисованная по эскизу Чехонина; в кабинете, на листках неоконченного очерка возникли красивые крупные росписи разноцветными фломастерами: «3. Колоторкина», «3. Колоторкина», «3. Колоторкина»; на малиновом диване в гостиной выросла куча выброшенных из пакетов дисков:

— Кто у вас слушает эту ерунду?

— Хотите «бум-бум», да? — слегка осмелев, осведомился Алексей Николаевич.

— Что это — «бум-бум»? — удивилась Зойка.

— Все девушки просят поставить какой-нибудь «бум-бум».

— Бони Эм?

— Не обязательно. Но — «бум-бум».

— А Бони Эм есть? Какой диск? Вот если бы «Распутин»!

И когда застучало, заскрежетало, заухало и в чудовищной шарманке слились голоса, электрогитары, тамтам, ударник, синтезатор, она ловко и красиво задвигалась в такт этой дьвольской музыке, глядя в упор, с дебильной окостенелостью куда-то в угол комнаты. Перехватив ее взгляд, Алексей Николаевич не сразу понял значение его неотрывности: Зойка мгновенно нашла отражательную плоскость, род зеркала — в линзе выключенного телевизора, и уже не сводила взгляда с себя, наслаждаясь собственным видом и движением в танце.

— Огромная гитара повисла над миром! — сказал Алексей Николаевич и пошёл в кухню готовить стол.

Ели под непрерывный рев музыки; обе были до крайности голодны, но будущая парикмахерша — неразборчива, а Зойка — требовательна, норовиста, капризна. На кухне она спросила:

— У вас майонез есть?

— Конечно! — Алексей Николаевич выдернул банку из холодильника.

— Ветчина?

— К вашим услугам…

— А кефир?

— Пожалуйста…

Зойка просияла:

— Как в ресторане!

От коньяка обе гневно отказались («Мы не алкоголики!»), зато на пиво навалились так, что полдюжины не стало мигом. Алексей Николаевич хотел открыть консервным ножом очередную партию, но молчаливая Надя остановила его. Она брала бутылку за бутылкой и своими молодыми, сахарными зубками сдергивала металлические крышечки, сыпавшиеся на пол.

Когда ветчина была съедена, пиво выпито и музыка достигла наибольшего омерзения, Зойка выбежала в гостиную, села на пол, прильнув ухом к содрогающимся, пульсирующим динамикам стодвадцативаттной дюалевской колонки, и, пересилив рев и грохот, провозгласила:

— Сексуальный час!..

Она исчезла, провалилась куда-то, так что даже тетка — Лина Федоровна не могла порассказать о ней,— где она и с кем. Алексей Николаевич подбирал лишь жизненные подробности, склеивая их в мозаику, узнавая от Лины Федоровны все о Зойке.

А в тот день — день ее шумного появления, события пошли неожиданно. Едва он потянулся к Зойке, как она вскочила, состроила возмущенную гримаску и повелительно указала на Надю:

— Она сделает тебе все!..

…Когда Надя убежала принимать душ, Алексей Николаевич сообразил, что вот-вот должна прийти Тотоша. Он даже не предполагал, как, узнав об этом, всполошатся гости. В панике Надя никак, даже с Зойкиной помощью, не могла влезть в комбинашку (потом Зойка рассказала, что одолжала на этот чрезвычайный случай свою, и для плотного тела юной парикмахерши сорочка оказалась довольно тесной). Не желало повиноваться ей и ее собственное платьице.

Наконец общими усилиями — Алексей Николаевич деятельно помогал — под треск рвущейся ткани Надя была воистину с грехом пополам одета. И гости выбежали на площадку в тот самый момент, когда стукнул лифт. Алексей Николаевич захлопнул дверь и увидел в глазок, как появилась Тотоша, с удивлением разглядывая двух растрепанных школьниц. Он еще успел схватить дезодорант и пробежать по квартире, выстреливая в разные стороны вонючим дымом. Все было как во сне…

Теперь он кружил по Пресне, внутри огороженного огромного пустыря, среди еще уцелевших и обреченных бараков, казарменнокрасной школы, жалкого остова, в котором слабо угадывался храм — церковь во имя Девяти мучеников, выходил к отретушированным зданиям, которым разрешалось жить дальше, и думал, думал:

«И на этих задворках, среди этого мусора, в одном из этих бараков родилась Зойка. Прелестная девочка с кукольно-неподвижным и очень белым лицом русской гейши, чуть косящим правым глазом; маленьким подвижным носиком (который, кажется, жил отдельно от ее личика) и крошечным ртом. Когда она смеялась, зрачки покрывались перламутром, словно глаза зажигались изнутри. Сбоку скошенный очерк лица являл треугольник с верхним длинным и нижним короткими катетами — от лба линия спешит к носу и, образуя тупой, с небольшой лукавинкой у вершины угол, сбегает далее к маленькому подбородку. Но это не портило ее, а, напротив, придавало неуловимую прелесть, как и верхние зубки, очень крупные в сравнении с нижними, как и длинная фигура со слегка выставленным вперед животиком…»

Он спускался к гранитной набережной Москвы-реки с тайной и сладкой мыслью о случайной встрече, брел вдоль воды до Бородинского моста, вспоминая рассказанное Линой Федоровной, ее теткой…

Брат Лины Федоровны, веселый кудрявый парень, слесарь по профессии и самодеятельный живописец по призванию, внезапно бросил семью — жену и двух крошек. И поселился тут же, в соседнем бараке, с женой новой, в ее комнате. Зойкина мать лежала в лёжку три дня — у нее отнялись ноги. Девочек приходила кормить бабушка; его мать…

Она решилась на это, когда ногам вернулась чувствительность, способность кое-как перемещать тело. Разбудила девочек рано утром, ласково гладила, тщательно одевала, словно боясь, как бы не застудить. Старшей было пять, а младшей — три. О чем думала Зойка, понимала ли, что предстоит ей и ее сестре, когда мать с отчаянной решимостью вела их по смерзшемуся снегу к полынье на Москве-реке, где фабричные выбросы не позволяют нарасти льду? Только стала подскуливать вслед за старшей, пятилетней:

— Мамочка! Милая! Не надо! Не топи нас!..

Глядя потом на сытую, в кольцах, торговку спецбуфета какого-то министерства, Алексей Николаевич не раз думал, как бы повернулась ее судьба, если бы она поступила, как решилась. Не дойдя до парапета, до гранитной лестницы, откуда был спуск к реке, мать завыла низким волчьим голосом и потащила, теперь уже зло, почти с ненавистью, девчонок назад.

Старшую — Валю — тотчас определили в интернат, очевидно, не из лучших; младшая осталась дома. Вскоре мать получила две комнаты в огромном доме на Смоленской набережной, на самом последнем этаже. Старшая дочь никак не могла ей простить интерната: сперва ждала ее по субботам, говорила своим сверстницам-сиротам: «А ко мне мама приедет!» — «Нет, не приедет», — убежденно отвечали сиротки. Она пускалась в рев: «Почему? Почему не приедет?» И они убежденно объясняли: «Потому что мамы не бывает…»

Валина жизнь, как и было положено, пошла наперекосяк; вскоре после интерната она попала в детскую колонию. И когда вышла на волю, мать, чувствуя свою вину, стала заботиться больше о ней, о том, как ее пристроить: «Зойка сама найдет себе, что захочет…» Но это было позднее.

А тогда? Когда мать приводила очередного мужика, Зойка спала у них в ногах. Днем ползала за матерью и просила есть: она была вечно голодна.

Жить стало заметно легче, когда мать устроилась буфетчицей. Теперь она таскала домой авоськи с продуктами, купила несколько золотых безделушек и снова занялась собой, своей внешностью: уставила трельяж немудреной отечественной косметикой. Зойка не ходила в садик. Сперва трудно было устроить, а потом, потакая любимице, мать говорила: «Никому не отдам, пусть будет со мной»…

Едва мать через порог — Зойка тотчас открывала платяной шкаф, иногда находила мамину обновку, но чаще вытаскивала старое платье, напяливала его, подвернув подол, влезала в огромные туфли на гвоздиках и направлялась к трельяжу.

Она усаживалась перед зеркалом и начинала пробовать на лице все снадобья подряд: пудры, кремы, одеколоны, духи. Раз намазалась какой-то гадостью — все ее фарфоровое личико зацвело и обезобразилось. Но и после этого, став только осторожнее, Зойка не прекратила любимого занятия: играть во взрослую.

Вглядываясь в три зеркальные проекции, она поклонялась собственной красоте и, шестилетняя, шептала густо напомаженными губами:

— Я — красивая, а ты — некрасивая…

«Ты» — это сестра, которую мать стала иногда привозить на побывку из интерната.

Валя была широколицая, с мальчишеской короткой стрижкой и злыми повадками. Только глаза, большие, серые, выдавали родство с Зойкой.

— Все красивые сидят перед зеркалом, а все некрасивые учатся в интернате, — с удовольствием поверяла Зойка свои наблюдения зеркалу.

И только изредка на нее накатывала тоска и желание чего-то неизведанного — дружбы, общения, шалости и игр. И тогда она вечерами просила:

— Мама! Покажи мне детей!

Что было в ней такое, отчего он мгновенно и счастливо глупел и становился способным на любое, самое отчаянное мальчишество? Немало значило, наверно, ее невинное, так возбуждавшее его бесстыдство. Ведь он не просто догадывался, какую жизнь она ведет, — он знал об этом и оттого только сильнее желал ее.

Сколько срамных историй наслышался он, когда на кухоньке, уплетая за обе щеки осетрину, Зойка радостно, со смехом повествовала о похождениях подростковых компаний с совкового Бродвея — проспекта Калинина. Как разбили у ресторана «Ильинская изба» «Фольксваген» с польским номером, уведенный у родителей корешком, и бросили — со смехом, как захватили дачу какого-то мелкого венгерского дипломата:

— Родители Иштвана теплый этаж на зиму заперли. И мы гуляли наверху. Ничего, не замерзли. Спали вповалку. Не разберешь, где чьи руки и ноги. Вот только туалета не было. Пришлось дырку в полу проделать. Над верандой…

Он был готов к любым неожиданностям, если они исходили от нее, и совсем не огорчился, ощутив как-то, дня через три после ее посещения, резкий зуд в паху. Сбегал в аптеку за свинцово-цинковой мазью и быстренько ликвидировал ее подарок — кровохлебок-плащиц, которые обитают, как известно, помимо причинных мест, еще и подмышками, в бороде и в бровях, не вторгаясь, однако, в волосы на голове, как в чужую и заповедную зону. Так горные козы никогда не заходят в долинные леса, предпочитая перемещаться по выпуклостям, поросшим редким кустарником.

Когда же, при очередном свидании, он, смеясь, рассказал обо всем Зойке, та (уже, конечно, проделав нужную профилактику) отнеслась к этому с глубокой, можно сказать, научной серьезностью. После душа соорудила, вырезав из (его) картонной папки, щиток, проделав в нем отверстие — наподобие того, какой был у пулемета «Максим», — а затем все время заботливо придерживала руками, чтобы не свалился с хобота…

Однажды сказала, что хочет познакомить Алексея со своим очередным женихом — красавчиком по кличке Шериф, полугрузином-полуполяком, мать которого была светилом в мире медицинского питания. И в доказательство неотразимости жениха принялась рисовать на листе, выдернутом из пишущей машинки, его необыкновенный, особенной конфигурации мужской жезл, похожий в ее исполнении на фюзеляж последней модели МИГа.

Жених на кухоньке, за хорошим столом, отключился после трех фужеров шампанского; Зойка повела его укладывать спать. Алексей собирался и сам ложиться, когда она вдруг вбежала — в одном лифчике, повернулась к нему спиной, выставив свою шуструю головку в коридор и, двигая бутоном прелестной попки, приказала:

— Скорей! Скорей!-

Но когда он попытался потом, с легким юмором, заговорить о женихе, Зойка сейчас же вспыхнула, закричала:

— Ты все хочешь обговнить… Шерифу, между прочим, только двадцать один год, а он учится на третьем курсе и уже младший лейтенант. И вообще. Ты даже вообразить не можешь, какой он умный. Он мне сказал: «На американца ты, конечно, не потянешь. А вот за француза можешь выскочить!»

Впрочем, такие (довольно редкие) судороги гнева никак не отражались на их устоявшихся странных отношениях: женихи приходили и уходили, а Алексей Николаевич оставался…

И то же заклинание— «Скорей! Скорей…» — она повторила, вбежав как-то без звонка, веселым зимним днем, в своей пушистой малиновой шубке и меховом капоре, похожая на плюшевого медвежонка. Внизу, в такси, ее ожидал жених другой — молодой, но уже знаменитый актер из Лейкома:

— Я сказала, что мне нужно срочно забежать к подружке…

Собственно, так оно и было: союз подружек.

И делилась она с ним своимм маленькими тайнами, словно с подружкой — с тем свободным бесстыдством, какое только возможно в щебечущих исповедях между женщинами. Рассказывала и о том, почему именно так привыкла завершать свой сексуальный сеанс. Школой любви для нее стал темный подъезд, лестничная площадка, где она занимала единственную удобную позицию — спиной к партнеру, упираясь руками в подоконник.

Алексею Николаевичу достаточно было провести с ней часок-другой, насладиться, пресытиться, почувствовать, что она уже надоедает ему — своей необязательной болтовней, желанием, чтобы ее непременно занимали, смутной женской дебильностью, которую (в отличие от защищенных воспитанием и интеллигентской словесной бижутерией) не умела скрывать и которая и привлекала, и отталкивала. Однако через день-два он снова и жадно хотел ее, названивал, напоминал о себе, а когда антракты удлинялись и Зойка исчезала на неделю, просил остаться, переночевать, но всегда получал отказ: «Что скажет мама!» И так жалел, когда во время очередного блицвизита Зойка между прочим сказала:

— Вчера до трех ночи ездила на тачке… И все названивала тебе… А тебя не было…

— Глупенькая, — отвечал он. — Да ведь я на ночь телефон отключаю… Ты же знаешь… Могла бы и приехать…

— Ну вот еще! Я припилю, а ты кого-нибудь пучишь!

Она сидела на видавшей виды арабской тахте, совершенно обворожительная — в ситцевом китайском халатике, поджав голые ноги, и с наслаждением выдувала ароматные пузыри. Алексей Николаевич только что вернулся из Польши и привез ей незамысловатые презенты: этот хлопчатый халатик, домашние, опушенные черным мехом туфли, несколько дисков ее музыки и огромную, на сто упаковок, коробку жевательной резинки (Таможенники даже привязались в Шереметьево, не спекулянт ли он, но слишком серьезные бумаги мог показать Алексей Николаевич).

Это была одна из самых счастливых его поездок.

Его пригласила богатая организация светских католиков — ПАКС, сотрудничавшая с коммунистами. Поговаривали, что ее основатель, офицер Армии Крайовой Болеслав Пясецкий, арестованный русскими в 1945 году, имел в варшавской тюрьме долгую беседу с самим Серовым, заместителем Берии. Недруги даже утверждали, будто он выдал тогда скрывавшихся в подполье членов правительства старой Польши. Как бы то ни было, Пясецкий оказался на свободе, объединил лояльных к новой власти католиков, учредил свои газеты и журналы, создал сеть церковных магазинов, а главное, сформировал по всей стране отделения ПАКСа и добивался создания своей телевизионной студии. Идейно ПАКС противостоял популярнейшему в Польше кардиналу Вышинскому и его правой руке — Войтыле.

В пору израильско-египетской войны, когда польские евреи, занимавшие видные посты в коммунистическом аппарате, бросали свои партбилеты и уезжали в Тель-Авив, Пясецкий выступил с горячими статьями, где утверждал, что у поляка не может быть две национальности и что инстинкт государственности дается от рождения. Вскоре у него пропал сын-лицеист. После долгих поисков оказалось, что его заживо замуровали в подвале Дворца Правосудия Республики. Убийц не нашли, но был арестован шофер их «Мерседеса». «Что вы можете мне сделать! — сказал он следователю.— Ну, расстреляете… А если я расскажу все, меня ожидает кое-что похуже…» В левых кругах Пясецкого считали антисемитом.

Гостей, впервые приехавших из России, тщательно проверяли.

Едва Алексей Николаевич успел расположиться в прекрасном номере отеля «Лондон», как за ним пришла машина. Его ждал в своем особняке один из ближайших сподвижников Пясецкого, руководивший печатью ПАКСа, Зигмунд Пшетакевич, тоже бывший офицер Армии Крайовой.

Он словно сошел со страниц романа Достоевского: торчащие усики, шляхетский гонор и безукоризненная светскость. Жена Пшетакевича пани Галина, мать пятерых детей, дородная белоруска, сама подавала запеченную в горшочках говядину. Алексей Николаевич оказался за маленьким столиком с багроволицым верзилой — паном Леонардом, который, непрерывно подливая ему «выборову», рассказал между прочим, что в Армии Крайовой носил станковый пулемет.

Его расспрашивали пристально и подробно. После очередной рюмки Алексей Николаевич, вспомнив, что среди его теннисных партнеров есть и Иван Александрович Серов, разжалованный за дело Пеньковского Хрущевым в генерал-лейтенанты, заявил, что готов устроить встречу с ним. Эффект получился громкий: Пшетакевич кинулся звонить Пясецкому. Все дальнейшее медленно и неотвратимо погружало Алексея Николаевича в пьяную тьму. Очнулся он в своем номере, настолько загаженном, что остаток ночи употребил на то, чтобы хоть как-то смыть следы своего грехопадения.

К полудню за ним приехали снова и повезли в знакомый особняк. Выпивка была умеренной, а место соседа пустовало.

— Где пан Леонард? — удивился Алексей Николаевич.

— Але пан Леонард немножко заболел… — уклончиво, но ласково ответил Пшетакевич.

Он объявил, что для знакомства с Польшей Алексею Николаевичу предоставляются машина, шофер и переводчик. Во всех ресторанах Речи Посполитой у него будет открыт счет. В магазинах ПАКСа он сможет бесплатно брать религиозную литературу, пластинки, церковные сувениры. Обязанность одна: в каждом городе выступать перед активистами ПАКСа.

Фантастическая поездка началась.

В ресторанах, куда за столик Алексея Николаевича усаживалось до десятка гордых, но голодных шляхтичей, он пил «житну», заедая ее сырым бараньим фаршем «Тартар», со множеством специй и приправ. В горах глазел, как рыбак в кожаных штанах, стоя в бурной речушке по брюхо, ловит «бстронг» — юркую форель, а потом, в маленькой харчевне, поедал эту самую форель, обжаренную, хрустящую, лакомую всю — вплоть до плавников и хвоста. В курортном Закопане, где его ожидал все это время «люкс», вечерами спускался в подвал, чтобы увидеть немыслимый в брежневской Москве стриптиз…

Он побывал в монастыре Сребрена Гура, у камедулов, но только издали видел их кельи. Камедулы дали обет не встречаться ни с кем, даже с братьями по ордену, и работали на своих грядках, разделенные высокими заборами. Двойные ставни, наподобие деревянных забрал, позволяли им получать пищу, не видя служки: тот отворял внешнюю створку, оставлял еду, стучал во внутреннюю и уходил. В монастырском музее Алексей Николаевич мог проследить земную жизнь одного из таких подвижников: все, чем он пользовался, было сотворено его руками. Даже ножницы для ногтей, напоминавшие размерами садовые. Этот монах прожил более ста лет. В глубоком подвале, в общей усыпальнице немало дощечек извещало, какой долгой у камедулов была эта земная жизнь, шедшая совершенно по Канту: звездное небо над головой и нравственный закон в душе.

Затем был Тынец — крепость-монастырь, оказавший отчаянное сопротивление суворовским войскам перед первым разделом Польши. Как рассказал переводчик, настоятель Тынца был влиятельным епископом в католическом мире: в его ведении находились не только польские, но и немецкие монастыри Средней Германии —ГДР.

— Ты не представляешь, какое удовольствие он, поляк, должен испытывать, когда его руку целует священник-немец! — с чисто польской национальной пылкостью добавил он.

Алексей Николаевич узнал также, что аббат — большой меломан и знаток классики.

Его пригласили на службу. Из маленькой ложи Алексей Николаевич видел множество разгороженных ячеек, где появились певчие. Вместе с первыми аккордами органа хор стройно вознес молитву Господу. Не видя друг друга, монахи-бенедиктинцы пели, объединенные гением Баха. Но затем то один, то другой стали покидать свои места. Хор слабел, словно затухающий под дождем костер.

Когда настоятель встретился с ним после службы, Алексей Николаевич сказал, что она напомнила ему симфонию Гайдна при гаснущих свечах. Аббат рассмеялся:

— У меня в Тынце повальный грипп… И я только просил монахов держаться, кто сколько может…

Показав свою коллекцию пластинок, епископ поставил диск с симфонией Гайдна и спросил:

— А вы чем занимаетесь? О чем пишете?

— Последняя моя книга о Суворове…

— Суворов… — погрустнел аббат.— Недавно мы делали ремонт монастыря. И нашли в стенах столько суворовских ядер…

Наконец Алексей Николаевич оказался в Ченстохове, в монастыре паулинов, сохранивших в знак прежней принадлежности к воинству белые одеяния. В многотысячной толпе он шел поклониться Ченстоховской Божьей Матери. Иконе-пилигриму, которая проделала долгий и многотрудный путь от Византии до Польши. Иконе-мученице, сохранившей на себе шрамы от сабельных ударов фанатика-богоборца. Иконе-целительнице, припасть к которой шли, ползли, плелись, ковыляли увечные, хромые, слепые, убогие.

Когда под литые звуки труб медленно опустилась икона и открылся скорбный и строгий, истинно католически лик, толпа пала на колени и поползла вокруг колонны, припадая губами к стене. Многие оставляли, прикрепляя к ней, золотые и серебряные значки, медальоны, цепочки — стена была сплошь унизана дарами. Алексею Николаевичу неловко было идти меж ползущих; он понял, что его приметили, когда у выхода появился отец-паулин. Лицо монаха от старости было покрыто зеленовато-серыми лягушачьими пятнами.

— Пан, я думаю, из Москвы?— спросил он по-русски.

— Это так, святой отец…

— Пан, конечно, католик?

— Нет, святой отец, я православный…

— Это нехорошо, — строго сказал паулин. — Нужно быть католиком!

— Ах, святой отец, — нашелся Алексей Николаевич. — Ведь папа Иоанн XXIII в своей последней энциклике призывает к единству всех нас, христиан…

Монах ничего не ответил, только отошел к беленой стене и мгновенно слился, растворился в ней.

И в Ченстохове, и в Кракове, и в Варшаве и еще где-то Алексей Николаевич, встречаясь с активистами ПАКСа, намолол по своей природной легкомысленности такого — о Стефане Батории и первопечатнике Иване Федорове, о четырех разделах Речи Посполитой, о Катыни, — что католики были в полном восторге, а неусыпные стукачи накатали на него телегу в Москву.

Он возвращался с официальным предложением министра печати Речи Посполитой издавать совместный русско-польский литературный журнал («Только без участия вашего союза писателей»,— было сказано на аудиенции, устроенной Пшетакевичем), с набором последних пластинок духовной музыки для заведующего внешними сношениями Московской патриархии от ПАКСа и множеством сувениров. И в их числе с не уместившейся в чемодане ручной работы огромной и уродливой деревянной скульптурой четы польских крестьян.

Алексе Николаевич не мог знать, что волею Лубянки заграница ему будет настрого заказана на двенадцать лет; до горбачевской перестройки.

Но что ему была заграница, когда к нему нисходила Зойка!

Как-то они лежали на тахте, и Алексей Николаевич в очередной раз упрашивал Зойку не уезжать, остаться на ночь.

Она наморщила маленький лобик:

— Хорошо. Только если ты найдешь мне бигуди…

Он сел к телефону и обзвонил всех мыслимых и немыслимых знакомых. Все напрасно. Оставалась только сестра на Тишинке. Трубку подняла ее одиннадцатилетняя дочь.

— Дядя Леша, — сказала она, — мамы нет. Да и битудей у нее нет.. Но я могу вам одолжить свои. Бигуди для куклы…

И он кинулся на Тишинку. Бигуди были благосклонно приняты: кукле куклино. День незаметно перетек в вечер, вечер в ночь, а ночь в утро. И пока они не спали, Зойка не выпускала изо рта то и дело лопавшуюся розовыми пузырями жвачку.

Поздним утром он спохватился, вспомнив, что никак не отвезет митрополиту посылку из Польши, и позвонил в его резиденцию. Мягкий моложавый голос ответил:

— Приезжайте на улицу Рылеева… Через полтора часа… Вам откроет калитку молодой человек… Вы скажете ему: «Я к митрополиту по частному делу…» Потом пройдете во двор и позвоните в дверь особняка. Вам отворит ее еще один молодой человек. Вы опять скажете: «Я к митрополиту по частному делу…» Ну, а дальше вас встретит мой секретарь…

— Зайчик, пора подниматься. Меня ждет сам митрополит, — сказал он, входя в спальню.

Она высунула из-под одеяла растрепанную головку и захохотала

— Мы недавно с ребятами ездили в Загорск. Видели там этих митрополитов. Один стоял на карачках спиной к нам (она, конечно, упртребила вместо спины другое слово). Мы показываем на него пальцами и смеемся. А он ползет по полу.

— Как ты можешь! Ведь это грех! — сказал Алексей Николаевич.

Ои сидел в курчавом малиновом кресле. А Зойка в бесстыдно расстегнутом халатике, улыбаясь, медленно шла к нему:

— Отчего ты так редко целуешь меня в губы?..

Большего телесного счастья Алексей Николаевич не знал в своей жизни.

На свидание с митрополитом он опоздал на полтора часа..,

Провожая Зойку, Алексей Николаевич благодарно обнял ее у такси и ощутил на себе чей-то ненавидящий взгляд. Молодой красавец восточного типа, в отличной тройке, стоял в нескольких шагах и неотрывно, злобно глядел на них. «Наверное, с Ленинградского рынка», — подумал Алексей Николаевич.

О, если бы он был сделан из бумаги, на которой пытался овеществить столько выдуманных жизней! Тогда бы Алексей Николаевич немедленно вспыхнул и обуглился. Но, к счастью, в соответствии с биологическими законами, он состоял на семьдесят с чем-то процентов из воды — вроде живого огурца, и потому только улыбнулся красавцу, понимая, что это он должен бы обнимать и целовать Зойку. Впрочем, согласился бы он играть ту роль при ней, какая досталась Алексею Николаевичу? Навряд ли…

Дома, прибирая постель, он нашел жвачку, прикрепленную над тахтой к обоям. И не снимал ее. До ремонта квартиры.

— Чего ты хочешь больше всего? — спросил он Зойку, получив солидный гонорар.

Она истолковала его вопрос по-своему.

— Хочу стать манекенщицей…

И Алексей Николаевич принялся за дело, встречаясь со знакомыми и полузнакомыми — от скромной модельерши Нины Немиро (их отцы пропали без вести летом сорок второго на Волховском фронте) до знаменитого уже артизана Вячеслава Зайцева. Начались поездки, показы, придирки, примерки.

Раз, когда они шли мимо церкви, Зойка вдруг попросила:

— Давай зайдем…

Он оглядел ее — брючный костюмчик, крашеный ротик, развинченная походка, а сама — тоненькая, словно свечка, но уже с развитым бюстом («Живу много», — простодушно объяснила она). Воплощение соблазна, дьявол в брючках.

— А ты помнишь, как смеялась над священниками в Загорске?

— Ну, тогда было совсем другое!

— Что ж, попытаемся…

В храме было пустынно, прохладно, светло.

— Какой иконе лучше поставить? Чтобы исполнилось желание? — спросила она, покупая у суровой монашки свечи.

— Думаю, Божьей Матери. Заступнице нашей, — ответил Алексей Николаевич. — Только не говори мне о своем желании. А то не сбудется.

И тут откуда-то вынырнул худой подстарок в скуфейке, с воспаленным лицом, тихо крича:

— Как ты могла, грешница, в брюках войти в Божий храм! Вон! Boн!

Но монашка остановила его, развернув большую ладонь:

— Неправда. Какую Бог привел.

Через месяц хлопот и надежд Нина Немиро сказала:

— Берем твою племянницу. В детский цех.

Когда Алексей Николаевич проводил Зойку до арки красивого гранитного здания на Кузнецком мосту, она прошептала:

— Ты знаешь… Я тогда, в церкви, попросила Мать Божью… Чтобы она помогла мне стать манекенщицей…

— Сегодня я узнала, что убили Шурика. В тюрьме… — Зойка, с обычными гримасками, перепрыгнула через весеннюю лужу.

— Какого-такого Шурика?

Они шли по проспекту Калинина — Новому Арбату. На город уже неотвратимо падал влажный апрельский вечер. Призрачно светились окна алюминиевых небоскребов, взятых напрокат у столицы провинциального американского штата; наливались неоновой кровью буквицы ресторана «Арбат»; бросал, медленно вращаясь, зайчики мертвого огня, уродливый металлический глобус, приглашая Алексея Николаевича пользоваться исключительно услугами Аэрофлота, словно бы у него существовал выбор. Впрочем, это приглашение могло быть рассчитано вовсе не на него, а на многочисленных интуристов, преимущественно бессмертных американских старух, которые, громко галдя и пугая улыбками, разверзающими бескоррозийные фарфоровые зубы, толпами шастали вокруг.

Зойка взяла его под руку.

— Шурик… Ну, мой первый… Он фарцевал здесь… Я случайно в него воткнулась. И он меня увез. К себе на фанзу. Где хранил добро. Влил в меня бутылку коньяку. А потом изнасиловал. Я кричала так, словно вместо лица у меня был один рот. И влюбилась в него. Он подсылал меня к иностранцам. Покупать у них шмотье. Раз набрал полную сумку сейек. Японских часиков. И велел нести сумку. Такая тяжелая… Оттянула плечо. Пришли в этот кабак. Заказали столик, стали танцевать. И о сумке забыли! Как ее у нас не дернули! Она висела на спинке стула. А Шурик… Был такой грустный. Уже знал, что его скоро возьмут. Что за ним следят. Но таскался по кабакам, встречался с иностранцами… Я изо всех сил помогала ему. Конечно, там ему ничего хорошего не светило. Такие там не живут…

Выслушав этот, возможно самый пространный монолог, когда-либо произнесенный Зойкой, Алексей Николаевич только сказал:

— И ты… Ты так равнодушно говоришь! О его смерти!

Она возмущенно выдернула руку:

— Да? Да если бы не он… Я училась бы в восьмом классе! И вообще… Бери бутылку, и пойдем ко мне. Мама его знала…

Когда Зойка вышла его проводить, Алексей Николаевич увидел, что в проеме двери за ней медленно движется обыкновенный кухонный стул.

— А это зачем?

Не отвечая, она с ловкостью мартышки взметнулась на стул и в два оборота вывинтила лампочку на девятом, мансардном этаже. Потом быстро перебежала, волоча за собой стул, на восьмой. Когда свет погас и там, Алексей Николаевич с детским, недоступным взрослому волнением уже ждал ее пароля…

Вернувшись в свою берлогу и даже не успев сбросить белый польский плащ, он услышал продолжительный звонок и уже не отходил от телефона. Друзей, знакомых и незнакомых интересовало, отчего программа «Время» открылась длинной заставкой, где по проспекту Калинина двигалась пара: знакомый моложавый господин в заграничном плаще и какая-то юная особа. Кое-кто осведомлялся, сколько лет его спутнице. Последней позвонила Зойка:

— Мне Петя телефон оборвал: «Ты какого чувака на Бродвее клеишь?»

— Петя? А это кто еще?

— Ну, мой жених…

Да, их прогулка была отснята скрытой камерой и поехала в большой эфир. Только сам Алексей Николаевич так и не увидел себя с Зойкой — со стороны. Отключив телефон, он почувствовал тихое раздражение оттого, что какой-то чужой, да еще миллионно тиражированный глаз следил за его, только его жизнью. Когда в дверь позвонила соседка, бухгалтерша на покое Ольга Констатиновна и своим шмелиным басом начала расспрашивать его все о том же, Алексей Николаевич чуть не наговорил ей грубостей.

«Верно, это и есть грудная жаба», — думал он, чувствуя, как перехватывает горло, давит и сушит в середине груди. Что-то должно было произойти, помочь ему — извне. И спасение явилось, когда ближе к рассвету его милостиво посетил наконец сон. Алексей Николаевич понял, что обязательно заснет, когда в ночной тишине зашуршало, а затем стал нарастать однообразный торжественный гул.

Независимо от интриг, подхалимства, корысти, злопыхательства и зависти, независимо от подлости и благородства, таланта и бездарности, за окном пошел дождь. А что может быть слаще ночного дождя? Только сон…

И минуло — как один день — двадцать лет, и шел такой же благодатный дождь, и Алексей Николаевич видел во сне: Зойка и Таша идут каким-то необыкновенно пышным, неземной красоты лугом, держась за руки. Проснувшись, он долго лежал, вспоминая, как в последний раз встретил Зойку.

Они с Ташей медленно поднимались Столешниковым переулком, рассуждая об очередном грандиозном ремонте в очередной квартире, куда они только что переехали с крупной доплатой. Говорила, конечно, Таша — о перепланировке кухни, цвете кафеля в ванной и обоях в каждой из четырех комнат. Ей, навсегда озябшей на московских студеных сквознячках девочке из ПТУ, все это представлялось божественным актом творенья. А он механически отвечал, думая о своем.

Алексей Николаевич писал тогда книгу о генерале Скобелеве и легко вернул прежний вид этому уголку Москвы — и гостинице «Англия» на углу Петровки и Столешникова переулка, в которой тот загадочно погиб с бокалом шампанского, в объятиях двух жриц любви немецкого происхождения, и гостинице «Дрезден», и самой площади, с дворцом генерал-губернатора, потерявшим два нынешних верхних этажа и тем обретшим гармонию строгого ампира, в котором хозяином Москвы долгожительствовал тогда князь Долгоруков, и где вместо перелицованного скульптором Орловым Кондотьера — массивного Юрия Долгорукого на носорогообразной лошади (улыбка истории в повторении древней княжеской фамилии) летел, подняв саблю, в окружении стрелков, быть может, самый любимый народом, тридцатидевятилетний белый генерал…

Из недр бывшего «Дрездена», из прохладного лабиринта ресторации «Арагви» меж тем появилась пара: тут же вычеркнутый из памяти мужчина средних лет и его спутница, скорее всего ровесница Таши, которая с сознанием королевского превосходства несла свое холеное, с немыслимым для мартовской Москвы загаром, тело, увенчанное прелестной головкой со слегка вздернутым носиком и непрозрачными кукольными глазами. Золото сережек, браслета, колечек как бы зафиксировало ее стоимость, словно цифровой знак на крупной облигации.

— Смотри, какая хорошенькая, — не удержался Алексей Николаевич.

— Ты еще не разучился глядеть на женщин, — улыбнулась Таша, еще более серенькая, будничная вблизи этого кричаще привлекательного создания.

— Да, только поглядеть, — рассеянно ответил он, подходя к книжному развалу на углу улицы Горького.

Он листал брошюру об адмирале Грейге, когда кто-то наступил ему на ногу. Алексей Николаевич решил не обращать внимания, но после повтора резко обернулся и увидел Зойку.

— При-ивет… — как всегда, скрывая смущение развязностью тона, сказала она. — Как поживаешь?

— Спасибо. Да вот, познакомься. Моя жена Таша…

— А там мой муж, — кивнула Зойка в сторону, где подпирал сталинскую липу ее спутник из «Арагви».

— Так познакомь меня с ним.

— Думаю, это ему не понравится, — отрезала Зойка,— Прощай…

Недели через две Алексей Николаевич навестил Наварина, все еще жизнерадостного, хотя и слегка облезшего. Лишь бутафорские брови да модулирующий обертонами бас-баритон, неподвластные времени.

— А я тут с Зойкой столкнулся. Представляешь? — выпалил он. — На бензоколонке. Заправлялась на «Жигулях». Довольно подержанных. Спрашивала о тебе — как да что. А потом предложила: «Давай с тобой внезапно к нему нагрянем». Я сказал, что это невозможно, что у тебя дочь. Она в ответ: «У меня тоже». И разъехались в разные стороны.

«Да, разъехались… Да, в разные стороны… Да, ее «Прощай»… но ведь перед этим сколько всего еще было!» — шептал Алексей Николаевич, ворочаясь на узком диванчике.

Ведь был Крым, сумасшедшая поездка, мансарда без электричества, куда они взбирались по железной лестнице с керосиновой лампой. Ресторанчики, кефаль, пляж, морские прогулки…

…По борту дрожит зыбкий глянец — от неба и воды, двух зеркал, меж которых бежит и стоит на месте их кораблик. Чайка раз за разом, широким вольным кругом обходит его. И так близко серенькая головка с черной любопытствующей бусинкой и мокрые красные лапки с блестящими капельками воды. Вода всюду: лиловая, купоросная, малахитовая, она к горизонту становится густо-синей, под стать грозному небу. И, вглядываясь в далекую цепочку скал, в покинутый и зовущий к себе берег, Алексей Николаевич бормочет:

Вода, вода — кругом вода.

Ни капли — для питья…

— Знаешь, когда я решила, что выйду за тебя муж? — внезапно сказала Зойка. — Когда ты в кафе заказывал завтрак. Набрал пять блюд и пилишь на подносе. Я подумала — такой заботливый…

Погода стремительно менялась: на море вспухали пенисто-зеленые бугры, с берега ударил резкий ветер,

— Конечно, ты не фонтан… Но,— продолжала Зойка, неподвижно-загадочно глядя мимо него кукольными, чуть раскосыми глазами, — но я сделаю из тебя человека. Волосы ты покрасишь… Отпустишь усы… Костюм мы тебе сменим на джинсовый — «Суперрайф»…

Алексей Николаевич смотрел на небо. Понизу бежали сердитые дымные тучи, торопливо принимая фигуры мультипликационных зверей и тотчас разваливаясь, а над ними, пронизанное серебряным светом, неподвижно, державно стояло далекое и как бы нездешнее облако.

— Все это хорошо, — наконец сказал он, — но когда же я буду работать?

С ответом Зойка не медлила ни секунды:

— Я все продумала. Пока ты будешь работать, я буду смотреть цветной телевизор!

Зойка казалась простой, почти примитивной, но Алексей Николаевич все время открывал в ней для себя что-то новое. Например, подметил, как она тянется, любит животных, как играет с хозяйской кошкой:

— У, какая хорошая… Помидорина…

Сама хозяйка, посудомойка в соседнем доме отдыха и ровесница Алексея Николаевича, как-то сказала ему:

— Если не хотите потерять девочку — заставьте ee родить…

Но едва он лишь намекнул на это, Зойка своим особенным в минуты раздражения — плоским и вульгарным — голоском прокричала:

— Я еще не нагулялась! До тридцати лет буду ryлять. А потом выйду замуж и рожу…

Через два дня они зашли на почту, и Алексей Николаевич с удивлением увидел, что ее ожидает телеграмма до востребования. Пробежав текст, Зойка сказала:

— Мне нужно в Москву. Завтра.

— Зачем?

— Я выхожу замуж. За Петю.

Утренним московским рейсом они вылетели из Симферополя. Разбирая вещи в своей московской квартире, Алексей Николаевич нашел Зойкин паспорт — новенький, только что полученный ею, и подумал, что, может быть, не все еще потеряно. Но на его звонки подходила мама и отвечала, что Зойки нет, а сама она замолчала.

Он уже смирился, стерпел, запрещал себе даже думать о ней, и новые заботы уже завертели, заморочили его. Не самой главной, по приятной новостью был приезд Пшетакевича — для встречи с генералом Серовым.

Гость из Польши сообщил, что остановился в гостинице «Минск», хочет повидаться, посидеть в ресторане. И сразу же позвонила Зойка.

— Я приеду к тебе... Ненадолго... Вн паспортом...

— Хорошо. Только не опаздывай. У меня важная встреча, — едва успел сказать Алексей Николаевич, как раздались короткие гудки.

Она, конечно, появилась на полтора часа позже обещанного и была настолько обворожительна в своем, теперь уже женском плотском расцвете, что Алексей Николаевич чуть не с порога обмял ее и стал целовать.

— Ну вот, — высвобождаясь, впрочем, без видимого неудовольствия, говорила Зойка. — Сразу хочешь меня в постель уложить!..

— Но мне же нужно… Быть в «Минске»… Ждет иностранец… — бормотал Алексей Николаевич, расстегивая на ней платье.

В гостиной заливался женский хор — толстолицые певуньи в кокошниках дружно выводили с экрана:

Уж ты caд, ты мой caд...

— Все красивые пучатся, а все некрасивые поют по телевидению, — сказала Зойка, закрывая глаза и отдаваясь.

Она поехала с ним в «Минск».

Пшетакевич покорно ожидал Алексея Николаевича в холле уже полтора часа. Завидев Зойку, он просиял, вскочил и, подкручивая усики, начал целовать ей руки и сыпать комплиментами на своем забавном ломаном польско-русском сленге. Заказанный на двоих столик был тотчас же заменен на другой, большой и богатый. За новосветским шампанским Алексей Николаевич успел рассказать, что с совместным журналом ничего не получается.

— Там, — поднял он к потолку указательный палец, — мне не доверяют. Даже не выпустили в Индию. На юбилей Льва Толстого…

Помимо прочих грехов Алексею Николаевичу не могли простить того, что с юности своей он переписывался едва ли не со всеми стариками первой литературной эмиграции, один за другим помиравшими в далеком и не доступном ему Париже.

Потом Алексей Николаевич сбегал к автомату — позвонить на дачу в Архангельское Серову — и быстро договорился привезти к нему Пшетакевича, но уже в московскую квартиру, в известный дом на набережной — а когда вернулся, то увидел, что Зойка и Пшетакевич танцуют.

Да, заиграл оркестрик, поднялись из-за столиков пары, и теперь шестидесятилетний шляхтич отлично вел свою партнершу — маленький, ловкий, с торчащими усиками.

— Смотри! Старичок, а как клево отхватывает! — крикнула Алексею Николаевичу Зойка.

Пшетакевич понял, что его похвалили, и не без гордости отозвался:

— Але, пан Алех! После войны я считался лучшим танцором в Варшаве!..

Минут через сорок, когда принесли горячее, Зойка спохватилась, что ей надо быть дома, у мамы, и они побежали с Алексеем Николаевичем к автомату.

В тесной кабинке, весь прижавшись к Зойке, он слышал, как трубка голосом сестры Вали отчитывала ее:

— Кретинка! С ума сошла! Тебя ждет муж! Где ты шляешься?!

— Мне пора, — сказала Зойка.

Она уходила от него широкой, солнечной улицей Горького, вниз к Манежу, и Алексей Николаевич загадал:

«Если хоть раз обернется, это еще не конец…»

Она не обернулась.

С уходом Зойки совсем иные люди заполнили его жизнь.

Глава третья

ПРОГУЛКИ С ДОКТОРОМ ЛЮЭСОМ

Одним из этих новых людей был Георгий Резников.

Кто он, чем и где занимается, не знал никто.

Сосед и приятель Илюша Ульштейн уверял:

— Что-то, понимаешь, сверхсекретное. Связанное с атомной энергией. Ежу понятно. Позавчера оставил меня в арке Минсредмаша. Просил обождать полчасика. Относил какие-то спецдокументы…

Но Наварин, бабник и матершинник Наварин, объяснял проще:

— Работает кастеляном. В загорской тюрьме. А из той арки можно выйти проходными дворами на соседнюю улицу. Вот и весь Минсредмаш!

А что же на самом деле?

Он неуловим. Всюду и всегда улыбчив, деловит, внимателен. Он все может. Какой-то джинн из бутылки.

Но нет у этого джинна ничего. Ни кооперативной квартиры, ни даже московской прописки. Пиджачок лоснится на локтях, пальтецо на рыбьем меху ветром подбито. Разведен, платит какой-то старухе за комнатенку, где иногда живет — ставит ей каждую неделю чекушку.

Только зубы, золотые зубы, электрически ярко освещающие в улыбке его алый зев, напоминают: не так-то он прост.

Прежде ходил в адъютантах при знаменитом аварском танцоре, а потом незаметно, но плотно приклеился к Алексею Николаевичу. Еще при Зойке. И Зойка сразу же — инстинктом, женским собачьим чутьем — не приняла его. Отчего бы? Не все ли ей равно, кто стал распоряжаться деньгами, временем и даже квартирой человека, который для нее был лишь попутчиком в общем купе, откуда она довольно скоро перебежала к другому — в поезд дальнего следования? Но нет, она с яростью, словно кровная родня, бранила — правда, за глаза — Георгия, его принудительные подношения, которые Алексей Николаевич обязан был оплачивать по самому фантастическому прейскуранту.

— Ты что? Ослеп? Не видишь? Да он тебе поношенный итальянский свитер продал! Втридорога! И зачем тебе пятый свитер?

Алексей Николаевич видел. Но смолчал даже тогда, когда Георгий через Ольгу Константиновну передал ему очередную партию товаров, в том числе полдюжины синтетических иранских носков, заклеенных домашним способом в упаковку с немецкой надписью: «Дамские колготки».

Он давно знал о себе кое-что. Например, понимал, что его так называемая доброта и отзывчивость — лишь оборотная сторона душевной трусости и всепоглощающего эгоизма: так проще, удобнее, хотя бы и во внешний убыток себе.

— Иди к своей Ольге Константиновне и скажи, чтобы она больше у Георгия ничего не брала! — требовала Зойка.

Но старуха через дверь гулко пробасила:

— Я его боюсь…

С уходом Зойки Георгий мало-помалу сделался истинным хозяином квартиры: приезжал из Загорска, поселялся на двое-трое суток в гостиной, а там и врезал свой замок в темную комнату, в которой валялось ненужное барахло, вместе с четой деревянных польских крестьян, подаренных ПАКСом.

— Уж не Синяя ли он Борода? — рассуждала мама, изредка навещавшая Алексея Николаевича.— Может, он прячет в клавдовке убитых жен?..

О женах исповедальный разговор с Георгием случился, когда, еще не ведая о том, Алексей Николаевич уже был закатан в картотеку кожного диспансера.

Как трудно было бы объяснить их отношения! Он испытывал благодарность к Георгию на какую ни на есть, но заботу о своей бестолковой жизни, хотя тот своей хитростью вызывал совсем иные чувства. Конечно, кто не желал бы быть мудрецом! Но Георгий принимал за мудрость хитрость, а хитрость всего лишь ум по отношению к глупым. Алексею Николаевичу хотелось бы закрыть глаза на его уловки, на его мелкие проделки, на уверенность в безнаказанности, которая еще более укреплялась из-за его жалкой неспособности сказать в лицо правду. Однако все это и воспринималось как торжество над лопоухим, рассеянным и беззащитным чудаком. А чудак ночами подсчитывал обманы, чертыхался, исходил потом и знал, что все равно не решится уличить Георгия в обмане.

— Старичок! Учти. Я никогда не лгу, — в тысячный раз объяснял он Алексею Николаевичу и тут же, сверкая золотом коронок, кричал в трубку: — Где же вы гуляете? Я вам полдня звоню из автомата! Все монеты истратил! Вы меня подводите!..

Хотя только что, на глазах Алексея Николаевича, в гостиной, набрал номер.

Эта неосторожность происходила, очевидно, не от небрежности, а скорее от стойкого презрения к другим как к второсортным существам. Как-то Георгий пригласил Алексея Николаевича на торжества в ЦДРИ — день рождения танцора-аварца. В разгар веселья юбиляр, никогда не снимавший высокой папахи, бросил Георгию:

— А ну-ка покажи, как пьют по-аварски!

И Георгий вскочил, опрокинул залпом стопку, а остатком окропил свою начинающую лысеть со лба голову

— Как он может так унижаться? Ведь ему уже под пятьдесят, — говорил Алексей Николаевич Наварину, на что тот спокойно возразил:

— Чепуха! Как он должен презирать этих глупых людей и их дикие обычаи…

Думая о Георгии, Алексей Николаевич порой признавался себе, что ему даже нравится, что у него завелась своя пиявка и что она его сосала.

Впрочем, обманывая и обсчитывая его, Георгий уже относился к собственности своего подопечного, как к своей, ревниво ее оберегал, не разрешал девицам трогать японскую аппаратуру, запретил самому Алексею Николаевичу брать в командировку бритву «Браун» (украдут) и незаметно сделался необходимым.

Устроить матушку Алексея Николаевича для удаления полипов в прямой кишке к светилу — Кериму Бабаевичу в институт Вишневского? Пожалуйста! Обеспечить самому Алексею Николаевичу банкет после защиты кандидатской диссертации в кафе зала Чайковского? Нет ничего легче. Вырвать его брату шесть больных зубов под общим наркозом (что делается в редких случаях, например душевнобольным)? Два пальца обмочить! А вот чернокожий ансамбль Бони Эм в Москву прикатил. Так не желает ли Алексей Николаевич пару билетов в пятый ряд партера зала «Россия»?..

Да и надо сказать, что вместе с корыстью и наживой и вообще неодолимой тягой к махинациям (хотя бы и бессмысленным, в ущерб себе) жила в нем тоска по теплу и уюту.

Вот и сейчас, войдя с московской весенней улицы и разматывая дешевый шарф, он еще в коридоре таинственно сказал:

— Старичок! Сейчас погреемся. Я принес бутылку джина…

«Не Джинн из бутылки, а бутылка из Джинна», — усмехнулся Алексей Николаевич.

Минут через пять, в течение которых Георгий успел повозиться в кладовке (не там ли он держал склад спиртного?), помыться до пояса, вылив на себя, по обыкновению, едва ли не треть флакона шипра, приготовить яичницу с салом, нарезать хлеб и сервировать столик на кухне, они уже выпили по первой. Слегка захмелев, Георгий принялся рассказывать о том, что Алексей Николаевич слышал много раз:

— Старичок! Я не еврей. Я — караим. А это, как говорят у нас в Одессе, две большие разницы…

Дальше шла история о деде-кантонисте, ударом кулака убившем оскорбившего его офицера и за это пожизненно сосланном в Сибирь.

— Я в него пошел, старичок,— говорил Георгий, давясь желтком. — Посмтри, какие у меня бицепсы…

Он закатал рукав несвежей рубахи, открывая, поросшую черным, в колечках, мехом бугристую от мышц руку.

После третьей рюмки Георгий сказал:

— Знаешь, как я разошелся с женой? Возвращаюсь из командировки, а навстречу мне троица. Она, какой-то мужик и овчарка на поводке. Мне все стало ясно, старичок. Я залепил ей по роже, а мужик отпустил поводок и приказал: «Фас!» Но меня, старичок, специально обучали, что надо делать. Смотри! Левую руку просовываешь собаке в пасть, между челюстями. А правой, старичок, начинаешь душить. Минуты через три я бросил ее, полудохлую, хозяину. А сам пошел в квартиру. Куда убежала жена.

Георгий разгорячился и уже не говорил, а вещал. От него крепко пахло ногами.

— Я кулаком вогнал ее в платяной шкаф, старичок. А потом ушел и больше никогда не видел. Пойми! Бабы все одинаковы. Ты думаешь, им нужна литература, музыка, умные разговоры? Только траханье. Кто ее лучше трахнет, тому она и служит. Все эти ваши Ромео и Джульетты — сказки для импотентов. Но я тебе выберу невесту.

Он разливал джин, приговаривая:

— Быть добру! Быть добру!..

У него хихикало и улыбалось все: рот с полной нижней губой, складки мясистого лица, темные густые брови, морщины вокруг глаз; не улыбались только глаза. С напущенными веками и мешочками они были непроницаемы, как кофейные зерна.

— А жена,— внезапно сказал Георгий,— забрала, сучка, моего Яшеньку… Единственного сыночку… И увезла в Ленинград… И остался со мной только Мартын…

— Какой Мартын? — не понял Алексей.

— Дворняга… Живет у меня в Загорске… Ты смотри, косточки не выбрасывай. Я их собираю и складываю в кладовке. Для Мартына…

«Вот тебе и разгадка Синей Бороды, — подумалось Алексею.— Мама, верно, будет разочарована…»

Допивали бутылку, уже не закусывая. Потом на столе появилась вторая.

— Я ведь тридцать лет в органах...— бормотал Георгий.— Мне было девятнадцать… Я прыгал с парашютом… И упал на горящий мост… Хочешь, покажу шрам?..

— Нет-нет! Я верю, — испугался Алексей Николаевич, видя, что Георгий стягивает рубаху.

Спина его, бугрящаяся от мышц, напоминала всего более новый помазок: черная прямая шерсть обшила ее, принимая на мощных покатых плечах вид дымных крыльев. Но наискось, открывая обе лопатки, шла просека, с плетеным узором из толстой, словно бы воловьей кожи, натуральной кожи владельца.

— Я работал в особой школе — ты об этом, смотри, никому не рассказывай, — Георгий уже давился джином, да и Алексей Николаевич чувствовал, что его подташнивает от можжевелового привкуса. — Мы забрасывали румынских евреев с радиопередатчиками…

Он отставил рюмку и снова беззвучно захихикал.

— И знаешь, старичок, из двадцати наших радистов в лучшем случае потом оживал один. Остальные, думаю, тут же выбрасывали свои станции и шли к родным. Зачем погибать? Но вот был случай — обхохочешься. Я сопровождал очередную партию. Над целью выталкивал из люка. Так один вдруг как обхватит мои ноги, как завизжит! И окаменел! Что только я ни делал! Бил его, — Георгий поднял короткопалый волосатый кулак,— а он только визжал, потом мычал, весь обгадился и меня обдристал. Так мы с ним вместе и вернулись на базу, отрывали его от меня три мужика…

Алексей Николаевич помог Георгию дойти до дивана в гостиной.

— А потом служил в Москве, — укладываясь, сам с собой рассуждал тот. — Как-то выдали ватники, старые ушанки, валеные сапоги. И мы пошли кого-то хоронить. На случай беспорядков. Наткнулись на подозрительных. Началась драка. А потом дошло… Это же наши, только из другого управления. В общем — дослужился до майора и ушел на пенсию…

С того вечера Алексей Николаевич именовал Георгия, конечно, за глаза, — Хауз-майор.

Нарезая за завтраком резиновый батон, Георгий пытливо глядел на Алексея Николаевича: не наболтал ли чересчур много накануне. Но хозяин был беспечен, думал о своем и охотно принял предложение дернуть по рюмке. Собственно, никакого открытия не произошло: КГБ так КГБ, это даже удобнее. Его гораздо больше беспокоило, что Зойка стала пропадать, забывать о нем. Сама не подозревая, этим она едва не вытолкнула Алексея Николаевича на обочину жизни.

Прождав ее напрасно в очередной раз и кляня свой татарский, от прабабушки, темперамент, он не выдержал и позвонил Чудакову.

— Есть одна особа и берет недорого, — с профессиональной готовностью откликнулся Дер. — Фамилия Хайдарова. Искаженное немецкое Хеддер. Кличка — Седуксен. Мечта — отдаться президенту Никсону. Если, конечно, Никсон еще раз захочет посетить Москву. Общий план. Она лежит в одном халатике. Входит помощник Никсона с подносом, на котором стодолларовая банкнота. Далее ее фантазия иссякает. Но предупреждаю. Седуксен исповедует только любовь по-французски…

Инструкции были усвоены. При появлении Седуксен воспрещалось тотчас же приниматься за дело, уважая сработанный ритуал. Полагалось сперва выслушать пространную исповедь — о двукратной неудаче поступить в медицинский институт, о нечуткости жениха, важной шишки в каком-то издательстве, и вообще о грубости и примитивности мужчин. Затем надо было ответить откровенностью на откровенность и поделиться нежными подробностями последнего романа. Только после этого переходили к процедуре.

Седуксен, маленькая, худая, но с заметными бедрами и бюстом, быстро раздевалась до трусиков и сама раздевала хозяина, словно медсестра, готовящая пациента к операции. На столик рядом с тахтой ставился стакан воды (вино исключалось). Первый сеанс длился недолго и завершался глубоким глотком воды, которой она запивала густое мужское семя. Зато во втором Седуксен демонстрировала высшее искусство секса.

Она медленно доводила партнера до последней черты, до содроганий и конвульсий, действуя губами, зубками, языком, а потом не давала возможности ее преодолеть. Наслаждение становилось мучительным, тихие стоны переходили в бессвязное бормотанье, в крики и всхлипы. Обессиленный и не способный сопротивляться, вырваться от нее, Алексей Николаевич, как под глубоким наркозом, услышал голос мелкого беса — Чудакова.

То, что ты меня берешь

розовым, дрожащим ртом,

не закроет эту брешь,

ждущую меня потом…

Седуксен, с долгими перерывами, навещала его трижды. Позднее, уже вооруженный открывшейся ему правдой, Алексей Николаевич вспоминал, что и зрачки у нее были необычайно тусклыми, и кожа нездорово маслянистой и неприятно пахла, и, трусики она не снимала, возможно, не случайно. Но все это было позднее…

А пока что Алексей Николаевич готовился смыть вместе с Навариным вон из Москвы — на юг, в благословенный Крым, и давал последние инструкции Хауз-майору. Помимо собственной работы он вез гигантскую рупись — роман новой знакомой, генеральши Зеленко, о необыкновенной любви металлургов. В издательстве, где этот роман шел по так называемому «социальному заказу», задание Алексея Николаевича деликатно именовалось внешним редактированием.

В коридоре уже были наготове два чемодана и чехол с теннисными ракетками, а они с Георгием на кухне выпивали за отъезд.

— Быть добру! Быть добру!.. — повторял Хауз-майор,

И добро не заставило себя ждать.

В Крыму первую половину дня Алексей Николаевич боролся с текстом генеральши; вторую оставлял для себя — писал роман о великом поэте и гениальном авантюристе Державине.

Из лоджии открывался вид на тихую бухту, красоту которой было бессильно передать слово. Это подтверждала рукопись.

«Бывает так, — скользил глазами по странице Алексей Николаевич. — Бежит человек за трамваем или троллейбусом, а ему кричат: «Куда ты бежишь? Невесту, что ли, потерял?» Не так было с Павлом. Павел бежал и думал о своем дипломном проекте. Так он попал на территорию родного металлургического завода. Незаметно для себя Павел оказался на самом верху колошника…»

Генеральша Елена Марковна, крошечная, худая, рыжая, читала Алексею Николаевичу роман на своей даче в Архангельском. Он сидел на диване, откинувшись к спинке, и после прекрасного обеда с горячительными напитками его неодолимо клонило в сон. Однако брат генеральши, аппаратчик из Госплана, вышедший в коридор покурить, пытливо глядел на него оттуда сквозь дымовую завесу, а генерал Семен Иванович, укрывшись за стаканом крепкого чая, пронзительно следил с другой стороны. Отдаться вожделенной дремоте под этим перекрестным прицелом не было никакой возможности, и Алексей Николаевич, истязая себя, спросил:

— А что такое «колошник»?

— Это, знаете, такая башня. Метров тридцати. С площадкой наверху, — своим резким голосом с еврейско-украинской интонацией отвечала она.

Алексей Николаевич не смолчал:

— Елена Марковна! Да что вы! Даже олимпийский чемпион Абебе Бикила не смог бы взбежать на такую высоту незаметно для себя!..

Но тут вмешался брат, быстро погасивший папиросу:

— Да при чем тут мелочи? Видеть нужно крупно, в целом. Я вот недавно Солженицына читал. Конечно, в специздании и под номером. И что в нем находят? По-моему, наша Коша пишет лучше…

В сущности, они, все трое, были прекрасными людьми, лишь попавшими в громадную революционную бетономешалку, где большинство стало заниматься не своим делом. Только Семен Иванович был настоящим бравым молодцом. В сорок первом сражался под Москвой, на Подольском шоссе:

— Вызвали прямо с лекции. Я в академии Фрунзе учился. Дали артиллерийский полк — и вперед! Так. Но пушки не пробивали их танки. Мы пехоту отсекли, а танки прошли через нас. Так! Тогда я свернул оставшиеся орудия и направился в Москву. За немецкими танками…

Алексей Николаевич медленно перечеркнул страницу, собрал рукопись в папку и, глядя на море, сказал себе:

— Еще успеется. Впереди месяц, а генералы в Москве…

И тут же услышал знакомый, резкий, с акцентом голос Елены Марковны:

— Алексей Николаевич! Ви здесь? Ми вас ищем!..

Он подскочил и высунулся из лоджии: внизу стояли его генералы. С чемоданами.

Когда прямо в лоджии был накрыт по-южному богатый стол, в дверь постучали. Алексей Николаевич, чертыхаясь про себя, извинился и вышел на площадку. Серенькая женщина передала ему квадратик бумаги и попросила расписаться в клеенчатой тетрадке. Алексей Николаевич прочитал прыгающие в глазах строчки: «Гр-ну… надлежит явиться… мая… в 10 часов… кожный диспансер в Феодосии… Явка обязательна…»

После ужина, когда генералы были уже устроены в соседнем пансионате, Наварин, подержав бумагу, сказал:

— Нет, братец, это не мандавошки… Это что-то посерьезнее…

Диспансер находился в порту, что было понятно: он обслуживал главным образом матросов, возвращавшихся из загранплавания. Врач, в возрасте, еще крепкий, с бритой головой, пригласил, его сесть и молча подал листок: «Найдите в доме отдыха литератора… и в деликатной форме сообщите ему, что гр-ка Хайдарова А. Ф. помещена на принудительное лечение с диагнозом: открытая форма сифилиса…»

— Но вы знаете… — пролепетал Алексей Николаевич.— У нас с ней это происходило не совсем обычно…

— Не имеет значения. Коитус через рот при открытой форме так же опасен, как и через гениталии, — размеренно ответил врач и, помолчав, добавил: — Да, верно, напрасно я в сорок первом Москву защищал…

— Почему?

— Да вся грязь из нее идет… Ну-с, рассказывайте, с кем у вас были контакты.

Первая мысль: «Боже! Что станет с Зойкой!»

Алексей Николаевич назвал фамилии двух девиц — внучки маршала и Тотоши — но о Зойке умолчал: только если найдут, тогда…

Врач ощупал лимфатические узлы.

— Тут, кажется, в порядке. Раздевайтесь. Лицом ко мне Теперь повернитесь. Нагнитесь. Наружных признаков пока нет. Сейчас возьмем кровь из вены. Результат завтра после обеда. Извольте приехать…

Наутро, ожидая решения своей участи, Алексей Николаевич трудился над романом о любви металлургов.

«Федору вспомнилась дорогая его сердцу кобыла, — читал он, — которую тот встретил под землей, когда работал шахтером. Хотя Сильва, как звали кобылу, и ослепла, она тотчас узнала его…» А в голове вертелось: «Да или нет, да или нет! О, доктор Люэс и эта бледная спирохета! Только вас еще недоставало! Но ведь возмездие законно, справедливо. Сколько можно безнаказанно кувыркаться в помойной яме!»

Несколько раз его навещал генерал, спрашивая, не нужно ли чего, например, чернил или карандашей? А может, бумага кончается? И старался заглянуть в рукопись — как идет работа.

— Все прекрасно! Спасибо! — отвечал Алексей Николаевич, соображая: «Возьму до Феодосии такси. Оставлю у диспансера. Если анализ отрицательный — назад, в дом отдыха. Если положительный — напьюсь в ближайшем ресторане». И перечеркивал, переписывал, выравнивал фразы, склеивал диалоги о любви металлургов.

Он чувствовал, что бессилен понять, что произошло, что может произойти с ним. Ночь провел, конечно, без сна, время от времени трогая под одеялом свой остов, холодный, как тушка битой птицы. Не страдал, не мучился, а именно не понимал. Под утро, в бессонье, ему стало казаться, что какое-то новое существо поселилось в нем. Вошло и с ледяным интересом осматривает это оставленное кем-то помещение, видя все его печальное состояние и последствия бездумного и нерадивого обращения с ним прежнего хозяина.

И сердясь на свое равнодушие к себе и к другим, на отстраненность, которая не покидала его никогда, Алексей Николаевич повторял:

— Меня нет! Меня нет!

У автобусной станции, где можно было найти машину, кружил по каким-то своим делам все тот же хлопотун-генерал. И Алексей Николаевич частыми перебежками четверть часа уходил от него, маскируясь кустами, пока Семен Иванович не удалился с двумя авоськами, полными снеди и выпивки. «Для меня»,— догадался он и схватил-таки такси.

Медсестра с сонными глазами промычала:

— Кажется, отрицательный, — и, лениво перебирая карточки,— жэ, зэ, и, ко, лэ…— нашла наконец диагноз:— Да, отрицательный. Можете идти…

Алексей Николаевич вымахнул, даже не поблагодарив ее.

Он не ведал, что прогулки с доктором Люэсом только начались.

Вечерами Алексей Николаевич играл с генералами в дурачка или, за рюмкой, отчитывался о сделанном за день. Иногда забегал Наварин, который, однако, не очень баловал их вниманием. Почти все свое время он, как обычно, уделял прекрасному полу.

Теперь, когда Алексей Николаевич полагал, что опасность миновала, работа пошла резво: до обеда он успевал перемарать два печатных листа о любви металлургов, а перед ужином, после тенниса, выкраивал часок-другой для собственного скромного сочинения.

Он находился в очередном плену, на сей раз литературном, у пожилой дамы, жизнь которой сложилась загадочно и необычно, впрочем, как и любая другая, если присмотреться внимательно. Только надо было увидеть ее без защитных покровов.

Первое впечатление — штамп: знаменитый до войны (в двадцать четыре года) директор металлургического завода, кавалер ордена Ленина, первая в стране женщина — депутат Верховного Совета СССР, героиня войны, открытая и широкая натура. Сила ее воли, в самом деле поражала. Хрупкая, рыжевато-седая, Елена Марковна сильно хромала (последствия тяжелого ранения, повредившего кости таза). Но каждый день спозаранку совершала длинные пробежки вдоль моря под наблюдением боготворившего ее мужа. Много повидала и знала людям цену. При всем том была до крайности романтична и экзальтированна. После чтения дурного романа или просмотра халтурного телефильма восклицала:

— Я никогда так не переживала! Я думала, что не виживу после этого!

О каждом своем знакомом Елена Марковна пылко говорила;

— Это наш самий любимий человек! И ми для него — все!

И вместе с искренностью, даже простодушием, таились в ней игра, расчет и еще что-то, тянущееся из запретного местечкового мира и сиротского, нищего детства.

В начале знакомства, уступая ее настояниям, Алексей Николаевич, уже хорошо подогретый, обещал заняться романом о любви металлургов. Но нужно было согласие главного редактора.

— Позвоните, Елена Мароковна, это же простая формальность…

— Ах, это невозможно! Я так стесняюсь! — И она быстро закрыла лицо, чтобы зорко поглядеть на Алексея Николаевича между пальцев рыжими паучьими глазами в светлых ресницах.

Он случайно узнал позже, что Елена Марковна уже обо всем договорилась.

Широта сочеталась у нее с крайней экономностью — по отношению к домашним, мужу и брату. Здесь она была любимым, но тираном, деспотом, диктатором.

Вот, за столом она жадно схватила бутерброд с черной икрой и ящеричьим движением языка попыталась сдвинуть икру на ближнюю половинку, но это ей не удалось. Тогда она пальцем подгребла икру к краю бутерброда, съела ее, а хлеб быстро передала Семену Ивановичу, который положил на него шпротину и заглотал. Пока она ела, икра тропотали тыле ее морщинистого рта.

Маленькие семейные хитрости!

Подали горячее — молодую свинину. Генерал только нацелился вилкой на жирный кусок, как Елена Марковна вскрикнула:

— Сеня! Ти, что, забил? У нас же есть прекрасная курица с гречневой кашей! Ми же ели ее позавчера!

И генерал покорно стал раскапывать кашу в отдельной тарелке, ища там курицу.

То же самое с братом.

Когда Елена Марковна заметила, что салат (свекла, морковка, чернослив) остался нетронутым, хотя она положила каждому из гостей по ложке, он тотчас был унесен в кухню. Алексей Николаевич вошел туда в тот момент, когда брат Елены Марковны, держа в левой руке папиросу, скорым движением правой отправлял салат, ложка за ложкой, в рот. Заслышав шаги и боясь, что это Елена Марковна, он поспешно заровнял салат и страшно затянулся папиросой.

Но эти семейные картинки не для литературного салона.

Нагрянув в Крым, Елена Марковна жаждала писательских встреч, общения с мастерами слова. И Алексей Николаевич познакомил ее с провинциальным классиком Петровым, которого некогда прославил в очередной реляции. Трогательный верой в собственное величие, Петров стал четвертым в их карточных баталиях.

— Надо постоянно помнить о вечности, — думал вслух он, держа близоруко к глазам карты. — Вот я два десятилетия жил в мазанке на окраине Ростова. Написал там свои главные книги. А когда получил наконец квартиру в центре, окончательно решил — нельзя жить только для себя. Мы служим народу, его исторической памяти. А облисполком дает указание — снести мою мазанку. Темные люди! Ничего святого! Но подъезжает бульдозер. А на мазанке бронзовая доска: «Дом-музей писателя Ф. Ф. Петрова. Охраняется государством». Бульдозер, конечно, ходу назад. А мне это обошлось всего-навсего в две пол-литры.

— Как интересно! — отзывалась Елена Марковна.— Я ничего подобного не знала!..

Играя в дурачка, в паре с Алексеем Николаевичем, она безбожно жульничала, быстро и воровато переворачивала неправильно побитые карты и, едва Семен Иванович пытался ее уличить, принимала крайне обиженный вид и набрасывалась на него:

— Сеня! Как тебе не совестно! Это ти не так побил!

Генерал от желания выиграть скрипел зубами и страшно двигал нижней челюстью, сердясь на рассеянного и близорукого провинциального классика. Если же делал неправильный ход, то громко командовал себе:

— Отставить!

За редким исключением Елена Марковна с Алексеем Николаевичем выходили победителями, и затем все шли к столу.

Петров, как всегда, садился с присказкой:

— Закуска ваша, однако пью только свое!..

Он вынимал из внутреннего кармана пиджака плоскую бутылочку коньяка, наливал себе рюмку и прятал бутылочку обратно.

Разговоры шли о литературе.

— Я, конечно, еще не член Союза писателей, — рассуждала Елена Марковна, чокаясь минеральной водой. — Но мне так мечталось побивать на последнем съезде. И Сеня достал нам гостевые билеты. Приходим в Кремль на час раньше. Садимся в зале заседаний. И вдруг объявляется: «Сейчас начнется собрание партийной группи. Просим посторонних вийти». Я хотела покинуть зал. А потом подумала: «Ах, била не била! Я же сорок лет в партии!» И оказалась вознаграждена! Я прослушала необикновенно интересный отчетний доклад председателя ревизионной комиссии Сартакова. Я никогда еще так внутренне ни переживала! Меня это ужасно взволновало! Не могу нам передать, как это било ужасно!..

В сущности, все они, включая живого классика, даже о самом сокровенном говорили цитатами из одного затянувшегося партийного собрания. Только в языке генерала, словно трава на броне, пробивались живые ростки.

— Как показывает исторический опыт, — размышлял Петров, близоруко поднося к лицу вилку с закуской,— красивая жизнь попадает во внесоциальные формы общежития…

— А мне, — перебивал его Семен Иванович, — Коша, еще селедочки…

— Вы ее солите? — изумлялся писатель. — Соление по-соленому?

На что генерал, обильно посыпавший селедку солью, своим добродушным и мощным командирским голосом отвечал:

— Попробуйте, Федор Федорович! Очень хорошо!

— Да ведь это же белая смерть… Как минимум отложение солей…

Семен Иванович необидно смеялся:

— Эту белую смерть евреи выдумали. Вот седьмой десяток разменял и все солю. И селедку солю. И никаких отложений. Отложения — от безделья и лишнего думанья…

Елена Марковна возвращала разговор к литературе.

— Федор Федорович! — просила она. — Ви нам что-нибудь почитаете? Виступите! Почитайте!..

— Признаться, я не собирался, — отнекивался писатель, тотчас доставая кипу листов. — Да и не люблю, честно говоря, этого окаянного занятия. Но будучи учеником Федора Гладкова…

— Просим! Просим! — вступали дружным дуэтом генерал с Алексеем Николаевичем.

Петров раскладывал на столе листки и густо откашливался.

— Да я как-то не готов. Не в голосе сегодня. Утром проснулся поздно и вьшил холодного кефира… Хм-хрр!-

— Ми ждем! Виступайте! — требовала Елена Марковна.

— Ну, хорошо,— наконец соглашался Федор Федорович.— Отрывок. Закончил только что. Ранним утром…— И начинал натренированным актерским баритоном: — «Была глубокая ночь. Хоть глаз выколи. Дождь лил, как из ведра. Иннокентий возвращался из творческой командировки и размышлял…»

Незаметно для себя Петров отрывался от текста и начинал декламировать наизусть. Голос его креп: «Иннокентий напряженно думал о мимолетности жизни, потому что с младых ногтей был философом…»

— Необикновенно интересно! Дух захвативает! — откликалась Елена Марковна.

Генерал переживал услышанное по-своему:

— Коша! Помнишь Гришу-философа?

— Он бил философ, — соглашалась Елена Марковна. — Но почему-то бистро умер.

— Он пил, — напоминал Семен Иванович.

Елена Марковна радостно подхватывала:

— Да, он пил! Очень пил! И вообще вся семья била необикновенно интересная!

— Надо хорошо закусывать, — делился опытом генерал. — Вот и весь секрет. Закусил, и на здоровье! Девяносто процентов болезней происходит от недопития. И только десять— от перепития…

А Алексей Николаевич, слегка захмелев, подначивал классика.

— В вас есть нечто бунинское, — говорил он. — И, кажется, этой весной вы пережили подлинную Болдинскую осень.

Федор Федорович впал в глубокую задумчивость.

— Вы правы, — наконец ответил он. — Я пережил в этом году не одну, а целых три Болдинских осени. Но… — Тут голос его дрогнул, гдаза повлажнели. — Но если бы у меня, как у Бунина, была своя Галина Кузнецова! Я бы написал тогда массу «Грамматик любви»!..

Семен Иванович являл собой тип настоящего русского генерала. Согласимся, что заблудиться в нем было нельзя. Но разве это всегда плохо? Он был неглуп, крестьянски сметлив и часто задавал каверзные вопросы.

— Алексей Николаевич! Вот вы поклоняетесь Христу. А ведь он — еврей…

— Семен Иванович, Сын Божий не имеет национальности, — с чувством превосходства отвечал тот.

— А матушка его, как по-вашему, имеет национальность?

— Разумеется.

— Так вот, Богородица, безусловно, без всякого сомнения — еврейка. А в Израиле национальность определяется по крови матери…

Ну, что с ним поделаешь! Добродушно поругивая «жидов», он был влюблен в свою Елену Марковну, которая зачем-то скрывала свою подлинную фамилию — Гойхман, и души в ней не чаял. И при всей своей, командирской твердости был чувствителен и даже сентиментален.

— Когда Семен Иванович командовал дивизией в ГДР, — рассказывала Елена Марковна Алексею, пока reнерал бегал в магазин «Коктебель» за новосветским шампанским, — произошел ужасний случай. Ночью он вел БТР, непреривно сигналил и раздавил солдата. Солдат бил нестроевой, так как плохо слишал. С тех пор Сема не может сесть за руль. Я ему говорю: «Купи машину». А он: «Если я поведу ее, то заплачу…»

Как-то под вечер Семен Иванович заглянул к Алексею Николаевичу, строчившему очередную чепуху за пишущей машинке, и еще с порога сказал:

— Поздравьте, Алексей Николаевич! Меня, так, понизили в звании!

Тот не понял генеральской шутки:

— Что за чепуха, Семен Иванович?

— Это не чепуха. Я был, так, майором, а стал лейтенантом. Вот телеграмма из Минобороны. Ко дню моего рождения…

По этому случаю решено было назавтра отправиться с увеселительной прогулкой по Крыму: Судак, Алушта, Бахчисарай, Севастополь…

Разбуженный в пять утра, Алексей мало что соображал, пока Семен Иванович не поднес ему граненый стаканчик. Тогда мозги его просветлели, и он спросил:

— Товарищ генерал-лейтенант! А карты вы взяли?

— Так, Алексей Николаевич. А зачем, так, нам с собой брать карты?

— Как зачем? Ведь сколько остановок будет. Закуска, выпивка, разговоры…

— Так, Алексей Николаевич, — напряженно обдумывая услышанное, отозвался Семен Иванович.— Значит, вы какие карты имеете в виду? Игральные?

— Ну, конечно!

— А я думал, так, — топографические…

У Старого Крыма, за знаменитым туберкулезным санаторием, «Волга» свернула в лес. Генеральская чета и Алексей Николаевич направились к давно облюбованной ими беседке. Стоял май — яркой, зеленешенькой была листва смешанного леса. Еще не наступила изнуряющая крымская жара, еще дул прохладный норд-ост, и едва только троица вошла в беседку и генерал ловко разложил на салфетках снедь, откупорил бутылочку коньяку, как по заказу, грянули соловьи. Этот миг Алексей Николаевич будет, верно, вспоминать, как один из самых счастливых в его беспокойной и шелапутной жизни…

Под соловьиный гром Семен Иванович разливал коньяк, по своему обыкновению, приговаривая:

— Девяносто процентов болезней происходит от недопития и только десять — от перепития…

А Алексей Николаевич позволил себе дерзко спародировать самого Пушкина:

Наполним сосуды, расширим их разом!

Да здравствует пьянства веселый маразм!..

Впрочем, никакого такого пьянства, конечно, не было Елена Марковна чокалась минералкой, а мужчины хватили под хорошую закусь по сто пятьдесят. Генерал ударился в лирические воспоминания:

— Уже после войны в соседней части застрелился офицер. Меня отправили для расследования. Я было думал, не замешана ли тут иностранная разведка. Гляжу личное дело — отличник боевой и политической подготовки. Вызвал сослуживцев, переговорил с ними. Ничего не пойму! Последним беседую с замполитом. Он и говорит: «Товарищ полковник, — я тогда в полковниках ходил, — а с женой покойного вы уже успели побеседовать?»

Тут Семен Иванович призажмурился, глядя сквозь стаканчик куда-то в лесную чащобу, и через долгую паузу добавил:

— Признаться, эта мысль не приходила мне в голову. А ведь что оказалось? Молодой офицер, прямо из училища. Салага. Только-только женился. И у него с ней ничего не получалось. И вот он пошел в лес, сунул пистолет в рот и…

Семен Иванович был чист, беспорочен, может быть, даже и свят…

Белой акации гроздья душистые ворохом облузганной шелухи лежат на аллеях. Амба весне! Весна кончилась. А с нею и какие-то неясные, зыбкие надежды. И уж в который раз чувствуешь, что обманут, и понимаешь, что от роскошных южных цветов исходит аромат дешевой парфюмерной лавки.

К началу июня Алексей Николаевич кое-как закончил редактирование романа о любви металлургов; опус о Державине так и не был дописан.

Возвращались в Москву в спальном вагоне — генерал достал билеты. Алексей Николаевич, со студенческих лет не умевший спать в поезде, проворочался без сна, внимая храпу Елены Марковны за тонкой стенкой. Свистящее дыхание напоминало железнодорожную катастрофу в старой киноленте, когда столкнувшиеся паровозы беспомощно выпускают пар…

Утром он пожаловался на свои нервы и тут же услышал:

— Ми с вами одинакови! Я совсем не могу спать в поезде! Верите, глаз не сомкнула!

С Курского вокзала генералы довезли Алексея Николаевича до его квартирки у метро «Аэропорт» и поехали дальше по Волоколамке к себе в Архангельское.

Дома его ожидала мама; Георгий был в командировке.

— Аленька! — с порога сказала она. — Тебе обзвонился редактор Борис Яковлевич. Вот его телефон. Очень просил — срочно позвони, как приедешь…

Он сразу понял: это доктор Люэс!

— Алексей Николаевич, — услышал он, набрав номер, — что вы делаете! Вы ходите по острию ножа!

— Но я же… Был в диспансере… В Феодосии… Диагноз отрицательный…

— Прямой анализ слишком груб и не дает никаких гарантий, — отрезал Борис Яковлевич. — Необходим срочный косвенный анализ. Рипт. Я вас жду. Немедленно!

Алексей Николаевич почувствовал, как его физиономия вдруг сделалась металлически чужой. Перед самым отъездом из Крыма, вставая к завтраку (в юности, в Суворовском, его приучили спать без трусов), он обнаружил небольшую ранку в самом интимном месте — на пещеристом теле, — но тут же позабыл об этом по легкомыслию.

— Берите машину и приезжайте сейчас же в диспансер. У метро «Молодежная», — говорил Борис Яковлевич.

— Я еду… И, кажется, я болен… — пробормотал Алексей Николаевич.

И медицинский конвейер бесплатного лечения втянул его и потащил через невиданные ранее катакомбы, где рядом маячила грозная тень доктора Люэса.

Сдав кровь на рипт, Алексей Николаевич отправился на другой конец города, на улицу Короленко. Была суббота, июнь плавил московский асфальт, люди рвались за город или, на худой конец, к воде, а он сидел у столика дежурной под грозным плакатом:

ЛИЦА, ИМЕЮЩИЕ ПРИ СЕБЕ ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ ИЛИ ХОЛОДНОЕ ОРУЖИЕ, ПРИВЛЕКАЮТСЯ К УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ДОПОЛНИТЕЛЬНО ПО СТАТЬЯМ…

Сестра бесстрастно заполнила формуляр — очередной формуляр, — а затем появилась старуха с весьма злобным выражением на лице и потребовала идти за собой. Они спустились в тоннель. Старуха шла впереди, время от времени с отвращением оглядываясь на него. Наконец свернули в нишу и поднялись по лесенке.

В слабо освещенном кабинете, уставленном загадочной медицинской аппаратурой, его встретила немолодая миловидная женщина в белом халате. Узкий пучок света ложился на ее стол. Старуха передала сопроводиловку и, что-то бормоча, удалилась. Внимательно прочитав бумажку, врач привычно сказала:

— Снимите штаны и трусы.

Затем она взяла из эмалированного тазика блестящий нож-ланцет, подошла к Алексею Николаевичу и левой рукой подхватила его, бедного, съежившегося от страха воробушка. Найдя уже почти зарубцевавшуюся ранку, она вонзила в нее ланцет.

От стыда, ужаса, боли Алексей Николаевич на мгновение потерял сознание, нашарив руками стену. Но уже в ловких руках венеролога блеснула стекляшка, которую она приложила к кровоточащему месту.

— Промакните, — сухо сказала она, подав Алексею Николаевичу тампон, и отошла к своему рабочему месту.

Только теперь он увидел, что в центре стола металлически поблескивает микроскоп. Алексей Николаевич в нелепой позе, понимая, что мазок под окуляром решает его судьбу.

В тишине прозвенел резкий женский голос:

— Какого черта ко мне присылают больных с механическими повреждениями!

Вызванная звонком, явилась старуха и приняла бумагу на освобождение. Теперь она улыбалась и, ведя за собой по тоннелю Алексея Николаевича, повторяла:

— Нынче суббота. Отдыхайте, отдыхайте!..

Было еще несколько томительных поездок в диспансер на «Молодежную», проб крови, обследований. Через неделю позвонил Борис Яковлевич:

— Поздравляю! Судя по всему, вы проскочили.

И сразу новый звонок:

— Алексей Николаевич! Куда ви запропастились? Ми вас никак не поймаем! А у меня необикновенная радость. Мой роман принят к печати. Приезжайте завтра — отметим.

Конечно, Елена Марковна…

Стол был баснословно богатым — воистину праздничным.

Кроме Алексея Николаевича были приглашены Федор Федорович, после изнурительного писательского труда в Крыму отдыхавший в подмосковном доме творчества «Переделкино»; незнакомая супружеская пара — генерал-лейтенант с женой, и главный редактор издательства, где готовился к печати роман о любви металлургов. Отсутствовал лишь брат Елены Марковны, который проходил очередное обследование в больнице четвертого управления на Открытом шоссе.

Главный редактор — Петр Александрович Боярышников, внимательный, с острыми глазами, был достаточно знаком Алексею Николаевичу. Чувствовалось, он здесь не в первый раз.

Покинув служебную «Волгу» и войдя в большую, обитую ситчиком в цветочек столовую, где уже собрались гости, он развел руками и театрально воскликнул:

—~ Вот, говорят, в магазинах ничего нет. А придешь друзьям — стол ломится…

— Не имей сто рублей, а имей сто друзей! — подхватила Елена Марковна, любившая к месту употребить сокровища русского языка.

— Ну, я не стал бы отказываться ни от того, ни от другого, — с некоторой даже развязностью возразил, чарующе улыбаясь, Петр Александрович и снова театрально заиграл: — Вот она, матушка Россия! Истинно — скатерть-самобранка! Икра, зернистая и паюсная. Балычок, кета семужного посола. Браво! Колбаса брауншвейгская, и языковая, и телячья. Симфония! Сыр швейцарский, дырчатый и со слезой. Ба, крабы!

Была бы каждый день икра бы!

А если б к ней еще и крабы…

Помидоры, видно, астраханские, бычье сердце. А огурчики? Неужто нежинские…

И с карикатурной блудливостью пропел:

Огурчики, да помидорчики,

Да Сталин Кирова убил да в коридорчике…

Казалось, ему было позволено в этом доме все. Но тут не выдержал генерал-лейтенант, нахохленный, съежившийся, но со стальным ястребиным взглядом:

— Молодой человек, извините! И не Сталин, а Николаев. И не в коридорчике, а в приемной…

Как бы не слыша его, Боярышников продолжал, засовывая под горло накрахмаленную салфетку:

— Боже! Грузди! Соленые, сопливые, мыльные, бессмертные. Скорее водки! Выпьем за роман Елены Марковны! — И уже наработанным начальническим штампом: — Этому красному роману — зеленую улицу!..

Однако Семен Иванович, которому требовалось время, чтобы осмыслить сказанное о Сталине и Кирове, после рюмки осторожно спросил:

— Петр Александрович! Так… А вас после таких слов никуда не вызывали?

За издателя решился ответить Алексей Николаевич.

— Знаете, Семен Иванович! — с глубочайшей важностью сказал он. — Ему это говорить можно. А нам слушать — нельзя.

Генерал-лейтенант после этого еще больше съежился, нахохлился и уже общался только с женой.

Елена Марковна решила увести застолье от опасной темы.

— Кстати, ви не представляете! — воскликнула она. — Мой Сеня умеет замечательно свистеть. Необикновенно! Он много раз учил меня. Но у меня ничего не получается…

Тут взял слово Федор Федорович, третий раз вынимавший заветную плоскую бутылочку:

— Это не передается. Как всякий талант. Вот, я помню, по радио один жулик художественно свистел. Кажется, Ефим Найт. Загребал, говорят, кучу денег. И чем? Свистом!

— Сеня, свистни! — уговаривала Елена Марковна. — Ну, прошу тебя!

Семен Иванович долго отнекивался, даже младенчески покраснел, но потом заложил в рот четыре пальца. Раздался такой оглушительный свист, что Алексею Николаевичу показалось, будто звякнули хрустальные подвески на люстре. Боярышников клоунски заткнул уши, а потом искусственным голосом заверещал:

— Соловей-Разбойник в лампасах!

— Настоящий богатырский генеральский свист, — возразил Алексей Николаевич.

Итог, как всегда, подвела Елена Марковна:

— Нет, я не могу вам передать, что со мной делается, когда он свистит! Я ничего подобного никогда не переживала!

Перед чаем пошли прогуляться по огромному, хорошо ухоженному участку. Говорили об Архангельском, поселке, в котором уже больше наследников, чем маршалов и генералов, о самих дачах.

— Для достижения поставленной цели в области участка, — делилась своими соображениями Елена Mapковна, — люди способны на все. Только мой Сеня ни к чему не годен. Вот, Плешаков, — кивнула она в сторону забора. — Тоже генерал Генерального штаба. Позвонил директору ипподрома, хорошенько представился. И что же? Получил грузовик чудесного свежего навоза! Я даже ходила нюхать…

— Я недавно навещал Плешакова,— вставил Петр Александрович. — Он принес в издательство свои мемуары. Но стол у него, доложу, Елена Марковна, не в пример беднее, чем у вас…

«Небось, самому Плешакову будет говорить все наоборот», — усмехнулся Алексей Николаевич и услышал::

— А ви знаете? — Елена Марковна оживилась. — Я только сейчас вспомнила. Скончался Иван Александроввич. Его дача третья слева. Отсюда не видно…

— Как, умер Серов? — переспросил Алексей Николаевич.

— Да, да! Необикновенный бил человек!

С Серовым Алексей Николаевич познакомился у генералов, а потом играл с ним в теннис на кортах военного санатория. Им, Елене Марковне и Семену Ивановичу, он был обязан возможностью привезти к Серову Пшетакевича.

Иван Александрович встретил их тогда, сидя под собственным гигантских размеров фотопортретом, где он был представлен в форме генерала армии со множеством советских и иноземных орденов и звезд. Серов был бодр, подтянут, с васильковыми, под цвет энкеведешного околыша фуражки, глазами. На столике стояла початая бутылка болгарского бренди — «плиски».

— Помню, помню вашу Армию Крайову, — добродушно заговорил он после приветствий. — Как же, как же. В сорок пятом, — было это, по-моему, в Кракове. Мне доложили, что взят в плен ваш генерал, и его держат в штабе Армии Народовой. Я приказал через порученца ввезти генерала. Жду час, другой, а его нет как нет. Говорю порученцу: «Передай, что Серов начинает сердиться…» Потом уже сами звонят: «Товарищ Серов! Не можем привезти генерала!» — «Это еще что? Почему?» — «Он утонул. Мы его водой допрашивали…»

И, источая васильковыми глазами детское простодушие, добавил:

— Погорячились…

Прощаясь, Алексей Николаевич спросил:

— Иван Александрович! Отчего вы такой стройный? Как юноша.

— А вот отчего, — охотно объяснил Серов. — Однажды товарищ Сталин сказал: «Что-то ты начал толстеть. Прекрати!» И вот я остался худым…

Подходило к концу лето — душное, пыльное московское лето, и Алексей Николаевич начал подумывать о новой поездке в Крым. Он не переносил южной жары, изнурительно палящего солнца, столпления на пляжах, но обожал Крым весенний, когда расцветает сирень, а чуть позже тамариск, и гремят, соперничая с соловьями, всю ночь перекатывая любовные рулады и раздувая защечные мешки, менестрели-лягушки; и Крым осенний, с его библейскими палевыми тонами, которые так прекрасно передал на своих акварелях Максимилиан Волошин.

Он уже договорился с генералами и купил авиабилет, когда вечером, среди газет, обнаружил повестку.

— Тут какая-то ошибка… Наверно, перепутали адрес,— сказал Алексей Николаевич Хауз-майору.

— Да нет, старичок, — покачал тот головой и перечитал казенную бумагу: «Гр-ну… срочно явиться… в кожный диспансер… по месту жительства… улица Чехова… В случае неявки будут приняты меры… через милицию…»

— Ничего не понимаю… Прошло столько времени... И диспансер совсем другой… — лепетал Алексей Николаевич, чувствуя, что все началось сызнова.

— Надо идти, старичок! Надо идти! — строго внушал Хауз.

Невзрачный домишко в центре Москвы был разделен на два отсека: первый этаж принимал легких больных — гонорея и проч.; Алексею Николаевичу надлежало подняться на второй. Там было довольно многолюдно, и он увидел знакомую по клубу литераторов поэтессу. Но когда обрадованно поздоровался с ней, та вытянула физиономию в козью морду и холодно прошествовала мимо.

«Вот и говори потом об общительности наших писателей!» — сказал себе Алексей Николаевич и нашел назначенный ему кабинет.

Очередная медсестра взяла его повестку.

— Сделаем на всякий пожарный анализ крови, а завтра придете на прием к врачу…

«Чепуха! — обрадовался он.— Простая формальность!» — чувствуя некий кайф, словно от легкого наркоза, когда у него брали в сотый раз кровь из вены.

На следующий день Алексей Николаевич приехал пораньше: надо было еще пройтись по магазинам и закупить нужную мелочевку для путешествия в Крым. Другая сестра сказала, что врач будет завтра.

— Ну, как там у вас с анализом… Вы знаете… У вас скрытая форма сифилиса… Врач назначит лечение… -

Выйдя из диспансера, Алексей Николаевич почувствовал, что под ним не асфальт, а мягкие подушки, по которым он перемещается, проваливаясь ногами. «Как называется такая болезнь? Да, кажется, пляска святого Витта!» — слегка пошатываясь, вспомнил он.

Август тем временем распахнул свою пышную ярмарку— все, что могло, цвело, наливалось соками, радовалось теплу и свету: бедные столичные растения, младшие наши братья — собаки и кошки и, конечно, загоревшие за лето, отдохнувшие и ждущие, как всегда любви, горожане. Прохожие, затопив улицу Горького, покупали цветы, яблоки, арбузы, благодарно улыбаясь друг другу и роскошному августу. Студенты, приехавшие к началу учебного года, сцепившись парочками, щебетали о чем-то, безусловно, необыкновенно важном, чего человечество не знало с начала мироздания…

У метро Алексею Николаевичу встретился молодой, однако уже нашумевший своими смелыми статьями критик-почвенник: красавец, явившийся из казачьих краев завоевывать Москву и специально отпустивший бороду, которая делала его поразительно похожим на Ивана Аксакова.

— Я слышал, Юра, ты разошелся с женой… У тебя драма… — Алексей Николаевич желал видеть хоть в ком-то товарища по несчастью.

— Да, Алеша, развелся,— отвечал тот.— Но я полюбил другую. Хорошую девушку. И счастлив. Да ты только посмотри! Как все прекрасно!..

Через каких-то жалких пять лет Алексей Николаевич, уже семейным человеком, вместе с Ташей и крошечной Танечкой, приехал, благодаря перестройке, в Восточный Берлин. Когда он расположился на диване у пригласившего его друга-профессора, в прелестной квартирке на улице с уютным названием «У ленивого озера», тот, внезапно помрачнев, сказал:

— Ты сидишь там, где умер Юра… После завтрака затянулся сигаретой и вдруг схватился за сердце: «Эберхард, помоги!» Пока я бегал за женой — она, ты знаешь, медсестра со стажем — его не стало…

Но теперь, еще не зная, что ему придется хоронить Юру на Новокунцевском кладбище, а не Юре его — на Ваганьковском, Алексей Николаевич только бормотал, спускаясь по эскалатору:

— Как? Все прекрасно? Как может быть все прекрасно? И как они, эти люди, могут улыбаться, шутить, радоваться солнцу, в то время как я болен? Так вот чем завершились мои прогулки с доктором Люэсом!..

Хауз-майор, как мог, успокаивал его:

— Жизнь еще не кончена, старичок! Это не катастрофа. Билет в Крым тебе придется, конечно, сдать. Я тебя устрою к лучшему венерологу Советского Союза. Который лечит всех кремлевских детей и внуков. Я тебе порасскажу о них такого… Только не болтай! А напиши мне несколько поздравлений. Позарез нужно. В стихах и в прозе…

Он достал свою фантастического вида записную книжку, распухшую, словно дама в интересном положений вкладками и вклейками, где не по алфавиту, а по какому-то только владельцу известному коду располагались адреса и телефоны, и, слюнявя короткий указательный палец с агатовой гематомой под ногтем, забормотал:

— Повару в Доме журналистов послезавтра семьдесят. Хороший старик! Ему бы написать адрес в стихах. Киоскерше в одном министерстве на той неделе пятьдесят. Без мужа. Вырастила двоих детей. Хорошая девушка! Это она достала тебе Даля. Ей можно в прозе. Но очень чувствительно… Директору зала Чайковского тоже нужно поздравление. Подпусти что-нибудь музыкальное...

— А он на чем играет? — пряча раздражение, сказал Алексей Николаевич.

— Конечно, играет. На биллиарде. Мне позавчера двести грамм проиграл… Ну вот и все. Нет, еще, чуть не забыл. Старый большевик, еврей, отсидел двадцать лет! Такой добрый. Этому можно и попроще. Как говорится! по-партийному…

«Чтоб ты лопнул, проклятый паук!» — застонал Алексей Николаевич, сел за электрическую машинку и начал кропать:

Твоя душа,

Как август, и пышна, и хороша…

Ночью у него разболелось под левой лопаткой. Было такое чувство, словно ее выдирали, как доску из забора. Алексей Николаевич поплелся на кухню. Там в холодильнике он оставил только что купленный флакон валокордина. Дефицитное лекарство!

В соседней комнате озвучивал ночь Хауз-майор. Валокордина на месте не оказалось. Алексей Николаевич понял, что Георгий решил преподнести его кому-то из юбиляров. Он беспомощно потоптался у запертой изнутри остекленной двери в гостиную. Полная луна преломлялась в окне, освещая Хауза. Распростертый на спине, он имел вид удавленника: лиловые губы, страшно запавшие белки, не прикрытые веками, оскаленные золотые зубы. Одно лишь мешало трагическому впечатлению: храп, начинавшийся дрожью виолончельной струны, переходящий в жужжание шмеля и завершавшийся разрывом шрапнельной гранаты, отчего на стене вздрагивал в богатой резной раме Александр Павлович в мундире цесаревича с Анненской лентой и звездой.

Но не будить же Хауза… Дескать, верни валокордин… Ты его стянул…

И держась за сердце, проклиная свою бесхарактерность, Алексей Николаевич побрел назад, к трехспальной тахте. Авось пронесет…

В самом деле, к утру боль прошла. Выпив с Георгием чайку, он обреченно отправился на улицу Чехова. Чему быть, того не миновать…

Очень полная, с одышкой врачиха встретила его упреком:

— Алексей Николаевич! Вы же интеллигентный человек, должны понимать! Вы нам весь план портите! Никак не можем вас снять с учета. Сколько гоняемся за вами! Пришлось, уж извините, прибегнуть к крайней мере.

— Виноват, — изумился Алексей Николаевич, чувствуя, что у него все плывет перед глазами. — А как же вчерашний анализ?..

— Анализ? Это ошибка. Недосмотр. У вас все в порядке.

«Ничего себе ошибка! — подумалось Алексею Николаевичу. — В каком-нибудь запредельном царстве-государстве вас бы после этого засудили…»

От улицы Чехова до метро «Аэропорт» он решил пройтись пешком. Алексей Николаевич чувствовал странную пустоту, словно все, что было пережито, произошло не с ним, словно он где-то прочитал повестушку о постороннем человеке.

Пустынны были асфальтовые поля у стадиона «Динамо»: футбольное межсезонье. На аллеях Петровского парка, где перед коронацией останавливались цари и Наполеон спасался от московского пожара, а ныне размещалась Военно-воздушная академия, тоже ни души. Вакации. Но вот Алексей Николаевич начал ощущать странное жужжание. Оно крепло, в нем стали выделяться гортанные, визгливые и хриплые женские голоса.

От аэровокзала навстречу ему катил табор — фараоново племя. Одни женщины. Пестрые лоскутья одежды, блестящие на солнце монисты, смуглые лица и руки, босые ноги, грудные дети, завернутые в тряпье, — не менее полусотни цыганок надвигалось на Алексея Николаевича.

Он почувствовал неладное только тогда, когда оказался в середине бурлящего потока.

Старая морщинистая цыганка схватила его за рукав:

— Две девушки мучают тебя — белая и черная!..

Пораженный этой истиной, Алексей Николаевич остановился: «Воистину так! Это же Зойка и внучка маршала!..»

— Знаю, знаю, что к беленькой больше душа лежит, — продолжала старуха. — Хочешь, ее приворожу? Мне ничего не надо. Ты только возьми пятак и заверни в рубль…

Алексей Николаевич послушно вынул бумажник, откуда выглянула солидная пачка двадцатипятирублевок — на поездку в Крым, и нашарил «ванек».

— А теперь еще в трешницу… — требовала престарелая Земфира.

Он подчинился.

— И в десятку… И в четвертной… Чтобы крепче было…

Алексей Николаевич вытянул одну бумажку из пачки.

Старуха каркнула:

— Положи мне на ладонь и смотри сюда, в зеркальце! Ее увидишь!..

Он вперился в свое отражение, плясавшее в сморщенной руке, но боковым зрением теннисиста заметил, как к его бумажнику протянулась рука другая, столь же хищная, но узкая и юная, и что было сил хватил по ней.

— Ах, чтоб тебя рак съел! — словно ударили ее, завизжала ведьма, которая оказалась уже в окружении двух молоденьких цыганок.

И вот первая молча прошлась рукой от его коленок к ширинке, слегка дернув за бедолагу-воробушка. А вторая вдруг вынула из кофточки белую налитую грудь с земляничным соском и направила на Алексея Николаевича. Двумя тугими струями молоко ударило ему в лицо, ослепив, заставив заслониться, отступить. И тогда, оборачиваясь и отчего-то крестя его, цыганки побежали догонять табор.

Алексей Николаевич долго еще стоял пень пнем, сжимая спасенный бумажник. Наконец, он стер с лица грудное молоко и сказал себе:

— Две девушки мучают тебя — белая и черная… Надо, надо искать третью…

Глава четвертая

ОБЕЗЬЯНА НАХОДИТ КРЫСУ

Алексея Николаевича хотели женить все: мама, Хауз-майор, генералы, соседка Ольга Константиновна, старушка лифтерша Софья Петровна и, конечно, Илюша Ульштейн.

Он был лыс, но с курчавой рыжеватой бородой, гнут, худ, однако со спрятанным изрядным комариного свойства животиком. И необыкновенно серьезен. Работал в засекреченном ящике и увлекался изящной словесностью и особенно философскими глубинами.

— Кстати о птицах, — говорил он Алексею Николаеввичу, сидя в кухоньке его кооперативной квартиры.— Кто сказал: «Хотеть значит мочь»? Гете или Котовский?

Алексей Николаевич засмеялся:

— Скорее Гете…

Засмеялся и Илюша, но тут же посерьезнел:

— Ладно, все это чепуха! А вот что ты ерундой занимаешься! Все один да один. Я не говорю о твоих приходящих красотках.

— Не так-то все просто. Надо найти существо по сердцу, — вздохнул Алексей Николаевич.

— Чепуха! — возразил Илюша, жуя бороду. — У меня в кабэ девушка есть. Как раз в твоем духе. Я, понимаешь, таких не люблю: ни грудей, ни, извини, попы. Очень симпатичная. Только на носу растут волосы. Но это, понимаешь, мелочь. Хочешь, познакомлю?

— Да нет, пока не надо. Как-нибудь позже… — испугался Алексей Николаевич.

— Ну и напрасно! — горячился Илюша, тряся бородой.— Я тебе только добра желаю! А то один так и прокиснешь! Бери пример с меня. Семья замечательная! Жена, дочка растет. Все, как у людей!..

— Не хочу я, как у людей…

— Тогда женись на проститутке!

В крайнем сержении Илюша вскочил, даже не попрощавшись, выбежал в коридорчик и хлопнул дверью.

Он не знал, что Алексей Николаевич и желал жениться на проститутке…

Чудаков привез Ташу, как и обещал, после семи.

Первое ощущение: простоватость и украинское народное здоровье. Плотная, длинноногая, в серебристой кофточке, надетой прямо на голое тело, без лифчика. Да и зачем лифчик, когда у нее нулевой размер.

Алексей Николаевич вынул из холодильника шампанское, конечно, сухое, и услышал:

— Это мой любимый напиток…

И она выпила несколько бокалов, закусывая шампанское сигаретой, между тем как Чудаков орал в телефонную трубку из соседней комнаты:

— Ташка? Сегодня никуда не годится! Из нее хлещет кровь. Потоком!

Где ее ждали? Кто? Алексей Николаевич никогда не спрашивал. Да и зачем? Много позднее, уже уходя, оставляя его и освободившись от так мешавшего ей чувства стыда, она охотно рассказывала ему кое-что из того, что тщательно раньше таила, даже рисуясь, бравируя своим прошлым и обретенной раскрепощенностью, особенно после доброй дозы шампанского.

— Ты знаешь, я едва не сделалась лесбиянкой.

Они сидели в бедной квартирке на улице Усиевича, которую Таша теперь снимала для себя и Танечки, и то и дело вытаскивали из бара хоть и теплое, но настоящее новосветское шампанское, которое неожиданно, в обвале цен, появилось в комках у Ленинградского рынка. Одиннадцатилетняя Танечка пропадала на спортивных сборах и, кажется, все дальше и дальше уходила от него. Та тоска, которая почти не покидала Алексея Николаевича, вновь подступила к горлу. Но он не мог приказать Таше замолчать.

— Помнишь, к тебе приезжал твой закадычный дружок Наварин с девицей?

— Да-да, — автоматом отозвался Алексей Николаевич. — Ее, кажется, звали Люся. И она была этакая дылда. На голову выше его…

— Так вот эта Люся была валютной проституткой. И не только. Когда вы с Навариным ушли выпивать, Люся подсела ко мне, начала тихонько гладить и ласкать меня… Было так приятно… Совершенно новое ощущение… Если бы не пятый месяц беременности, я бы ей уступила… Знаешь, я расскажу тебе еще кое-что. Конечно, далеко не все… Но быть может, это пригодится тебе, если ты захочешь написать обо мне роман…

Она залпом выпила шампанское и крепко затянулась сигаретой.

— Когда я приехала в Москву и зацепилась за ПТУ, меня вычислила одна девушка… Моложе меня на год. Как и Люся, лесбиянка… Но мне это не подходило… И все же у нас образовалась тесная компания… И когда совсем не было денег, мы с ней ехали на трехвокзальную площадь. Я изображала приманку. И когда кто-то клевал, отправлялись втроем на фанзу. Там клиенту отдавалась она… Она была страшненькая…

— Это было до твоего афганца? — чужим голосом спросил Алексей Николаевич.

— Разумеется… Милый мальчик… Он учился в Москве и происходил из какой-то очень родовитой семьи. Я обедала с ним в лучших ресторанах и буквально писала шампанским. А потом всем этим ребятам приказали вернуться в Кабул…

Да, афганский принц уехал, а с ним уехали и обеды и «Бакы» и «Узбекистоне», пловы, бешбармакн, восточные сласти и шампанское; а заодно — беззаботность и недуманье. Осталась жалкая магнитола «Тошиба», которую она всегда таскала с собой.

Она стояла в очереди у молочного магазина возле Киевского вокзала, когда появился он — неопрятный субъект без возраста, с оплывшим лицом и свежим синяком под глазом. Грязная женская кофта и пузырящиеся на коленях брюки дополняли его портрет.

Кто мог бы разглядеть в нем поэта, книгочея и сумасшедшего философа нашей российской помойки!

Ничего не выходит наружу,

твои помыслы детски чисты.

Изменяешь любимому мужу

с нелюбимым любовником ты.

Я свою холостую берлогу

украшаю с большой простотой —

на стене твою стройную ногу

обвожу карандашной чертой.

И почти не добившись успеха,

выпью чаю и ванну приму.

В телевизор старается Пьеха,

адресуется мне одному.

Надо, надо еще продержаться

эту пару недель до весны,

не заплакать и не засмеяться,

чтобы в клинику не увезли…

Он пускал свои стихи, как одуванчик семена по ветру — авось что-нибудь найдет почву, прорастет.

…Когда Чудаков стал клеить Ташу, казалось, она отбреет его одним из уже отработанных в Москве приемов. Но едва он открыл рот, она забыла обо всем, слушала его во все уши, и вдруг оказалась в грязной квартирке, в двух шагах от вокзала. Из кухоньки выглянула худая старуха на костылях, и Чудаков закричал на нее совсем другим, новым для Таши голосом:

— Ты мне мешаешь! Пошла вон!..

И старуха с кротким ворчанием напялила на себя какую-то рвань и, стуча костылями, выползла из квартиры.

— Кто это? — в ужасе спросила Таша.

— Моя мать, — небрежно ответил Чудаков и тут же перешел к делу: — Тебе нужно познать сексуальную школу. Школу сексуального воспитания. Пройдешь ее — завоюешь Москву. Будешь получать шикарные деньги…

Он долго шаманствовал, усаживая ее рядом с собой на продавленную кровать, застеленную, несмотря на лето, засаленным ватным одеялом, а затем быстро расстегнул штаны и приказал:

— Возьми его!

И она, чуть наклонившись, увидела — впервые в жизни — толстый, в складках живот неопрятного, опустившегося мужика в летах, с паучком волос вокруг пупка. Чудаков все нагибал и нагибал ее голову, пока ее не стошнило. И вскочив, тряся мокрыми штанами, он кричал на нее:

— Сумасшедшая!

… Заключим с тобой позорный мир,

я продал тебя почти что даром,

и за мной приедет конвоир

пополам с безумным санитаром.

Таша выборматывала все это, полупьяная, через двенадцать лет их семейной жизни с Алексеем Николаевичем, заставкой к которой стала первая странная ночь.

Тогда, недели через две после их совместных странствий по Москве, Чудаков и привез Ташу к Алексею Николаевичу. Поэт улегся в гостиной, а они провалялись на тахте, почти без сна, до утра. Когда Таша осталась в одних трусиках, Алексей попытался освободить ее от них. Но она строго сказала.

— Сегодня мне нельзя!

«Да, да! Как же я не понял! Чудаков орал правду каким-то господам, ждущим ее!» — думал он, тесно прижимаясь к ней, к ее пахнущему землей и травой крепкому крестьянскому телу, и бормотал:

— Только не бросай меня! Не бросай!..

— Старичок! А ведь он тебя шантажирует этой Ташей. Небось, хочет сорвать побольше, — говорил ему за утренним кофе Георгий.

Да, Хауз-майор был прав: Чудаков дразнил его, привозя Ташу на два-три часа, а затем объяснял, что у них неотложные дела.

— Посмотрим, что будет сегодня, — сказал Алексей. — Мне эта волынка начала надоедать…

Как и было обещано, Чудаков с Ташей появились в середине дня. Алексей в то лето снимал дачу в Семхозе под Загорском и предложил:

— Таша! Скатаем за город! Семьдесят километров с ветерком! Бензином я запасся…

— Мне надо кое-куда позвонить…— уклонилась она от ответа. — Только не от тебя. Из автомата.

Вся компания, вместе с Георгием, выклубилась из квартирки. Алексей сел в свои скромные «Жигули» — прогреть мотор. Таша скрыласть в телефонной будке. Чудаков подавал ей какие-то знаки, играя задней дверцей машины. Внезапно Хауз профессиональным движением зажал, сплющил его между дверцей и корпусом автомобиля, резко выкрикнув:

— Слышишь! Козел! Прекрати издеваться над Алешей! Иначе я тебя раздавлю!

Чудаков быстро оценил положение:

— Сдаюсь! Сдаюсь!..

Появилась Таша.

— Мне нужно заехать в одно место… Это срочно,— объявила она, не сводя с Чудакова глаз.

— Хорошо, — сказал Алексей. — Поезжай, куда хочешь. Только… — он стянул с себя очередной свитер, купленный у Хауза.— Только как ты бегаешь по Москве в одной кофточке. На дворе сентябрь. Вон, у тебя гусиная кожа высыпала. Возьми на память. — И кивнул Георгию: — Пойдем…

— Прекрасная парочка! — бросил ему Хауз в лифте, радуясь, что Таша больше не появится.

— Проклятый сводник! — бормотом ответил Алексей, проворачивая в памяти окаянные чудаковские строчки:

Заманят, заплатят, поставят к стене,

мочитесь и жалуйтесь Богу.

О, брат мой! Попробуй увидеть во мне

убийцу и труп понемногу…

Любил ли он ее. Конечно нет. Но он ее желал. И еще — жалел. Почти ничего не зная о ней, чувствовал, что она погибает, мечется, не находит выхода из крысоловки. Он еще не знал, что по восточному гороскопу она и была Крыса, а по европейскому оба они Близнецы.

Но надо ли ему поэтому тонуть вместе с ней?..

Алексей рассеянно поглядел в окно — на грязно-замшевую зелень городской сентябрьской листвы, на коррозийный переплет гаражной крыши и на пустынную, в блестящей от осенней слизи асфальтовую дорожку. И вдруг, увидел ее, в нелепо обвисшем, подаренном им свитере.

Она бежала легкой тревожной трусцой; так, верно, передвигались наши волосатые предки, чтобы предупредить неведомую, но близкую опасность. Она бежала по джунглям огромного города к возможному прибежищу, пусть и не столь желанному, но обещающему, что хоть временно, там не будет грозить беда.

— Нет, баста! — сказал он себе.— Все, что исходит от Чудакова, может обернуться только очередным несчастьем. Хватит, хватит мне свиданий с мадам Седуксен и прогулок с доктором Люэсом…

Он набрал номер соседки, и в трубке тотчас шмелино загудела Ольга Константиновна:

— Хорошо-хорошо… Я вас прекрасно понимаю… Не хотелось огорчать… Но мне самой она нравится еще меньше, чем ваша Зойка… Хотя, извините, та тоже была фрукт…

И когда после двух продолжительных звонков в дверь на лестнице замодулировал густой шмелиный голос, он спокойно вздохнул:

— Ну и ладно. Значит, все кончено, даже не начавшись. Я свободен…

Как это часто бывает в Москве, где смрадное дыхание мегаполиса вызывает у природы внезапные ответные гримасы гнева, перемену настроения и даже тошноту, из небесной синевы, из ничего потек гнилой дождь.

Он снова подошел к окну. Она бежала теперь прочь от дома, еще более беспомощная и несчастная. Она бежала к остановке метро, вытянув, по обыкновению, вперед голову; длинные рукава его свитера, болтаясь ниже колен, делали ее еще более похожей на пещерного пращура или даже на малых бесхвостых собратьев наших.

— Да что же я мог в ней найти? — морщась, говорил он себе. — Ну, молода, свежа, но и только. Право же, в ней нет ничего привлекательного. Тело без талии, плоскогруда, ступни непропорционально велики, руки волосаты, кисти широки, нос неправилен, очень сутула, при улыбке лицо вдруг трескается от продольных морщин, острый крестьянский пот… Что же я мог в ней найти?

В работе Алексей не мог отдаться привычному гипнозу, натыкался на невидимый гвоздь, повторял:

— Да вот и расстались, слава Богу… да и разница в возрасте аховая…

В таком настроении выкатился он из дома в Клуб, поболтался с приятелями, подземным переходом, именуемым «тропой Фадеева» (знаменитый писатель-алкоголик специально прорубил для себя тоннель от секретарского кабинета до винной стойки), прошел в кафе и выпил с ними по бутылочке «суха́го». И в самом веселом настроении подошел к своему подъезду. Он потянул дверь на себя, и дверь, подаваясь, ответила ему тихим и ласковым ржаньем. А когда поднялся к лифту, то в конуре, где обычно ночевала лифтерша Софья Петровна, вдруг увидел ее.

Он посмотрел на нее молча, и она ответила таким взглядом, что он лишь прокрутил головой, пропуская ее в лифт.

— Я сперва думала — поживу у тебя, потом что-нибудь найду, — рассказывала она впоследствии.— Тебя я жалела: такой старый и один. Помнишь, мы ехали на юг и опаздывали на поезд, а ты тащил наши чемоданы. Бежал, задыхался, пот градом, и я за тебя так боялась…

Старый… Алексей Николаевич никогда не то что не ощущал, но не понимал своего возраста и чувствовал себя, до ее ухода, вечно тридцатилетним. А тогда еще и мечтал о какой-то невозможной, сказочной любви. И сомневался, брать ли Ташу с собой на юг, в Пицунду.

Но как всегда, все решили за него.

— Как ви не понимаете! — убеждала Елена Марковна, познакомившись с Ташей. — Она же будет вашим настоящим, преданним другом. А как это важно в старости! Я знаю тисячу примеров! Сеня, я забила, помоги…

Алексей догадывался, что Елена Марковна видит в Таше лишь провинциальную простушку, которой легко будет дистанционно управлять, хотя бы из Архангельского. Но эта ошибка генеральши выяснилась позднее. А пока их ожидал сентябрь в Пицунде: теплое море, молодое абхазское вино маджари и спелые плоды фейхоа, поэт-рыбак, приглашавший регулярно на форель под декламацию своих, по счастию, не запоминавшихся стихов, теннис, игра в дурачка с генералами, работа — мирные, почти счастливые дни…

Оставшись один, долгими пустыми ночами Алексей Николаевич думал вслух:

— Браки заключаются на небесах… А расторгаются? Очевидно, в преисподней…

Очень скоро Алексей узнал, что Таша серьезно больна.

Как-то вечером он застал ее в ванной, когда она пригоршнями глотала какие-то желтые химические лепешки.

— Что это?

Она, смущаясь, сказала:

— Слабительное. Я без него не могу… Все время увеличиваю дозу.

— Сколько же таблеток ты сейчас слопала?

— Пятьдесят…

— Завтра в поликлинику!..

Милая, внимательная врач-терапевт, осмотрев Ташу, вызвала в кабинет Алексея Николаевича.

— Вы знаете, я много повидала. Но это первый случай в моей практике. Если бы мне кто-то рассказал об этом, я, пожалуй, не поверила. Как у нее до сих пор нет интоксикации. Или цирроза. Ведь это яд! Пятьдесят таблеток яда! Надо только поражаться ее здоровью…

Снимки показали, что у Таши врожденный порок: хитрая кишка с греческим названием «сигма» делала лишнюю и грозную петлю. Здесь и жила беда.

— А как же было раньше? — спрашивал Алексей.

— Раньше? — Таша пожимала плечами. — Раньше все было хорошо. Может быть, потому, что я занималась в школе спортом. У меня был первый юношеский разряд по волейболу. Гляди, как прогибаются пальцы. И много двигалась. Я ведь ничего о себе не знала…

Да, она не знала себя, того, что было скрыто не только в ее теле, но и в душе, в характере. А потом, уйдя от Алексея, хотела и вовсе забыть о той маленькой украинской девочке, которую сохранили блеклые фотографии: Таша с велосипедиком, Таша во дворе благополучного двухэтажного домика, Таша с огромной куклой.

Все они остались у Алексея Николаевича — в их семейном альбоме. Решив начать совершенно новую жизнь, она бросила не только Алексея, но и вычеркнула из памяти собственное прошлое, которого всегда стыдилась, как и родного, украинского языка. Пройдя с ней путь в долгих двенадцать лет, Алексей Николаевич только от Ташиной бабушки мог услышать жалкие подробности ее прошлой жизни.

Когда Таше было пять лет, скончался ее отец, директор местной фабрички, и мать тут же исчезла, бросила ее. Бабушка, одинокая старуха, вела уроки в начальных классах школы и вынуждена была определить внучку в интернат. Провинциальный вариант Зойкиной сестры? Или самой Зойки? Наказанием матери была ее скорая смерть — где-то на золотоносном Севере, но Таша даже не знала об этом. А судьба дочки? В интернате она проплакала первую ночь, а утром девочка-сиротка сказала ей:

— Ты поплачь… Еще поплачь… Я тоже три дня плакала… А потом перестала…

Бабушка заботилась о ней, как могла, но Таша, видно, не могла простить ей интерната. И обращалась с ней, убогой, едва передвигающей отекшие ноги, так неуважительно, почти грубо, что Алексею приходилось не раз вступаться за старуху.

Была у Таши черта, которая потом превратилась чуть ли не в манию: она не переносила вида старости, увечий, болезней. И о своей злосчастной сигме старалась не вспоминать — это делал за нее Алексей Николаевич. Пособляла и неутомимая Елена Марковна, устроив Ташу на прием к хирургу, в военный госпиталь в Красногорске.

Хирург — молодой полковник, кровь с молоком, поглядел на снимок и тотчас начал стучать в стенку. На сигнал явился его двойник-здоровяк. И полковник, словно перед ним было полотно кисти Рафаэля, восхищенно сказал:

— Взгляни! Какая прекрасная сигма!

Он профессионально оглядел Ташу.

— Ложитесь на операцию. Конечно, операция тяжелая, полостяая. Но вы худы, и оперировать вас одно удовольствие. Да и летальный исход — пустяки, всего семь-десять процентов.

Алексей Николаевич вмешался на правах старшего:

— Ей прописали хорошее лекарство. И оно уже помогает.

— Ну, что же, — разочарованно вздохнул хирург. — Если следить за собой, то и с такой сигмой можно жить…

— Ты спас меня. Если бы не ты, я погибла, — повторяла Таша в первые годы их брака.

…Перед самым их разъездом, когда все ею было решено, Алексей Николаевич как-то шел в кухню. Вдруг дверь в туалет с шумом защелкнулась. Таша услышала шаги и застеснялась его — ставшего в одночасье чужим. Алексей остановился.

— Ах, Таша, Таша,— сказал он.— Зачем все это?. Неужто ты позабыла, сколько раз я делал тебе клизму?..

Быть может, первая, ранняя трещинка возникла уже оттого, что они с Ташей спали врозь — она в одной комнате, он в другой? Первое время все скрашивалось ее милой готовностью быть с ним ласковой и нежной. Она приходила к нему перед сном со словами: «А где мое местечко?» Как-то, после горячей минуты, он спросил:

— Сколько у тебя было мужчин?

Она всерьез задумалась и, заведя глаза, словно в самом деле подсчитывая, сказала:

— Около пяти…

Обижаясь на него, на то, что он не может по достоинству оценить ее, Таша с детским бесстыдством обращала внимание на свои тайные прелести, и однажды, в пик страсти, подняла раздвинутые ноги:

— Погляди, какая красивая!..

Она загоралась мгновенно, и он невольно сравнивал Ташу с первой женой — красавицей манекенщицей, влюбленной, как это часто бывает у такого типа женщин, только в себя и оттого кукольно-холодной. Но тогда, в молодости, ему казалось, что он так любит ее, что даже не замечал ее безответности в постели, и сам, эгоистически удовлетворившись, просто не желал слышать, как она иногда деловито и озабоченно спрашивает, наморщив свой прекрасный лобик:

— Ну, как? Пописал?

Не то — Таша, горячая хохлушка…

Ему бы говорить и говорить — о ее женственности, податливости, темпераменте. Ведь истина то, что женщины «любят ушами». А он… Он принимал все как должное. Хотя ведь уже были, были тревожные сигналы.

После тяжелой поездки в Южную Америку, с перелетами из Буэнос-Айреса в Сан-Пауло и Рио-де-Жанейро, в сказочном для пьяницы краю, где бутылка отличного ликера стоила всего доллар, Алексей Николаевич всю ночь проговорил с Ташей. Оба изрядно выпили, и Таша вдруг сказала:

— А ведь я от тебя чуть не ушла…

— Когда? Почему? — изумился он.

— Ты уехал в свой Крым. А меня все преследовал один парень. Как он мне нравился! Но Танечке было два годика… Ну, и я тогда была другая… Теперь кому я нужна…

«Мне!» — подумал, но не сказал Алексей Николаевич.

В самом деле, с каждым годом он все больше привязывался к Таше, в разлуке мечтал о ней и даже не помышлял об измене. Она же была уже не той, что вначале, когда жила его жизнью, думала его мыслями, и огорченно говорила:

— Почему я не могла родиться лет на десять раньше… И встретить тебя того, молодого…

Как она подвигала тогда Алексея Николаевича к мысли о браке! Однажды утром сказала за завтраком:

— Ты знаешь, что мне приснилось? Приходим с тобой в загс. За столом — милиционер. Взял наши паспорта, посмотрел и говорит: «У вас слишком большая разница в возрасте!» И поставил нам в паспортах двойку!..

Когда-то, в романе девятнадцатого века, под занавес благородный герой предлагал руку и сердце «падшей» женщине, и все вокруг, а всего более она, изумлялись: неужели не попрекнет? А сегодня в наших скромных обыденных романах все начинается как раз с этого — и как само собой разумеющееся, и не требующее никакой благодарности и даже удивления.

Да, «падшая», да, не попрекнет, да и разговора об этом нечего заводить, а можно только подумать, чтобы попытаться понять, как же строить жизнь дальше? И способен ли ты сам, избаловавшийся свободой, деньгами, квартирой, машиной, девками, застольями на всю ночь, — быть хорошим мужем и хорошим отцом?..

Вот и неизвестно, кто из этой парочки был более «падшим». Скорее всего, он сам, вряд ли способный отказаться от въевшихся неистребимой ржой привычек, ставших, кажется, уже не второй, а первой натурой…

Да и трудно было отказаться от этих привычек — они были защитным покровом, когда приходилось прятать себя, свои надежды, мечты и мысли, высовывая на поверхность лишь голову — и то на недолгое время — наподобие черепахи Тортиллы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«Жизнь — это сон пьяного турка...»

Григорий Сковорода

Глава пятая

ПОЭМА ЗАСТОЯ

Все жило и все пребывало в оцепенении, в некоем заколдованном сне.

Это была пора моды на долгожителей.

Старцы, словно ожившие зубцы кремлевской стены, пошатываясь и держась друг за дружку, выползали по большим праздникам на трибуну Мавзолея, изредка, с усилием, со скрипом поднимая в ответ на народное ликование остеохондрозные передние конечности, а порою — с миротворческой миссией — даже перемещались по континенту в летающих гробах с реанимационной начинкой. Старцы-мемуаристы, с заплесневелыми лысинами или младенческим пушком на голове, вспоминали перед телекамерой давнопрошедшее, пели без голоса, кривлялись, гримасничали, сотрясаемые паркинсоном и ощущением собственной неотразимости. Старцы-поэты шуршали перьями, изображая бесполую любовь и радость импотенции, а затем выгуливали себя в Доме литераторов, изредка сходясь в громком галдении о своих будто бы зарытых талантах.

Конечно, попадались старцы и другие.

Как-то Алексей ехал в гости к генералам на электричке. Рядом расположились стеснительная молодайка и богомольного обличья бабка, а напротив — старик, излучающий патологическое здоровье. Сперва старик направил плотоядный взор на девицу, принялся угощать ее скабрезностями, а там и хватать за коленки — она убежала едва не в слезах; потом обратил пытливый ум на бабку, громко и грязно богохульствуя — ее сдуло. Наконец, огорченный, пожаловался Алексею:

— Вот, в одна тысяча девятьсот двадцатом годе говорил нам Семен Михайлович Буденный: «Сейчас мы молодые, а будем стариками».

Потом торжественно вознес корявый указательный палец:

— И слова его сбылись...

Ночь старения опускается над обществом.

Интеллигенция, за вычетом редких снобродов-лунатиков — инакомыслящих — почивает. Изредка дрогнет могильный холм и мамонтовым голосом проскрежещет нечто, идущее от промерзшей души и составленное из словесных льдышек, проклиная — кто кремлевских старцев, кто очнувшийся великодержавный шовинизм, кто сионизм, кто монархизм. И опять замолкнет заметаемая поземкой мыслящая гряда. Уникальная для беспокойной России дремотная брежневская эра!..

Впрочем, как и во все времена, люди неискоренимо радовались и огорчались, любили и отчаивались, наслаждались и бедствовали. И в надвинувшемся безверии крамольничали все громче — и не только на кухоньке, «для своих».

— Против старости, слава Богу, медицина пока еще бессильна, — любил иногда поразглагольствовать в застолье у генералов Алексей. — Иначе бы ее редкостными и очень дорогими преимуществами воспользовались только «верхние» — саудовские короли, крестные отцы мафии, американские банкиры и, конечно, кремлевские долгожители. Какой укор был бы тогда медицине! Она бы окончательно вошла в число наук-преступниц… Ведь уже существует на свете племя голенастых бессмертных американских старух, меняющих при нужде почки, селезенки и даже сердца и постепенно превращающихся рукотворных оборотней, в какую-то помесь холодильника с мусоропроводом. А у нас? Уже поговаривают, будто некий кремлевский мафусаил спасается тем, что его накачивают кровью живых младенцев…

Елена Марковна внимала ему с восторгом и ужасом.

В один из погожих дней Алексей Николаевич с новообретенной женой отправился в Архангельское: Елена Марковна еще пыталась дирижировать Ташей. Ожидалась и другая супружеская пара — генерал-лейтенант Судариков с Розой Наумовной. Тот самый генерал, который пытался безуспешно остановить расшалившегося главного редактора.

— Ви знаете! Степан Афанасьевич ненавидит Брежнева, — доверительно говорила Елена Марковна с глазу на глаз Алексею Николаевичу. — Ведь генерал-лейтенант Судариков — герой Малой Земли. Он получил там тяжелую контузию. Его засипало после взрыва. Степан Афанасьевич отвоевал на Малой Земле до самого конца. И ви знаете? Он никогда не видел там Брежнева и ничего не слишал о нем. И он пишет критику на его книгу…

Алексей Николаевич не стал растолковывать, что вместо Брежнева «Малую Землю», как и прочие его шедевры, сочинила группа литжуликов, перебежавших в нашу действительность на бровях генсека прямо из сказки Андерсена о голом короле.

Он не предвидел никаких столкновений и споров, предвкушая обычную приятную программу: хорошее застолье, которое надо было затем оплатить неизбежным «дурачком» (Таша играла в паре с Семеном Ивановичем), своей необязательной болтовней в роли тамады, которой, впрочем, хозяева внимали с большим чувством, возвращением домой за рулем под легким газом, пренебрегая дорожными опасностями автоинспекции, наконец, поздним вечером с Ташей, с ее неизменным «а где мое местечко?..»

Алексей чувствовал себя у генералов все более свободно, если не развязно, навещал их не реже раза в неделю и, можно сказать, царил за столом. Но на сей раз напротив него сидел нахохлившийся генерал-лейтенант Судариков со своей миловидной и моложавой Розой Наумовной. И после нескольких рюмок сам собой завязался сперва дурашливый, но под напором генерала все более ожесточавшийся спор. Слушая уже хмельные тосты Алексея Николаевича — во славу жизненных радостей, которые, кажется, и остались только в этой России, — герой Малой Земли резко возразил:

— Это не так. Смысл нашего существования в подражании живым идеалам!

— Но ведь идеальных людей не бывает, — легкомысленно отмахнулся Алексей Николаевич и услышал непреклонное:

— А товарищ Ленин?!

Отношение к Ленину у Алексея Николаевича имелось особое, так как он давно уже был испорчен хождениями в спецхраны библиотек и запойным чтением белоэмигрантов, не оставлявших Ленина в покое и после инфернального по смыслу помещения его чучела в вавилонскую капсулу Мавзолея. Прямо сказать, Ленин вызывал у нашего героя отвращение, что окрашивало даже его ночные часы.

Трудно засыпая, Алексей Николаевич в постели убаюкивал себя придуманными и затверженными сказками: иногда это были просто красочные описания исполнения желаний, порой — фантастические фильмы с катастрофой Земли и спасением героя, а, случалось, путешествия в будущее, с третьей мировой войной или прошествиями инопланетян, или в прошлое — с войной гражданской. И среди них существовало несколько историй уничтожения Ленина — то вернувшимся с германской в Питер офицером, который расстреливает из орудия под станцией Бологое поезд с большевистским правительством, перебирающимся в Москву, то снявшим с фронта отборную дивизию генералом Корниловым, успешно штурмующим ночью Смольный… — под этот убаюкивающий кровавый акт возмездия Алексей Николаевич постепенно погружался в Маракотову бездну сна, одурманенный собственной фантазией и ставшим необходимым ему, как наркоману щепоть кокаина, радедормом…

— Я не считаю Ленина авторитетом, — выщелкнул он эвфемизм и увидел, как напрягся Судариков. Он даже перестал жевать и лишь равномерно и страшно чмокал вставной челюстью, словно нацеливался Алексея Николаевича хапнуть.

— Ну, хорошо. Вы не политик. Не экономист, — выдавил наконец генерал. — Но ведь вы литератор. Так хоть статьи Ленина о Толстом вы можете оценить?

Алкоголь уже нес Алексея Николаевича к непримиримости. Вспомнилось, как еще в аспирантуре, под новый, пятьдесят шестой год, они с Навариным, спародировав популярную партийную песню, которая гремела по радио день и ночь, дурачась, сочинили свой текст:

В страшные, тяжкие годы царизма

Жил наш народ в кабале,

Вдруг приплыла к нам огромная клизма

И поселилась в Кремле…

И припев:

Под солнцем Родины мы зреем год от года,

Мы делу Ленина и Сталина верны.

В стеклянных ящиках хранятся два урода

Для воспитания трудящихся страны…

К тому же за плечами у Алексея Николаевича был толстовский семинар в Московском университете и незабвенный учитель — знаменитый специалист по древнерусской литературе и Толстому Гудзий.

— Знаете! — запальчиво отрубил он. — Большей чепухи, чем ленинские статьи о Толстом, я не читал!

— Что?! — сухонький Судариков подскочил, словно его вторично контузило на Малой Земле.

— Между прочим, — торопился вывалить свою антисоветчину Алексей Николаевич,— лучшее, что я читал о Толстом, написал эмигрант Бунин. А вы знаете, что написал Бунин о Ленине? «Этот косоглазый сифилитик»!..

Судариков мгновенно вскочил, обежал вокруг стола и встал за спиной у Алексея Николаевича.

«Сейчас он меня ударит! — сообразил тот, снимая для сохранности очки с астигматическими линзами и помещая рядом с рюмкой. — Но как быть? Не могу же я ответить тем же ему, старику и заслуженному генералу!»

Герой Малой Земли между тем тяжело и равномерно дышал ему в затылок. И тут раздался властный голос:

— Немедленно садись! Как тебе не стыдно!

Это была, конечно, Роза Наумовна. И Судариков с нутряным шипением (словно бы на раскаленную сковороду вдруг пролили воду) покорно вернулся на свое место.

— Давайте я лучше расскажу анекдот. К политике он не имеет никакого отношения. — Тут Роза Наумовна странно поглядела на Алексея Николаевича. — А может быть, имеет. И самое непосредственное.

— Слушаем! Слушаем! — обрадованно закричал Семен Иванович, радуясь, что скандал не состоялся.

— Так вот. Приходит Сарра к врачу и говорит: «Доктор, у меня бюст восьмого размера...» — «Ну и что же?» — «А сейчас в моде нулевые бюсты. Что мне делать?» — «Вам сколько лет?» — «Почти сорок пять».— «Ну, так донашивайте»…

— Вот это по-нашему! Армейский анекдот! — захохотал Семен Иванович.

Ах, эти милые и мудрые еврейские жены у русских простодушных генералов! Но вечер был все-таки безнадежно испорчен, и вскоре чета Судариковых удалилась.

Не то, чтобы Алексей Николаевич переволновался: он просто воспользовался маленьким скандалом как поводом, чтобы расслабиться, и изрядно выпил. И хотя еще с полчаса уже сложившийся квартет резался как ни в чем не бывало в подкидного дурачка, наш герой чувствовал себя за рулем не очень уверенно.

На повороте с Липовой аллеи на шоссе он неловко притормозил в темноте и едва не наехал на одинокую фигуру, маявшуюся на углу. В ту же секунду его ослепил карманный фонарик: офицер в форменном плаще. Алексей Николаевич выбежал из машины и запоздало понял, что перед ним автоинспектор.

— От вас пахнет, — сказал гаишник. — Будьте добры, ваши права…

— Пожалуйста, — ответил Алексей Николаевич. — Да что там — выпил бокал шампанского. Может, разойдемся мирно? Сколько с меня?..

Вместо ответа офицер полуприказал:

— Заприте машину и садитесь в мою. Проедем в ГАИ.

Алексей Николаевич покорно последовал за ним, а Таша, едва сдерживая слезы, поплелась на дачу к генералам.

В стеклянном домике, у развилки на Красногорск, офицер передал Алексея Николаевича дежурному и пошел звонить в медпункт.

— Странный парень… Не хочет по-хорошему договориться… — бросил Алексей Николаевич.

— Да. Дурачок попался. Не наш. Областной. Из Красногорска, — спокойно объяснил дежурный.

Алексей Николаевич вспомнил, как чуть было не вляпался здесь же, на развилке, когда еще не знал Таши.

Он ехал от генералов вечером восьмого ноября в самом радужном настроении, отметив, как полагается крепко, праздник Октябрьской революции. У пункта ГАИ, желая показать, что совершенно трезв, Алексей Николаевич резко снизил скорость. И тут же был наказан.

Однако гаишник оказался деловым парнем:

— Вы знаете, что полагается за ведение автотранспорта в пьяном виде?..

— У меня с собой только четвертак, — пробормотал Алексей Николаевич. — Да вот еще мою книжку могу подарить. «Генерал Скобелев».

Получив мзду, гаишник благодарно удалился. А оштрафованный, в легком наркозе, решил все-таки вручить еще и книжку. Он нетвердо направился в стекляшку, где двое — этот самый офицер и его напарник скучали в ожидании следующего нарушителя.

— С праздником! — выпалил наш герой. — Жаль, что Косыгин тяжело болен. Думаю, это самый добрый человек в теперешнем кремлевском начальстве. Я ведь только что от его друзей. Из Архангельского, — и без перехода:— Хочу подарить вам свою книжку…

— Как? Косыгин? Болен? — испуганно поглядел на него гаишник.

— Вчера даже не мог появиться на Красной площади. И к телефону не подошел. Мои друзья сегодня ему звонили…

Алексей Николаевич приметил, что гаишник слегка вспотел.

— Ты смотрел телевизор? — кинул он напарнику. — Косыгин был на мавзолее?

— Не было Косыгина…

— Так как подписать книжку? — приставал пьяный Алексей Николаевич, вертя непослушной ручкой. — Ваша фамилия?

— Не надо фамилии! — почти закричал гаишник. — Напишите Михаилу…

«А теперь, кажется, попался, — думал Алексей Николаевич.— И Таша, бедная, мается у генералов…»

Милиционер из Красногорска вернулся:

— Вас ждут…

Через несколько минут Алексей Николаевич сидел в кабинете у веселого врача-ровесника.

— Что? Приняли немножко? Бывает, — говорил он, манипулируя инструментами на столике.

«Небось, тоже не дурак заложить за воротник», — сказал себе наш герой.

— Будьте любезны, Алексей Николаевич, подуйте в трубку…

Тот фукнул изо всей мочи.

— Так вы пили что-нибудь сегодня? — спросил вдруг врач, заполняя бумаги.

Алексей Николаевич не понял наводящего значения вопроса: жидкость в стакане, куда была вставлена трубка, осталась девственно прозрачной.

— Бокал шампанского… — ответил он.

— Ну, что ж, запишем, — с некоторым даже разочарованием произнес врач: — «Состояние легкого опьянения…»

Когда гаишник отвез его на развилку, к стакану, там царил маленький переполох.

— Вас тут обыскались, Алексей Николаевич,— сказал дежурный. — Генерал Генерального штаба Зеленко уже звонил по всем нашим постам…

Алексей Николаевич набрал знакомый номер и услышал командирский голос Семена Ивановича:

— Не волнуйтесь! Так! Я уже говорил с парторгом ГАИ. Завтра же заезжайте к нему. Вот его координаты…

— А где моя машина? — спросил Алексей Николаевич, повесив трубку.

— Мы ее подогнали сюда,— с готовностью откликнулся дежурный.— Вас, наверно, надо, отвезти в Москву?

Ключи от квариры на Аэропортовской остались у Таши, и Алексей Николаевич раздобыл связку отмычек у хозяйственной Ольги Константиновны. Но гаишник из Красногорска никак не мог открыть дверь.

— Какой же ты милиционер! — сказал Алексей Николаевич. — Ничего не умеешь. Даже деньги взять. Вот, смотри!

Он отошел шага на два и смаху хватил дверь плечом. Как это бывает только у пьяных, все получилось. А к подъезду уже подъехал таксомотор: это была Таша…

Наутро Алексей Николаевич уже сидел в кабинете у веселого толстого милицейского полковника.

— Вас тормознул сотрудник ГАИ. Он заявил, что вы в нетрезвом состоянии. Ваши действия? — экзаменовал начальник.

— Наверное, отдать по требованию документы и…

— И потом запереть машину, положить ключ в карман и удалиться в неизвестном направлении. А назавтра явиться в ГАИ за документами. Короче: я бы мог вам вернуть права сейчас. Но это мое решение райисполком будет утверждать довольно долго. Лучше я вас оштрафую на два месяца, а пока вы будете кататься с временным удостоверением…

Можно было начинать все сначала. О, Брежневская эра, когда судьбу решали не деньги, а отношения!..

Женившись на Таше, Алексей Николаевич не замечал, как постепенно редеет круг его приятелей: вскорости был отлучен от дома Хауз-майор, куда реже стал заглядывать Илюша Ульштейн, вовсе испарился Чудаков. Ну, а Наварин общался с ним преимущественно по телефону, как и полагается, наставляя и поучая.

— Если уж завел жену, — гудел он в трубку, — то делай ребенка. Иначе какая семья?

Алексею Николаевичу не хотелось делиться тем, что Таша уже два раза беременела и оба раза все кончалось выкидышем. Видно, слишком тяжело давило прошлое.

— Размыкание матки. Да вы не волнуйтесь. Это вопрос времени, — успокаивал его гинеколог.

Но как не волноваться! Дожив до седых волос, он ждал первого в своей жизни ребенка. И так же сильно желал этого, как и боялся.

На помощь пришла Елена Марковна.

В очередной их приезд в Архангельское она переговорила с Ташей наедине и потом, уже за общим столом, объявила:

— Ми с Семеном Ивановичем устроим ее в лучший госпиталь. Имени Мандрики. Там Таша пройдет всю профилактику. Я считаю, что с этим вопросом все покончено. И лучше расскажу теперь о том, как Сеня необыкновенно упрям. Ви представить не можете! Вчера в обед вдруг заявляет: «Что это мне попало в тарелку?» «Курица, — отвечаю. — Куриная лапка». Не верит: «А откуда у курици такие коготки? Они совсем не куриные!» И ви знаете? Он не дал мне заснуть. Всю ночь анализировал куриную фалангу!..

Генерал молчал и только влюбленно глядел на Елену Марковну, которая продолжала:

— Или вот мухи. Сеня утверждает: «Они налетают из кухни». А на самом деле? Ничего подобного! Их источником питания является его полоскание для зубов. Сеня!| Покажи зуби! Вот: семьдесят три года и ни одного испорченного. Зато зуби…

Во время ее монолога Алексей Николаевич внимательно наблюдал за рыженьким, юрким таракашкой, который бегал вокруг его тарелки, а затем забрался на салфетку. Не желая огорчать хозяев тем, что он заметил этого непрошенного дачного жителя, наш герой постарался выбрать момент, чтобы сощелкнуть, не повредив, таракашку на пол, и тут же поднял тост за хозяйку, пространный, витиеватый и искренний. Елена Марковна была растрогана!

— Разрешите вас поцеловать! — пылко воскликнула она.

На носу у нее блестела серебряной сережкой яркая селедочная чешуйка.

Дорогая, дорогая Елена Марковна! Как много намешано всего в человеке: нелепого, смешного, трогательного, доброго! И как почувствовать, не упустить эту зыбкую грань, чтобы не соскользнуть ни в издевку, ни в сентиментальную восторженность! Но как не любить вас — уже за милую готовность помочь!..

Итак, Ташина и его — их судьба была в добрых и надежных руках. Можно было говорить теперь о чем угодно. Хотя бы о литературе, о классике Федоре Федоровиче, о романе Елены Марковны, который уже вышел из печати и лежнем лежал во всех книжных магазинах Москвы. И Алексей Николаевич говорил, говорил, говорил. И говорил с такой неподдельной живостью, с такой глубиной участия и заинтересованности, что никто и ничто, даже самый проницательный психолог или, скажем, детектор лжи не заподозрили бы его в том, что он, находясь под легким газом, в это время вычисляет наиболее безопасный путь на своих «Жигулях» от генеральской дачи до аэропортовской квартирки.

Последнее слово оставалось за Еленой Марковной, которая, чокаясь, по обыкновению, рюмкой минеральной воды, обобщила;

— Я хотела бы только добавить к этому и развить то, о чем никто из виступавших ничего не сказал…

Домой они с Ташей добрались без приключений.

Позади был госпиталь имени Мандрыки в Серебряном переулке, хождения по врачам, надежды и ожидания. Алексей Николаевич даже сократил обычную винную порцию и мотался по хозяйственным делам, чтобы не нагружать Ташу.

Вернувшись под вечер, он увидел, что Таша, сделав круглые глаза, кивает в сторону гостиной:

— Тебя ждут…

Навстречу Алексею Николаевичу поднялся из кресла неприметный, в мятом костюме человек, предъявивший книжечку с популярной аббревиатурой:

— Меня интересует ваша переписка с эмигрантами…

Алексей Николаевич оглядел его: человек как человек. Из общей очереди за вареной колбасой и маслом.

— Вы любите хоккей? — спросил он.

— В общем, да, — смущенно ответил незваный гость.

— Сейчас начинается наш матч с финнами на первенство мира. Давайте, я включу телевизор и принесу пиво. А поговорим после…

Он уже настолько привык к подобным визитам, что не испытывал никакого волнения. Не то что некогда…

В студенчестве, в толстовском семинаре у Гудзия Алексей познакомился с ровесником — филологом из Тулузы Мишелем Окутюрье, много рассуждал с ним о литературе и не только о ней. А когда соседка на Тишинке оставила ему на время однокомнатную квартиру, пригласил Мишеля в гости.

Алексей ожидал своего французского приятеля у метро Белорусская, помахивая ключами на цепочке. Из телефонной будки между тем вывалился толстяк в сером плаще и вдруг с дурацкой интонацией обратился к нему:

— Что? Небось, папка с мамкой уехали? Девушку ждешь?

Чувствуя скользкую фальшь в его голосе, Алексей тут же согласился: да, жду, отвяжись. Об этой как будто случайной встрече Алексею, однако, пришлось скоро вспомнить. После отъезда Окутюрье он получил из Тулузы бандероль— американское издание романа Замятина «Мы» и дневники знаменитого французского писателя Андре Жида. Потом приходили и другие бесценные книги из-за железного занавеса, а сам Алексей копал по московским «букам» нужную Мишелю литературу.

Но через неделю или полторы после первой посылки Тишинку посетил незнакомец — очень крупный парень с большим и как бы раздавленным львиным лицом и оттопыренными ушами.

— Как, получили книжки от Окутюрье? — не представляясь, с порога спросил он Алексея.

— Вы, наверное, из университета? — вопросом на вопрос ответил тот.

— Нет, я спрашиваю. Книги из Франции получили? — повторил незнакомец.

И только тогда до Алексея доехало, кто перед ним.

— Знаете, — сказал он. — Если бы все это было года три назад, я бы испугался. А теперь — не боюсь!

— Вот и отлично, — растянул в улыбке толстые губы разгаданный незнакомец. — Тогда прошу спуститься вниз, к машине.

Была ранняя весна, Москва кисла под промозглым холодным дождиком. В «Победе», за аркой дома, сидели четверо. Когда они поровнялись с машиной, с заднего сиденья молча поднялся толстяк в сером плаще и ушел в дождь. «Победа» остановилась у Министерства внешней торговли Кагебэшник предъявил охране удостоверение, и они с Алексеем оказались в крошечной комнатушке, четверть которой занимал несгораемый шкаф.

— Зови меня дядя Вася,— предложил кагебэшник Алексею — Садись.

Стул, предназначенный нашему герою, был профессионально ловко втиснут в угол между несгораемым шкафом, стеной и маленьким письменным столом: не то что сразу не встанешь, но и от возможного рукоприкладства не увернешься. Сам же дядя Вася вольготно развалился на другом, спиной к двери.

— Вот бумага, ручка. Напиши, о чем вел разговоры с твоим французским другом, — услышал Алексей.

— Да о том же, о чем другие. В нашем семинаре было много народу, — сказал он.

— Не о семинаре речь. Не придуривайся. Ты ведь встречался с Окутюрье наедине. И нас интересует именно это, — парировал дядя Вася.

Пришлось смириться. Алексей, осторожно выбирая слова, набросал сочинение на хорошо известную ему тему: Лев Толстой и французская литература XX века — Ромен Роллан, Анатоль Франс, Андре Жид, Селин, Монтерлан, Барбюс...

— Теперь подпишись. Чудно! — сказал дядя Вася и, не читая, положил бумагу в портфель. — Встретимся через неделю. Я опять заеду за тобой…

И началось! Поехало! Коготок увяз! Чувствуя, что от одного рандеву к другому его затягивают в липкую паутину, Алексей сопротивлялся, как умел. Раз заявил, что не может так больше, что потерял покой и сон, что за ним таскается все время какой-то господин…

— Может, ты ему просто понравился? — улыбнулся одними толстыми губами дядя Вася.— Ну, понимаешь? Как бывает между мужчинами?

«На что он намекает?— лихорадочно думал Алексей.— Уж не на то ли, что я получил дневники Андре Жида? А ведь Жид был известным гомосексуалистом. Имел роман даже с молодым Луи Арагоном»,— и отрезал:

— Если вы подразумеваете извращенную любовь, то я таких преследователей не боюсь...

— Почему же? — обрадовался дядя Вася.

— Да потому, что меня охраняет советский закон!

Дядя Вася разочарованно хмыкнул: не прошло.

Одиако долго толочь воду в ступе дядя Вася не собирался. Он предложил Алексею, по наводке сверху, знакомиться с иностранными студентами и аспирантами в университете и сообщать об их настроениях. А когда тотт отказался, последовала скрытая угроза:

— Мы же с вами хорошо обращаемся…

Переход на «вы» не сулил ничего доброго.

Что делать? У кого попросить помощи? И может ли двадцатипятилетний филолог-аспирант провести всесильный Комитет Государственной Безопасности? Когда дядя Вася привез его на очередной тур уламывания, Алексея заявил:

— Через сорок минут меня ждут в Краснопресненской библиотеке. Я читаю лекцию о Есенине…

А карман жгло заветное письмо. Алексей писал, что если его не оставят в покое, то он передаст через общих знакомых жалобу самому Анастасу Ивановичу Микояну! Последнее, понятно, было чистой липой, да поди, проверь…

Дядя Вася объявил, что хочет проводить Алексея, и тот запаниковал: а вдруг кагебэшник появится в библиотеке? И тогда обман раскроется. Но нет, взмокнув от переживаний, Алексей услышал на перроне метро «Краснопресненская»:

— Итак, до послезавтра…

— Да! Еще маленькая просьба,— как бы невзначай вспомнил Алексей. — Вот мое заявление. Вашему начальству…— и сунул дяде Васе свою папиру.

Лет эдак через двадцать, там же, в метрополитене, на эскалаторе, Алексей Николаевич увидел странно знакомое лицо и почти радостно завопил:

— Дядя Вася!

Тот недоуменно обернулся.

— Вы что, не помните меня? Я Алексей! Мы же с вами сколько раз встречались! Ну, припоминаете? Московский университет, министерство внешторга, Мишель Окутюрье из Тулузы...

Дядя Вася дико взглянул на Алексея Николаевича и вдруг с грохотом обрушился вниз по движущейся лестнице.

Когда Алексей передал дяде Васе свое отчаянное письмо, КГБ позабыл о нем. На добрых полгода. Но в свой срок он был снова отловлен и доставлен для продолжения собеседования. На сей раз в гостиницу «Гранд-отель», напротив музея Ленина.

Тихий персонаж в очках без оправы и с желтыми бачками представился странно: Пасс Прокопьевич.

— Мы приносим вам извинения, Алексей Николаевич,— сказал он.— Все, что вам предлагали, было ошибкой. Вы, действительно, совсем другой человек и не подходите для такой роли...

Говорил Пасс Прокопьевич мягко, интеллигентно, и Алексей ожидал по пословице: мягко стелет, да, верно, будет жестко спать.

— Нас очень интересуют общие настроения культурных слоев, творческих работников,— продолжал тот.— Вы могли бы, так сказать, давать нам общие обзоры…

Все начиналось сызнова. Алексей напирал на то, что по врожденной легкомысленности и общительности даже не сумеет сохранить в тайне предлагаемую ему роль. Пасс Прокопьевич взывал к его интеллигентности, хвалил его способность легко сходиться с людьми и располагать к себе.

Оба они пытались играть на одних и тех же клавишах его обезьяньего характера.

Видимо, в этой затянувшейся борьбе, в бесплодном перетягивании каната Пасс Прокопьевич со своей интеллигентностью изнемог. Как бы то ни было, но в очередной сеанс в «Гранд-отеле», когда чиновник тайной полиции, заперев, по установке, дверь, начал обычную баланду, раздался тихий звук. Кто-то осторожно поворачивал ключом в скважине. И в комнате появился моложавый лысеющий господин в отлично сшитой коричневой тройке.

Пасс Прокопьевич по-военному вскочил, но господин, которого Алексей окрестил про себя генералом, ласково махнул — сиди! — и протянул Алексею руку.

— Иван Петрович.

Генерал говорил неторопливо, с легкой русской картавостью:

— Ну, что вы тут плрозаседались! Оба интеллигенты — вон даже каждый в очках. Неужели не договолритесь? Ведь вам, Алексей Николаевич, довелряется важное госудалрственное дело. Забота нлравственном здолровье. Мы же обязаны знать, что плроисходит в институте, где вы лработаете, в писательской слреде...

Алексей быстро возразил:

— Я не могу, понимаете, не могу что-либо сообщать о человеке, о моих знакомых, если они об этом не щнают. Мне претит это занятие.

Иван Петрович тут же поймал его на слове:

— Холрошого же вы мнения о нас. Вам плретит. А как же мы? Мы, по-вашему, что делаем? Занимаемся чем-то позолрным?

Алексей покачал головой.

— Вы — профессионалы, это ваша работа. Вы не ведете двойную игру.

— Так давайте я вас устлрою к нам, — ласково програсмировал Иван Петрович.— У нас дефицит в интеллигентных кадлрах. Будете тлрудиться вместе с Пассом... Хотите, я сейчас и договолрюсь с вашим дилректолром? Кто там у вас? Анисимов?

И он потянулся к телефонной трубке

— Нет, не хочу, — испугался Алексей. — У меня другая цель. Я мечтаю стать литературным критиком.

— Эх, молодежь, молодежь,— отечески пожурил его Иван Петрович.— Вы же не видите собственной выгоды! Да для лителратулрного клритика наша лработа — сущий клад. Вот, к плримелру, выходит новый лроман. Никто еще не знает, как его надо оценить. Все выжидают. А вы — пелрвый! Вы уже знаете…

Разговор как будто переместился в несколько отвлеченную плоскость. Алексей перебирал варианты и, кажется, нашел счастливый шахматный ход, ведущий к патовой ситуации. На все предложения он отвечал одной фразой:

— Мне это морально тяжело.

Наконец и Иван Петрович потерял терпение.

— Он тлрус! Тлрус! — впервые он повысил голос.— Вот что, Пасс. Пиши ему бумагу о нелразглашении…

Но на прощание все же пожал Алексею руку.

Пасс Прокопьевич, однако, не отпускал Алексея еще добрых два часа.

— Вы понимаете, — рассуждал он. — Когда мы вступаем с кем-нибудь в определенные отношения, то либо находим единомышленников, либо расстаемся противниками. А вот в случае с вами я не могу сказать ни того, ни другого…

Алексей, кажется, выпорхнул из силков чекистов. Но внимание их на себе ощущал не раз и по разным поводам. Например, когда решил осуществить грандиозный ремонт в своей квартирке на Аэропортовской, пригласив пожилого мастера Афанасия Степановича.

Это был, действительно, мастер старой закваски. Совершенно лысый, в очках с золотой оправой, он священнодействовал с аккуратностью немца и когда размывал потолок, и когда производил побелку, и когда — один — ловко клеил полотна красивых, именуемых шаляпинскими, обоев с букетами роз. Тогда-то Алексей Николаевич и оторвал, выбросил Зойкину жвачку.

В самом начале ремонта произошел непредвиденный казус. Когда Афанасий Степанович снял в гостиной бронзовую елизаветинскую люстру, в квартире вырубилось электричество.

— Я, Алексей Николаевич, у больших людей ремонты производил,— вдумчиво рассуждал мастер в обед, когда они ели приготовленную хозяином баранину, запивая пивом (свои законные двести пятьдесят водки Афанасий Степанович употреблял после завершения трудового дня),— и вот, глядите, что у вас в люстре торчало...

Он вытащил из кармашка рабочей блузы маленькую черную штуковину с металлическими усиками.

— А что это, Афанасий Степанович? — равнодушно удивился Алексей.

— Это, Алексей Николаевич, так называемый «жучок». У вас, я думаю, собираются интересные люди. Штучные люди. Беседуют. А «жучок» все слышит…

«Хауз-майор!» — дернуло Алексея Николаевича

После операции по уничтожению в квартире радионасекомых ходоки с Лубянки навещали Алексея Николаевича с длинными и неровными паузами. Вот он получше от архиепископа Иоанна Сан-Францнсского приглашение поехать в США. На празднование 225-летия независимости. Заинтересованное лицо тотчас же припожаловало: что Алексей Николаевич думает предпринять по этому случаю? Да ровно ничего!

— Собираюсь на два месяца в Крым и думаю, что это гораздо интереснее, — ответил он тогда.

Алексею Николаевичу не раз и в самом дружеском тоне предлагали прекратить переписку с эмигрантами. Но он неизменно отвечал:

— Это моя профессия. Я пишу о литературе русской эмиграции.

— А вы понимаете, что вам присылают книжки, приобретенные на средства ЦРУ? — строго сказал ему господин в мятом костюме.

— Я об этом не думаю. Какая разница? Это нужно для моей работы.

И от него отставали, предлагая на прощание:

— Только не теряйте достоинство советского человека.

И он старался не терять.

Ну, а визиты и проверки воспринимал как неизбежную профилактику. И ничего страшного. Валяйте, проверяйте — как он и объяснил очередному гостю, с которым смотрел, как наши дернули в хоккей финнов. Поговорить по душам, как предлагал гость, не удалось, и было решено назавтра прогуляться в Александровском саду.

Алексей Николаевич захватил пачку писем, которые получил в последние два месяца — пусть почитают, если интересно — и пожаловался, что беспартийному русскому интеллигенту очень трудно. Даже за рубеж не пускают. А уж о какой-то карьере и говорить нечего: все закрыто, глухо. Что ждет его при такой политике? Где провозглашенный союз коммунистов и беспартийных? Все верхние этажи захвачены карьеристами с красными книжицами. Это же цирк!..

Собеседник отвечал:

— Я с вами совершенно согласен, — но тут же добавлял:— Только как частное лицо…

Расстались чуть не приятелями. Алексей Николаевич приглашал его на хоккей под пиво, а тот, прощаясь, спросил:

— А вы не хоите поехать в Париж? Там, где еще живут ваши адресаты? Конечно, если…

— Знаете, — перебил его Алексей Николаевич, переиначивая знаменитое высказывание коронованного отступника Анри Четвертого. — Знаете, я давно понял. Париж все-таки не стоит мессы!..

Какой Париж, какая заграница! Алексей Николаевич теперь не жил, а трепетал: они с Ташей ждали ребенка…

Глава шестая

ПОЗДНЯЯ ДОЧЬ

Сборы начались задолго, с репетиции завтрашнего наряда, оказавшегося очень пышным и затейливым. Белая кофточка с кружевным воротником и манжетами; легкий, из розового хлопка, в сборках у щиколотки комбинезон, к шлейкам которого Таша прицепила веселых целлулоидных самоклеющихся мышат: один целится в другого из лука; цветные, на литых подошвах кроссовки. Все добыто Ташей в честных долгих хождениях, стояниях, доставаниях или изготовлено собственноручно. Когда родительская коммисия одобрила костюм, его торжественно развесили на стульях — до утра. И Таня потребовала, указывая на свою жиденькую косичку с пышным бантом:

— И хвост мой раздень!

Спала она тревожно, никак не хотела выпускать из рук большого плюшевого мишку, которого надо было оставить дома, вертелась всю ночь и поднялась ни свет ни заря. Торопилась, боялась опоздать на автобус с детьми, хотя по домашней привычке и капризничала во время умывания:

— Не хочу большое мыло! Дай мне худое…

Таша делала круглые глаза и за спиной у Тани говорила, что я до невозможности избаловал дочь, но что там, в детском лагере, наконец-то все поправят. А я, не узнавая, глядел на худенькую фигурку вдруг вытянувшейся к трем с половиной годам девочки, еще недавно такой пухлой и сонной. Быстрая, верткая Таня металась, проверяя, все ли положила в сумочку мама:

— Скорее! На дачу! Мама! Я такая недождливая…

Неужели это она совсем недавно, в маленькой комнатке старого роддома Грауэрмана, завернутая в конверт, поразила меня в перый же миг мудрым неподвижным взором, словно бы помнившим что-то, недоступное взрослым, позабытое ими? Казалось, один сплошной зрачок глядел откуда-то, из запредельного далека. Впавший в транс Будда? Или даже некий допотопный лик Атлантиды, вдруг очнувшийся в ней? Какая-то мудрость природы угадывалась там, которая открылась ненадолго, чтобы уступить вскоре обычному, житейскому, уже измеряемому отведенным каждому временем между рождением и смертью…

Ей было два года, когда, под музыку, я кружил ее на руках. Выражение особенной, наполеоновской пробы гордости появлялось при этом на ее толстом довольном лице. И вдруг я перехватил ее взгляд, теперь уже совершенно иной — взгляд крошечной женщины: она ловила свое отражение в блестящем красками портрете цесаревича Александра Павловича с орденскими знаками и голубой лентой.

И вот: в ней пробудилась кокетка со всеми подобающими лукавствами — магической властью зеркала, тягой к парфюмерным ароматам, желанием надеть, нанизать, наляпать на себя банты, украшения, заколки. А недавно Таша поймала ее, когда, завладев маникюрным прибором, Таня пыталась пинцетом щипать и без того едва пробивающиеся бровки. И хотя ходила она по-прежнему вперевалку, уточкой, в ней уже к трем годам стало обозначаться нечто сугубо женственное — в движениях и мимике, в том очевидном переполохе, какой вызывало появление незнакомого мальчика.

— Дай мне с собой маленькую куколку. Это моя дочка,— говорила она утром Таше.— А когда мне будет четыре года, у меня родится собачка. И я буду с ней дружить.

Что такое середина июня в Москве уже далеких восьмидесятых?

Зноем дышит, кажется, не солнце на обесцвеченном небе, зной в размягченном, с миражной дымкой асфальте, в многоэтажных каменных берегах улиц, в тебе caмом.

Солидный, мучнистого вида подстарок отчаянно потел в яркой импортной майке. На колыхавшемся в такт шагам почти женском бюсте, рядом с пятном кетчупового происхождения, крупные английские буквы: «ВОЗЬМИ МЕНЯ!» Шла счастливая старуха, неся через плечо, на манер солдатской скатки, связку рулонов пористой, для нежного употребления бумаги. Из кафе «Лакомка» появился некто, предшествуемый своим животом, с неутоленным и уже почти людоедским желанием мяса в глазах. У киосков приезжие давились фантой, убеждая себя, что химическая отрава им очень приятна. Беззаботной походкой, которая исчезает только с возрастом, шагал навстречу гренадерской стати молодец, держа в кулаке, точно гранаты перед рукопашной, три «эскимо».

— Папочка! Папуля! Хочу мороженого! — тотчас заверещала Таня.

— Где брали эскимо? — спросил я.

— Грл-брл-дрл… — охотно объяснил молодец, жуя на ходу, по укоренившейся нехорошей детской привычке, изнанку собственной щеки.

Но я уже видел хвост за станцией метро — жара была лучшей рекламой. За нами тотчас выстроились: бабушка со свежезалатанным носом и глазами, отливавшими ртутным блеском (свою ступу с метлой она, очевидно, оставила за углом), солидный хозяйственный мужчина лет семи и наконец сиамская кошка в интересном положении.

— Кися, кися! — тотчас, забыв про мороженое, бросилась к ней Таня. — Какой у тебя животик! Ты что, заболела? Тебе надо в Склифософского…

Но та в ответ лишь надменно расширила свои прекрасные дымчато-голубые глаза и грациозно, в ногах у очереди, прокралась знакомым только ей путем к тайной цели — в недра палатки.

После мороженого Тане потребовался туалет. Я вспомнил, что удобство это имеется прямо перед собором святого Климента Римского — дивным, некогда бело-розовым храмом в стиле нарышкинского барокко.

Удивительное дело! Когда я, двадцать лет назад, поселился у метро «Аэропорт», на Красноармейской улице, то и там, перед церковью святой Екатерины, построенной самим Казаковым (в едином ансамбле с Петровским замком), обнаружил это полезное заведение. Мало было, очевидно, обратить белоснежное, трепетно-хрупкое создание в склад железного лома, надо было перед ним еще и нагадить. Видно, стала былью сказка «гражданина Веймара» — есенинского Чекистова, который когда-то мечтал:

Я ругаюсь и буду упорно

Проклинать вас хоть тысячу лет,

Потому что хочу в уборную,

А уборных в России нет.

Странный и смешной вы народ!

Жили весь век свой нищими

И строили храмы Божии.

Да я б их давно

Переделал в места отхожие….

В моем детстве строчки эти с нехорошей, больной улыбкой не раз повторял отец, уже давно покойный. Некогда, приезжая на каникулы из юнкерского училища в свою смоленскую деревню, он читал и пел в церкви за дьякона…

Впрочем, и Чекистов предусмотрел не все. Еще обязательной приметой соседства с храмом стали пивные — и у собора Климента Римского на Пятницкой, и у церкви святой Екатерины на Красноармейской. Кружка пенной горьковатой влаги взамен «опиума для народа». Правда, в середине восьмидесятых, борясь за всеобщую трезвость, кремлевский творец перестройки пиво заменил на квас. Очевидно, с учетом все того же — и этот напиток требует ускоренного водообмена…

В сквере, перед собором, я заколебался, не находя возможного выбора между двумя буквенными обозначениями, и, обругав Чекистова, понес дочь за кустики. После этого можно было спокойно двигаться к метро. Таша обязалась явиться прямо к автобусу: необходимо было запастись для Тани еще кое-какой мелочью в Детском мире.

Москва не просто огромный Детский мир; это множество миров, во внутреннем существе своем даже не соприкасающихся, не ведающих друг о друге. И в метро, с дочкой, я теперь эти миры наблюдаю. И не перестаю удивляться. На перроне, в простенке — молодой человек с девушкой. Встали тесно, будто в уединенной аллее вечером, и наконец прислонились — щека к щеке. А рядом бабушка — уж не та ли, что брала наверху мороженое? С ненавистью лютой поглядела на парочку, опалила ее взглядом, словно ртутной лампой, и не выдержала:

— Тьфу, гадость! Стоить и, не хуже, нос у ей сосеть… — Она увидела проходившего человека в форме: — И куда только милиция смотрить!..

Розовощекий сержант, едва ли не ровесник влюбленных, от ее слов стал малиновым и стыдливо ретировался, исчез между колоннами. Он и сам, верю, переодевшись после службы, так же вот встречает свою подругу.

— Нет, напишу, напишу, куда следуеть, про все эти безобразия! — ораторствовала бабушка, уносимая людским потоком в подошедший поезд. И уже через стекло вагона грозила сухоньким кулачком, часто разевая в неслышном гневе беззубый рот, словно в горле у нее застрял ком сухой каши.

А поезд уже набрал ход, и уже моя Таня устроилась на диванчике, согнав здоровенного парня с лиловыми наколками на загорелых руках. Подошла к нему, посмотрела внимательно, а потом сказала непреклонно:

— Пожалуйста, уступите мне место!

Он поднялся, да так суетливо, чуть ли не заискивающе. И она, с торжеством вернувшей себе трон королевы, уселась.

Остановка. И двое вошедших работяг кидаются к пострадавшему от моей дочки, хохочут, громко бьются ладонями, вспоминают о чем-то своем на весь вагон:

— А братья Карамазовы?

— Эвон, спохватились! Да уж пятый год, как вкалывают на овощной базе!..

Нет, Москва полна чудес!

А на площади, перед «Икарусом» — ликованье. Ликуют дети, ликуют родители. И воспитательницы стараются ликовать, им положено. Таша уже тут и с ходу пытается дать Тане последние наставления. Но где там! Та уже устремилась к детям. Еще бы! Все время со взрослыми. Ни братика, ни сестренки, ни соседских ребят. Ни даже собачки — настоящего, веселого щеночка. Притворная веселость взрослых ненадолго обманет — она пресна. И сколько раз, когда гуляли мы с ней улочками замоскворецкими, где квартал за кварталом — все главки, НИИ, ящики, управления, Таня молила:

— Папа! Покажи мне детей!..

Она уже в салоне, носится между креслами, что-то говорит другим детям, смеется во весь рот. Я машу ей авоськой с мамиными покупками.

— Тоже внучку отправляете! — улыбается мне, желая, видимо, пуститься в подробный разговор, какой-то старец.

Никак не привыкну к своему возрасту, к тому, что отец я — очень поздний. Чтобы сэкономить энергию молча киваю, но Таня тут как тут — вмиг разрушает мою стратегию, высунувшись из автобуса с криком:

— Папочка! Тут Юля и Маша! И даже есть Таня! Другая! Не я!..

Старец, словно уличив меня в чем-то гадком, укоризненно качает плешью. Тем временем все расселись, старшая воспитательница пересчитывает поголовье свое — все сходится. Впереди уже милицейские «Жигули» с крутящейся мигалкой на крыше. И вот «Икарус» тронулся, пошел, в нем — Таня. В последний раз мелькнул ее бант, белая кофточка с кружевами.

— Ты не забыл? Мы обещались навестить твою маму, — говорит Таша. — Сейчас заедем на Ленинградский рынок, купим молодой картошки. Хотя бы килограмм…

Она молода, хороша собой, заботлива. Разница в летах? Конечно, великовата. И это проявляется по разным поводам. Когда я называю какое-нибудь старое имя: писателя, художника, ученого, Таша сразу спрашивает: «А сколько лет он прожил?» Что ж, примерка. И обижаться тут не следует.

Характер украинский и, как подобает украинке, вспыльчива, словно порох, и так же отходчива. Но, конечно, как бы это выразиться помягче, во всем упорна, неуступчива. Скажем, с вечера овседомляется:

— Какой завтра суп хочешь? Грибной, гороховый, борщ или рассольник?

— Да лучше всего, пожалуй, гороховый, — мечтательно отвечаю. — С окороком и гренками.

И слышу непреклонное:

— А я уже замочила для борща фасоль.

— Так чего ж ты тогда спрашиваешь? — наивно возмущаюсь.

Зато — кулинарка. Что борщ украинский с крупной фасолью, что голубцы из квашеной, в кочанах капусты или пельмени с ливером — все шедевры не хуже Ренуара. И еще — превеликий ученый. То есть, кроме десятилетки да года ПТУ, за плечами ничего. Но тонны прочитанных книг. И все это легло на свежие мозги.

Литературой сам я занимался много, а вот не заметил же, что в «Войне и мире» Андрей Болконский получает от сестры медальон на серебряной цепочке, а на поле Аустерлицком цепочка становится золотой. Или у Мармеладовых, в «Преступлении и наказании», двое маленьких: сперва это мальчик и девочка — Лидочка и Коля, а затем, на поминках, уже два мальчика — Леня и Коля. Все ведь запомнила!

И, признаюсь, если мне нужно, предположим, сообразить, как звали шестерых дочек императора Павла Петровича и когда какая умерла, то обращаюсь не к Шильдеру, а к Таше: тотчас расскажет…

Мы с ней всюду успеваем: ведь без Тани легче. И на рынок едем (покупки делает, конечно, она, я только смотрю), и у мамы моей сидим. Таша уезжает пораньше — будет генеральная уборка в квартире, а я возвращаюсь только вечером.

В дороге — не оттого ли, что летишь мимо быта, — думается легче, легче вспоминается всякое. Сосед читает газету — статья в духе начавшейся перестройки, гневная, о приписках. И я тотчас вспоминаю: тоже о приписках. Впрочем, если бы мне это не рассказал некогда давний приятель, студент-однокурсник, подумал бы — какой скверный анекдот. Но тема такая, что не просто грешно, а преступно ее в анекдот вставлять. Так, повод к размышлению. И, конечно, горестный.

У однокашника моего скончалась мать. И вот отправился он, как водится, в бюро гражданских актов. Милая девушка, согласно предъявленному паспорту, записала фамилию покойной, имя, отчество, возраст. «Девушка, — сказал он, — вы ошиблись. Маме было не семьдесят пять, а пятьдесят семь лет». — «Ах, — отвечала та,— вам ведь теперь все равно. А у нас план средней продолжительности жизни».

От мыслей этих, гражданственных, возвращаюсь моей Тане. Как она там? И невольно приходит на ум прошлогодняя история. Я уезжал в Коктебель, на два месяца, работать, и Таня с Ташей провожали меня на перроне. Таня была возбуждена, радостно прощалась, махала ручкой. А назавтра утром как ни в чем не бывало побежала к моему кабинету, стала стучаться в дверь: «А где же папа?» — «Он же вчера уехал»,— напомнила Таша. И тогда Таня грустно сказала: «Почему папочка уехал и забыл нас на станции?»

Тут первая печаль тронула меня: а ведь она завтра проснется в убеждении, что по-прежнему дома, с нами! Поиграла в автобусе с детьми и снова у себя. Не рано ли мы отправили ее в дальнее путешествие?

Я вышел на «Третьяковской», когда было уже темно и безлюдно. Только маялся у станции, словно одинокий влюбленный, милиционер, в трепетном ожидании сильно загулявшего хмельного кандидата для немедленного спецмедобслуживания…

Жизнь хрупка, как «Жигули».

Живешь, думаешь, что все прочно, ан, вдруг оказалось, что годами гулял по тонкому льду. И в один прекрасный день лед этот лопнул. И надо начинать сначала.

Ну, по крайней мере, мне-то не на что сетовать: моя вторая жизнь — во втором браке — счастлива. И главное счастье — Таня. Без нее дом пуст, вынуто нечто главное — теплый стерженек.

Все как-то не так, и даже телеящик пугает и раздражает, чего раньше не замечалось. Вот знаменитый бас с мокрым клоком на лбу и чудовищной грудобрюшной преградой, поднятой, кажется, к самым сосцам, отчего коробом задирается накрахмаленная грудь, уронив на нее подбородок и наклонив набок голову, наслаждается собственной артикуляцией: «О, если б мог вымолвить в звуке всю силу страданий моих…» Но теперь вижу, что все его страдания устремлены в этот миг только к собственной гортани, и не могу, выключаю певца, хотя раньше им упивался.

И гости, разговоры либо скучны, либо неправдоподобны. Приходит супермен столичный, в роскошной бороде, весь в штатском (то есть из Штатов), в одном лице: боксер, драматург, теннисист, врач, музыкант. И завлекает новомодной сиреной:

— Ни-ког-да ни-че-го подобного ты не испытывал! Это сон, кайф, небожительство! Час, нет — полтора часа игры в теннис на божественном корте с ковровым покрытием! Потом — час плавания в бассейне. И уж затем потрясающий мастер делает тебе массаж. Я! Я сам подготовил его! Заслуженный мастер спорта, который ощупает тебе каж-ду-ю жил-ку, каж-ду-ю кос-точ-ку! Это не какая-то телка, обращающаяся с твоим телом, как бабка с тестом. Все, все ощупает кончиками пальцев и все выправит: остеохондрозы, спондилезы, миозиты. Но и это еще не все!..

Тут супермен в крайнем волнении катапультирует из кресел, хватается за лохматую голову, закатывает крошечные глазки за притемненными стеклами цейссовских очков и разевает страшный беззубый рот:

— В своем кабинете мастер потом угощает тебя чаем из шестидесяти трав, сам в это время играет на флейте сонаты Моцарта. А его ог-ром-ный, рос-кош-ный ирландский сеттер — их поет! Аб-со-лют-ный слух! Не-ве-ро-ят-но!..

А у тебя во рту от услышанного почему-то привкус мышьяка…

Но что же наша Таня? Исправно приходят листочки, написанные воспитательницей. И всегда с одним и тем же текстом: «Дорогие мама и папа! Я здорова, чувствую себя хорошо, играю, мне весело. Целую — ваша Таня». И цветочек сбоку приляпан.

Не раз и не два просили мы разрешения приехать в детский лагерь и хоть издали поглядеть на нее. Нам отказывали: «Она у вас домашний ребенок, только привыкает к коллективу. И если увидит вас, это нанесет ей непоправимую психическую травму. Вот будет родительский день — тогда…» А родительский день — через месяц после отъезда детей в лагерь…

Но правду говорят: день тянется, словно месяц, а месяц пролетает, как день. И всему приходит свой срок. Пришел и долгожданный день родительский. Мы с Ташей накупили всякой всячины — фруктов, сластей, любимой жвачки клубничной и помчались, полетели — на свидание с дочкой.

У калитки, за столиком сидела строгая дежурная и глядела в список. Родители переминались нетерпеливо в очереди. Вот и наш черед. Называем себя и слышим:

— Ваша Таня болеет.

— Что с ней? Где она?

— Узнаете все от лечащего врача. В изоляторе. От главной аллеи налево, по дорожке. Там увидите…

А из глубины сада, из зеленого массива — всплеск смеха, аплодисменты, и вот грянула веселая песня: дети играют в честь своих родителей праздничный концерт.

Она стояла перед маленьким фанерным домиком, крепко ухватившись левой рукой за ногу молодой докторши, и молча, даже безразлично глядела, как мы подходим. Исхудала и побледнела, осунулась личиком так, что я сначала решил: нет, не она, просто очень похожа. Но вот ближе и ближе — Таня. И все то же молчание и те же неподвижные глаза. А во взрослом взгляде ее уже можно кое-что и прочесть: глубокую укоризну — за что?

Таша подняла ее на руки — Таня отрешенно молчала, только прижалась. Таша затормошила, принялась целовать, ласкать — в ответ ни слова. И тогда я не выдержал, бросил на траву пакеты с подарками, выхватил у нее Таню. И, унося, услышал, как врач убеждала Ташу:

— Уговорите вашего мужа забрать ее. Она у нас все время болеет. ОРЗ — температура, кашель, горло, хрипы… И почти весь месяц — одна, в изоляторе…

Отошла она, немножко оттаяла только под вечер, перед сном. Стала узнавать кукол, собачку, мишку своего плюшевого. Но куда подевалось лепетанье, пулеметное стрекотанье ее — только короткое «да», «нет», «не хочу», «буду»…

На другое утро Таша натерла ей морковки, и она съела. Пришла ко мне в кабинет, пугливо потрогала знакомую машинку на столе. И началась у нее натужная рвота. А потом Таня принялась рыдать — безутешно, истерично, с затяжным лающим кашлем. Долго не могли ее успокоить. А когда отплакалась, накашлялась, то сказала нам тихо:

— Только не отдавайте меня в изолятор…

Тут уж и Таша прослезилась. Но с этого случая Таня стала понемножку выздоравливать. Кашляла и хрипела по-прежнему, а вот душой пошла на поправку. Все-таки что-то в ней сдвинулось, нам не видимое. Раз проснулась посреди ночи и спросила:

— Мама! А я еще буду жить или скоро умру?..

Надо было вести ее в поликлинику. Я взял больничные листы, которые дала докторша. И за каждой радостной весточкой с приляпанным листочком из лагеря возникла другая, подлинная. И так день за днем:

Имя, фамилия, год рождения… «Рост — 105 см., вес — 17,800.

18 июня, t вечером — 38°С.

Девочка контактная. Беспокоит головная боль. Обнаружено: зев ярко гипертрофирован. Рs 80 ударов. Тоны сердца приглушены. В легких дыхание везикулярное. Диагноз: ОРЗ».

«5 июля, t утром — 38,9°, вечером — 37,4°. Капризничает. Плохо кушает и плачет. Зев и слизистые гипертрофированы. В легких дыхание везикулярное.

Диагноз: ОРЗ».

И в родительский день: «15 июля, t — 39°С.

У девочки насморк, головная боль. Девочка вялая, капризная. Обнаружено выраженное явление ринита. Зев и видимые слизистые гипертрофированы. В легких дыхание везикулярное.

Диагноз: острый назофарингит».

Вот тебе: «Я здорова, чувствую себя хорошо, мне весело»! В поликлинике врач сказала:

— У нее, по-видимому, начался бронхит. Надо не допустить, чтобы перерос в хронический…

Хронический бронхит? Я хорошо знал, что это такое. В военном моем детстве, в суворовском, осенью и весной — постоянно с мокрыми ногами, зимой — в спальне с дровяным отоплением, приходилось накрываться поверх одеял физкультурными матами, по одному на несколько сдвинутых коек. И я наконец нажил его, и ночами заходился в кашле, таком трескучем, словно от забора отдирали доски. И теперь почасту встречаю межсезонье отзвуками тех далеких лет. Но ведь сейчас не война…

Теперь мы вместе. Всю осень Таня кашляла, а с приходом зимы и кашель прошел. И мы гуляем, играем, занимаемся.

Обучаю Таню писать, я сделал маленькое открытие. Она у нас левша, и левша неисправимая. Упорно чертит строй букв не слева направо, а справа налево. И до сих пор нет-нет, да и своротит на свое, встречное движение пером. Я в юности моей в университете зазубрил «зебане фарси» — персидский, слушал Бориса Всеволодовича Миллера (последнего из ученой династии Миллеров), выводил в ниточку разные «Алефы», «Кафы» и «Гафы», «Син», «Шин», «Сад», «Дад». Но только теперь догадался, что древний изобретатель арабской письменности, верно, как и моя Таня, тоже был левша…

После занятий — гулянье. Правда и то, что двор наш к этому мало приспособлен. Посреди — полая трансформаторная будка, оставленная, очевидно, как архитектурный памятник, характеризующий идеалы отгремевшей героико-трудовой поры. Четыре жестяных вазона с крышками — для нечистот, — вечно облепленные жирными сизяками, этими летающими крысами города. Два десятка «Жигулей». Что еще? Да, главная наша достопримечательность — двухэтажная усадьба конца семнадцатого века, которую захватила одна из бесчисленных загадочного назначения экспортных организаций.

И вблизи ни единого зеленого островка: асфальт, громады зданий, бесконечные ремонтные долгострои. Ну, что ж, социализм — это вечный ремонт. Я и Таша ездим попеременно с дочкой на бывшее Болото — в Репинский сквер или еще дальше — в Измайловский парк или Парк Культуры и Отдыха имени Горького.

— Поедем в горький парк! — упрашивает Таня.

Ну, что ж, в горький так в горький.

Во дворе сегодня, впрочем, тоже есть на что посмотреть: выпал снег декабрьский, покрыл крутой скат крыши боярской усадьбы с экспортной начинкой. Вороны — умная птица, не ровня голубям, — рады снегу. Тяжело махая крыльями, одна садится на конек, растопыривает лапы и вдруг — точь-в-точь заправский лыжник — съезжает до загнутого края. За ней другая, третья. Мы с Таней смеемся: вороний слалом. Хорошо!

В метро думаю все о том же: о своей второй и уже настоящей жизни. И не удивляюсь тому, что все мне было предсказано еще в дурашливых отроческих играх, в суворовском. Один из воспитанников, бедовый тринадцатилетний москвич, вдруг заявил, что знает, кто из нас сколько раз женится. Мы все и не понимали тогда как следует, что это такое: женится. А вот подставили наши стриженные под ноль головы. И он мне убежденно сказал:

— У тебя две макушки. Значит, будет и две жены…

Тем временем мы уже на станции «Парк культуры», поднялись с Таней по эскалатору и идем медленно через мост, над Москвой-рекой. A навстречу женщина, роскошная, как довоенная Кулинарная книга.

— Папочка! Папуля! Что ты так долго смотрел на тетю? — слышу требовательный лепет.

Ну, как, скажите, объяснишь этому четырехлетнему пытливому философу, что прошествовавшую (не повернув головы) пышную тетю я помню девушкой — тоненькой, изящной, с бесподобным овалом лица и губами, как бы протянутыми для поцелуя, с уходом которой из моей жизни ушла вся молодость, беспечность и столько несосостоявшихся надежд.

Все это было у нас, не было только вот такой Тани, которая сейчас семенит рядом, ухватившись за мой указательный палец. И, глядя вслед безостановочной Гераклитовой реке жизни, равнодушно несущей в общий океан все наши отдельные загадки и тайны, понимаешь, что не можешь объяснить чего-то главного не только маленькой дочери, но и прожившему большую часть жизни подстарку — себе самому.

Ах, Москва, Москва! Сколько же в ней вской удивительной всячины, даже в малом!

И pазве не удивительно, например, что вся моя скромная жизнь в Москве — от рождения и до сего дня — уместилась в гнездах, расположенных строго по одной осевой линии: с северо-запада на юго-восток. А если еще точнее, то по радиальному направлению метрополитена «Сокол» — «Варшавская».

На Тишинке, у «Белорусской», я провел детство и юность; отсюда ездил в спецшколу Военно-Воздушных Сил, в Чапаевский переулок у «Сокола»; затем — в университет, что на Моховой, у «Свердлова»; когда женился (первым, несчастливым браком), ютился сперва в подвале, на Зацепе, у «Павелецкой», а затем — в коммуналке, рядом с Рыбокомбинатом, в последнем тогда жилом доме на Варшавском шоссе; потом, с натугой собрав сумасшедшую тогда для меня паевую сумму, перебрался в кооператив на Красноармейской, у «Аэропорта». И вот теперь — многоэтажка в Лаврушках, Третьяковская галерея, белый стебель колоколенки Николы, что в Кадашах — У «Новокузнецкой». А ведь впереди еще непредугадываемо маячила на том же радиусе сталинская башня — небоскреб на Котельниках…

И у жизни, видимо, есть своя — и безупречная — геометрия.

Так что же такое счастье? Много это или мало?

Счастье — сидеть за простым столом и глядеть в лицо другу. Счастье — услышать внезапно обрывок какой-то дорогой и позабытой мелодии, которая на мгновение перенесет тебя туда, в твою молодость. Счастье — чувствовать слабое пожатие маленькой беспомощной ладошки в твоей руке…

Возвращаемся мы с Таней после горького парка к ужину, усталые и довольные. После чтения вечернего требуется песенка, особая, только наша.

Я хотел научить Таню алфавиту и придумал незатейливую стихотворную лесенку, по буквам: «Аю-аю-аюш-ки, где были? У Анюшки; баю-баю-баюшки, где были? У Борюшки; ваю-ваю-ваюшки, где были? У Ванюшки…» Но вот добираюсь до Ленушки, Маюшки, Надюшки…

Она закрывает глаза, уже переставая бороться со сном, но, засыпая, не может удержать улыбки в ожидании своей строчки:

— Таю-таю-таюшки, где были? У Та-ню-шки…

Когда все это было? Десять? Двадцать лет назад? Да и было ли? А если и было, то куда подевалось?

И вновь, как страшный сон, видение: мгновенное обнищание, визит японцев, потеря квартиры, а с нею развал, гибель.

Глава седьмая

ЖИЗНЬ ПОНАРОШКЕ

Они появились точно — минута в минуту — супружеская пара, настолько похожие друг на друга два лилипута, что, казалось, никто бы не заметил, если они поменялись бы одеждой. Деловито передвигаясь по огромной квартире, обмениваясь компьютерными репликами и непрерывно улыбаясь, они были неправдоподобно муляжны, словно сбежали из магазина электронных игрушек.

Алексей Николаевич вспомнил рассказ деда-партизана, воевавшего с японцами в двадцатом, на Дальнем Востоке: «Как-то мы захватили офицера с денщиком. Это был самурай, очень чистоплотный — возил с собой походную каучуковую ванну. Случалось, допрашивал в этой ванне пленных красных, поливая их кипятком, а после мылся сам…»

«Верно, они-то и будут людьми двадцать первого века, когда сварят всех нас», — подумал Алексей Николаевич, наблюдая, как японец-муж переходит из одной комнаты в другую, указывая игрушечным пальчиком:

— Это оставить… Это нет… Это оставить…

Он подошел к пианино, потрогал клавиши детской ручкой:

— Кто играет?

— Муж играет, — с готовностью ответила Таша, как школьница за классным руководителем, следовавшая за японцем.

— Пусть мужа сыграет…

И когда Алексей Николаевич, еще не понимая, для чего, сыграл первую, доступную для любителя, часть «Лунной сонаты», японец сказал:

— Хорошая пианина… Оставить!

В течение получаса все было решено, бумаги подписаны, пути к отступлению отрезаны. Танечка уехала ночевать к брату Алексея Николаевича, у которого жила и их мать. Ну, а Таша взяла на себя тяготы перевозки вещей в Домодедово, как всегда, освободив от бытовых забот Алексея Николаевича. И вот на своем «Иже» он прибыл в крошечную квартирку, приноравливаясь, примериваясь к совершенно новому существованию: две десятиметровых комнатенки, кухонька, где и одному не повернуться, совмещенный с душем туалет. И холл с телефоном, куда выходили двери еще двух соседей. Можно сказать, общежитие.

Ночью Алексей Николаевич внезапно вспомнил, какие странные сны, повторяясь, приходили к нему незадолго до сдачи Ташей квартиры в высотке. Алексей Николаевич чаще всего оказывался на Тишинке, где теперь жила его сестра и где, в тесноте и неуютстве, он провел молодые годы. Встречал там отца, давно уже умершего, и маму, к этому времени, после второго инсульта, потерявшую рассудок, и горячо упрекал их: «Куда вы подевали мою огромную квартиру?» И в двойном сне эта квартира затем являлась — всякий раз иная, не похожая на ту, где так бездумно и счастливо Алексей Николаевич жил последние годы, — то в громадном квадратном доме, то в каком-то бетонном муравейнике с множеством лифтов, которые бесконечно путались, то в помещении на …надцатом этаже, откуда, однако, можно было спуститься прямо из окна по пологому травянистому скату к площади, то вдруг в цоколе прежнего кооператива у метро «Аэропорт».

И Алексей Николаевич горестно повторял:

— Куда девалась моя квартира? И где мне теперь жить?

Сны забегали вперед и предупреждали его...

На другой день маленький грузовичок в три тонны перетащил все их нажитые потроха: оставшуюся мебель, хозяйственные запасы и, конечно, книги в сотне картонных коробок. В квартирке разместить это не было никакой возможности, и Алексей Николаевич договорился с директором поселка — молодым ушлым татарином, что они какое-то время полежат у него на складе.

— Если заплатишь в валюте, я тебе весь поселок могу сдать, — рассмеялся тот, щуря и без того узкие, матово-черные глаза.

А вечером приехала, нет, прилетела, примчалась Таша, облучая все и вся радостью.

— Смотри! Смотри! — кричала она, сжимая пачку новеньких серо-зеленых бумажек с портретом скучного толстолицего, лысеющего со лба господина. — Видишь, сколько! Теперь я куплю «Жигули». Девяносто девятую модель. Сережин брат Паша поедет завтра же со мной в Автоваз. А потом купим такую же машину тебе…

Алексей Николаевич постарался изобразить улыбку, но она вышла у него кислой.

— Ты что, не понимаешь, что это наше спасение? — накинулась на него Таша.— Теперь и Таня спасена! И я наконец-то не буду ломать голову над тем, как растянуть твои жалкие гонорары…

Алексей Николаевич внутренне сжался: неясные предчувствия чего-то печального сумеречной тенью вошли в него, заставив прошептать:

— Да не востребует Всевышний более, чем мы на то способны…

Каждое утро, страшась, что они опоздают на тренировку, он будил Ташу. Просыпался часов в пять, лежал на своем диванчике, поглядывал на японские часики с подсветкой, с тоской слушал, как комариным звоном наполняется и немолчно поет голова, и ждал, пока подкатит нужное время. Потом, зайдя в другую комнатенку, долго звал Ташу, иногда тормошил, выводя из транса, из глубокого простонародно-безмятежного сна.

Она нехотя оживала, постепенно освобождаясь от липкого гипноза ночи, и первые движения совершала, почти не разлипая глаз — как лунатик или сомнамбула. Потом, вспоминая о заботах, медленно включалась в эту жизнь: курила натощак сигарету под кофе, делала завтрак, поднимала Танечку, готовила ей теннисную форму. Постепенно предстоящие соблазны возвращали ей бодрость и веселую легкость. Бордовая девяносто девятка бесшумно уходила за поворот. Погрузившись, как в теплую ванну, в салон, она включала магнитофон, ждала, когда начнет действовать наркоз музыки. Тонкий вибрирующий голос — третий пол — под шумные придыхания, почти стоны (скорей! еще! еще!) пел о блаженстве молодой бесстыдной любви. Гормоны отзывались на призыв и обещание новым мощным всплеском. И она уже ничего не помнила, что осталось за поворотом.

А он? К одиннадцати сволакивался с диванчика и мыл гору грязной посуды (она ни разу не прикоснулась даже к набитой обгоревшими трупами «салема» пепельнице), лез под душ, а потом шел раскладывать бесконечные пасьянсы, гадая, что с ней…

— Сегодня мы вернемся позже,— как-то мимоходом сказала она.

— Когда?

— В половине десятого… Может быть, в десять…

Алексей Николаевич кое-как дождался вечера и побрел к станции встретить их.

Он постепенно начинал постигать, что же стряслось с ним, с ними. Да, о дворце на Яузе надо забыть. Пять лет аренды! Он-то был убежден, что это его последняя квартира. Что на этом овальном столе, где столько раз сменяли друг друга явства земные, положат в нужный срок его. Житейски все очень просто: «Легкой жизни я просил у Бога, легкой смерти надо бы просить…» Только бы успеть поставить на ноги дочку! Только бы успеть!

Но вот все сместилось. И даже последний час, верно! придется встретить в этой клетушке, за городом.

Но прочь, прочь мрачные мысли! Небо чисто, звезды! расставлены в строгой иерархии, которая понуждает вспомнить школьный учебник астрономии Воронцова-Вельяминова. Душа невольно настраивается на высокий лад. Над соснами, в сгущающейся сырой мартовской тьме немигающе смотрит на него Полярная звезда.

«Все будет хорошо, все это — лишь недоразумение и все само собой развеется», — бормотал он, меряя шагами узкую дорогу.

И как бы в ответ на его мысли вспыхнули два электрических глаза: бордовые «Жигули» последней модели медленно наплывали на него во мгле. Они! Слава Богу!

Он медленно поднял руку, заулыбался, ослепленный дымным снопом света, и шагнул с обочины. И впритирку проезжая мимо, на него полупрезрительно-полунасмешливо взглянул седой господин. Верно, принял его за пьяного.

Не они!..

Дошагав до обязательного для всех вокзальных площадей металлического Ильича, требовательно указующего карательной шуйцей на бедное сельпо напротив станции, он потоптался, повздыхал и повернул назад.

Небо стало еще просторнее, еще ярче и строже — звезды. Что-то высокое и торжественное вошло в него, поднимало к верхушкам сосен, заставило наконец замолчать пение капилляров в голове.

— Господи! Дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей святой…

Он молился, видя звезды уже где-то совсем недалеко, перед собой, и плюхаясь в чернильную тьму, в липкие лужи, волоча себя от одного жидкого фонаря к другому. И обратный путь пролетел незаметно.

Было десять. В их маленьком поселке горело только три окна. Хотелось тепла, покоя, уюта. Но идти в постылый дом он не мог. «Надо повторить еще раз», — сказал он себе.

Вечер уже перетекал в ночь, когда Алексей Николаевич снова увидел Ильича на вокзальчике. Было пустынно и тихо, только где-то вдалеке изредка тревожно вскрикивал электровоз, очевидно, стаскивающий в один состав товарняк. Он уже понимал, что они не приедут, что прогулка бессмысленна, и повернул назад.

Недалеко от станции Алексей Николаевич приостановился, пропуская подростков, шедших со стороны аэропорта, очевидно, с какой-нибудь дискотеки. Они проходили так близко, что он ощутил запах табака и еще какой-то неприятный сладковатый привкус: вином от них не пахло.

Алексей Николаевич уже собирался свернуть на дорогу, которая вела к их поселку, когда двое, поравнявшись с ним, остановились, как бы выжидая. И вдруг один, что постарше, сказал:

— Дай закурить…

— Увы, ребята! Я не курю, а только выпиваю,— попытался отшутиться он, чувствуя затылком, что второй уже встал сзади.

— Врешь, небось… — Парень, видно, был еще не очень опытен в ночных делах и, кажется, не знал толком, как подступиться.

Позиция у Алексея Николаевича была крайне неудобная: справа глухое поле, слева шоссе, по которому уходили другие ребята, возможно, готовые в случае чего помочь своим корешам. Со стороны должно хорошо было видно, что происходит. Однако редкие машины, спешившие к железнодорожному переезду или в аэропорт, проносились мимо.

— А ну, покажь карманы! Может, ты сигареты прячешь… — жестче сказал парень.

«Вот и все. Как просто», — думал Алексей Николаевич, решив прежде всего снять очки, так мешавшие ему ему всю жизнь. Он полуобернулся к шоссе в тот самый момент, когда рядом затормозила «Волга» с шашечками. Таксист, пожилой, но крепкий мужик, быстро откинул дверцу и выскочил с монтировкой.

Алексей Николаевич огляделся и вдруг понял, что ребят нет. Они растворились, словно бы их и не быля словно они приснились.

— Может, подвезти? — просто сказл таксист.

— Да нет! Спасибо, брат, — так же просто ответил Алексей Николаевич и зашагал обратно. На часах была половина двенадцатого.

— Спасибо Тебе, Господи! — бормотал он, чувствуя, как полегчало, что есть что-то, что дороже мира, согласия, верности.

Но ночью ему — ни сон, ни явь, — привиделась Таша: пьяная, на кровати, в какой-то чужой комнате. Она была не одна. Сергей, видно, еще боялся, еще мальчишески стеснялся ее. И тогда она позвала ставшим, как обычно после шампанского, плоским, деформировавшимся писклявым голоском:

— Иди ко мне…

И слыша это, и явственно видя их колеблющиеся, склонившиеся друг к другу тени сквозь толщу московской ночи на слабо светящемся от полной луны потолке своей комнатенки, он тихо и бессильно выл:

— А-а-а…

— Как тебе не стыдно ревновать! Он же мальчик! Ведь ты бы все равно не отпустил меня на его день рождения. И мне пришлось солгать, что я вернусь вечером. И прекрати свои фантазии, — появившись с Таней на другой день, сказала Таша. — У меня же была своя постель…

«Что она говорит? За кого меня принимает? Зачем все это!» — думал он и, как давеча ночью, неслышно для нее выл:

— А-а-а…

Только потом, только после ее простодушно-бесстыдных признаний, поражавших его первобытной откровенностью, стало понятно, отчего Таша вела себя так уже в первые два месяца злого девяносто второго года. Она хлебнула свободы, и первый глоток вскружил ей голову. Алексей Николаевич ни о чем не подозревал, когда вез их январским днем в теннисный клуб, откуда Таша с Таней должны были отправиться автобусом на соревнования в подмосковный Жуковский. Его даже не толкнуло к ревности и то, что Таша оказалась единственной из родителей, кто уезжал туда.

Но когда вслед за ней и дочкой Алексей Николаевич вышел из машины, из их стареньких «Жигулей», Таша бешеной кошкой кинулась от него, оставив с Таней. В недоумении, растерянности он взял маленькую теплую дочкину ладошку, и они побрели прочь от теннисного клуба, от автобуса, у которого стояли детишки с провожавшими их родителями.

— Что с мамой? — только и спросил он.

— А она часто такая, — осторожно ответила девятилетняя девчушка, и любившая Ташу, которая посвятила ей себя, и безмерно боявшаяся ее.

Он тогда вовсе не понимал ни жены, с которой прожил двенадцать лет, ни дочки, сызмальства соединявшей в уже сложившемся характере подлинно собачью способность подчиняться, бесконечную работоспособность — сперва в кружке фигурного катания, а потом на корте, — с замечательной скрытностью, с глубиной потаенной, донной жизни, со способностью свято хранить секреты взрослых и почти никогда не проговариваться.

Вот и не верь гороскопам! Ведь Танюша была по восточному календарю собакой, а по европейскому — рыбой, до смешного повторяя главные черты этих двух знаков. И теперь: сказала и молча повела папу к ярко освещенному стеклянному кубу, где носились, гоняя шайбу, ее сверстники-хоккеисты. Больше о маме они не говорили.

А Таша? Уже была там, где ее ждал новый тренер, девятнадцатилетний мальчишка, в котором она вдруг увидела, узнала собственную давнюю и быстро оборванную судьбой беспечную юность.

Еще не был сломан, оставался барьер, не позволявший ей открыто пойти на измену; еще муж-подстарок одним своим существованием смущал и стеснял ее; еще двенадцатилетняя привычка мешала той полусвободе, которой теперь так желала Таша — всей своей женской утробой; еще далеко было до той раскрепощенности, когда она поверила в себя. Еще не было бешеных денег, дорогих нарядов, роскошной, по совковым понятиям, машины, еще не окружали ее в клубе поклонники, но уже неизбежность распада их странной семьи (а бывают ли иные, не странные семьи? — спрашивал себя Алексей Николаевич и не находил ответа), постепенного освобождения от постылого, потерявшего в ее глазах единственно важный рейтинг мужа-кормильца, невидимо и неотступно вызревала.

Вместе с великим переворотом, поставившим в России все с ног на голову, пришло торжество коммерции и наживы, культ насилия и секса. Откровенному осмеянию подверглись верность и стыд, и новый Змий явился Адаму и Еве с яблоком познания. Все, шедшее из прошлого, что могло сохраниться даже под покровом коммунистической ночи, было отвергнуто миллионами молодых мозгов, воспринявших возвещенную сверху свободу как вожделенный беспредел.

Чуть позднее Таша с укором говорила Алексею Николаевичу:

— Вот ты все ругаешь моих новых друзей. А Паша, например, в пятнадцать лет уже торговал подержанными вещами. И в девятнадцать открыл «комок» на Никольской…

В один миг были намертво забыты Карамзин Ключевский, Костомаров, Бильбасов, Шильдер — все что так упоенно читала, так перепахивала, что он даже сердился, когда книжка возвращалась на полку взлохмаченной, словно потерявшая прическу голова.

Впрочем, когда ей теперь было читать? Получив наконец права автолюбителя, она часами сидела за рулем — мчалась с Таней в школу, затем объезжала магазины, там перехватывала дочь после трех-четырех уроков и везла на корты, в то время как маленькая труженица глотала в машине бутерброды. Новый тренер требовал все больше и больше времени для занятий, восхищался Таниным трудолюбием и заодно неоцененной внешностью ее мамы. Теперь они уезжали из высотки рано утром, когда он, отравив на ночь мозг радедормом, крепко и безмятежно спал, и возвращались только под вечер. Случалось, еще не сняв рюкзак, Таня бежала к нему в слезах:

— Папа! Я так устала, что не могу заниматься английским!

А в дверь уже звонила преподавательница, крошечная женщина, которую Таня уже успела перегнать по размеру обуви.

Вот когда они стали уходить от него: первым Молохом оказался профессиональный спорт, куда Алексей Николаевич своими руками толкнул дочь, не подозревая, что каждая ее победа на корте — это его поражение.

Какая-то странная жизнь — жизнь понарошке — началась в Домодедово для Алексея Николаевича.

Он постепенно перестал писать — да и заказов больше не было, стал чаще прикладываться к бутылке, валялся на диване, ожидая, приедут ли. А Таша? Дни рождения начали еженедельно повторяться: у родителей Сергея, у его брата Паши, у их знакомого — тренера по двоеборью. Алексей Николаевич мучился от неспанья, устраивал скандалы и начал угрожать разводом. Таша спокойно и даже насмешливо отвечала:

— Что? Какие еще рога? Я тебе навесила? Да у тебя там, — указала она на голову, — даже не чешется...

Но все уже лезло наружу, становилось слишком очевидным.

Однажды, после такого празднества, Таша вернулась грустной и впервые за эти домодедовские недели попросила Алексея Николаевича посидеть с ней вечером за бутылочкой. После двух бокалов шампанского она сказала:

— Можешь радоваться. Я с ним порвала…

— С Сергеем? — спросил Алексей Николаевич.

— При чем тут Сережа! Это же был совсем другой мальчик. Его приятель. Они меня вытащили на кухню! Один парень держал дверь, другой уговаривал не бросать eго. А он лежал на полу и плакал. Но я заставила себя…

Она встала, сомнамбулически пошарила в ворохе кассет и нашла одну.

Запела мнимо беззаботная еврейская скрипочка, в голосе которой слышалась, однако, глубокая печаль — тысячелетняя грусть вечных скитальцев.

— Все у меня отняли, — сказала Таша. — Осталась только вот эта песенка…

Алексей Николаевич поглядел в ее лицо, в ее глаза, и ему стало нестерпимо жаль Ташу. Благодарность теплой волной вошла в него: «Вот ведь как! Ради меня, старика, бросила молодого парня! Рассталась с ним…»

Потом оказалось, что все это был театр — в надежде укрыть связь с тренером. Она лгала. Лгала легко и сама скоро забыла о своей сказке.

А Алексей Николаевич был рад поверить в очередной обман.

— Так невозможно жить! Мотаться из Домодедово в Москву и назад! — сказала как-то вечером Таша Алексею Николаевичу.— Надо снять квартиру. Но квартиру маленькую, недорогую. А ты будешь приезжать к нам с Танюшей из Домодедово…

0н поглядел на нее и внезапно увидел совсем другую, незнакомую женщину. Алексея Николаевича, в его домодедовском одичании, преображение это застигло врасплох.

Когда и как оно случилось? И куда подевалась недавняя покорная, даже жалкая, худенькая сутуловатая девочка в незаметной курточке, которую Наварин в коридоре перед своим кабинетом принял за заочиицу-аспирантку? Как только она обрела самоуверенность, появился и новый образ — грум или паж из какого-то рок-ансамбля, с мальчишеской стрижкой, с накладными плечами, с джинсовыми костюмами, изукрашенными то цирковыми блестками, то накладными аксельбантами, то физиономией Мерилин Монро, со сверкающими колготками, открывающими до паха ноги. И, конечно, с вожделенной девяносто девяткой, в которой она ощущала себя царицей.

И все это сделали «грины».

Она быстро научилась «ченчу», и нашла общий язык с мальчиками, тусующимися у сбербанков, отслаивала и сортировала их, выбирая того, кто надежней и выгодней. Доллар дал ей чувство превосходства над большинством и равноправия с теми, кто теперь крутился наверху, хотя бы и в спортивном мире. Дал способность быть безоглядно щедрой, широкой, беззаботной.

Она получила возможность по-новому, чем прежде, любить.

Теперь, когда чувственность заполнила ее ставшее тугим и холеным тело, изменился самый голос, особенно если она жила хотя бы мысленно им. Так было, когда она слушала музыку, их музыку — в репликах, даже бранчливых с Алексеем Николаевичем, голос ее все равно делался густым, медвяным, хотя тембр исчезал, растворялся в этой размягчающейся плоти. Маслянистыми становились зеленоватые глаза и слегка опухали губы. Музыка — бесстыдно-чувственная, с придыханиями, симулирующими оргазм, — действовала на нее сильнее, чем алкоголь с неизменной сигаретой.

Вечерами она подолгу и с тщанием — хотя вставать надо было и очень рано, — натиралась разными кремами и мазями (две полочки были заставлены ими тесно, словно солдатами на параде), натиралась вся, вплоть до лона, наслаждаясь своей новой, молодой и гладкой кожей, бесконечно нравясь себе самой и мечтая, как покажется ему. Репетиции эти длились так подолгу, так раздражающе, что однажды Алексей Николаевич затосковал и, глядя сквозь дверь ванной, не выдержал, спросил:

— Ты, что? Каждый вечер собираешься на шабаш?!

Нет, шабаш дозволялся ей, видимо, нечасто — раз в неделю или в десять дней. И при всей запарке — все рассчитано поминутно, целый день за рулем, в перевозке дочки на корты, в школу, на обед, снова на корты,— она не пропускала в Москве ни часа для маникюрши, парикмахерши, косметички, истребляя волосы на руках и ногах, подвергала тело самоновейшим массажерам. Перемены происходили незаметно и открылись Алексею Николаевичу все разом.

Как бы вдруг у нее удлинились и начали загибаться вверх ресницы, загустели брови, едва заметный пушок над верхней губой превратился в темные усики. Алексей Николаевич увидел, как при всей культивируемой ею худобе раздвинулись кости таза, как вызывающе обтягивают лосины ее ягодицы, как вожделенно открывает она ноги…

Вечером она захотела послушать свою музыку у него в комнатенке:

— Я знаю, тебя она раздражает, но я без нее не могу…

Застонали, завздыхали, томно и призывно молодые, голодные к соитию голоса. Алексей Николаевич — редкий случай — отказался от выпивки. Она поставила бутылку шампанского, села боком к двухкассетнику, налила бокал, закурила.

— Еще одну… В последний раз… — повторяла она, меняя кассеты, и Алексей Николаевич, откинувшись на подушки, бессильно кивал головой, стараясь не вслушиваться в этот праздник похоти.

Она насытилась музыкой лишь к двум часам ночи. А наутро, убирая со стола, Алексей Николаевич сделал маленькое открытие. За ее бокалом и пепельницей, набитой окурками «Салема», стояло складное круглое зеркало. Таша слушала музыку, курила, пила и неотрывно глядела на себя: «Как я прекрасна!..»

Они пребывали в неустойчивом состоянии — ни мира, ни войны,— с частыми всплесками: «Развод! Развод!..» Достаточно было одного толчка (ночного звонка или подогретого выпивкой разговора по душам). Но потом каждый подсчитывал, во что это выльется и как скажется на их маленькой теннисной звезде.

Ею, ее нуждами мерялось все при последнем шаге. О ней оба думали, прикидывали, что было бы, если бы не японцы и их «грины». Раз, когда ехали вместе в Домодедово и остановились на красный свет у светофора, Таша показала ему на детишек. Знакомая картинка перестроечного времени! Три мальчонки и девчушка, семи-восьми лет, бегали между машин с тряпками и какой-то замызганной бутылкой. Предлагали почистить стекла. Пара — мальчик и девочка были в бедно-сиротских пальтишках в коричнево-желтый квдрат.

— Боже, Боже! — только промычал он.

— Наша Таня была бы среди них, если бы…

— Да-да, я понимаю,— поспешно прервал он ее, не желая думать, что было бы, если…

Да уж больно тяжела плата.

Но он еще не знал, что его ждет. Конец уже вроде бы наступил. Однако надо было ждать конец конца.

И наступил день их отъезда с Танюшей в Москву, в маленькую двухкомнатную квартирку, недалеко от теннисного клуба, на улице Усиевича. Таша, как всегда, сама следила за ремонтом, который в ударные трое суток проделали два подполковника из академии Дзержинского; теперь они зарабатывали на жизнь этим.

— Завтра у нас новоселье, — сказала Таша в пятницу Алексею Николаевичу.— Я соберу гостей после второй тренировки.

— А как же я? — наивно спросил он.

— Ты? Да ты все испортишь! При тебе мои друзья не смогут ни пошутить, ни расслабиться! Посмотри на себя! Ты им в отцы годишься!.. На

Она стыдилась его!

В том новом — параллельном — мире, который сам собой образовался, выстроился и который значил для нее все больше и больше, ему просто не нашлось места. Этой новый мир населяли молодые ребята, сверстники тренера и родители детишек, ее ровесники. Ему было позволено явиться лишь в воскресенье.

Приплетухав на своем «Иже» из Домодедово, Алексей Николаевич застал в квартирке полный разгром — недопитые бутылки мартини, водки, гору грязной посуды, окурки, торчавшие из тарелок и даже из прожженной деревянной солонки ручной работы, подаренной ему милой бургомистершей маленького городка под Кёльном. У изголовья дивана, на столике, оплыли в канделябре свечки — рядом с купленными им когда-то бокалами из оникса (обещая несчастье, оба треснули).

Таша была в полном распаде, едва владела собой и в ответ на его злые словечки только бормотала:

— Тебе будет хорошо… Сегодня тебе будет очень хорошо…

Он залпом выпил чей-то бокал мартини.

— А где же Танюша?

— Она ночевала у биатлониста. С его девочками.

— Кто же спал здесь? — морщась, сросил он.

— Сережа со своими родителями. Не беспокойся, они были в той комнате.

— Втроем на одном диване? — сказал он и поперхнулся от глупости своего вопроса.

В дверь позвонили: Танюша стояла одна на пороге, и он прижал дочурку к себе, не спрашивая, кто ее привез.

— Сегодня мы поедем в Парк культуры. С Таниной подружкой Катей. Только мою машину поведешь ты… — сказала Таша, затягиваясь очередной заморской сигаретой.

В парке, в перерывах между аттракционами, Танюша бегала от одного киоска к другому, жадно глазела, просила купить и то, и это, бесконечно радуясь красочным пустячкам.

— Вся в меня. Я такая же,— смутно улыбаясь, говорила Таша.

— Вы поедете с нами? На шашлык? Мама устраивает на природе. На Москве-реке, — спрашивала Катя, Танина ровесница и соперница на корте, у Алексея Николаевича.

— Спасибо… С удовольствием…— отвечал он, зная, что не будет допущен.

Глубокой ночью, когда Таша ушла спать в Танину комнатенку, Алексей Николаевич долго ворочался, но понял, что сна ему не видать. Он поднялся, нашел в буфете бутылку водки — шведский «абсолют» — налил стакан, жахнул, потом налил второй, опрокинул и его. Постоял у закрытой двери в другую комнатенку, послушал тихий сон мамы и дочки и пошел вон из квартиры.

Алексей Николаевич не чувствовал опьянения, а ощущал, словно весь, с ног до головы, измазан какой-то липкой дрянью.

Только доехав да кольцевой дороги, он понял, что попал в ловушку.

Перед ярко освещенной стекляшкой гаи скучали два офицера, лениво помахивая жезлами. Едва он поравнялся с ними, как ему было указано остановиться. Алексей Николаевич затормозил и увидел в зеркальце, что милиционеры занялись еще одной машиной. Пока они объяснялись с водителем, он дал газ и, выжимая из своего маломощного «Ижа» сто километров, пошел по шоссе. Его хмельная голова не догадалась, что надо бы свернуть в один из переулков, выключить фары, затаиться.

Минут через пять Алексея Николаевича ослепил свет милицейских «Жигулей», нагонявших его. Он услышал усиленный мегафоном приказ:

— Остановиться и следовать за нами. Стреляем по колесам! Стреляем по колесам!

В остекленной кабине гаишник, немолодой капитан, передал его документы напарнику и спросил:

— Ну, что будем делать, Алексей Николаевич?

— Ты русский человек? — сказал ему тот. — Знаешь что происходит, когда разваливается семья? Когда изменяет жена?

Разговор «за жизнь» затянулся на добрый час. Капитан под конец сам стал жаловаться на собачью работу, нервотрепку, перегрузки.

— Мне скоро сорок пять… Вот уйду на пенсию… И в гробу я все это видел…

— Так, может, поладим просто? — предложил Алексей Николаевич. — За мной, скажем, две тысячи. Но, учти, с собой у меня денег нет.

— Хорошо, — сказал капитан. — Привези их сюда. До восьми утра. Дальше у нас смена.

— Да ты что? — покачал головой Алексей Николаевич. — Смотри, четвертый час. В Домодедово я буду в четыре. Когда же я просплюсь?

Тут зашел другой офицер.

— Слышишь? — сказал капитан.— Он предлагает деньги…

— Врешь! — твердо ответил Алексей Николаевич.— Ничего я не предлагал.

Напарник вышел. Очевидно, Алексей Николаевич удачно прошел какой-то профессиональный тест.

— Ладно, — устало проговорил капитан. — Подъезжайте, Алексей Николаевич, на Варшавское шоссе. У развилки с Каширским. В субботу или воскресенье. Я буду там до двенадцати.

— А кого спросить?

— Михаила…

Они вышли на шоссе, в бодрящий предутренний холодок иссякающей июньской московской ночи.

— Верни ему документы, — сказал капитан. — Счастливо добраться…

В воскресенье Алесей Николаевич добросовестно патрулировал на Варшавском шоссе около одиннадцати. Никого не было. В стакане сидел молодой парнишка с лейтенантскими погонами. Алексей Николаевич вскарабкался по узкой лесенке к нему:

— Мне нужен ваш офицер гаи. По личному делу. Он должен патрулировать здесь. Капитан…

— Как фамилия?

— Фамилия? — Алексей Николаевич был застигнут врасплох.— Фамилии не знаю. Зовут Михаил…

— Ну, у нас в районе таких капитанов несколько. Я попробую связаться по рации.

Три Михаила оказались не теми, кто был нужен Алексею Николаевичу, или точнее, кому был нужен он. Лейтенант предложил:

— Подъезжайте к нашему отделению. Сейчас начнется пересменка, и вы обязательно найдете вашего Михаила.

Алексей Николаевич поглядел на часы:

— Спасибо. Но мне теперь в другую сторону…

Он ехал к себе в Домодедово собирать чемодан. Назавтра ему предстояла командировка. Всего-то на две недели. И куда? В бывшее Великое Княжество Финляндское, в бывший Гельсингфорс. В Хельсинки. Туда, где его ожидали встречи с последними свидетелями навсегда погибшей России…

Ночь была, как теперь полагалось, беспокойной: Таша с Танечкой отбыли на очередные соревнования куда-то — он даже не помнил точно,— кажется, в Дубну. Алексей Николаевич и желал сна, и боялся его прихода. Не без причины.

К этому времени, как бы в предощущении катастрофы, его начали посещать странности. Такое случалось и раньше, но очень редко. В зловещий чернобыльский год, когда они расстались последней крымской осенью с Федором Федоровичем Петровым, в холодную ноябрьскую ночь он спросил во сне:

— А Федор Федорович?

И тотчас услышал голос:

— А Федор Федорович умер.

Наутро Алексей Николаевич позвонил Елене Марковне, и та ответила, что Петров впервые не поздравил их с Семеном Ивановичем с днем Великого Октября. В декабре ему исполнялось восемьдесят лет, и их общая телеграмма вернулась из Ростова с припиской: «Адресат умер в ноябре…»

Теперь сны становились все более странными, обрастали подробностями, опровергавшими существование этой, дурной реальности как единственной или даже главной. Вдруг впервые появилась царская семья — сам Александр Павлович (портрет его висел у них в гостиной в высотке), а с ним последняя российская императрица Александра Федоровна и какой-то загадочный черноволосый мальчик. Государыня попросила Алексея Николаевича спеть что-то, и он пел, смущаясь, глядя на себя со стороны, на свою растрепанную голову: ведь вот, даже не причесался как следует. Между тем Александра Федоровна тихо запела сама какой-то печальный романс, и скоро его оттеснили, отодвинули от нее придворные.

Днем, в буфете, он рассказал между прочим о привидившемся злому и веселому Саше, а утром тот разбудил его в неурочный час, вбежал со словами:

— Алексей Николаевич! Знаете, отчего к вам приходили Романовы? Этой ночью скончался Владимир Кириллович…

Фотография великого князя, за стеклом книжной полки, в тесной комнатке, была как раз напротив его постели…

Через несколько дней произошло нечто странное уже наяву.

Алексей Николаевич стоял у кассы за зарплатой в институте, когда пробегавший однокашник по университету бросил ему:

— Поздравь, моему сыну месяц…

Он приостановил его:

— Во-первых, ты очень храбрый человек. А во-вторых дай Бог тебе здоровья!

Тот полуобернулся и, по обыкновению, в своей резкой, памятной со студенческих лет, манере отрезал:-

— Ну, уж нет! Я — атеист и этого мне не надо!

А неделю спустя Алексей Николаевич встретил — снова в институте — другого однокурсника, который с наигранной веселостью выпалил:

— А мы вчера Димку хоронили!

— Как?

— Представь, спустился из квартиры с ведром. Выбросить мусор в бак. Поднялся к себе. Сел за стол и умер.

И стало так страшно оттого, что сам того не желая, Алексей Николаевич неожиданно коснулся, тронул что-то, чего людям нельзя касаться, таким символическим показалось ему это последнее путешествие сперва с полным ведром, а затем с пустым, исчерпанным — опростал жизнь, — что он даже не мог рассказать о своей последней встрече с этим Димкой…

Впрочем, его собственная жизнь, накатывавшая волнами ревности, злобы, отчаяния, надежды, забирала все силы, сплющивая и уродуя время, то растягивая часы в недели, то превращая недели в часы.

В Хельсинки, неотступно и уже маниакально думая о Таше, он как-то вечером, один в своем номере, перед телевизором, где прокручивали целый день матчи на первенство мира по футболу, кощунственно решился загадать на ее судьбу по маленькому Евангелию, подаренному чуть не столетней старушкой, хранительницей русской Купеческой библиотеки, и в изумлении, едва веря своим глазам, прочел:

«Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей мучений и горестей; ибо она говорит в сердце своем: сижу царицею, я не вдова и не увижу горести».

Алексей Николаевич, морщась от соблазна порадоваться возмездию, принялся молиться, чтобы Ташу миновало это прорицание. А она? В урочный час, в понедельник, встречала его на Николаевском вокзале, беспечная, на своей девяносто девятке, у которой было изрядно помято крыло. Помято, потрепанно выглядела и она.

— Ты опять вчера крепко выпила, — тихо сказал Алексей Николаевич.

— Ах, я устраивала пивной вечер,— небрежно бросила она.

Тем же днем, передавая ему канистру с бензином из своего багажника, Таша даже не заметила, что ручка канистры густо опутана бумажным серпантином. То был счет в долларах из какого-то нового супермакета на сумму, которой вполне хватило бы, в пересчете на рубли, ранее их семье, чтобы прожить сносно месяц.

Теперь Таша, перепробовав все, что можно было купить, обрела и свой любимый напиток, который продавался за валюту, и то в двух или трех магазинах. Это был ликер «Айришкрим», напомнивший ему по вкусу слабое сгущенное молоко, разбавленное водкой. Случалось, в своих наездах в маленькую квартирку у «Аэропорта» он находил темные пластмассовые бутылочки из-под этого ликера: в скучные одинокие вечера она понемножку попивала, уже одна.

И вот, снова в Домодедово, она привиделась Алексею Николаевичу худой морщинистой старухой, совершенно неузнаваемой (хотя он твердо знал, что это она), просившей каких-то мальчишек принести ей еще бутылочку...

«Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей мучений и горестей…»

То была пора, когда Таша еще приезжала в Домодедово, оставаясь на ночь, и однажды, когда к ним в гости наведался Наварин, понавезла закусок и напитков, не забыв, конечно, большую бутылку и своего ликера. Сам Алексей Николаевич, сдерживая себя, выпил чуть-чуть, потом отвез Наварина на станцию, а когда вернулся, увидел, что Таша нагрузилась сверх меры. Мешала свой ликер с шампанским и говорила:

— Ты прости, но я уже без этого не могу… Не могу без Сережи… Конечно, большой любви у нас нет…

Алексей Николаевич, понимая бессмысленность возражений, все-таки сказал:

— Да разве бывает маленькая любовь? Любовь, она или есть, или ее нет!

— Ну и пусть! — замотала она растрепанной головой. — Не могу без этой физиологии… В конце концов, что тебе нужно? Будем вместе — вечером смотреть телевизор, гулять перед сном, заведем собаку… Я буду с тобой, как прежде, ленива… Только уезжай на два дня в неделю на дачу… Ах! Не надо ни о чем говорить… Давай потанцуем!

И Таша заставила его танцевать — по-своему, молодежному, когда партнеры, подпрыгивая и приседая, чокаются бедрами, потянулась к нему ртом и вдруг остановилась.

— Как? Ты не умеешь целоваться по-французски?! — в величайшем гневе воскликнула она. — Дожил до старости и так и не понял, какое это счастье! Давай же, я научу тебя. Раскрой рот и впусти поглубже мой язык!

И Таша с пылкой страстью принялась за обучение. Алексею Николаевичу было неприятно, почти противно, но он покорно подчинился ей, и они целовались, пока она тяжело не задышала и не потащила его в постель. Как теперь ловка и открыта была она вся (он нашел в московской квартирке несколько книжек по технике секса)! С каким желанием дала поцеловать шею с родинкой и сосочки на плоской груди, которой прежде так стыдилась! Поставила ноги ему на бедра, откинулась, закрыла глаза.

— Приподнимись, — шепнул он, словно их могли услышать. — Я подложу подушку…

И говорил, непрерывно говорил, какая она прекрасная, красивая, страстная — принцесса Греза, Шехерезада. А она? Открыла глаза и долгим, гордым и — ему казалось — даже счастливым взглядом отвечала на эти слова.

Когда она заснула, отключилась в одно мгновение, Алексей Николаевич ушел к себе на диванчик и думал, думал.

Он вспомнил, как она почасту твердила в последние перестроечные годы — относительно спокойные, при всех его загулах: «Давай уедем…» — «Куда?» — «За границу конечно!» — «Но как? Что мы будем там делать? Кому мы нужны?» — «Да что угодно! Только не жить здесь, в этой мерзкой стране…»

И только теперь, после ее пьяных исповедей, ему сделалось ясно, какова же ставка в этой игре. Помимо ее возвращения в молодость, словно в сладкий сон, Ташу связывает с Сергеем главная цель: сообща вывезти Танюшу, словно драгоценный предмет антиквариата для продажи, за рубеж, куда-нибудь в Штаты, скрыться там втроем. О, какие волшебные видения связывала, верно, она с этим планом! Как-то даже неосторожно проговорилась Алексею Николаевичу:

— Сережа сказал, что через два года Таня будет нас кормить…

Только слово «нас» имело скрытое от него ограничительное значение.

Алексей Николаевич наивно переоценивал роль этого мальчика в Ташиной жизни. Да и сама она не знала тогда, что он на пути в космос свободы служит ей лишь ускорителем, который в положенный срок будет отброшен. Так освобождается ракета от выработавшей себя первой ступени носителя. Так поступает старшая крыса с младшей, не способной прогрызть ход в новый, богатый амбар.

Алексей Николаевич ехал с тенниса в погожий сентябрьский вечер по прекрасному шоссе к своему домодедовскому переезду.

Жидким золотом блестели под уже низким солнцем перелески, не подступавшие к шоссе луга были еще по-летнему свежи и зелены. На душе было на редкость легко и покойно, как бывает после хорошей игры, когда сладко ноют мышцы, тело расслаблено и внимание притуплено мелькающими в глазах мячиками.

Как молодо чувствовал он себя в тот день! Как ловко передвигался по корту! Конечно, «чайник» — так уж научилась называть Танюша таких, как он, любителей. Подумать только, это прозвище явилось издалека, уж не из литературного ли мира, где «чайниками» с незапамятных времен именовали графоманов, таскающихся по редакциям с пухлыми рукописями или бездарными стихами. Но, верно, и в литературе, и в теннисе «чайник» переживает почти то же самое, что и мастер. Мгновения счастья, удачи, радость победы, прилив вдохновения — и раздражение, сержение на себя при ошибке, словно бы этим решалась твоя участь…

Думал Алексей Николаевич и о предстоящей в октябре командировке в Париж — на месяц, с хорошими деньгами. О встречах с последними литераторами старой эмиграции, которых знал лишь по переписке. О русской библиотеке Тургенева на улице Паскаля и ее редких книгах и журналах. О прекрасных апартаментах в пригороде Мэзон Лаффит, которые ждут его…

И предложил Таше:

— Давай поедем вместе…

Она радостно согласилась. А на его вопрос, как быть с Танюшей, успокоила:

— Сережина мама с удовольствием возьмет ее к себе. Она ведь относится к Тане как к дочке. Называет ласково — мое солнышко…

Поднимало настроение и то, что роман с самим Сергеем, кажется, пошел на убыль.

Приехав из Владивостока, с очередного детского турнира, Танюша рассказывала Алексею Николаевичу и Таше, как скучно было по вечерам в гостинице им с Катей, когда они даже не могли посмотреть детскую передачу — перед телевизором в холле вечерами сидели взрослые.

— И Сережа тоже скучал, — простодушно делилась она. — И выпивал. А потом стучался в номер к Катиной маме…

Алексей Николаевич искоса наблюдал за Ташей. Она хладнокровно внимала дочери, и тогда он сказал:

— Ничего, Танечка! Сережа найдет себе еще не одну такую добрую маму…

Через несколько дней Таша предложила:

— Давай продадим твоего «Ижа». А тебе купим, когда получим от японцев деньги, что-нибудь пристойное.

— Да, но как же я буду передвигаться все это время,— спросил он.

— Я решила отобрать у Сергея «Жигули». Они ему не нужны. Он все равно не умеет ездить. А машина в порядке. Мотор только что перебрали. Бегает, как новенькая…

И он согласился.

Правда, директор их поселка, давно положивший свой черный глаз на «Ижа», зная, что он достанется за полцены, узнав о продаже, в сердцах пнул ногой по колесу «Жигулей»:

— Ты на ней долго не проездишь!..

Но это была уже мелкая неприятность, и о ней Алексей Николаевич тотчас позабыл.

На перекрестке, за выключенной мигалкой, торговал зельем хорошо знакомый Алексею Николаевичу бойкий Слава. Прямо на столике стояли бутылки шампанского, водки, пепси-колы, фанты, пива. Он заколебался: может, остановиться и пополнить запасы. Нет, неудобно! Алексей Николаевич в который раз не привез ему свою книжку о генерале Скобелеве, которую обещал два месяца назад.

Он не мог знать, что уже, уже заработал некий высший хронометр, отсчитывающий секунды, доли секунд до решающего мгновения. Ничто теперь не могло отвести беду…

Его пятерка, их пятерка, почти ровесница еще не рассыпавшегося семейного союза и символ его, домашней лошадкой бежала, минуя деревню, за которой справа на проселке стоял металлический зеленый «Уазик» с крупными буквами «ГАИ». Алексей Николаевич механически поглядел на сломанный спидометр и прикинул: нет, скорость не больше шестидесяти. Все в порядке.

Когда до милиционеров оставалось каких-нибудь пятьдесят метров, Алексей Николаевич с удивлением, которое тут же обернулось тревогой, а там и ужасом, увидел, что «Уазик» резво выходит на шоссе, перерезая ему путь. «Что они делают? Сумасшедшие!» — только и сказал он себе и резко повернул вправо, обходя машину. И тут, прямо перед собой, метрах в десяти увидел вторую, желтую машину «ГАИ», которая уступом двинулась за первой.

Мозг не успел сработать, руки не повиновались вывернуть руль, правая нога не ударила на тормоз: все было слишком поздно. Огромное желтое пятно заслонило небо. Словно солнце ослепительно брызнуло в глаза вместе с осколками стекол.

Алексей Николаевич выскочил из «Жигулей», видя, как мгновенно сплющился мотор и капот превратился в гармошку.

Боли не было. По груди, по купленному только что Ташей спортивному костюму горячо и плотно бежала кровь. Рот был чем-то набит. Неужели осколками зубов? Алексей Николаевич стал торопливо и неловко выплевывать — это были куски стекла.

Три бравых милиционера, под хорошим газом, стояли вокруг него, ожидая, когда он наконец упадет.

— Я суворовец и ничего не боюсь… — скоровоговоркой проговорил Алексей Николаевич, макая руки в густеющую на груди кровь. Он взялся за очки, мажа щеки, и с удивлением обнаружил пустую оправу.

— Сейчас мы вас отправим в травмопункт, — сказал один, а второй простодушно добавил:

— Я, когда первая поехала, пошел за ней…

Оказывается, он даже не поглядел влево, на шоссе!

— Нет, мне надо в Домодедово… Я там живу… —бормотал Алексей Николаевич, вытаскивая из того, что еще пять минут назад было пятеркой «Жигулей», свою красивую спортивную сумку с ракеткой. Он был уверен, что все обойдется.

Как бы в подтверждение этого на сиденье, на побуревшей от его крови козьей шкуре, он увидел два целехоньких стекла от очков, которые послушно вернулись в оправу.

С обеих сторон притормаживали спешившие по шоссе машины, как раньше делал это и Алексей Николаевич, завидя автокатастрофу, чужую беду. Однако такой он не видел. Наблюдал лишь последствия, но не живую гибель машины и, может быть, человека.

Конечно, со стороны все казалось куда страшнее, чем изнутри: раздавленная пятерка и окровавленный человек перед ней. У желтого «Уазика» была лишь помята клепаная дверца, в которую воткнулся Алексей Николаевич. Он вошел, влип, врезался в нее под прямым углом. Это, видно, и спасло его от гибели: мотор принял удар. Проезжавшие, гася скорость, смотрели на него с ужасом, а сам Алексей Николаевич был спокоен. «Как во время прогулки с доктором Люэсом…» — успел подумать он.

Гаишники, видимо, были довольны таким оборотом: отвязаться поскорее от Алексея Николаевича, и дело с концом. Они остановили белые «Жигули». Молодой парень с готовностью согласился отвезти Алексея Николаевича.

— Как бы мне сиденье не запачкать, — бормотал тот, усаживаясь рядом с водителем.

— Ничего. Не бойся, батя, не дрейфь, — по-своему истолковал парень его слова. — Куда тебя?

— Недалеко есть больница… Правда, я там не был. Сразу за переездом на Домодедово…

Он еще бодро, не выпуская сумки, поднялся на второй этаж старенького здания, но уже схватило и в груди, и чуть ниже колена.

— Нет-нет! Я вас не приму! — всплеснула руками медсестра, милая девчушка с утиным носиком. — У вас, может, проникающее ранение! А у меня что? Йод и противостолбнячная сыворотка… Езжайте в аэропорт. Там травмопункт…

— Девушка! Родная! — взмолился Алексей Николаевич,— Ну, куда и на чем я поеду? Привез меня какой-то парень и укатил. Помогите хоть чем-нибудь…

— Вишь, как куртку извозили, — мягче сказала медсестра. — Жена, небось, будет ругать. Отмойте, пока свежая кровь.

Она перевязала ему рану под нижней челюстью, обмотав голову бинтом с заячьими ушами наверху, и сделала на колене сетку из йода.

— Как вас зовут? — спросил Алексей Николаевич, чувствуя, что левая нога пухнет и начинается большая боль.

— Таней, — отвечала сестра, доставая шприц.

— Как мою дочь! — обрадовался Алексей Николаевич.— Таня, дорогая, нет ли у вас спиртику? Внутрь?

Она молча подошла к стеклянному шкафчику и налила в мензурку прозрачной жидкости.

— Разводить не надо, — благодарно сказал Алексей Николаевич.— Выпью и постираю куртку. А чем? Порошком?

— Я дам вам и порошок, и перекись водорода…

Пока он стирал в умывальнике холодной водой куртку, сочащуюся кровью, вошла старуха:

— Девонька, смеряй давление…

— У нас ведь не больница, а дом престарелых, — пояснила Таня, пока Алексей Николаевич отмывал кровь. — И нет ничего. И снимка вам не можем сделать,

— Потом, потом, — говорил Алексей Николаевич, чувствуя, что уже не может опереться на левую ногу.

Зато куртка отстиралась. Когда он доплелся до стула, возле которого лежала его спортивная сумка, вбежал курчавый малый и с порога закричал:

— Где он? Я сейчас его машину видел. Вся разбита. В доску! И кровищи… Виноваты ребятки. Ах, это ты, — обратился он к Алексею Николаевичу. — Едем к гаишникам составлять протокол. Ты в трубку подуешь. И они... Им некуда деваться…/p>

— А ведь я хватил пятьдесят грамм спирта, — равнодушно сказал Алексей Николаевич.

— Когда? Где?

— Да вот только что… Попросил Таню…

— Это моя жена, — сказал парень и набросился на него: — Ну и дурак! Теперь они на тебя все свалят. Будешь им платить за помятую дверцу.

— Как? Только-то!

— А ты что думал? Это же танк! Не то, что твоя консервная банка.

Колено, смазанное йодом в сеточку, и вся левая нога распухали с каждой минутой.

— Татьяна, я отвезу его. Куда вас? — с милой готовностью спросил курчавый.

— Тут рядом. В поселок «Наука и литература». Знаешь? Только заедем по дороге и возьмем пару коньячку…

Он еще сумел из холла позвонить в Москву, Таше, успокаивая, что жив и цел. А потом, усадив курчавого парня вместе с соседкой, очень живой, несмотря на возраст, писательницей Норой Товмасян, читал, читал под коньяк до полуночи им беса — Чудакова:

Мы с вами повстречались на коктейле,

в посольстве слаборазвитой страны,

мои манеры были так корректны,

а ваши ноги дьявольски стройны.

А тут еще бесплатные напитки,

бесплатная зернистая икра,

а тут еще бесплодные попытки

достпать до завтра полтора рубля.

И тут любовь меня всего объяла,

и страсть меня пронзила, словно плеть.

Ваш муж, меня принявши за нахала,

вовсю меня пытался оттереть.

А я представил: ночь и солнце юга,

вина со льдом приносит нам стюард.

И ты лежишь, прекрасная подруга,

в купальнике с отделкой леопард.

Ваш муж ушел и с кем-то он вернулся,

и этот кто-то сделал строгий знак.

Рванул я на балкон и завернулся

в довольно пестрый иностранный флаг.

Вас увезли в большом автомобиле.

Меня рвало, не находил я слов,

как будто бы в живот ногами били

десятки слаборазвитых послов.

Провал в любви — причина недовольства.

Отныне черный цвет в моей судьбе.

С тех пор я больше не хожу в посольства

и не ищу конфликта с Ка-Ге-Бэ…

Таша примчалась на другой день. С Танечкой.

— Ты выйди, — сказала она дочке и, выждав, откинула одеяло.

Сам Алексей Николаевич боялся смотреть на ногу. Ночью, встав по нужде, он несколько раз терял сознание от боли, подтаскивая ногу — особенно когда надо было преодолеть два порожка. Хватался за стену, покрывался потом, ждал и полз снова. Но потом высокая температура, сладостный жар уводили его в счастливое забытье без всякого снотворного. Нужно было лишь пристроить эту разбухшую до размеров его дочери и ставшую как бы отдельным существом ногу.

Глядя на лицо Таши, словно в зеркало, Алексей Николаевич вдруг увидел, как оно сморщилось в гримасу, как Таша отвернулась и поднесла ко рту платок. Ей стало плохо…

— Я не пойду сегодня на его день рождения, — сказала она. — Что я там буду сидеть с вытянутым лицом.

— Нет, ты пойдешь. И будешь там чувствовать себя хорошо,— мягко возразил он.— И забудешь обо мне…

Как бы не слыша его, Таша говорила:

— Я подъехала к посту ГАИ. Туда оттащили машину. Вернее, то, что от нее осталось. Заглянула в кабину. Ты размолотил ногой замок зажигания… Потом искала тех, кто устроил аварию. Мне сказали, что они из другого района… Слышишь? Тебе надо ехать в Москву, сделать снимок. А вдруг у тебя перелом?

Сама мысль о том, что придется — даже с чьей-то помощью — спускаться со второго этажа,, залезать в Ташину машину, потом еще ползти по поликлинике, ужаснула Алексея Николаевича. В покое нога еще не болела, ее не было. А о переломе он не думал. И еще больше страшило его остаться в их крошечной квартирке, валяться там, стеснять и пугать своей беспомощностью.

— Нет, — не сразу ответил он, — Я не хочу, чтобы Танечка видела меня каждый день таким…

Он поперхнулся и замолчал, словно проглотил собственный кадык.

— Хорошо, — неожиданно быстро согласилась Таша. — Мы с Таней будем навещать тебя. Каждую субботу. И оставаться на воскресенье.

Алексей Николаевич, конечно, не мог знать, что Таша уже порвала с Сергеем, что она плачет вечерами, уложив Танечку, за бесконечной стиркой, что она одинока и нуждается в нем самом.

— Как я мечтала тогда поехать с тобой в Париж! — говорила она ему через полгода, когда стрелка новой жизни совершила полный оборот. — Думала: начнем сначала, позабудем все, что случилось…

Скромное понятие «ДТП» — дорожно-транспортное происшествие поставило точку в крушении того, что еще как-то скрепляло их семью…

Стоял дивный сентябрь, сухой и солнечный — самая роскошная пора для тенниса, и Алексей Николаевич, глядя со своего ложа на дуб перед окошком, никак не желавший менять изумрудную одежду на лимонную, мечтательно представлял себе, какая веселая жизнь кипит теперь на корте и когда-то он снова сможет, и сможет ли, взять ракетку…

Приезжали приятели из Москвы — распить с ним бутылочку-другую чего-нибудь крепкого, заходил огромный, с крошечной головой массажист из Домодедово, привязав в холле страшного бультерьера, ощупывал ногу, успокаивал:

— Никакого перелома нет. А боли? Обширная гематома. Ну, может быть, небольшая трещина. Нужно: покой и щадящий массаж…

Наконец появилась Таша с Таней, привезла купленные в валютной аптеке мази.

— Времени у нас в обрез, — с порога заявила она. — Но мы будем приезжать к тебе каждую субботу и оставаться до воскресенья…

И он внезапно обрадовался, не понимая, отчего это его маленькая дочка из-за маминой спины отрицательно машет ручкой. А после их отбытия тотчас же принялся рисовать календарик, отмечая субботние и воскресные дни: «Приедут…» Но наступала очередная суббота, за ней — воскресенье, а их не было, и Таша объясняла по телефону: «Таня играет, занята, у нее турнир». И он вычеркивал цифры, приписывая: «Не приехали… Не приедут…»

Алексей Николаевич постепенно привык к новому положению — ко всему привыкаешь! — его бревнообразная нога стала как бы отдельным существом, живым и капризным. Важно было только не тревожить ее по пустякам, и тогда она мирно почивала на специальной подушечке. Когда же приходилось вставать и брести по нужде, следовало заранее, у порожка, хвататься за ободверину: Алексей Николаевич уже знал, что от боли потеряет на мгновение сознание. Но боль эта — физическая, пронизывающая, была все же не такой нестерпимой, как боль другая: он не понимал, что же происходит с Ташей. Она как бы забыла о нем, Если бы не милая пожилая соседка Нора Товмасян, навещавшая его и готовившая нехитрую еду, Алексей Николаевич лежал бы сутками голодным: ползти на кухоньку и что-то варганить не было никакой мочи. Случалось, распивали с ней бутылочку коньяку, рассуждая — каждый о своей — уже прожитой жизни.

Правда, изредка навещали визитеры и всегда с горючим — брат, Наварин, Илюша Ульштейн — все, кого отвадила Таша в пору их мирной жизни. Появился в Домодедово и Хауз-майор, весь обмякший, с брылами на лице и поджатым ртом, и уже с порога зачастил:

— Я все знаю, старичок, — тут он оглянулся, проверяя, хорошо ли притворил за собой дверь. — И вот мой совет. Капни ей в шампанское немножко метилового спиртика. Она ослепнет, старичок, и никому не будет нужна. Хочешь, я тебе его привезу?..

И с ужасом глядя в его непроницаемые, словно кофейные зерна, глаза, Алексей Николаевич с правдоподобной пылкостью воскликнул:

— Георгий! Ты настоящий друг!

Хауз впервые заулыбался во весь рот, и Алексей Николаевич увидел черную пещеру с торчащими корешками.

— Послушай! — изумился он. — А где же твои золотые зубы?!

— Долго рассказывать, старичок, — криво поморщился Хауз, доставая поллитру какой-то клинской водки.

Но подействовал спасительный наркоз, и Георгий ответил:

— Мой сыночка… Яшенька… Повесился… В Ленинграде.

— Как? Отчего?

— Закончил техникум, женился. Поступил на завод Сам знаешь, что произошло со всеми нами. Приносил домой копейки. А жена, жалкая бухгалтерша, устроилась в фирму. И начались попреки: висишь у меня на шее, не умеешь заработать. Завела себе кобеля. И вот…

Хауз отвернулся. И Алексей Николаевич вспомнил, что никогда не видел, чтобы Георгий плакал. И теперь Хауз не хотел показывать слезы. Алексей Николаевич завозился на тахте, делая вид, что поправляет под одеялом сползшую с подушечки ногу, и Георгий вытер пятерней лицо.

— И вот Яшенька начал сперва нюхать, потом покуривать, а там и колоться… И раз ночью — жена не пришла — повесился. В ванной. И я продал зубы, чтобы похоронить его…

Как много намешано разного в человеке!..

Когда Георгий уехал, Алексей Николаевич долго не мог заснуть. Допоздна засиделась у его постели Нора, всегда оживленная, скрывавшая свои семьдесят восемь годков. А потом он думал и думал — о старухах.

Что он им сделал, что они так тепло относились к нему? Да ничего ровно. Вспоминал лифтершу Софью Петровну из кооперативного дома на Красноармейской улице, которая, отпирая поздно заполночь ему, пьяноватому, дверь, стучала сухоньким кулачком по макушке: «Я тебе!» И соседку Ольгу Константиновну, перед кончиной бредившую и повторявшую: «Ах, Алексей Николаевич! Зачем вы уехали с этой Ташей! Ведь не будет вам счастья…» И подарившую ему Евангелие Марию Францевну из Хельсинки. Наконец, свою милую соседку Нору Товмасян, без помощи которой он, верно, остался бы хромым инвалидом до конца дней. А теперь, вот, нога уже сгибается, на нее можно ступать. И он позвонил Таше — попросил отвезти его в поликлинику. Пора убедиться в собственной полноценности.

Дежурный врач, мрачная старуха, долго тискала и двигала его ногу и потом убежденно сказала:

— Все в порядке. Была трещина, но уже там костная мозоль. На всякий случай сделаем рентгеновский снимок…

Алексей Николаевич ночевал у Таши, и уже в девять утра его разбудил веселый мужской голос:

— Товарищ Егоров! Да что же вы делаете? Я только что посмотрел ваш снимок…

— С кем я говорю? — помотал головой, отгоняя сон, Алексей Николаевич.

— Я главный хирург поликлиники. Меня зовут Игорь Ильич. А у вас тяжелый двойной перелом с выходом на коленный сустав.

— Простите, но как же дежурный врач? Ее диагноз?!

— Вера Абрамовна? А-а-а… Она может ставить диагноз только пенсионерам с пупковой грыжей. Вы не сомневайтесь, я десять лет проработал на «скорой» в Киеве и все эти автомобильные страсти прекрасно понимаю. Так вот. Если вы сейчас же не явитесь ко мне, то — гарантирую — останетесь на всю последующую жизнь калекой…

Хорошо, что Таша еще не повезла Танечку на тренировку.

До поликлиники было рукой подать, и через пятнадцать минут он уже сидел в ярко освещенной комнате напротив веселого и крепкого сорокалетнего еврея из Киева. И почему-то вспомнил, что у Шолом-Алейхема Киев назывался «Егупец». Не историческая ли тут память хазарских евреев о Египте? Но Игорь Ильич не давал ему уклониться в фантастические параллели.

— Итак, Алексей Николаевич, вам придется с месяц полежать. В гипсе. От пятки до бедра. Только это надежно. Ну, конечно, будет остаточная дистрофия мышц. Да, разработаете.

— Месяц? Лежать? — поморщился Алексей Николаевич.— Скучно…

— Ничего подобного. А чтобы не было так скучно, принимайте внутрь. Водочку.

— Сколько разрешаете?

— Ну, сто пятьдесят — двести. Смотря по потребностям…

В несколько минут медсестра приготовила все необходимое, и Игорь Ильич с необыкновенной ловкостью, словно у него было столько же рук, сколько у божества Шивы, принялся бронировать несчастную ногу.

— И костыли. Необходимы костыли. За вами кто-нибудь заедет?

— Жена, — уже стесняясь называть так Ташу, ответил он.

— Ну, и чудесно!

Таша доставила костыли, и Алексей Николаевич, неловко переваливаясь, спустился со второго этажа.

— Смотри-ка! Смотри-ка! — на весь холл запричитала сердобольная старуха-гардеробщица.— Пришел на своих ногах, а уходит на костылях! Дочкя-то, дочкя-то какая у него хорошая! Ведет его! А говорят, что теперь родители не в почете…

«Наша разница в возрасте сказывается все сильнее…» — вспомнил он ее недавние слова. Да, наверное, это главное.

Когда он, неловко тыкаясь костылями, сполз по обледеневшим ступенькам к машине, она сказала ему со странной, остановившейся улыбкой:

— Постарайся больше не попадать в аварии…

— Итак, мы снимаем в Москве трехкомнатную квартиру, — решительно заявила Таша. — Я проведу там хороший ремонт. Повесим металлическую дверь. Как раз я получила от американца деньги. И будем, как прежде, жить вместе. Только… — Она помедлила.— Только ты будешь уезжать на домодедовскую дачу в конце недели. На субботу и воскресенье.

— А это зачем? — не понял Алексей Николаевич.

И услышал категорическое:

— Так нужно! И вот еще. Сегодня вечером меня пригласили в ЦДРИ. Родители Таниной девочки-спортсменки. Я вернусь поздно…

Сама Таня, как это случалось все чаще, была на сборах, в подмосковном динамовском центре. И Алексей Николаевич, оставшись один в квартире на Усиевича, решил составить проект:

ПРАВИЛА ПОЛЬЗОВАНИЯ СЕМЕЙНЫМ ДОМОМ, ИЛИ ГНЕЗДОМ

а) Снимаемая квартира является Семейным Домом, или Гнездом, где живут, работают, учатся, питаются, отдыхают члены Семьи.

б) В Семейном Доме (Гнезде) не могут проводиться в отсутствие одного из взрослых членов Семьи разного рода увеселения, новоселья, пивные вечера и т.д. с известными последствиями, а также интимные встречи.

в) В Семейном Доме (Гнезде) Муж и Жена относятся друг к другу без раздражения, уважают, не обижают друг друга и не обманывают.

г) Мужу (Жене) не следует напиваться в Семейном Доме (Гнезде), так как у каждого из них в этом состоянии проявляются неприятные для другого черты поведения.

д) В Семейном Доме (Гнезде) комната, именуемая «кабинетом», является местом, где работает и отдыхает 4-5 дней в неделю Муж. В остальные дни, по согласованию с Женой, он уезжает в Домодедово, во избежание отрицательных эмоций, но в твердой убежденности, что Семейный Дом (Гнездо) останется чистым.

е) В Семейном Доме (Гнезде) Дочь должна обедать не менее 3-4 раз в неделю. Обед готов делать Муж. Противоестественно и дико, когда Дочь после тренировки и перед школой едет обедать к тренеру, а не в Семью.

ж) В воскресные, праздничные и каникулярные дни Дочь (если нет специальных детских мероприятий — поход в Макдональдс или в Парк культуры) посещает кино, театр (она даже не видела «Синюю птицу»!) или другие зрелища с Отцом (Матерью) или с ними обоими.

з) Существование и благополучие Семейного Дома (Гнезда) будет освящено домашним молебном.

Алексей Николаевич дополз до кухоньки и положил свою цидулю на столик. Он не помнил, когда заснул, а среди ночи, очнувшись, услышал тихий храп за стенкой; в той комнатенке, больше похожей на щель, обычно спала Танечка. Алексей Николаевич решился проверить, читаны ли его призывы. Бумажка лежала на том же месте, жирно перечеркнутая крест-накрест. Сбоку школьным почерком отличницы было выведено:

«УЖЕ ПОЗДНО»

Алексей Николаевич давно уже взял за правило не перечить ей, все ожидая, когда же Таша выскочит из этой сексуальной бетономешалки.

Он не знал, что уже появился Гоша из Ялты.

Таша познакомилась с ним у одного из тех жучков, что заводятся повсюду, где пахнет известностью и деньгами: в кругах театральных, литературных, музыкальных и, конечно, спортивных, теннисных. Жучок был усердным собирателем антиквариата, пасся в комиссионных магазинах и скупал по знакомству с рук картины, бронзу, мебель, фарфор, тогда баснословно дешевые. Квартира его напоминала музей в каком-нибудь крупном райцентре. Он давно и безуспешно пытался ухаживать за Ташей и, когда она наконец пришла к нему в гости, встретил ее заготовленным экспромтом:

— Здесь все принадлежит тебе!

Вероятно, все принадлежать ей не могло, так как помимо антиквариата в квартире находились гости: супружеская пара — она тренер, он — спарринг-партнер по теннису и Ташин ровесник, рослый, плечистый малый с правильными чертами лица, которое не портили даже чересчур тонкие губы. Это и был массажист Гоша, Гоша из Ялты.

Он оказывал мелкие услуги в теннисных кругах Москвы, устраивая, по надобности, номера в лучшем ялтинском отеле, с недавних пор валютном. Король пляжа и любимец увядающих женщин, которые приезжали в Крым, чтобы потренироваться в искусстве любви, он сразу оценил Ташу и ее возможности: сорит долларами, собственная девяносто девятка, муж-старик. Гоша давно мечтал перебраться в Москву, одновременно построив в Ялте квартиру, теперь мечты его материализовались: Таша.

Но сама Таша думала по-другому. Ей было известно, что Гоша подписал контракт на работу в Сирии, зачем же он ей? Только побаловаться? И в ответ на усиленные знаки внимания отшучивалась, спрашивая о красоте жгучих сириек, говорила о несчастном муже, прикованном к постели. Она не догадалась, что встретилась с профессионалом, который чем дольше разглядывал Ташу и слушал ее, тем более прикидывал: «А зачем мне массировать в какой-то Сирии старух и всего-то за пятьсот долларов в месяц, когда я могу получить здесь гораздо больше! Да еще стать москвичом, да еще сочетать приятное с полезным!»

Нужно было только завоевать Ташу.

И вот Таша пропала.

Уже снята квартира попросторнее — рядом с теперешней, и Алексей Николаевич рассчитывал на остаток денег купить подержанную иномарку: хватало на все.

Двое суток он ползал по кухоньке, отыскивая спиртное, потом кое-как добрался до «комка» и купил бутылку «абсолюта». Посреди ночи вдруг ощутил, как простыня, оставаясь простыней, изогнулась, прильнула к щеке и стала женщиной — Ташей. Он, понимая обман, говорил самые ласковые слова и незаметно уснул снова.

На третьи сутки, уже понимая, что она не появится, Алексей Николаевич решился поймать такси и ехать в домодедовское заточение. Подзанять там деньжат и ожидать событий. Он уже надел на здоровую ногу башмак, когда зазвонил телефон. Наварин предлагал задешево очень потрепанный «Мерседес». И в этот момент вошла Таша.

Она была иссиня бледна, худа, личико съежилось, а глаза расширились и остекленели.

— Боже, как ты пьяна… — пробормотал Алексей Николаевич и механически спросил Наварила о машине.

Она села на стул и безразлично сказала:

— Уже поздно… Все поздно… Да и денег нет…

— Как? Сколько же у нас осталось этих проклятых гринов? — изумился он. — И где они?

— Вот… Тысяча двести… — Она раскрыла сумочку.— И еще мне один человек должен восемьсот…

— И это все? Куда же подевались деньги? Где ты пропадала? Почему так напилась?..

— Он не уехал… Не уехал в Сирию…— автоматом говорила она. — Я отвезла его на аэровокзал. Но перед самым отлетом он схватил меня на руки и отнес к машине…

— Наверно, это конец…— сказал Алексей Николаевич.

— Да, конец… Бери деньги…

Был любимый праздник Алексея Николаевича — Новый год по православному календарю.

Танечка снова уехала утром на сборы, и за скромным столом они сидели вдвоем с Ташей.

Игорь Ильич приготовил к этому празднику замечательный подарок: снял гипс. После рентгена, потирая свои крепкие пальцы хирурга, он сказал:

— Алексей Николаевич, вы мне нравитесь, но ваша нога мне нравится больше…

И теперь Алексей Николаевич, хоть и с палочкой, мог бродить по улицам, глазеть на роскошные витрины магазинов, прикидывая, что он купит в подарок Танечке. И ему казалось, что все самое тяжелое уже позади: японцы, юный тренер, перелом в аварии и даже Гоша из Ялты, который куда-то пропал. И он, улыбаясь, глядел на Ташу, хозяйничавшую в этой крошечной квартирке, которую они вот-вот должны были покинуть, и ни о чем не спрашивал.

Когда были расставлены закуски и приборы, Алексей Николаевич услышал:

— Я решила, что нам надо расстаться…

Он тупо удивился тому, как спокойно воспринял эти слова. Словно ждал их все последние дни. Впрочем, Алексей Николаевич просто не мог их осмыслить и представить, как же все пойдет дальше, и только спросил:

— А Танечка?

— Я ей сказала. Еще вчера. Она ответила, что останется со мной.

Значит, Танечка уже знала об этом, когда сидела с ним вечером на кухоньке и когда слушала, как он читал ей на сон грядущий ее любимого Гоголя. Боже, Боже!..

— Ну, что ж, — Алексей Николаевич вынул из холодильника шампанское и натренированно откупорил бутылку.— Давай, как говорится, отметим…

После первого же бокала он поцеловал Ташу, и она таинственно шепнула:

— Подожди… Допьем шампанское…

И вот уже — не как жену — как любовницу ждал ее Алексей Николаевич.

И она вошла — нагая, надушенная, уверенная в себе. Возлегла в кресло, вытянув длинные ноги на диван, и потребовала:

— Смотри же! Смотри, кого ты потерял!

Ну же, радуйся, радуйся, Алексей Николаевич! Ты ведь мечтал об этом. О том, что Таша забудет стыд, перестанет, как прежде, по-детски закрывать ладошками маленькие жалкие свои груди от поцелуев: «У меня там ничего нет!» Не будет с крестьянской простотой возмущаться: «Что ты! Так живут собаки!»

А теперь она полюбила, меняя позы, спрашивать:

— Ты хочешь?..

Почему же тебе, дружок, так горестно? Зачем ты ночами, пьяный, колесишь по Москве за рулем? Отчего ты не ликуешь? Сбылись, наконец, твои мечты, и Таша стала той самоуверенной блудницей, которую ты алкал, желая ее особенно, когда бывал далеко-далеко от дома? Но был ли дом? Семья? И что же означает для нее вообще любовь, если даже теперь, принадлежа своему другу из Ялты душою и телом, в зените их горячего чувства, она просила, отодвигаясь, оставляя Алексею Николаевичу местечко рядом, на диване:

— Только пусть Гоша об этом не знает…

Глава восьмая

ПОСТЫЛАЯ СВОБОДА

В той, совершенно иной жизни, какая началась для Алексея Николаевича, главным сделался сон: там он встречал и подолгу выспрашивал людей, мертвых или еще живых, уходил в прошлое и порою, как ему представлялось, видел истлевающее миражами будущее. На узком жестком диванчике, остро пахнущем чужим, было неприятно, неудобно, неуютно, да и всякий вечер Алексей Николаевич старался оттянуть час сна мелкими чудачествами и незатейливыми забавами — пасьянсом «Гробница Наполеона», электронной игрой в динозавров или даже слушанием в большинстве своем бессмысленных речей политических правителей новой России, — хотя и повторял любимое присловье отца: перед смертью не надышишься…

Сон, засыпание были именно умиранием, тихой смертью. Зато утром он никак не мог выползти из обжитой за ночь, обретшей замшевую уютность берлоги, восстать, воскреснуть, ловил сладкие обмылки сновидений, склеивал их, выборматывал, не будучи стихоплетом, невесть откуда упавшие на него строчки:

Разбухший от вина,

Распухший от постели,

Где провожу четырнадцать часов,

Я в полдень подымаюсь еле-еле

И шляюсь по квартире без трусов…

Свое вынужденное приземление в этой чужой квартирке он воспринимал как справедливое наказание и возмездие уже за то, что так преступно редко в последние годы навещал маму и так мало думал о ней. Теперь квартира брата, где доживала она, находилась в десяти минутах ходьбы.

Уже года полтора мама пребывала на грани этой peальности и Зазеркалья, то внятно рассуждая и узнавая всех, то с недоумением разглядывая их взглядом нездешним, оттуда. Когда первый раз после долгого перерыва Алексей Николаевич появился у нее, мама так радовалась его приходу и, отправляясь спать, наказывала брату:

— Ты его хорошенько умой, раздень и уложи в постельку…

— Вот-вот, — прокомментировал потом Наварин. — Твоя мама права. Тебя, действительно, следует хорошенько умыть, а затем заставить проспаться. Как обиженное дитя. Очиститься от твоей жизни с Ташей.

Сам Алексей Николаевич никак не мог осознать, что эта вот крошечная, колеблемая, словно былинка, старица с жалким пучком седых косм на затылке и есть его мама, которая совсем еще недавно звонко смеялась, случалось, даже напевала и, конечно, играла на стареньком «беккере» — классику, оперетту, романсы, советские песни. Что это она приезжала в их «высотку» и с наслаждением слушала, как Танечка извлекает своими руками из пианино нехитрые аккорды детского альбома Чайковского, приговаривая:

— Ах, Аленька! Я ведь уже и не надеялась, что когда-нибудь дождусь от тебя внучки!..

Правда, шесть лет назад мама пережила инсульт, и казалось, что конец близок. Она лежала в палате Боткинской больницы, беспомощная, не владея левой половиной тела, а вот голова работала чисто и ясно. Приезжал навещать ее чаще всего брат. Когда же Алексей Николаевич отправился в больницу, то в дороге вдруг ощутил такой безотчетный страх, нет — панический ужас, что в беспамятстве вывернул на Ленинградском проспекте свои «Жигули» на встречную полосу, словно желая удрать назад. Наперерез ему бежал что было мочи милиционер, размахивая жезлом и непрерывно вереща своей свистулькой.

— Спятил, что ли? Документы! — потребовал он.

— Мама… в Боткинской… с инсультом… — даже не понимая своей провинности, лепетал Алексей Николаевич.

И «мусор» отошел, махнув палкой:

— Проезжай!

В палате вместе с мамой лежала красивая и молодая дородная блондинка, возле которой дневал и ночевал обожавший ее муж. Мама даже не могла сама подняться с постели, а соседка уже сидела на кровати, оживленно и быстро разговаривала, улыбалась. Но через неделю Алексей Николаевич еще на первом этаже услышал — нет, не плачь, а вой, — непрерывный звериный вой, несущийся сверху. Поднявшись на третий этаж, он увидел, как по коридору, из конца в конец, ничего не соображая, бегает этот обезумевший муж: его жена внезапно скончалась.

А мама?

Потихоньку начала подниматься с постели, к ней возвращались, к удивлению врачей, силы, а ведь была она старше своей покойной соседки лет на двадцать. И вот уже начала делать зарядку — недаром когда-то училась в балетной школе, — а потом выписалась, вернулась к себе, в махонькую квартирку на самом краешке Москвы, у Москвы-реки, напротив Троице-Лыкова.

Алексей Николаевич с маленькой Танечкой изредка навещали ее — ехали сперва на метро, потом на трамвае или шли шесть остановок пешком. И встречали маму на скамейке, в зеленом дворике, куда наведывался с серьезными намерениями вдовец-сосед. И думалось: «Ну, слава Богу! Страшное позади!..»

И вот, после ее переезда к брату, новый удар, помутивший разум.

Правда, случались и светлые часы.

Однажды Алексей Николаевич с братом заехал в невзрачный магазинчик «Мясо-рыба», расположенный как раз между их жилищами, и, к своему удивлению, увидел на прилавке давно исчезнувшее в Москве «мукузани»: из раздираемой войной Грузии пришло каким-то чудом это красное терпкое вино — с настоящей пробкой и доперестроечными этикетками. И Алексей Николаевич купил все, что осталось, — девять пузырей.

— Пообедаем у меня, — предложил брат. — Разносолов не обещаю, но суп и мясо с гречневой кашей получишь. Только, знаешь, мама сегодня особенно плоха. Даже не выходила из своей комнаты…

Из машины они взяли для начала три бутылки и расположились в уютной кухоньке, где царила невестка — дородная, мягкая, добрая.

Едва они с братом успели дернуть по стаканчику, как послышалось шуршание, тихое пристукивание по стенке: из своего заточения выползла мама, еще более исхудавшая, невесомая, казалось, едва касавшаяся пола. Она вошла в кухню, бесстрашно села на табурет и приказала:

— И мне налейте!

— Может, не стоит? — сомневался брат.

Но мама требовала:

— Хочу вина…

Она никогда не выпивала, даже по большим праздникам лишь пригубляла рюмочку. Но теперь Алексей Николаевич налил ей полстакана. Мама осушила залпом, пошарила на тарелке сухонькими пальчиками и вдруг заявила:

— А сейчас я буду играть…

И, о чудо! — села за пианино, и из-под этих безжизненных рук полилась музыка.

Maма играла все подряд. Кто знает, была ли то память мозга или память пальцев, — Чайковского, Шуберта, Шопена, Рахманинова, Мокроусова, Штрауса, Прокофьева, Кальмана и Бог знает что еще. Когда это были арии, романсы, песни, Алексей Николаевич с братом, подливая и подливая себе «мукузани», ревели в две глотки:

…«О, не буди меня, младой весны зефир…»

…«Песнь моя, лети с мольбою тихо в час ночной…»

…«Как ясно светит после бури солнце…

«Мисяц на нэбе…»

Надо ли говорить, что все «мукузани» было истреблено, и Алексей Николаевич слабо помнил, как добрался до постылого своего жилища, как поставил машину.

Потом был час просветления, когда вдруг позвонила Таша. И он, лежа в постели, с трубкой, прижатой к уху, долго и униженно просил ее вернуться, говорил, как она нужна ему и как необходим он сам Танечке. Таша, не перебивая, слушала его, а потом ответила простецкой, но крестьянски-убийственной фразой, словно речь шла об овце или бычке:

— Куда же я его дену? Он так хорошо ко мне относится!

Алексей Николаевич поднялся с постели и выволокся на балкон.

Все было подлинно: люди и предметы перемещались или стояли на своих местах, но чем дольше он вдумывался, тем яснее чувствовал, что какая-то главная странность жизни ускользает от него.

И этой странностью был он сам…

Когда женщина очень хочет быть обманутой, ее не трогают никакие доводы.

В угаре своего романа с юным тренером — Сергеем, когда уже нечего было скрывать, Таша как-то сказала Алексею Николаевичу, за бокалом шампанского и неизменной сигаретой:

— Ты не представляешь, какой он хороший. Он так меня бережет, так бережет… Хочешь, я тебе расскажу… — Она поджала под себя длинную ногу в глубоком кресле. — Только так мне неудобно… Ты не смотри на меня… Отвернись…

Алексей Николаевич покорно отвернулся, подавив невольный вздох: что еще?

— Он, понимаешь, в самом конце выливает на меня...

— Бережет! — не выдержал Алексей Николаевич.— Да твой мальчик просто насмотрелся порнухи! И по-детски подражает этим кинопавианам!

— Ты всегда все опошлишь! — вспыхнула она. — Тебе нельзя ничего доверить…

— И слава Богу… — тихо буркнул Алексей Николаевич. Он уже не чувствовал ни ревности, ни злобы, ни отвращения.

«Да, но что бы было, если бы мы не сдали квартиру этим проклятым япошкам? — в который раз подумал он с обреченным равнодушием. — Ну, продали бы книги, жалкие картины, бронзу? А дальше? Жить на профессорское жалованье — вчетвером? Пошли бы слезы, упреки, скандалы. Господи! Верно, я зарезал бы бабку, задушил бы дочь с женой и повесился сам. А что еще?»

Через полгода, когда юного тренера сменил массажист Гоша и уже плотно уселся в ее кукушкино гнездо, Алексей Николаевич как-то ехал с Ташей одним из последних и необязательных маршрутов. Она, как обычно, вызывающе дерзко вела свою девяностодевятку, заставляя его время от времени про себя чертыхаться, хвататься за подлокотник при особенно рисковой подрезке и ощущать, вместе с тупой болью под коленом, воспоминание о лобовом ударе в борт «Уазика». Ревела и чумела в динамиках ее музыка. Вдруг громы электрогитар и кошачьи вопли вокала оборвались, и голос диктора возвестил: «А теперь, по просьбе Наташи, которая выходит замуж, мы передадим…»

И Таша радостно поделилась:

— Я записала это на кассете. И представляешь, когда в самую горячую минуту услышала эти слова, то не могла удержаться от смеха. А Гоша так грустно, так искренне сказал: «Неужели ты можешь сейчас думать о чем-то постороннем…»

«Дешевка! Провинциальный актеришка! Король пляжа со своим нищенским джентльменским набором, рассчитанным на куриные мозги!» — захлебнулся желчью Алексей Николаевич, но молча проглотил пилюлю: ведь это, верно, как раз то, что ей и нужно,

А потом, поостыв немного, думал: «А может, этот массажист Гоша просто привык театрально выражать, так сказать, свои сокровенные чувства? Кто их знает!»

Они с Ташей еще жили в одной квартире — целых две недели. Алексей Николаевич бросил костыли и даже палку и помогал ей, ковыляя, перевозить вещи из квартирки на улице Усиевича. Вечерами она не могла сдержать переполнявших ее впечатлений и делилась своим потаенным:

— Гоша такой благородный! И так терпелив — это при его-то красоте! Ты только представь, жена начала ему изменять…

— Так он еще и женат? — дернулся Алексей Николаевич.

— Да, но они не расписаны…

— Может, и дети есть?

— Конечно. Две девочки. Одна Танина ровесница, другой три годика… Так вот, Гоша сказал жене: «Если тебе это так нужно, встречайся с кем хочешь… Только не приводи никого при мне…» Он ведь такой чистый… Это было после того, как Гоша вернулся из Ливана. Работал там в отеле массажистом. И соседи в Ялте рассказали ему, что жена водила мужиков… И ты только подумай! Она прямо при нем заявилась с любовником! И лишь тогда он ушел, оставив ей все… Все, что заработал в Ливане!

— Невероятно! И она водила мужиков при маленькой девочке! — простонал Алексей Николаевич.

Он ничего не мог больше добавить, испытав лишь легкий приступ изжоги: «Верно, чем грубее вранье, тем сильнее эффект. Ай, да Гоша из Ялты!..»

Когда Алексей Николаевич уезжал в долгожданную командировку в Париж и старательно тер в коридоре свои заслуженные, уже поехавшие по швам ботинки, Таша с укоризной заметила:

— А Гоша… Ты не можешь даже вообразить, как oн умеет чистить обувь!

«Еще бы! Работник гостиницы, тем более международной, обязан владеть этим искусством, — сказал уже только себе Алексей Николаевич, не поднимая головы. — В Европе теперь этого не делают, зато в Аргентине и Бразилии я выставлял ботинки в коридор. И служащие отдраивали их…» Но затем его мысли приняли грустный оборот: «Зачем она превратила меня в плевательницу своих интимных слюновыделений? Впрочем, она не виновата. Это право предоставил ей я сам…»

В Париже, в тихом пригороде Мэзон Лаффит, Алексей Николаевич встретил соотечественницу, которая жаждет справедливости и не способна на компромиссы. Превосходная виолончелистка, она подписала выгодный контракт — преподавала в маленьком испанском городке.

— Но вы только подумайте, — говорила она Алексею Николаевичу. — Мне приходилось обучать взрослых балбесов. Каждый из них был бездарнее самого неспособного ученика в московской музыкальной школе. А ведь они были далеко не дети. Нет! На такую профанацию я не способна…

«Ам сляв» — славянская душа Вика Ганичкова порвала контракт и прикатила в Париж, где училась, едва сводя концы с концами, ее пианистка-дочь. За ординарным бордо Алексей Николаевич разболтался о себе и добавил, что описать все это, выбросить вон, заколдовать, запереть в слове. И услышал от Вики:

— Ваша героиня не достойна романа…

Странной оказалась эта поездка.

Алексей Николаевич поселился в роскошной вилле, в огромной комнате с резным мраморным камином, правда, бездействующим, и балконом, откуда открывался чудесный вид на изумрудную (хотя на дворе еще стоял март) лужайку. Хозяйка, как бы для контраста со своим сугубо практичным характером, носила для русского уха поэтическую фамилию — Аи. Помните, правда, несколько затасканные ресторанно-вертинские стихи Блока:

Я сидел у окна в переполненном зале.

Где-то пели смычки о любви.

Я послал тебе черную розу в бокале

Золотого, как небо, аи.

Да и сама мадам Аи была русской, только родившейся во Франции и уже каждой клеточкой впитавшей в себя сугубо буржуазные черты, даже утрированно переводя разумную экономность в скаредность.

Уходя из дома, надлежало тотчас выключить в комнате отопление, следить, чтобы, не дай Бог, на лесенке лишнюю минуту не горели бра, после каждого звонка по телефону следовало класть в специальную копилочку на столике два франка и даже обходить лужайку полагалось исключительно с правой стороны, чтобы утрамбовать тропинку. Сухая и сметливая во всем, где только пахло деньгами, мадам Аи выглядела моложе своих пятидесяти двух лет и первое время как бы случайно забывала запирать, едва притворяла дверь, соединяющую комнату Алексея Николаевича с ее спальней…

В огромном трехэтажном доме, как понял Алексей Николаевич, жил еще кто-то, наверху, но лишь поздние шаги по лесенке подтверждали это. А так, с утра и до пяти пополудни — время прихода мадам Аи с работы — весь особняк принадлежал ему. Впрочем, его утро начиналось с одиннадцати (час дня по-московски), когда он слушал по плохонькому приемнику радиостанцию «Свобода», потом спускался в первый этаж, в просторную кухню, где все было забрано в хорошее неполированное дерево, готовил кофе, случалось, шел в залу, где стоял превосходный кабинетный рояль, и пытался вспомнить то, что основательно позабыл за время домодедовского прозябания.

Когда возникало редкое желание работать, перемещался в маленькую комнатку на втором этаже, где была вполне сносная машинка с русским шрифтом. Вытаскивал свои старые записи, правил, писал, чертыхался, чувствуя, как все это дурно, снова шел к себе и искал «Свободу». Но было одно, самое главное занятие, которому он посвящал по многу часов: священнодейственное раскладывание пасьянсов. Преимущественно этот пасьянс был один и тот же: «Гробница Наполеона». Не правда ли, предаваться в столице Франции каждодневному погребению, хотя бы и с помощью карт, ее императора было уже чем-то запредельным, каббалистическим?

Часа в три бодро, стараясь не припадать на сломанную ногу, шагал в супермаркет, покупал там сочную отбивную, какие-нибудь ракушки или моллюсков на закуску и неизменные две бутылки красного вина — бордо или вьё папс — свою ежедневную порцию. Изредка шел на «рэр» — скоростную электричку и через полчаса оказывался на площади Шарль де Голль — Этуаль, откуда начиналась линия подземки, и ехал на свидание с Мишелем Окутюрье, таким же уютным и доброжелательным, как тридцать пять лет назад, уже маститым профессором Сорбонны.

Так медленно и одновременно быстро проходили дни, и лишь Новый Завет, с которым Алексей Николаевич ложился и вставал, напоминал ему о призрачности этого бытия. Почти растительная жизнь…

Вскоре мадам Аи уехала в Россию, в новоназванный Петербургом еще вполне совковый Ленинград к некоему жениху, и Алексей Николаевич остался в особняке один, если не считать таинственного соседа (духа? привидение?), уединенно обитавшего в мансарде.

Но вот примчалась Вика и все поставила вверх дном.

— Выключать отопление? Да вы с ума сошли! — командовала она.— В доме холодина. Пойдемте в подвал…

Она на всю катушку запустила отопительную систему.

— Хотите еще вина? Какой супермаркет! Погодите, в погребке осталось наверняка что-то от месье Аи.

И она подобрала ключи к темной комнатке, где пылилось несколько бутылок божоле.

Они сидели с Алексеем Николаевичем в его комнате. Батареи дышали таким жаром, что пришлось распахнуть двери на балкон.

— А это еще что такое? — Вика тронула ногой изрядных размеров тючок, лежавший у балкона.

— Это? Подарки. Мадам Аи просила, чтобы я отвез их ее знакомым в Москву.

Вика брезгливо покопалась в тючке, где оказались старые мужские вещи — поношенные рубашки и брюки, видимо, принадлежавшие господину Аи, и вдруг резким движением выбросила тючок вон из комнаты, через балкон, на лужайку:

— Даже не прикасайтесь к этому старью!

Подкатывало время его возвращения в Москву, уже постылую. Как мечтал об этом дне, как ждал его Алексей Николаевич в своих поездках прежде! Но жалуясь Вике, за неизменным стаканчиком, продолжал отстаивать свою философию любви (хочу любить, а уж потом, если получится, быть любимым).

На прощание она сказала ему:

— Вы сами виноваты во всем. Во всех своих бедах. Потому, что цените женщин только по первой сигнальной системе…

Пока Алексей Николаевич грустил и пил вино под Парижем, в Москве произошли перемены. Японцы как самые искушенные коммерсанты почувствовали опасность, пусть даже не очевидную, для своих капиталов и начали потихоньку сворачивать некоторые проекты. Это отразилось и на сталинской высотке: квартиранты решили бежать с российского корабля, опасаясь, что он, чего доброго, может и утонуть. И уже без Алексея Николаевича Таша сдала их жилище какому-то американцу

Сам он не знал теперь, да и не хотел знать ничего: ни того, какова плата за квартиру, ни того, кто этот новый жилец. Даже его собственную роль, роль Ташиного мужа в его отсутствие сыграл перед американцем массажист из Ялты.

Ожидая переезда, доживая последние дни в их наемной и еще общей квартире, Алексей Николаевич как-то услышал телефонный звонок и поднял трубку.

— Добрый день. Это Гоша? — спросил женский голос.

— Добрый день,— ответил он.— Это не Гоша.

— Я, наверное, ошиблась номером. Мне нужен Гоша Егоров…

— Егоров это я, — теряясь в догадках, отвечал он. — Но меня зовут Алексей Николаевич.

— Простите, а Гоша Егоров? У него еще дочь Танечка — спортсменка. И жена Таша…

— Знаете, пока еще муж Таши — я. И уж по крайней мере, я отец Танечки…

Женский голос умолк, и после долгой паузы Алексей Николаевич услышал:

— Извините…

Итак, снимая квартиру для долгой новой жизни, Таша представила хозяйке всю семью: свою дочь и своего мужа, отца дочери. Алексея Николаевича уже просто не существовало. Как известного поручика Киже. Его роль играл Гоша. А Таша? Узнав о разговоре с хозяйкой, набросилась на него:

— Зачем тебе влезать во все это? Это мое дело!

— Как твое? Ты что, считаешь, что я должен отказаться не только от собственной фамилии, но и от единственной дочери? Ну, уж нет!

— Ах! Тебе все равно не встречаться с хозяйкой! — твердила Таша. — Не стану же я все объяснять каждому встречному!

Что ж, у нее была своя логика. Верно, это уже и был конец конца.

Как-то, случайно выдвинув ящик ромоны, он нашел пачку фотографий, где Таша, пьяная и веселая, сидит в одних колготках — в той самой комнате, где теперь день-деньской валяется на тахте Алексей Николаевич. Сидит в кожаном кресле, сложившись, скрестив длинные ноги, с мутной радостью глядя в объектив Гошиного аппарата. И зачем оставила, бросила и как бы позабыла эти срамные фотографии? Неужто для того, чтобы окончательно раздавить Алексея Николаевича? Показать, как она теперь относится к нему?

— Она хочет убить тебя, — как само собой разумеющееся спокойно сказал Наварин. — То есть не собственными руками, а твоими. Останешься, один, сопьешься. И мне придется произносить очередную прочувствованную речь. Будь осторожен…

И вот эти фотографии… Ведь и маленькая Танечка успела слазить в ящик, поглядеть их и сунуть назад, в конверт, когда Таша вошла в комнату.

— Ты что там роешься?

— Ищу жвачку, — спокойно ответила девочка.

И снимки остались на месте.

Но опять: не переусложняет ли он? Скорее всего, да. От мужской глупости — фантазировать и домысливать на пустом месте. Все, очевидно, куда проще. Таше теперь нет до него никакого дела. Все ее помыслы там, в счастливом завтра, а остальное — доделка уже никому не нужного ремонта, перевоз последних вещей (куда?), наведение чистоты и порядка и даже уборка по утрам его постели — только автоматом. Она живет мыслями о своем Гоше из Ялты и их планами. Только если это в самом деле планы массажиста…

Вспомнился разговор со знаменитой теннисисткой.

— Считайте, что вам повезло. Первый любовник — мальчишка-тренер. Второй — какой-то массажист. Все это несерьезно. Она к вам приползет. На брюхе. Через два-три года. Женщины всегда тонко чувствуют, когда он оказывается только потребителем…

Но брала ли в расчет бывшая чемпионка, кто же Таша и ее Гоша из Ялты? И что значит для нее этот новый спортивный и околоспортивный мир, который в условиях беспредела, той помойки, где оказалось наше несчастное общество, — так обостренно, словно хищник — дичь, чувствует даже отдаленный запах больших гринов. Перед этим и доллары за квартиру мало чего стоили.

— Дочка заработает свои два миллиона! — самоуверенно бросила Таша.

Ну, а сама Танечка?

Как-то, гуляя с Алексеем Николаевичем в отведенное для него воскресное свидание, она — редкий случай — проговорилась:

— Знаешь, папа? Мама сказала, что из первых моих денег я должна купить ей «Джип», — и тут же торопливо: — Только не говори маме!..

Да, верно, для Таши молодой секс только начало. Теперь же все направлено на крошечное существо, которое должно (хоть умри!) стать печатным станком для выделки «зеленых». Впрочем, и обретение в качестве партнера массажиста с большим постельным стажем, или, по Ташиным словам, Большая Любовь, тоже кое-чего стоит. Конечно, это могучая терапия. Ведь вот, как раздражительна бывала Таша — и не только с Алексеем Николаевичем, но и с Танечкой, браня ее, особенно если не ладилось на корте. Ну, а с Гошей из Ялты…

Захотелось ночью позвонить в какой-то московский отель — ему, еще не мужу, когда муж за фанерной стенкой, с кляпом из снотворных и сердечных капель мается на тахте — включила свою одномерную музыку и на час — «ля-ля-ля», с хохотком, с воспоминаниями о еще свежем соитии, после которого она явилась, вся лучась телесной радостью и отменным настроением.

И с кем считаться? С тем, кого уже как бы и нет, кто поставлен вне ее закона, закона даже не джунглей — не надо обижать тысячелетнее обжитое пространство обитания диких животных, — но скорее закона уголовного мира, где по отношению к «козлу» все позволено.

Увы, каждый из нас задним умом крепок. Алексей Николаевич должен был бы предвидеть свою участь, наблюдая хотя бы за тем, как Таша обращалась с полупарализованной своей бабушкой, как грубо кричала на нее, как холодно советовала «подохнуть». А сразу после сдачи квартиры? Закинула ее опять же за эти треклятые «грины» в какой-то подмосковный дом для престарелых и о ней позабыла. Алексей Николаевич несколько раз напоминал: узнай, как твоя бабушка. Зачем? Врачиха, устроившая ее в этот дом, рассказывала ему, что старуха бессильно орала трое суток — лишась дома, семьи, Танечки — всего. А потом, умирая, сказала:

— Сейчас она возьмется за Алексея…

Ах, да что говорить! В состоянии естественном, то есть скотском, человек себя не воспринимает. Верно, лишь в несчастье он ощущает себя, то, что он, действительно, есть, существует.

Только теперь Алексей Николаевич вспомнил давний рассказ мелкого беса Чудакова. Будто Таша уговаривала его поехать под Полтаву, чтобы убить бабку и завладеть домом. Может, это были его очередные вялотекущие шизоидные фантазии? Кто знает! Ведь дом Таша в конце концов благополучно получила и продала за полцены. Но старуха повисла на ней тягостной килой, и нужен был только подходящий момент, чтобы вытолкнуть ее и больше никогда о ней не вспоминать.

Да, вот и память. Есть ли она у Таши? Способна ли она вспоминать, помнить? И знакомо ли ей чувство вины, греха, или в ней живет только всепобеждающая безнаказанность, вырвавшаяся наружу в этом скотском режиме свободы — валяй, делай, что хочешь?

А Алексей Николаевич? Зачем он теперь ей?

Ах, дедушка Крылов! Дедушка Крылов! Как не вспомнить тебя:

Кукушка воробью пробила темя

За то, что он кормил ее все время.

Вдруг оказалось, что он не может жить без нее.

Что бы он ни делал, все валилось из рук, куда бы ни собирался, его настигала мысль о бесцельности затеи, как ни отвлекал себя — все равно возвращался к Таше. Какая-то неподвластная ему цензура строго отбирала в памяти лишь то хорошее, доброе, светлое, что было в прошлом.

Напрасно он понуждал себя думать о другом, вспоминал, как после пьяного вечера был утром избит Ташей его же дипломатом, после чего долго ныла левая почка. На другой день у Танечки были соревнования, и Таша, проснувшись, вспомнила, что он долго и упорно приставал к ней, мешая им спать. У нее и раньше случались истерики, причину которых Алексею Николаевичу объясняла врач: лекарства, которые Таша принимала, вымывали из организма калий, и это нарушало душевное равновесие. Но он-то сам считал, что дело в другом: начинала сказываться разница в возрасте, и вот росла неосознанная неудовлетворенность. Да к тому же зажатый украинский темперамент!..

Он приказывал себе говорить: «Я никогда не любил ее!» Но — помимо сознания, вопреки ему — твердил: «Таша! Неужели ты не вернешься! Неужели мы опять не будем вместе!» И сразу затопляли воспоминания…

Лишь единственный раз Алексею Николаевичу удалось вывезти их за границу — в ГДР. И они целый август жили в тихом Мейссене — маленькой порцеллановой столице. В домике семнадцатого века он занимал комнатку на последнем, третьем этаже, меж тем как Таша с Танечкой расположились этажом ниже, в прекрасном помещении со встроенной ванной.

После утреннего кофе и теленовостей из Москвы они шли через Эльбу, мимо замка Альбрехтсбург, потом поднимались крутой тропинкой в парк, на Лилиенхофштрассе, где были прекрасные корты. Алексей Николаевич накидывал мячи, и Танечка ловко возвращала их: уже полгода, как занималась в клубе ЦСКА. Шла учительница со школьниками; все останавливались и глазели. Учительница восклицала:

О! Das ist eine kleine Steffi Graf!

— Warum nicht? — в тон ей отзывался Алексей Николаевич.

Он час-полтора играл с Танечкой, а потом и с Ташей, потом, напевая какую-нибудь легкомысленную немецкую песенку, блаженствовал под душем и, пока Таша подметала корт, вытаскивал из холодильника загодя припасенное пиво «Гольдриттер», сидел на террасе и прикидывал, в какой ресторанчик они пойдут обедать. Можно было спуститься в город, посидеть в вокзальном, где было отличное бочковое пиво, или в нарядный «Золотой якорь», а еще лучше — пройти всю длиннющую Лилиенхофштрассе, где в виллах богачей жили теперь простые граждане ГДР, к загородному шпайзехаузу, где в будние дни было безлюдно и особенно уютно.

Заказывая блюда и напитки, он всякий раз поражался тому, что не только пиво, но и шнапс стоили в ресторане столько же, сколько в обычных магазинах. Затем его, расслабленного после ста грамм и пива, несмотря на протесты, правда, вялые, Таша волокла по магазинчикам, совершенно шалея при виде довольно скромных витрин социалистической Германии. Он же думал, что стало бы с ней, если бы она оказалась хотя бы в Кёльне, не говоря уже о Париже…

Вечером возвращались с работы супруги Драйссиг, казалось, только и ведавшие одно — свое дело. Быстро перекусив, сразу же начинали трудиться в маленьком садике: в оранжерее, на грядках с овощами, наполняли бассейн, куда с наслаждением бросалась Танечка. Сам господин Йоханн, крупный, добродушный и чуть медлительный блондин, охотно рассказывал о войне, когда был мальчишкой, о том, как советские солдаты обходили дома, выгребая из келлеров — погребов.

— Но у нас в доме подвал не имел окон, — улыбался Драйссиг.— И когда пришли русские, отец сказал, что в этом доме нет келлера. Они пошарили по комнатам, забрали кое-что и ушли. А люк в келлер у нас вот под этим ковриком, у самого входа. И они как раз над ним стояли…

«Что ж. история бесконечно повторяется,— думал Алексей Николаевич.— Когда-то были здесь славянские города Мишна и Драждяны, и германцы грабили жителей и обращали в склавов-рабов. А через тысячу лет русские везли на родину гостинцы — вместе с Дрезденской галереей…»

— А какова судьба отца? — спросил он.

Господин Йоханн помрачнел:

— Он был простым рабочим на химическом заводе. И, как большинство рабочих, вступил в национал-социалистическуго партию. Сразу после войны его, как и тысячи других наци, отправили в концлагерь. В Шпандау, где раньше сидели коммунисты. И он не вернулся…

По телеящику скупо сообщалось о побегах через берлинскую стену, о жертвах, о начавшихся демонстрациях. Но господину Драйссигу жилось совсем неплохо и при Хоннекере. Любимой его фразой была:

— Если я не сплю, я работаю…

Алексей Николаевич проводил время в милой праздности — бродили втроем по Мейссену, ездили смотреть замок Мориса Саксонского, заходили в готический собор с живописью Луки Кранаха или просто гуляли вдоль Эльбы — Лабы, которая несла свои мутные воды через всю Германию, до Гамбурга. Немцы говорили: «Грязь из Чехии». Но мёве — чайки с резкими криками проносились над рекой, выхватывая добычу, на берегу сидели любители уженья, в ресторанах подавалась жареная рыба, хотя от знаменитых некогда эльбских осетров остались одни воспоминания.

Было все это или не было? Быть может, Алексею Николаевичу просто приснился прекрасный сон, от которого он очнулся? Или, напротив, из одного сна перешел к другому — сну пьяного турка?

В многочасовом и бессмысленном валянии на постели, постепенной и неуклонной утрате вкуса к работе, к женщинам, к жизни, в выборматывании нелепых, горячим инеем оседающих в мозгу строк —

Я проснулся сегодня тревожно, светло, незнакомо,

Словно вовсе не вор я в законе, а может быть, дочь замнаркома… —

Алексей Николаевич испытывал приступы острой мизантропии, стойко переходившей в человекобоязнь.

Теперь, завидев, что в подъезд дома, где он был поселен, заходит кто-то, он выжидал, прогуливался, что-то независимо напевая вполголоса, даже если падал дождь или сек град, не желая оставаться ни с кем, пусть и на самое краткое время, в тесном пространстве лифта. Он отказывался от приглашений — на вечера, встречи, выступления, банкеты, — которые, хоть и гораздо реже, чем прежде, настигали его. Не один страх перед тем, что он «поедет», начнет затяжную выпивку, но и свежая боль от расспросов, охах и ахах, успокаивающих фальшивых слов приятелей и знакомых по той жизни останавливали его. Он предпочитал напиваться тихо, наедине с бутылкой, как с самым тактичным другом и несловоохотливым собеседником.

Алексей Николаевич еще пытался спасти себя молитвой, почасту раскрывал Евангелие, но с грустью постигал, что, понимая святую книгу умом, был не в силах принять ее сердцем, высохшим в легкомыслии и эгоизме. Видно, слишком поздно, когда уже заветрилась и отвердела душа.

И то сказать: в каком атеистическом кипятке вываривали его душу с детства! Алексей Николаевич вспоминал, как десятилетним мальчонкой, в суворовском, любя историю, все удивлялся, отчего эти странные древние греки и римляне вели отсчет своего времени на уменьшение? Почему Карфаген был разрушен в 146 году «до нашей эры»? Откуда они знали, когда придет эта самая «наша эра»? Никто ему и не разъяснил: «до нашей эры» — и баста! Где тут могло найтись место Спасителю…

Не потому ли он страшился войти в храм, испытывал боязнь перед священником, неловкость по отношению к молящимся? И даже прилюдно не мог заставить себя перекреститься — только в постылой квартире, когда оставался один. И вечером, и утром, творя молитву, тотчас переходил на шепот, если ему казалось, что кто-то может услышать его.

Но кто бы это мог, когда рядом не было уже ни родных, ни друзей, ни врагов. Даже безумной мамы, которую он похоронил этим летом.

Раз в его жалкой квартирке раздался звонок; он был почти трезв, поднял трубку.

— Алексей Николаевич? Так! Насилу нашел ваш телефон. Не признаете?..

Хоть и с трудом, но он узнал-таки голос Семена Ивановича. Генерал явно сдал. Да ведь годы, годы…

— Семен Иванович, дорогой, — обрадовался он. — А я так часто вспоминаю вас, Елену Марковну, Архангельское, Коктебель…

— И я вспоминаю…— Голос генерала дрогнул.— Я, Алексей Николаевич, люблю вас, как сына… И прошу вас. Сегодня у нас вторник. Так. Приезжайте к нам в Архангельское в субботу. На мои именины. Семнадцатого января. День Симеона. Может, в последний раз свидимся…

И генерал положил трубку: кажется, он заплакал.

Алексей Николаевич решил поберечься и готовился к субботе, не перебирая больше двух бутылок сухого в день. И к концу недели почувствовал себя почти что бодро. Сел в свои битые «Жигули» и благо до Архангельского было рукой подать — добрался легко, коря себя за то, что забыл генеральскую чету, что мог бы регулярно навещать их и — кто знает— выползти из своей помойки.

Как обычно, с Липовой аллеи проехал на кирпич и свернул мимо бывшей летней резиденции Косыгина, еще издали угадывая высокую двускатную крышу генеральской дачи. Двери, несмотря на январь, были распахнуты, в сенях снег и холод. Недоумевая, он прошел через кухню в столовую, обитую знакомым ситчиком в цветочек и увидел богатый стол — привычное широкое хлебосольство.

Между тем из кабинета Елены Марковны выглянула незнакомая женщина и вопросительно поглядела на него.

— А где же Семен Иванович? — спросил он, сразу поняв некую глупость своего вопроса, но услышал:

— Семен Иванович в Красногорском госпитале…

— В госпитале? Да что с ним? В какой палате?

— Он не в палате. Он в морге. Через полчаса начнется гражданская панихида…

И Алексей Николаевич выскочил на улицу, завертел рулем, поехал, повторяя:

— Вот так! Вместо именин попал на панихиду! Воистину: «Где стол был яств, там гроб стоит»…

То, что было Семеном Ивановичем, лежало на подиуме посреди залы в вызолоченном деревянном мундире. Подходя ближе и ближе, Алексей Николаевич сколько ни вглядывался, не мог узнать в покойнике любимого генерала. Ничего не осталось от плотного добродушного лица с крупным носом: какой-то куриный череп с гребешком волос, острым клювом и заплывшими глазницами.

А у изголовья, на маленьком стульчике сидела, медленно раскачиваясь, Елена Марковна, уже не рыжая, а словно в сквозящем кожей седом парике. Увидев Алексея Николаевича, она поднялась с помощью стоявшего рядом солдата и истерически закричала:

— Посмотрите! Посмотрите! Ведь Сеня как живой! Он ни капельки не изменился! Ведь правда? Правда?..

«Нет! Она ненадолго переживет его!» — сказал себе Алексей Николаевич, и ему сделалось нестерпимо стыдно за то, что он подсмеивался, иногда зло, над генеральской четой, над невинными рукоделиями Елены Марковны — романами о любви металлургов, над их, в сущности, чистой и честной жизнью и наивными идеалами — такими беззащитными в теперешней бандитской России.

— Елена Марковна! Дорогая! Милая! — лепетал он, обнимая и целуя ее. — Семен Иванович и в самом дела как живой! И Господь ведь не случайно позвал его к себе в день великомученика Симеона… Его ангела…

Вдову окружили сослуживцы генерала, какие-то не знакомые ему, приехавшие с Украины родственники, и под траурные залпы автоматчиков Алексей Николаевич побежал к своей машине — в чужую квартирку, помянуть наедине с собой Семена Ивановича.

Он не хотел и не мог видеть людей.

В своем падении Алексей Николаевич обвинял всех и вся: реформу Гайдара, сделавшую его нищим, квартирантов-японцев, конечно, Ташу, просто свихнувшуюся от обладания «гринами», и наконец, себя, свою бесхарактерность и слабоволие. Но перелистывая в памяти пережитое, спрашивал: была ли то цепь случайностей или за всем таился скрытый смысл. Сказано же в Писании: ни один волос сам не можешь сделать черным или белым. Или, если вспомнить Слово Христа ученикам:

А у вас все и волосы на голове сочтены.

Алексея Николаевича давно томила мысль, что душа, количество в этом мире души — постоянная величина. И вся Эллада, с ее Гомером, Сократом, Софоклом, Еврипидом, Аристофаном, Праксителем (да разве назовешь всех!), была малолюдней любого района теперешней Москвы, с каким-нибудь затрапезным клубом Красных текстильщиков, переделанным в ночное казино с сауной. Количество всемирной души одинаково, оно не убывает и не прибавляется. И в один прекрасный миг оно втянет назад, в себя, и твою капельку. И вот. Не наступило ли время, когда рождающемуся дается лишь доля души, отчего нынешний мир и населяют полулюди, недолюди, нелюди? И какой веры и чувства греха можно ожидать от них, от нас, если и в нас нет полной души?

Ведь — даже страшно подумать — это апостолам молвил Господь:

Если бы имели веру с зерно горчичное и сказали смоковнице сей: «исторгнись и пересадись в море», то она послушалась бы вас.

Это Евангелие от Луки. А в Евангелии от Матфея мысль усилена:

Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас…

Рядом с Сыном Божиим апостолы и сам святой Петр — лишь люди, слабые и маловерные («что вы так маловерны», — говорит им Иисус).

И отпустив народ, Он взошел на гору помолиться наедине; и вечером оставался там один.

А лодка была уже на середине моря, и ее било волнами, потому что ветер был противный.

В четвертую стражу ночи пошел к ним Иисус по морю.

И ученики, увидевши Его идущего по морю, встревожились и говорили: это призрак; и от страха вскричали.

Но Иисус тотчас заговорил с ними и сказал: ободритесь; это Я, не бойтесь.

Петр сказал Ему в ответ: Господи! если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде.

Он же сказал: иди. И вышед из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу;

Но видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня.

Иисус тотчас простер руку, поддержал его и говорил ему: маловерный! зачем ты усомнился?

…отойди от меня, сатана, — обращается Господь к апостолу Петру, когда тот начинает искушать Его. И всеобщий смысл имеют Его слова: — «Кто отречется от Меня перед людьми, от того и Я отрекусь пред Отцом Моим Небесным».— Но кто, как не Петр — что провидит Иисус — отречется от Него трижды, «аще первый кур не пропоет»? Верно, бесконечно милосердие Божие. И сказано Им:

…ты Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою и врата ада не одолеют ее…

Но сегодня врата ада оказались разверсты так широко, как, верно, никогда еще от времен Крещения Руси. И теперь не Нагорная проповедь, а проповедь адова стала заповедью новых русских: обидеть ребенка, ударить старика, грязно оскорбить женщину…

А как же спасаться нам, малым сим? Ведь это о нас говориться в Новом Завете:

…о, род неверный и развращенный! Доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас…

Но каждая маленькая и грешная жизнь — жизнь любого из нас — заслуживает не только сочувствия, снисхождения или отвращения: она еще и несет в себе поучение вроде покаяния, хотя бы того не желали и о том не подозревали герой и автор. И это становиться возможным тогда, когда тихий и тайный ход ее делается явным.

…и то, что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях.

И был еще один звонок: радостно гремел непробиваемый, непотопляемый, неунывающий Наварин:

— Не вздумай даже отказываться! Создали грандиозное частное издательство. Отмечаем презентацию. Глядишь, и тебя тиснем! Главный редактор — я. А директор? Угадай, кто…

— Боярышников? — равнодушно осведомился Алексей Николаевич.

— Угадал! Он самый. Значит, ждем завтра к семи. В ресторации «Святая Русь». Приезжай, конечно, без машины…

— Ну, хорошо, — наконец сдался Алексей Николаевич. — Только отвезите меня потом. А то не доберусь до своей дыры.

— Нет проблем! — рычал Наварин. — К твоим услугам будет «Мерседес» и два охранника…

И Алексей Николаевич отправился назавтра в «Святую Русь».

Когда он спускался по эскалатору, то увидел, как навстречу поднимается полная блондинка, в лице которой было что-то до боли знакомое. Но что? Да, это была его первая жена, которая ушла от него двадцать лет назад. Теперь уже ничто не напоминало прежнюю красавицу, лицо которой украшало календарики, витрины магазинов, последние страницы газет и обложки журналов. Теперь она была похожа на собственное надгробие.

«Да, вот оно, что значит — нет породы! — сказал себе Алексей Николаевич. Вместе с молодостью утекло все: женская прелесть, обаяние и загадочность улыбки. А ведь у тех, редких женщин, которые обладают породой и в молодости почасту даже неинтересны внешне, вдруг после сорока проступают благородные черты — кровь их предков. И то сказать: как много симпатичных и даже красивых мужчин и как мало, как мало хорошеньких женщин и как скоротечно их пригожество!..»

«Позолота сотрется, а свиная кожа останется», — вспомнил Алексей Николаевич поговорку сказочника Андерсена.

Он поглядел на нее в последний раз и в ответ встретил равнодушный, скользнувший мимо него взгляд усталых глаз, так когда-то восхищавших его…

А ресторан «Святая Русь» встретил Алексея Николаевича веселым джазовым «джем-сейшен» — свободным соревнованием музыкантов на заданную тему. Играли знаменитый спиричуэлз — духовное песнопение «Когда святые маршируют». Он узнал в радостно перемигивающихся старичках своих сверстников, которых любил слушать в далеких шестидесятых — саксофониста Козлова, трубача Товмасяна, пианиста Бриля.

Двери отворял величественный швейцар, похожий на молчащего Черномырдина, а в тесном проходе в зал, словно разрезая невидимую ленточку, стояли лицом друг к другу Боярышников и Наварин. Директор свежеиспеченного издательства как бы и не изменился — все тот же цепкий, внимательный взгляд, только слегка заматерел, а вот Наварин, несмотря на прежнюю живость, стал похож на безбородого дедушку Мороза: шапка сивых волос, очень густые, но совершенно белые брови, старческий румянец щек.

— Опаздываем, опаздываем! — загудел он и тут же потащил Алексея Николаевича к столику, где за грудой бутылок едва угадывалось наличие официанта. — А ну-ка нам по рюмке «Ржаной»! Подают ее только здесь, в «Святой Руси».

К удивлению Алексея Николаевича, официант был наряжен бесом: прическа в виде торчащих рожек, меховая куртка и порты и даже подобие крысиного хвоста.

— Что за маскарад? — спросил он, чокаясь с Навариным.

— А я тебе не говорил? — растянул в улыбке Наварин свой чувственный лягушачий рот.— Чтобы не отставать от прогресса и демократии, мы решили назвать наше издательство завлекательно: «Антихрист».

И он ловко ущипнул за гузку проходившую мимо официантку-ведьмочку, ответившую ему обольстительным взглядом.

— И вот наше первое издание. «Лука-Мудищев» и прочие срамные поэмы Баркова. Его хотел издать еще Лев Борисович Каменев, когда заведовал «Академией». Но тогда его успел прихлопнуть Сталин…

Наварин вытащил из портфеля тощий томик, на обложке которого красовался в зеленом вицмундире с аннинской шейной лентой гигантский мужской половой орган.

— Мы с паном директором смогли на вырученные деньги съездить на пару недель на Канарские острова, — продолжал, сладостно улыбаясь, Наварин.— С девочками…

— Или на нарах, или на Канарах,— в тон ему отозвался подошедший Боярышников.

— Вам бы теперь издать мелкого беса Чудакова,— предложил Алексей Николаевич.

— А его уже нет на свете,— спокойно отпарировал Наварин. — Мы думали об этом, и я звонил мелкому бесу. После смерти матери Чудаков сдал свою комнатенку каким-то кавказцам. А сам жил на кухне. И вот, подходит некий господин и с сильным чеченским акцентом объясняет, что таких тут нет. Думаю так: напоили, подписал бумагу о продаже им квартиры, а потом отвезли в какое-нибудь Одинцово и там закопали…

— Сейчас у нас на примете «Тропик рака» Генри Миллера, — переходя за банкетный стол, бросил Боярышников. — Первый том трилогии, которую в Штатах запретили за порнографию.

— Да что мы все о делах да делах, — отмахнулся Наварин.— Пошли закусывать…

Алексей Николаевич пил и не хмелел. То, что могло привидеться в белой горячке, происходило наяву. В первом часу ночи он напомнил Наварину о своей просьбе.

— Отвезем, отвезем! — гудел тот, отдавая приказания каким-то бравым молодцам криминального разлива.

И его отвезли на площадь с металлической головой, которая в полубольном сознании Алексея Николаевича тотчас приняла вид картинки с обложки Баркова.

В кромешно темном подъезде он напрасно искал кнопку лифта, а когда доискался, то понял, что машина не работает.

— Треклятый фарштуль, — громко пожаловался он кому-то, прикидывая, что в этом кромешном мраке придется пилить до пятого этажа.

Но пройдя два марша, промахнулся мимо металлической, в насечках ступени и неловко повалился на левую руку. «Это тебе за визит к «Антихристу» — прошелестело у него в голове, и Алексей Николаевич потерял сознание.

Он пришел в себя уже на диванчике, разбуженный настойчивыми звонками в дверь, хотя и не мог вспомнить, как же добрался до постылой квартирки. Поддерживая правой левую распухшую руку, побрел открывать и, завидя брата с бутылкой, снова забыл про боль в запястье, усаживаясь с ним на кухне.

А потом, проводив брата и вернувшись на диванчик, Алексей Николаевич долго думал не о чепуховом вчерашнем, а о другом — печальном своем падении, и искал ему начало. И выходило, что случилось это давно.

Нет, ни в суворовском, ни в студенчестве, ни в аспирантуре он не выпивал, не выпивал и потом, когда жил с первой женой в такой бедности, что гостям на всех выставлялась одна бутылочка какого-нибудь венгерского вермута. Банкеты, празднества, застолья — все это было не для него. Но по мере того, как Алексей Николаевич зарабатывал себе имя, его начали вытаскивать в туры, тусовки, клубные поездки — и не только по России, но и в братские страны, по общей социалистической матушке. Здесь было заведено так, что все начиналось, продолжалось и завершалось обязательной повальной попойкой, и лишь стойкие профессионалы, вроде Наварина, выдерживали характер.

А издатели? Подписан ли договор, выдан ли аванс, а тем более гонорар, без крупного пьяного безобразия не обходилось, И то сказать — сидишь с тем же Боярышниковым и чувствуешь, что говорить-то не о чем, только слушаешь его дурацкие прибаутки. А врежешь стакан — и речь потекла, заклубилась, заискрилась, и уже кажется, что и собеседник интересен, забавен, умен. А уж после третьего — и объяснения в дружбе, любви, поцелуи. «Симфония», — как говаривал в одном старом фильме забытый ныне актер Володин.

Конечно, сам Алексей Николаевич, оставшись один, искал оправдания и твердил себе, что стал в хмельную брежневскую эру жертвой общественного темперамента. Однако ведь друтие-то также пили, веселели, пьянели даже больше, чем он, а потом, вернувшись по своим домашним конурам и норам, как бы забывали об этом опыте. Очевидно, природа заложила в нем изначально опасность — уж не от пьяницы ли деда, кончившего белой горячкой?

Фамилия деда соответствовала его темпераменту и наклонностям — Буянов. И друзья, соседи, родные в вяземской глубинке не переставали дразнить его: «Коли не буян, так не пьян»; «Добуянишься до Сибирки». Пить он не бросил, зато паспорт переписал и стал Егоровым.

Деда Алексей Николаевич не знал, но с годами начал чувствовать его в себе. Где-то, еще до знакомства с Ташей, в нем проявились цервые знаки раздвоенности. В обычном общении он был мягок до бесхарактерности, не способен сознательно причинить зло другому и отзывчив на чужое добро. Было у него и неустойчивое волшебное срединное состояние: после бутылки-другой сухого он становился остроумен, чувствовал, как обострилась память и ловко, словно сами собой, клеятся друг к дружке слова. Но когда в застолье переходил определенный ему природой запретный рубеж, в нем просыпался незнакомец, злобный, агрессивный, грубый. И с годами, с учащением этого второго состояния, полюса только раздвигались, не оставляя середины. Два абсолютно непохожих существа поселились в его телесном чехле.

Незнакомец приходил с утратой памяти, оставался в нем на короткое время, но успевал намолотить такого, что, опомнившись и пытаясь реставрировать картину своего полубезумия, он только клялся себе, что такое не повторится, хотя сам в это плохо верил. Разрушила его, верно, свобода, когда в холостяцкую пору завелись хорошие деньги, но не было так необходимого ему бронежилета: никто не останавливал его и не защищал — от выпивох-друзей, а главное, от него самого.

К нему заглядывал кто-нибудь из приятелей, появлялась бутылка, другая; совершенно чуждые ему в обыденности желания, инстинкты, поступки лезли из какого-то проклятого ящика Пандоры. Наутро, от смутного и болезненного ощущения своей вины кровь кипятком заливала голову, и, силясь сообразить, он мучился, кого же вчера мог обидеть. Так, время от времени, когда она не пускала его к себе, пьяного, начал обижать и Ташу, со злым ехидством вспоминая ее прошлое…

Благодарение Господу, что многие его загулы случались вне дома, в неподконтрольных заграничных поездках. Это было в Кёльне, в Праге, в Вашингтоне, в Буэнос-Айресе, Париже и сам уже не помнил, где. Злобный незнакомец теснил и загонял в угол своего робкого соседа по коммуналке.

Первые годы Таша, как могла, сопротивлялась и гасила его болезнь. Но вот как-то, в благословенном Крыму, Алексей Николаевич крепко отметил отъезд партнера по теннису — инженера какого-то московского СМУ. И когда в сопровождении живого классика соцреализма и непременного болельщика их баталий Федора Федоровича Петрова они шествовали по территории, Таша встретила Алексея Николаевича звонкой затрещиной, потом прошлась по физиономии инженера. Наутро он обнаружил, что ни Таши, ни Танечки нет, а на столе лежит его паспорт с вложенными деньгами. Алексей Николаевич поплелся к Петрову.

— Боже милостивый! Ну и темперамент, — говорил Федор Федорович, наливая ему из плоской бутылочки коньяк.— Я был в ужасе! А ну, как и меня оскорбит действием! О чем будут говорить и писать читатели, потомки, мои биографы!..

— Виноват, кругом виноват! — шептал Алексей Николаевич, крутясь на жестком диванчике и прислушиваясь к расходившемуся ветру.— Почему я не мог ей сказать: «Давай начнем все сначала!» И все переделать! Почему?»

Но даже если бы он нашел в себе силы отказаться от рюмки, спасло ли бы это? Нет, все мерно и грозно катилось, независимо от его загулов. Она уже уходила от него, уходила с дочкой — в мир тенниса, в их будущее, в ту новую вожделенную жизнь, куда он уже тогда почти не допускался. Но объясняла все одним доводом:

— Как я ненавидела тебя пьяного. У тебя менялось лицо, словно в фильме ужасов… А наутро? Небритый, нечесаный, ты встречал меня в халате, за пивом… И это в твои-то годы… Вот когда я решила оставить тебя…

Таша позванивала теперь не часто, а появлялась и того реже, главным образом для того, чтобы передать Алексею Николаевичу треть от выручаемых денег. До него лишь обрывками испорченного телефона доходили слухи, будто Гоша уже выдворен в свою Ялту, а его место, кажется, занял любитель антиквариата, у которого она познакомилась с красавцем массажистом.

Но однажды Таша совершенно неожиданно нагрянула к нему, вдруг начала наводить в квартире порядок, выбросила бутылки, вымыла плиту, протерла влажной тряпкой полы. А потом, закурив, по обыкновению, сигарету под стаканчик оказавшегося у Алексея Николаевича шампанского, заявила:

— Я от тебя ничего не хочу скрывать. Нашелся новый квартирант, который будет платить больше, чем прежние. Но это моя заслуга. Поэтому ты будешь получать то же, что и раньше…

То же так то же. Какая разница. Ему хватало.

— А как наша дочь? Я ее не видел две недели, — тихо спросил он.

— Вот как раз об этом я и приехала поговорить. Никаких денег на ее теннис уже недостает. Это черная дыра. И я решила. Если до нового года не удастся найти спонсора, ей придется уйти…

— Бросить теннис? — ужаснулся Алексей Николаевич. — А чем же Таня будет заниматься? Ведь ради этого проклятого тенниса она даже оставила школу!

— Вот и сделаем последнюю попытку. Давай напишем обращение. От имени родителей. Ты, как-никак, отец. Попросим богатых людей помочь. А официальное заявление от федерации тенниса уже есть. Там говорится, что Таня очень способная девочка, но денег на ее поддержку федерация выделить не может.

— Богатых людей! — зло выдавил Алексей Николаевич. — От них дождешься! Ведь это не люди! Это… Это… — Он не мог даже подобрать слова.— Пустой номер. И что же потом?

— У Танечки прекрасный английский,— холодно сказала Таша.— Если не найдется спонсор, Таня уедет в Нью-Йорк. В семью знакомых моего друга. Там девочка ее возраста. Они будут учиться в колледже, дружить. Таня обучит ее играть в теннис.

— Нет, давай-ка все-таки напишем обращение к добрым богатеям, — простонал Алексей Николаевич и сел за машинку.

Прошло две недели.

Все это время Алексей Николаевич усердно графоманствовал. Как прежде, только для себя бренчал на пианино, которого теперь не было, только для себя сочинял и сочинял стихи. Оставался, правда, еще музыкальный центр, и он мог слушать под выпивку любимое — прелюдии Рахманинова, этюды и ноктюрны Шопена, сонаты Бетховена — особенно если играл Рихтер.

Под Рихтера и вино он целый день графоманствовал, обзывая себя после каждой рюмки «чайником»:

Ах, как весело проснуться поутру!

Я слезу свою сиротскую утру,

На балкончик выйду воздух поглотать,

А вокруг меня такая благодать!

Но не долог день московский в декабре,

Уж не слышен смех ребячий во дворе,

На меня со всех сторон нисходит тьма,

И я, кажется, готов сойти с ума…

Не только работать, но даже газетку почитать уже не было сил, Алексей Николаевич лишь перетирал время, чтобы как-то дотащиться до диванчика, и торопил ночь.

Расслабиться, не думать ни о чем,

Зарыться в тряпки, пахнущие потом.

Звонок по телефону. «Эй вы, кто там?

Ведь телефон повсюду отключен…»

Однако телефон звонил и звонил. Алексей Николаевич страшным усилием, словно штангист, берущий вес, поднял трубку.

— Таня остается в Америке, — металлическим голосом сказала Таша. Таким тоном сообщают, если набрать сто: «Ноль часов одна минута…»

— Остается? Совсем? — не понял Алексей Николаевич.

— Конечно! Что ей делать в этой паршивой России!..

Вместе с телефонной трубкой у Алексея Николаевича опустилось сердце. Кто-то подсказал ему последнюю строчку доморощенных виршей:

Как мать безумная, тебя обнимет смерть!

С утра он пил «Вечерний звон», слушал Шуберта и плакал.

Диск назывался «Над облаками»: компания «Австрийские авиалинии» устроила рекламный концерт на высоте десять тысяч метров — сопрано, тенор, флейта, синтезатор. «К музыке», «Степная розочка», «Липа», «Музыкальный момент», «Голубиная почта»…

Он лил мимо стакана «Вечерний звон» — довольно гадкое дешевое красное вино на и без того липкую, в разводах клеенку, плакал и бормотал:

— Шуберт умер на тридцать первом году от сифилиса… И это был ангел… Господь торопился отозвать его… нет, это он рвался назад, вернуться туда — над облака… Как Лермонтов… Этот курносый, кривоногий мальчик, которого не любили женщины… Но все-таки, все-таки… Если и жили на земле домогатели, достойные ангельского чина, то это те, кто творил музыку… Самое чистое, что может создать человек, мирянин…

Нежный женский голос запел: «Форель».

In einem Bächlein helle,

Da schoss in frohen Eil

Die launische Forelle

Vorüber wie ein Pfeil.

Ich stand an dem Gestade

Und sah in süsser Ruh

Des muntem Fischleins Bade

Im klaren Bächlein zu.

Он купил этот компакт-диск на рынке, когда брал в киоске «пайперабсолют» — литровую бутыль шведской перцовой водки, — удивился несказанно, увидев посреди попсы и всяческого репа, рейва и техно замызганный, треснутый по целлулоиду и выцветший милый лик Шуберта. Мальчишка-продавец тотчас с готовностью выдернул из прозрачной упаковки какое-то Варум, заменив на Шуберта, радуясь, что залежалый товар наконец-то продан.

— Варум? — спросил Алексей Николаевич. — А чек?

— Я твой чек… — услышал он позади себя и обернулся.

Сквозь него бессмысленно глядел бритоголовый горилл, очевидно, хозяин этой точки, а, может, и всего рынка…

А женский голос пел и пел — о форели, которую поймала удочка, и о мальчике, которому так жаль было ее, что он заплакал.

— Я ж волю дал слезам… — повторил Алексей Николаевич и плеснул еще «Вечернего звона».

Флейта вела уже «Вечернюю серенаду» — «Песнь моя, лети с мольбою тихо в час ночной…» Но в больной голове Алексея Николаевича складывалась своя, глупая и пьяная «рыба» — на мотив «Форели»:

Стучусь к любимой даме,

Ответила: «Сезам!»

Ласкалась с мужиками,

Я ж волю дал слезам…

К вечеру он выдул на кухоньке три бутылки кислой красной химии, но зато потом обнаружил в шкафчике недопитые грамм двести «абсолюта». Не Бог весть, сколько, надо было экономить. И снова, и снова ставил Шуберта, чувствуя, как раз за разом, с наплывами музыки некая волна подымает и упруго подбрасывает его вверх, под низкий потолок кухоньки.

— Тренировка перед полетом… — пробормотал он, глядя сквозь коробчатую бутыль, как загораются огоньки в окнах напротив.

Около полуночи в дверь требовательно позвонили: раз, другой, пятый. Алексей Николаевич, уже переместившийся на постылый диванчик, прекрасно знал, кто это появился. Босиком, в грязной ночной рубахе, расплескивая драгоценную влагу из стакана, он выскочил в коридор.

Мелкий бес Чудаков женским голосом сказал с площадки:

— Врача вызывали?

Алексей Николаевич с ходу ответил бесу его же стихами:

Заключим с тобой позорный мир,

я продал тебя почти что даром.

И за мной приедет конвоир

пополам с безумным санитаром.

— Он с ума сошел! — воскликнул Чудаков чужим, заемным басом. Потом пошептался с собой и добавил чуть громче: — Не буду же я дверь ломать. И вообще, у нас еще столько вызовов…

— Вот именно! — торжествующе отозвался Алексей Николаевич и прямо в коридорчике дернул полстакана «абсолюта».— Опять привел невесту, гад! Хватит! Хватит!

Возвращаясь и уже не слыша повторяющихся звонков, рассуждал сам с собой:

— Три женщины в жизни мужчины: мать, любовь, смерть. Так с кем же ты хотел сегодня меня повенчать?..

Он приполз на чужой диванчик, под чужими обоями и, неловко возясь спиной о стенку, выборматывал слова молитвы святому мученику Вонифатию, целителю от недута пьянства:

— «О, многострадальный и всехвальный мучениче Вонифатие! Ко твоему заступлению ныне прибегаем, молений нас, поющих тебе, не отвержи, но милостиво услыши нас. Виждь братию и сестры наша, тяжким недугом пиянства одержимыя, виждь того ради от матере своея, Церки Христовой, и вечного спасеня отпадающия…»

«Да, силен нечистый… Даже молитву не дает сотворить. Ох, треклятый соблазн…» — застонал Алексей Николаевич и в темноте нашарил стоящую на полу бутылку. Он отхлебнул и уже со слезой в голосе продолжал:

— «О, святой мучениче Вонифатие, коснися сердцу их данною ти от Бога благодатию, скоро восстави от падений греховных и ко спасительному воздержанию приведи их…»

Бутыль была пуста. Алексей Николаевич потряс ею и закончил:

— «Соблюди нас от лукавого уловления и всех козней вражиих, в страшный час исхода нашего помози прейти непреткновенно воздушные мытарства и молитвами твоими избави вечного осуждения…»

Он перекрестился, неловко лег на левый бок, вспоминая, что в суворовском училище офицер-воспитатель проверял, как, согласно порядку, спят воспитанники: без трусов или кальсон, непременно на правом боку, руки поверх одеяла. Но зимой, когда в спальне порой температура опускалась ниже нуля, сдвигали три койки, и сержант накрывал их спортивными матами. Маты давили на грудь, но было тепло, даже жарко, и Алексей Николаевич провалился в горячую полынью…

Проснулся он внезапно: левая, еще не зажившая рука затекла, а сердце возилось и пищало подмышкой, как полураздавленная мышь. Две огненные струйки поползли под веками внутрь мозга и соединились в светящуюся точку; точка стала расти, пухнуть и превратилась в огромную люстру; огненный шар медленно надувался и наконец лопнул. Осколки разлетелись, жаля и терзая голову. Алексей Николаевич хотел было встать и намочить полотенце, приложить к пылающей голове, но не мог и пошевельнуться. Он ждал, и вот уже мозг обратился в пылающее солнце, которое начало медленно гаснуть.

Алексей Николаевич увидел себя лежащим на спине навзничь, с открытыми глазами, хотя в комнате царил мрак. Он не удивился – летал во сне в последний месяц едва ли не каждую ночь. Он глядел на себя, равнодушно подмечая, как постепенно отвисает нижняя челюсть и тускнеют зрачки, а затем переместился куда-то выше.

— «…Помози прейти непреткновенно воздушные мытарства»… — прошелестело где-то рядом.

Позабыв, как это часто случается в снах, самое дорогое, что он оставил тут, — Таню и Ташу, как если бы их не существовало вообще, он уже не знал их, не жалел, не плакал. Он шел или летел, легко пропуская сквозь тело телеграфные провода, металлическую голову на площади, темные от росы верхушки сосен, курящуюся уже не воспринимаемым им химическим отравным настоем фабричную трубу. Скорее, это были гигантские шаги вверх, сквозь несуществующий, выдуманный его бедным мозгом мир.

И уже издалека родные, о которых он позабыл после их кончины, звали его к себе жалобным и тихим воем.

А может быть, может быть, все это было лишь дурным наваждением, страшной сказкой, «сном пьяного турка», причудившимся ему? И Алексею Николаевичу стоит только проснуться, чтобы вновь ощутить себя прежним — веселым, жизнерадостным, общительным, спорым в работе и в любви? Ведь воистину— «вся жизнь есть сон, и жизнь на сон похожа, и наша жизнь вся сном окружена». И сколько просыпаний, возможно, предстоит еще каждому из нас. Ведь от всего на этом свете существует панацея, заключенная в словах:

«И научи меня молиться, надеяться, верить, любить, терпеть и прощать…»