— Хочешь трон? Женись!

Я смачно фыркнул на очередной выпад короля, но не ответил — голова после ночных возлияний точно кабак, а в горле пересохло болото. Лучше бы водички подал, чем орать на меня битый час.

— Думаешь, я буду вечно это терпеть? — нахмурился отец, видя, что я не особо желаю выяснять отношения.

Он передвигался по комнате, словно гора Нетра, которая может раздавить любого из живущих на Крите. Бегло посмотрев в стрельчатое окно, за которым расстилались наши земли, покрытые сейчас плотным снегом, папа шумно повернулся и снова поспешил к моей кровати. Тяжелая мантия из шэарийского вепря с неприятным шорохом ползла по камню, каблуки из зубов акрита, тяжело перестукиваясь, оставляли на полу морозные следы стихийной магии, а крепкая челюсть правителя скрипела.

Хоть бы не съел в гневе. Папа один из самых могущественных магов нашей страны. Он может.

Чего злится-то? Ну пришел я домой под утро, потому что развлекался с друзьями до беспамятства. Он что, молодым никогда не был? Пока не встретил ту самую, единственную, влипал в неприятности не меньше моего, дед рассказывал.

Этанский нисс из черного винограда, что подают горячим, несравненно лучший среди спиртных напитков в нашей стране, но похмелье от него жуткое. Стоило пару кубков за плечо слить.

Поморщившись от ломоты в теле, я перекатился по кровати и с рыком уткнулся в подушку, но тут же вскинул голову и глянул через плечо.

— Какой женись, па-а-ап?! Ты же знаешь, что я не готов. Мне никто не по сердцу. Да и брак явно создан не для меня. Или я не для него. Ты ведь женился на маме после сорока оборотов! Куда спешить? Смилуйся!

Перевернувшись, я все-таки приподнялся, а то еще в назидание отправят меня в темницу за неуважение владыки. Папа правит страной более тридцати лет, и равных ему в нашем мире нет. Даже король Имана не столь силен и влиятелен, как отец. Выше и могущественней только боги-создатели, Шэйс и Нэйша.

Лучше бы я прятался под одеялом, чем встретиться с взглядом, обещающим мне особую расправу за непослушание. Отец сегодня явно не в духе: глаза налились алым, и вены на шее набухли до черноты. Какая тьма его укусила?

Король внезапно прекратил расхаживать по комнате. Застыл, словно его грохнули по макушке топориком. Он схватил сильными руками резную спинку кровати у моих ног, наклонился вперед, стал еще серьёзнее и краснее, чем был, и, сведя густые белые брови на переносице, свирепо прошипел:

— Ты надоел, Синарьен! Остепенись! Через два оборота тридцать будет, а ты все не нагуляешься! Как тебе на сердце кто-то ляжет, если ты, словно северный ветер — неугомонный и легкомысленный?! Любви нужна крепость и надежность, искренность и вера, а ты!..

— А что я? — меня перекосило от папиных слов. — Будто любовь — главное в жизни! — крикнув, понял, что хотел иначе сказать, но не затолкать в рот слетевшей фразы. Должен же я хоть как-то попытаться успокоить отца? — Я не готов еще к этой серьезности и крепости, как ты говоришь. Да и большой мальчик, сам решу, когда брачными узами себя связывать!

— Вот как?! — практически взвизгнул король и еще больше нахмурился. — Брак не нужен, жениться не хочешь. Любовь — это пыль?! Одни грязные куртизанки на уме! — Папа скривился, будто кисляка хлебнул. — Как я тебе подданных доверю, если ты ведешь себя, словно озабоченный юнец?! То с этой, то с той пустышкой королевские простыни мараешь! То здесь, то там о тебе непристойные слухи разлетаются! Несерьезно для правителя. Король должен знать, что такое настоящая семья, любовь на всю жизнь, иначе ему нечего будет защищать.

— Я знаю, что такое семья. — Голос прозвучал глухо. — А любовь на всю жизнь… выдумки романтиков, что слагают легенды под крепленое вино. Вы с мамой, — заметив суровый взгляд отца, я поправился, — исключение. Да и от кого семью и земли защищать?! — вскинув руки к потолку, словно молясь богине, я наигранно засмеялся. — У нас беспросветный мир лет двадцать. Ну кроме нескольких волнений на границе… Черное Новогодье не считается — это проделки темных сил, что давно уже утратили власть. Иманцам наши земли не нужны, им своих плодородных хватает, да и мы в тесной дружбе с соседями. Другие миры нас не трогают, потому что мало кто знает об Энтаре. Ты сам говорил, что Нэйша и Шэйс покровительствуют и защищают от любых угроз.

Папа наморщил лоб, провел крупной ладонью по белесым волосам, что растрепались во время спора, и бросил в сердцах:

— Жизнь меняется, Синар! Ты слишком наивен для наследника престола. Меня это, как правителя и твоего отца, не устраивает.

— И ты решил меня перевоспитать с утра-пораньше?

Король длинно выдохнул и покачал головой.

— Я ведь тебя не этому учил, Синарьен, не так воспитывал. В кого ты такой шальной и безответственный уродился? В твоей голове только разврат и выпивка. Ты ведь халатностью разрушишь Криту!

— Да с чего ты так решил?! — Эти нападки уже совсем мне не нравились, потому я повысил голос.

— Я это вижу! — вскрикнул отец и поджал губы, словно запретил себе продолжать.

— Ты не пророк, чтобы видеть подобные вещи, — не удержался я от упрека.

— Синар, думай, что говоришь!

— Эври и Лан тебе не мешают, значит? Устраивают и не разочаровывают? — смачно зевнув, я закинул руки за голову и лег спиной на изголовье кровати. — Тогда пусть они правят после тебя. Я не против.

— Правят? Да? — пробасил король и, сверкнув темными глазами, жутко прищурился.

Как же сладко спалось, пока главный убийца наслаждения не пришел. Вечно заведет воспитательную шарманку, хоть убегай из замка. Стоило утром остаться в таверне, друзья предлагали свободную комнату, но я жуть как не люблю постели, в которых кто-то спал до меня, брезгую, вот и вернулся к себе. А тут такой переполох.

Пока папа молчал, я быстро осмотрел комнату. Надо бы слуг позвать, чтобы убрались. Мы немного переборщили ночью со страстью: комод из ольхи осунулся, бархатная штора свалилась с одной стороны окна, а на кровати настоящий переворот. Хорошо, что не государственный.

Интересно, куда моя жаркая птица подевалась?

Оглянувшись на прикрытую дверь купальни, я откинулся на подушку со сладкой улыбкой — прячется цыпочка. Хе-хе… Значит, продолжим чуть позже.

— Братья не щеголяют с полуголыми девками по крепостному двору и не опаздывают на завтрак! — сказал отец после недолгого молчания. В его голосе появился звенящий металл.

— И что? Тоже мне правильные святоши! — Вздохнув, я закатил глаза. Раздражает этот выговор. — Так вот кто меня сдал?! Предатели! — последнее бросил шутливо, но король не оценил.

— Не видать тебе власти, мой старший сын. — Папа покраснел и разошелся не на шутку.

Хотя… Сколько раз я это слышал. Сколько проходил. Я даже улыбнулся. Сейчас еще поговорит-пошумит и пойдет обратно, править тихой и мирной страной, а я досмотрю сладкий сон, а лучше продолжу прием горяченького с искусной любовницей, как и задумывал.

Я даже поддержал государево предложение:

— Да, конечно. Я не против, можешь лишить привилегий. Трон тоже забирайте, — и махнул рукой для пущей драматичности, но не удержался и зевнул снова, отчего отец стал мрачнее тучи.

Да, про трон было лишнее. Мое нежелание править страной папу вечно выводило из себя.

Чтобы не злить короля еще больше, я все-таки встал, сгреб растрепанную темную гриву в хвост и, стащив простыню, мало-мальски прикрылся, но папа, обогнув угол кровати, наступил каблуком на тонкую ткань.

Таким злым я правителя еще не видел. В его глазах пробудилась сила, закружилась сверкающей вьюгой, замерцала угрожающе.

— Решил, что я дворцовым шутом перед тобой прыгать буду? — Густые волосы белее снега затряслись на плечах отца. Борода, что он отпустил после Черного Новогодья, подрагивала от грозно ходящих желваков. — Твои выходки уже в печенках! Решено! Завтра бал в академии магии Агоса. У тебя сутки, чтобы выбрать невесту, — и ткнул в меня пальцем. Сотряс им, словно я мальчишка десяти лет, который в очередной раз нашалил и пока не понимает, что будет наказан. — Не справишься — вылетишь из претендентов на трон.

Я засмеялся на эту нелепицу и зыркнул в потолок, где синий свод переливался серебристыми искрами. День давно в зените. Лотта шалил в крупных фалдах тюля и заставлял жмурится.

Не удержав вялые после гулянки ноги, я снова присел на кровать, натянул простынь повыше.

Папа любит пугать, надеясь, что перевоспитает непутевого наследника, но раньше надо было. На меня все эти гневливые беседы давно не действуют. Сколько выволочек я получал за опоздания к столу, пропуски учебы или тренировок, не сосчитать. Все всегда сходило с рук, даже ремня не давали и в угол не ставили. Серьезно воспринимать угрозы отца никогда не получалось. Он у меня добряк, каких Энтар не видывал со времен Создания. Даже кратковременные конфликты, что возникали на границе Криты с кланами, он сводил на нет путем переговоров.

Я выгнул бровь и поцокал языком. Папа явно разозлился на мои слова, вот и брякнул вдогонку о своем решении. Чем еще родитель порадует? Лишит карманных денег? Смешно! У меня свой магический заводик имеется, стремительно развивающийся, деньги есть, могу даже южный городок на берегу Левия прикупить. Что папа мне сделает? Устроит домашний арест? Оу… Поздновато, это в четырнадцать еще работало, а сейчас бессмысленно. Трона лишит? Серьезно? Ну и граз с ним!

— Ты, Синар, доигрался! — Отец раскраснелся, его глаза метали искры. — У тебя сутки, и я все сказал!

— Шутишь! — хохотнул я.

— Если бы… Не до шуток совсем, — наклонив голову, папа посмотрел на меня так, будто я весь в бородавках и папилломах.

Я даже потрогал лицо, чтобы проверить, все ли в порядке.

Самое время сказать что-то типа «я больше не буду, клянусь мороженой индейкой», король оттает и оставит меня в покое на несколько дней.

— Не найдешь невесту в академии, домой можешь не возвращаться… — шепотом протянул отец, будто выдохся от разговора со мной.

— Па-а-ап…

— Нет! — мою попытку оправдаться он пресек взмахом тяжелой руки. — Все!

На крупных пальцах загорелось синее пламя. Оно выстрелило в высокий потолок ослепляющими искрами. Ой, зря злил папку, точно накажет теперь — довел я архимага до горячки.

— Хватит пустых слов, угроз, которые ты считаешь пустыми, и нелепых обещаний! Или женишься, или трон передам братьям — они достойней. Без свадьбы ты будешь изгнан с позором из замка! Королевских привилегий, личных сбережений и статуса ин-тэ лишишься тоже! Не думай, что твои личные сбережения и завод игрушек помогут. Я заберу у тебя всё!

Синее пламя взметнулось быстрее, чем я опомнился, змеей пролетело по комнате, закружилось в снежном танце и, будто копье, ударило в живот. Меня бросило к изголовью кровати, в груди схлопнулся воздух, свист вылетел изо рта и взорвался перед лицом мокрыми каплями. Колючки магии проникли в тело и сковали на несколько секунд, а сердце болезненно сжалось, будто в него вставили иглу.

— Осколок-артефакт определит избранную, а дальше ты сам наложишь брачный обет! — На кровать упали два браслета. — Не забывай, на что я способен, Синарьен! Я — архимаг высшей степени, никто еще, кроме богов, не смел противостоять моей власти и мощи. Если ты сам ни на что не способен, я помогу, — зло припечатал отец, возвышаясь надо мной, как над маленьким мальчиком. Его глаза потемнели, насытились мощной магией, засверкали синим по ободу радужек, черты лица заострились, почти превращая в монстра.

— Посмей только обмануть, Синар, не посмотрю, что ты мой первенец! Накажу по закону! — Голос отца набрал густоты и рыка. — Даю тебе времени до следующей авиты!

— Пап… это невозможно…

Резко развернувшись и не ответив, король пошел к двери. Шлейф морозной пыльцы все еще витал в воздухе, покалывая кожу горящих щек, а я не смог захлопнуть рот от удивления и шока.

Что это сейчас было?

Во влип!

Темно-синий мундир сидел на мне, как влитой. Лучшие королевские портнихи старались: кроили идеально по моему телу, вышивали на дорогой ткани нитью из редкого серебра. Ее добывают на севере Имана, оттого на груди будто льдистый узор разросся. Воротник под горло и планка с перламутровыми пуговицами по торсу вытягивали меня в росте, акритовые погоны делали шире в плечах. Держитесь ученицы академии!

Мне бы улыбаться, такой я неотразимый, но совсем не хотелось. Папа вытворил редкостную пакость, и теперь не пойти против его воли, из королевства тоже не сбежать. Папина магия всюду найдет, принудит, заставит подчиниться. Придется ехать на бал за невестой, причем не своими глазами выбирать, руками пробовать, общаться и узнавать избранную, а довериться артефакту. Паршивая венша! Папа, что на тебя нашло?!

— Мам, — взмолился я, — ну поговори с ним! Да я готов на что угодно, даже полы мыть в замке и в конюшне убираться! Могу школу изобретений открыть, как он хотел. Позвольте будущую жену самому найти, обещаю вести себя прилично. За ум возьмусь, пить… брошу, никаких гулянок и разврата. Стихией клянусь! Артефактом принуждать — это же смешно. Так не выбирают суженых!

— Иногда приходится, — мама покладисто заулыбалась. — Особенно, когда ты будущий король.

— Королем я стану в глубокой старости, — намекнул на папину мощную физическую силу и дюжее здоровье. — Чего сейчас трястись?

Мама увела взгляд в сторону и покачала головой. Я не разобрал ее эмоций, пытался со своими совладать.

— Вдруг уродина попадется?! — продолжал злится. — Вдруг характер скверный?! Вдруг мы не подойдем друг другу? Что потом делать? Скажи ты отцу, чтобы отменил все! Мам!

Она стояла у правого плеча и молча любовалась моим отражением. Зашелестев пышной светло-голубой юбкой, родная переместилась назад и улыбнулась мне в зеркало с другой стороны.

— Син, ты справишься. Осколок не выбирает первую встречную и не обязует тебя жениться, не связывает, а просто покажет, кто подойдет лучше всего. Брачный браслет ты сам наденешь на избранную. Это сократит время поиска.

— Значит, я смогу отказаться, как только осколок разрушится?

— Теоретически, да, но… лучше так не делать.

— Разве вас с папой принуждали использовать магию, чтобы друг друга найти? Сколько ему было, когда вы встретились?

На светлом женском лице проснулись искорки силы — признак великого магического рода огненной стихии. Каштановые волосы, заплетенные в причудливую прическу, переливались мелкими украшениями, а в светло-голубых глазах матери читались радость и счастье. Она уже не молода, но красива и свежа, как юная дева. Только радужки, обрамленные свечением, выдавали настоящий возраст и магический опыт.

— Мы с Дэкусом встретились не в академии, намного позже. — Легкая улыбка тронула мамины губы, она смущенно опустила взгляд.

— Да знаю я, можно не рассказывать. История стара, как мир на Крите. — Нервно поправил воротник-стойку. — Вы меня будто в кипящий котел бросаете, а я холодных кровей, весь в отца. Или забыли?

— Кровь твоя горяча, сколько б ты не сопротивлялся, а сила водной стихии буйна и неукротима. Ты особенный, — проговорила мама зачарованно.

— У меня и десятой части нет того таланта, что у отца. В чем моя особенность?

— Маленький островок — только часть великой горы, что прячется под водой.

— Философия сейчас не поможет, мам. Лучше бы в занятия магией углубился, чем, — я скорчил рожу, — жениться. — А теперь еще, вместо поиска глубинного дара, придется возиться с невестой.

— Синаш, не драматизируй, — мама нежно погладила меня по щеке и снова ласково заулыбалась. — Обручающий артефакт не связывает тех, кто не сможет полюбить. Если невеста некрасивая попадется, значит, в душе будет очень светлая. Жена будет верная. Никогда не суди по внешности.

Меня аж передернуло. Хорошо, что я дома учился у великих мастеров и учителей. В академии слишком разный народ собирался. В основном магические профессии для среднего и нижнего класса. Ин-тэ, королевские семьи, обычно учились отдельно. Кого туда только не зачисляли: магов разного пошиба, кританцев и иманцев, от бедняков до невероятно влиятельных семей ис-тэ, а еще существовал отдельный факультет для попаданок. К ним всегда был особый подход, их магию изучали, как диковинную.

— Мам, в столице, что, мало девиц? Почему я, наследник трона, должен искать суженую именно в Агосе? Папе явно мороз мозги пересушил.

— Не говори так о короле, — мама отошла немного и шлепнула меня перчатками по заднице. — А то услышит.

— Ай!

— Могу подлить жарку к папиному обету, если будешь себя так вести, — и смело выглянула из-за плеча. Маленькая любимая женщина. Единственная, кому я доверяю всего себя. — Сына, я тебя и так покрываю, защищаю, как могу. Разбаловала, а надо было розгами по мягкому месту, — и снова шлепнула меня перчаткой.

— Уже не поможет, — я хитро растянул губы.

— Воспитывать мужчину никогда не поздно, — мама тоже говорила шутливо, в ее глазах сверкали искры смеха, а на губах дрожала улыбка.

Но почему-то от этого «воспитывать мужчину» все равно стало неприятно. Словно меня по лицу наотмашь ударил родной человек. Тот, кому доверяю и не ожидаю от него зла.

Снял с рукава ворсинку и спрятал взгляд. Мама — единственный авторитет для меня, после отца, конечно, и ее правда кольнула невероятно глубоко, я даже призадумался, как доказать обратное, ведь давно вырос и способен постоять за родных и близких. Не нужно меня воспитывать.

Тряхнув ажуром на манжетах, будто раскрошенным льдом на синем фоне, все-таки ляпнул:

— Никто еще на мои мужские… достоинства, — нажал на последние слова, — не жаловался.

И понял, что брякнул лишнее. Эти пошлые шуточки для друзей, не для мамы.

— Болтун! — наигранно разозлилась она и, смущенно спрятав глаза под ладошкой, захихикала. — Ты замок с борделем не перепутал?

Папа знал, кого выбирал в жены. Мама всегда была понимающей и самой верной. Но я не он… мне так не повезет. Наверное, и наслаждаюсь жизнью, как могу, потому что не верю в любовь до гроба. Перебрал десятки девушек, искал нужную сердцу, но ни одна не зацепила, все пресные и скучные, телом горячи, но внутри холодные до трясучки.

— Ты же не станешь добивать, если упаду? — спросил я серьезно, когда мама притихла. Ситуация казалась абсурдной, ведь ин-тэ имели право выбора всегда, а теперь я изгой среди своих.

— Не буду, — прошептала мама и, подойдя спереди, порывисто обняла меня.

Я нагнулся, чтобы коснуться губами бледной щеки. Раньше, когда не был на голову ее выше, так любил подбегать, прижиматься всем телом, слушать, как бьется младшенький в округлом животе, всегда удивляясь, как он там помещается. А сейчас все изменилось. Время сделало нас близкими чужими, растащив по разным коридорам замка.

— Но на уродине не женюсь. Лучше в ссылку тогда, — отодвигая маму, бросил нелепую шутку.

Она так и повисла в воздухе, будто заклинание.

Только бы хорошенькая невеста приглянулась осколку, а я уже как-то подстроюсь, но что-то подсказывало, что просто не будет. Великий писатель судьбы явно придумал для меня изощренное испытание. В отместку за все пакости и дебош. Вот чувствую, что разотрет папин обет мою душу, как жернова зерно.

Мама, качнув головой, ступила ближе, подняла руку и закрыла легкой тенью мое лицо.

— Пусть сила воды сопровождает и защищает тебя, а тепло огня не позволяет наделать ошибок, — ласково провела указательным пальцем по спинке носа вверх и нарисовала на лбу невидимый круг. От этого кожа покрылась мурашками. Прохладные пальчики пригладили мои волосы, туго заплетенные в косу, и, убедившись, что выгляжу на сотню золотых нитов, мама отступила.

— Ты готов. Найди свою суженую. Привези домой.

— Мам, я тебя люблю, — крепко обнял ее и только тогда ушел.

Знаю, что отец все еще зол и провожать не выйдет. Не особо и хотелось после его выходки.

В коридоре ждали двое стражей. Заметив меня, оба склонили головы, синий свет боковых ламп окрасил их светлые костюмы голубизной, будто они вышли из океана. На поясах висело оружие, спрятанное в ножны, на манжетах заготовленные ледяные мини-стрелы. Королевские вояки всегда готовы пойти в бой, а меня покоробило. Я ведь не на войну лечу, всего-то в академию. Да, маги сильные в бою, но я и сам способен себя защитить. И кого мне там бояться? Невинных дев, слабеньких лекарей да артефакторов-хлыщей?

— Для чего такой пафос и вооружение? Мы же летим на бал, а не к монстрам, — постукивая дорогими каблуками по белому камню, я прошел мимо вояк, и мое наряженное отражение потянулось-размножилось в коридоре зеркал.

Выбрал сегодня сдержанный синий костюм с рианцевой вышивкой на груди, воротнике и манжетах. Широкие погоны золотого цвета определяли статус ин-тэ. Оружие и защитные руны оставил. Что страшного может случиться в стенах учебного заведения, где все млеют и замирают от одного моего роста и звания? Да и стражей хватит, пусть они отдуваются.

Зеркала резко закончились, и широкие ступени вывели меня к дубовым дверям. Я бодро спустился во двор замка, где в снежной дымке сверкала магик-колесница. Огромная, как паровой поезд Этансы, только обтекаемая: лыжи — как лезвия, метр в ширину и с десяток в длину, впереди закрученные завитушки и болтающиеся колокольчики. Искрят, звенят и рассыпают вокруг магию.

Големы-лошади били копытами, взбивая лед в крошку, их глаза светились синим огнем. Они готовы в путь. Не близкий. Академия находится в нескольких сотнях миль от столицы. Дедушка хотел перенести ее, но освященные Нэйшей стены рушить не решился. Оставил, как есть, в Агосе. Раньше ходили слухи, что сама богиня учила первых энтарских магов в этих стенах, но доказательств этому не осталось, поэтому теперь это считалось лишь красивой легендой.

Подойдя ближе, я заметил кучера — высокого, длинноносого, с тугим хвостом на затылке. Увидев меня, Орин нажал на активирующий экран, дверь распахнулась, и я мягко прыгнул в пассажирский салон. Вояки исчезли из вида, один займет место около возницы, второй поедет позади.

— Синар! — Эв подбежал к колеснице как раз тогда, когда я пристегивал ремни безопасности. Брат заглянул в окно и, запыхавшись, быстро проговорил: — Ты… главное… не упусти невесту.

— Пф… — я откинулся назад и отмахнулся от него, как от надоедливой мухи. — Отдыхай, я с предателями не разговариваю. И в советах не нуждаюсь.

— Да не сдавали мы тебя! Вы с пигалицей так шумели, что почти все жители крепости видели пьяный поход.

— Ночью, ага, так и поверил. Ябеды.

Брат широко заулыбался, перевел указательный жест в мою сторону и сотряс темными волосами, что прикрывали уши, а потом загадочно прошептал:

— Невесту не упусти! Это важно, Синар. — Его темные глаза забегали, а губы дрогнули.

— Да понял я. Иначе папка вытолкает из родного дома взашей. И по попе надает. Страшно-то как…

— Не только, — Эври вдруг затравленно обернулся, словно боялся, что его услышат.

Колесница завибрировала, вздрогнула, а брат отступил, чтобы его не зацепило лезвиями.

— А что еще? — я подался к окну.

Махина мягко дрогнула и, плавно поднявшись в воздух, стремительно набрала ход в направлении открытой магической арки, настроенной по нужным координатам. От нее снег на площади потемнел, набрал красноты.

Брат кусал губы, словно сомневался, стоит ли говорить что-то еще. Замок медленно уходил в сторону, и Эври вместе с ним.

— Узнаешь, когда придет время! — закричал он, когда мы влетели в дрожащее зеркало портала.

Сегодня все изменилось.

Холодный, чужой мир, где среди диких лесов и приземистых домиков Агоса возвышается кристально-белое здание магической академии, стал моим домом на долгие годы. После Новогодья пройти еще один семестр, а дальше… Не знаю, что дальше.

Мой опекун, Патроун ис-тэ Орисс — ректор академии, будущее не пророчил, потому что у него таких — заблудших иномирцев, как я, — десятки. Да, у нас особый статус и отличается учебный курс, но на Энтаре мы все равно — чужие — и высокие посты нам не светят. Многие из наших мечтают после выпуска работать в школах Криты, а ведь могут и в Иман попасть по распределению. И вовсе не учителями. Хорошо, если местным лекарем, слугой или архивариусом. Большинство попаданок и попаданцев со слабым потенциалом после академии оказываются на улице и вынуждены продавать свое тело и магию… хотя об этом говорить на Энтаре не принято.

Мы здесь никто. Чужаки. Странные путешественники по мирам. Не выбрасывают, только потому что магия слишком ценна. На Энтаре много одаренных, но большинство из них — это слабые целители или бытовики. Больше всего ценятся боевые профессии, хотя в мире нет никаких беспокойств или угроз.

Я готова к любому исходу. Особых желаний у меня нет, рвения выслужиться — тоже, потому бал не жду, а моя магия довольно специфическая и не до конца раскрытая, вряд ли где-то пригодится или кому-то приглянется. Я хочу лишь одного — чтобы этот день поскорее закончился.

Для меня ис-тэ Орисс почти отец, я подчинюсь его воле в любом случае, даже если придется уехать за тысячи миль от Агоса, торговать зачарованными амулетами на ярмарке какого-нибудь южного городка или выйти замуж за старика, владеющего северными землями Криты.

Другое дело — доживу ли.

И выберет ли меня кто-то из сегодняшних гостей…

Патроун видел, что мне в обществе сложно, понимал причины лучше остальных, не требовал большего и всегда выручал, если не справлялась. Общаться я не люблю, нелюдима и холодна со всеми, потому что не знаю, кто я и что мне нравится. Ис-тэ так и не смог разобраться, какого типа магия в моей эссахе. И мы не нашли, из какого мира я сюда попала, когда и почему. Я ничего не помнила лет с пятнадцати, когда меня на улице, обнаженную и израненную, подобрали столичные уличные и отвели в приют. Оттуда через несколько лет Патроун ис-тэ и забрал меня учиться, потому что характер моей магии отличался от местных, а все попаданцы попадали под королевскую программу.

Я почти ни с кем не общалась и в академии.

Характер у меня такой… тяжелый. Только Патроуну доверяла, будто между нами какая-то незримая связь, как у настоящих отца и дочери.

Сокурсников тоже сторонилась. Считала, что дружба в этом временном пристанище из холодных стен бессмысленна, а любовь невозможна. Вокруг слишком много ограничений и запретов, незнакомый мир со своими законами претил, да и мое сердце не способно вместить в себя чувства и эмоции. В нем всегда пусто и холодно. Но были и другие причины моей отстраненности, и мы с Патроуном держали их в тайне. И я не могла представить, что шагнув за порог комнаты в день бала, уже не буду прежней замкнутой ледышкой.

Ребята и девчонки, что учились со мной в одной группе, большинство помнили свою прежнюю жизнь, свое перерождение или инициацию. Многие попадали сюда из других миров и знали, что их ждет, вернись они назад. А у меня не было ничего, кроме угнетающей холодной боли под ребрами, что с каждым днем становилась сильнее. Я словно чистый, но не нужный лист, который выбросили из окна.

Последний раз, когда попыталась прочитать «реституо мемориа», восстановление памяти, упала в обморок и пролежала в лазарете сутки, мучаясь в горячке. За что от опекуна получила выговор. Решила больше не испытывать себя, потому что тьма в глубине души, что изредка просыпалась во снах, пугала. Я глубинно боялась, что моя память хранит что-то ужасное и отвернет от меня и дорогого мне ис-тэ Патроуна. Наверное, потому и оставила попытки что-то вспомнить, прислушалась к опекуну.

С каждым днем, что приближал меня к выпуску из академии, в груди все больше рос невидимый кусок льда. Он давил и делал меня холоднее к остальным.

Я не умею сочувствовать. Не умею сопереживать. Не умею искренне улыбаться или радоваться.

Могу только механически выполнять задания учителей, сдавать экзамены на высшие баллы и показывать на практике безупречные общие заклинания, но мне на все плевать — делаю это от скуки или потому что требуют правила академии. Я спокойно жду бал, надеясь, что после него будут каникулы, тихие и спокойные дни без обычной учебной суматохи. Ни одному из гостей я не буду представлена, поэтому не учу парные танцы, не трясусь над нарядом, как остальные студентки. На это есть очевидные причины: ко мне нельзя прикасаться. Артефакт, который подарил мне Патроун, неосознанно отталкивает других и спасает от боли.

Иначе мне не выжить.

Бал — предварительный отбор попаданок и распределение сильных студентов.

После праздника, хотя это действо сложно так называть, жизнь в академии на несколько недель замрет. Студенты разлетятся по домам, отмечать с родными конец полугодия и пик сезона снегов.

Останемся только мы — десятки талантливых попаданцев, те, у кого нет на Энтаре дома.

Что случалось с пустыми иномирцами, если такие появлялись на этой земле, мне неизвестно. А вот девушек и парней с магией, что отличалась от энтарской, с наступлением совершеннолетия привозили в Агос, учиться.

Мы пленники обета, который подписали, когда поступили в академию. Чтобы выжить в чужом мире и не нарушить закон, обязывающий проходить обучение, каждый согласился отдать свою магию во благо Энтара. И бал на четвертом курсе — что-то вроде подведения итогов.

Опекун пообещал, что найдет способ мне помочь, нужно лишь доучиться до выпуска и не привлекать внимание общественности к своей особенности. И я Патроуну верила, поэтому шла дальше и даже согласилась постоять в сторонке на балу, пока мои одногруппники будут веселиться.

В прошлом году пятерых выпускниц с нашего потока забрали в жены иманские вельможи, трех ребят взяли на службу в храм Шэйса, одна магиня осталась на Крите, чтицей в храме Нэйши, и еще троих вернули в свои миры. Их сил было недостаточно по мнению мастеров. Среди прошлого выпуска было несколько девушек, что оказались зараженными новой, неизученной болезнью, чернотой. Они не пережили лечение и… выгорели.

Поступая в академию, я тоже согласилась с обетом, несмотря на опасность умереть пустой и ненужной. Если на ритуале выпуска, в эссахе мага найдется хоть капля черноты, его очистят. А пустые выживают редко.

Слухи неконтролируемо разрастались, и о жуткой болезни стали ходить разные легенды и пугающие факты. Говорили, что зараза забирает у мага силу, чтобы подпитывать разлом, который образовался в море Мортем. Никто точно не знает, правда это или нет, ведь туда не плывут корабли, не переносят телепорты. Что за границей черных вод смертоносного моря, ведают лишь боги. Эта тайна никому недоступна, а кураторы и мастера тщательно следили, чтобы никто не задавал лишних вопросов.

Чернота — опасный недуг, наполненный хаосом и тьмой, а главное, никто не знает, как он передается, его источник и заражаемость, потому мало кто из учеников осознавал серьезность слухов. Все верили, что их минует зараза.

Я больше всего после выпуска хотела попасть на ритуал возврата домой, пусть он сложный и почти безрезультатный. И пусть ректор категорически против этого. Ис-тэ говорил, что мне нужно искать покровителя и жить дальше на Энтаре, что это моя судьба. Я слушала, кивала, но особо в его причитания не вникала. Меня тянуло домой.

Да только ни один из артефактов поиска не нашел точку, откуда я прибыла, и это лишало надежды.

Но я верила, что за дрожащей пеленой телепорта, в другом, родном мире, есть что-то важное. То, что я забыла.

Если попаду на родину, где гарантия, что вспомню прежнюю жизнь? И надежды, что там будет лучше, чем сейчас, тоже нет.

Но я хотела узнать. Хотела все понять.

Девчонки из нашей группы мечтали о возлюбленных, покровителях, работодателях, которые выберут их по программе попаданок. Шептались о красивых принцах и правителях, что заберут их в свои палаты, сильных и властных мужчинах, что так похожи на героев любовных романов из большой библиотеки.

А мне было все равно, что со мной будет дальше. Я хотела избавиться от давления в груди. Разбираться, почему не такая, как все, больше нет сил.

— Любава, все собрались, — веселый голос сокурсницы взвился над плечом и погас около зеркала. — Ис-тэ Орисс будет выступать через час. Мы должны там быть.

Глория прилепилась ко мне еще на первом году обучения в академии. Толстая коротышка, крупнокостная и неумолкающая. Со стрижкой каре чуть ниже ушей и кроваво-ржавыми волосами. Ее, самую говорливую и несущую надоедливый хаос, будто нарочно выбрали с нашего потока и поселили в комнату мне в назидание за то, что нелюдима и не общительна.

Пусть, мне никто не мешал, только бы не висли на шее и не прикасались.

Прикосновения причиняют боль. И хотя от них меня защищает сильный артефакт, я все равно боялась, потому что он не всегда справлялся. Особенно последнее время. Да и сегодня я чувствовала себя иначе. В висках сильнее бился пульс, а к щекам приливала горячая кровь, а от мельтешения Глории по комнате закружилась голова.

— Иду, — скупо ответила я и, неосознанно вдохнув невыносимо-сладкий запах, что шлейфом тянулся за сокурсницей, поморщилась. Что-то не так. Раньше я не слышала запахи так сильно.

Поправила длинные узкие рукава, что расширялись от локтей, натянула белые перчатки и проверила все ли в порядке с прямой юбкой в пол. Лиф-корсет сильно подчеркивал грудь, из-за него было тяжело дышать, а зеркало отражало знакомое бледное лицо и зеркально-серебристые глаза. Радужки совсем обесцветились за последние три года, стали кристально-снежными. Коллегия учителей-магов и старших мастеров так и не нашла причину моему изменению, а я с трудом могла вспомнить, какие они у меня на самом деле: голубые, серые, зеленые?

Патроун сильно тревожился, искал ответы, но не находил их.

Позже маги махнули на меня рукой. Не помираю, и ладно. Не заражена, и прекрасно. Может, для чего и сгожусь.

Только опекун не смирился. Он продолжал искать. Да без толку.

— Люба, поторопись, — заволновалась Глория, выплясывая у двери в тесном для ее комплекции платье.

— Иди сама, если не терпится, — спрятав бретель белья под лямку платья, я укрыла плечи накидкой и сдержала легкую дрожь. Я волнуюсь? Это слишком невероятно, чтобы быть правдой. Наверное, просто замерзла, пока умывалась.

Мех согревал кожу, но не спасал от внутреннего холода и прикосновений.

Застегнув голубую брошь на шее, тот самый артефакт, что подарил мне ис-тэ, снова глянула на себя в зеркало. Белый наряд делал мою кожу совсем молочной, а волосы терялись в светлых ворсинках накидки, но у нашего курса в гардеробе других цветов нет. Только белый. Снежный. Чтобы нас можно было легко найти среди остальных учащихся.

— Люб… ну идем, — снова заныла Глория.

— Я не держу.

— Мне хочется с тобой. Мы же подружки!

Слегка повернувшись, я окинула ее холодным взглядом.

— Тысячу раз говорила тебе, чтобы поискала другую. Я подстраиваться под тебя не могу. Захочу пойду, захочу — останусь. Патроун дал мне полную свободу, а тебе пора. Чего ты возле меня крутишься, если спешишь?

— Ты мне нравишься, — пышка заулыбалась, яркий румянец расцвел на ее щеках, а волосы качнулись, бесполезно пытаясь достать до плеч. — Не заискиываешь и говоришь то, что думаешь.

— А мне от тебя ни холодно, ни жарко.

— Это у тебя просто характер такой — закрытый, но я чувствую, что внутри ты хорошая, — девчонка захихикала и покрутилась около зеркала.

Что тут смешного? Не понимаю.

Не ответив, я вышла в коридор. Глория хлопнула дверью комнаты и шумно потопала следом. Чтобы не коснуться случайно ее локтем, я отступила ближе к стене и направилась к холлу.

— Чем же я хорошая? — полюбопытствовала и, краснея, прикусила губу.

От брошенной фразы и реакции меня окатило теплом. Со мной сегодня явно что-то не так. Я будто начала чувствовать и проявлять эмоции. Нужно срочно найти ректора.

— Ты уравновешенная и спокойная. — Глория, перебежав вперед и едва не упав из-за длинной белой юбки, загибала по очереди пухлые пальцы. Она вечно спотыкается — ноги короткие, как у зайчонка.

Я прошла печатным шагом по затемненному коридору и прислушалась к льющимся из большого зала звукам.

Никогда не любила музыку — она вызывала дикий резонанс в голове и груди. Иногда такой сильный, что меня начинало мутить. Но сегодня все изменилось. Переливы струн ласкали слух, притягивали, заставляли дышать глубоко.

Я потерла зудящую кисть со шрамом и сильнее натянула рукав, чтобы спрятать уродство. Почему кожа сегодня такая горячая?

Замедлившись, обернулась на комнату. Может, лучше вернуться и не выходить в толпу? Но ради Патроуна я обязана отметиться на балу и почтить Новогодье. Странная традиция отмечать край года, но сегодня она привлекала почему-то. Манила, будто было в этом празднике что-то родное. Но я же помню, что вчера меня это не привлекало. Напротив, раздражало.

— А еще умная и честная, — заключила пышка. Она что-то еще перечисляла, но я слишком увлеклась своими мыслями и не разобрала.

— Мне все равно, — хмыкнула я, сама себе не веря. — Как все равно снегу, куда падать. Хоть на крышу, хоть на лысую голову. Мне нет дела до твоего веселья и дружбы. Не теряй времени, Глория, поищи кого-то потеплее.

— Да перестань, — не унималась рыжая. Смотрела на меня, как на любимую куклу, у которой сломалась деталь. — Ты хорошая, только… словно прячешься в скорлупе. Наверное, это защита такая. А еще ты… красивая.

Уголок моих губ прыгнул вверх в подобии улыбки, хотя я знаю, что это скепсис. Сказала тоже — красивая. Как ледяная дылда может быть красивой? У Глории какие-то извращенные вкусы, не буду с ней спорить. Она и жареную кукурузу с лимоном любит есть, а мороженое из зеленых помидор запивает чаем из лепестков белой розы. Никогда не понимала такого, но мне сложно — я не чувствую разницы вкусов. Мне что клубника, что слива, что мясо с кровью — все пресно. Хотя по реакции остальных студентов можно понять, что Глория уникальная в своем роде.

Я волнуюсь красивая я или нет? Где Патроун? Я ускорила шаг и почти добежала до распахнутых дверей. Мне нужно срочно увидеться с ректором. Он поймет, что со мной творится. Не скажу, что испытывать эмоции неприятно, но это пугало и сбивало дыхание.

Около главного холла маленькими группами ютились наряженные студентки. Ребята с разных курсов, подтянутые и выбритые, стояли в сторонке и жадно поглядывали на девушек.

Среди них много моих однокурсниц.

Словно невесты, почему-то всплыла ассоциация.

Я никогда не была на энтарской свадьбе, но глядя на гирлянды магических цветов, что сплетались в центре в яркую звезду, вдруг осознала, что на какой-то свадьбе все-таки была…

Только на чьей? И когда…

— Не может быть… — восхитилась соседка и, распахнув двери в бальный зал, замерла. — Ничего себе украсили за ночь! Бытовики четвёртого курса старались! Любава, ты посмотри, какие скульптуры! Они будто живые!

Я смотрела вперед, на синеватый ажурный пол, на ледяные фигуры и колонны по периметру, балконы из плотного магического снега, что больше напоминал мрамор, тяжелые шторы, вычурные канделябры и… тоже восхищалась. Выйдя из комнаты, я будто изменилась, от этого все тело мелко дрожало. В центральном холле академии было блекло, сухо, холодно, как и весь период никса, сезона снегов на Энтаре. Что тут прекрасного? Но я улыбалась и запрокидывала голову от радости!

По залу в танце кружились пары, напоминая заплутавших во тьме мотыльков. На миг почудилось, что я была здесь раньше. Словно все повторялось.

Молодежь шумела на балконах, пряталась в нишах, гуляла среди укрытых снегом деревьев в саду академии, толпилась на площади. У статуи единства, около стены памяти, под люстрой из люмитов, у столов с диковинными закусками и напитками. Везде. Среди студентов можно было заметить приглашенных кританцев в дорогих кителях с символикой по рукавам, почти у всех на пальцах сверкали украшения из рианца — признак высокого статуса в обществе. С ними соперничали богачи-иманцы: они расхаживали среди студентов в довольно небрежных нарядах из грубого хлопка, без украшений и пафоса, зато вышитых так искусно, что даже я засмотрелась.

Судя по столпившимся в сторонке девушкам, не приглашенным на танец, ясно было, что не все гости прибыли, и праздник только входит в раж. Студентки завороженно глядели в дрожащий портал — огромный алый круг, что располагался на улице, со стороны выхода из академии. Оттуда, по большим ступеням изо льда, приходили мужчины и женщины разных мастей, с обеих стран. Попадая на площадь из белого камня, они, как в лавке, выбирали себе мага или магиню в жены или мужья, для любовных утех или тяжелой работы. Выбирали только с нашего факультета попаданцев, энтарцы не нуждались в таком покровительстве и сами могли выбирать себе будущее. Нам же, иномирцам, помогала королевская программа распределения.

Нас учили быть смиренными, покоряться работодателям, улыбаться через силу и выполнять приказы, даже если не хочется. Попаданцы бесправны на Энтаре и должны быть благодарны за то, что живы. В нашей группе были те, кому не нравилась эта программа, но обет, данный в начале учебы, заставлял их подчиняться правилам.

Глянув на счастливо порхающие пары под светящимися нитями из люмитов, я ушла в сторону и спряталась под покрытыми инеем ветвями старой ивы. Сама не знаю, что со мной не так, но все происходящее, отбор, ужин и танцы, раскачивало в груди необъяснимую тревогу и раздражение. Приезжие богачи выбирали нас, будто цветы на срез. Вот эта подойдет. И эта ничего. А тот паршивый. Выбросить. Ведите другого или другую.

— Представляешь.

Около моего плеча снова появилась толстушка. Я дернулась от неожиданности, а Глория склонилась, чтобы перекричать музыку:

— Зарину выбрал лорд из южных земель Имана. Смотри, какой толстый мужлан. — Девушка перевела взгляд в сторону, и я невольно проследила за ним. Я бы не хотела к такому опоссуму попасть. У него нос длинный, как у грызуна, а уши круглые, их не прикрывают даже торчащие в разные стороны пепельные волосы. — Он предложил ей замужество, как только увидел, и она сразу согласилась. А какая была простенькая, и магии в ней совсем мало, — заговорщицки прошептала Глория. — Говорят, он владеет большими землями в Имане. Но я ей не завидую. Теперь с таким постель делить… Даже Нэлию, противную стерву, уже отметили — по мундиру и нашивкам на плечах ее спутника вроде богач из Криты попался, но его внешность издали я не разглядела. С такой скоростью на нас с тобой гостей не хватит.

— Их раза в три больше, чем претенденток, — бросила я раздраженно. — Иди, Глория, а то тебя не заметят, — и кивнула в сторону заходящих в зал гостей, но рыжая упрямо плелась за мной. — Останешься без покровителя.

— А может, я домой хочу вернуться? — пожала плечами соседка и пухлыми пальчиками убрала волосы за ухо. — Да и выбирают девушек повиднее…

Многие с нашего курса выглядели довольно блекло по сравнению с Глорией, но оценивать то, в чем я не сильно разбираюсь, не было желания.

Заметив суматоху около портала, что пропускал приглашенных на бал и регистрировал их приезд, я прикипела взглядом к алому кругу. Сама не знаю почему. Все шло сегодня не так, будто я не с той ноги встала с кровати.

Какое-то время было не разобрать, что происходит. Только после того, как Ринэма, куратор по досугу, виляя крупными ягодицами, выбежала наперерез драке и применила магию, толпа немного разошлась, а над площадью повисла кроткая тишина. Лея и Нигева, сестры-близнецы с моего потока, устроили драку за вельможу с Криты в длинном парчовом балахоне. И богач, недолго думая, выбрал обеих, нацепив на их грудь знаковые цепочки. Девушки гордо прошли мимо нас с Глорией, вцепившись в руки мужчины так, что он аж побледнел. Весело, ничего не скажешь. Зачем ему две попаданки? Я не слышала, что такое вообще возможно. Обычно выбирали кого-то одного, потому что маг иномирец стоит целое состояние и покупается навсегда.

Странно было смотреть, как сокурсники ждут и жаждут, что их выберут. И кто им сказал, что с покровителями будет проще? Никто не давал гарантий, что владелец будет понимать тебя, любить или хотя бы уважать? Или кто обещал, что статусная женщина станет хорошей хозяйкой и не казнит тебя за мелкую промашку в первый месяц работы?

Нас много лет учили безропотно подчиняться власти, мастерам и законам, не задумываясь о последствиях, но я внутренне всегда сжималась от этого правила и всегда чувствовала, что этот отбор — фарс.

Взрывая тишину, пелена магического зеркала, напоминающая алую воду, пропустила на площадь нового посетителя. В портал, точно поезд, на всех парах влетела серебристая колесница. Я таких на Энтаре никогда не встречала. Машина рассекла воздух над академией, оставив после себя туманный след, а в ушах навязчивый гул.

Меня пробрало необъяснимой дрожью. Чтобы позволить другим студентам приблизиться к явно непростому гостю, отошла подальше. Толстушка за мной.

— Стоит поторопиться, — бросила я Глории через плечо, надеясь, что та отстанет. Она завороженно рассматривала гостей и облизывала пересохшие губы, но плелась за мной следом, как привязанная. — Это последний бал на нашем курсе, больше выбора не будет. Воспользуйся шансом.

— Не пропустят, — прыснула Глория, показывая на толпу желающих попасть в услужение к богачам, и задорно сморщила обсыпанный веснушками нос. — Там, гляди, какая толпа. Они меня затопчут быстрее, чем я доберусь хотя бы поглазеть на вельможу. От судьбы не убежишь: не выберут, и мороз с ним… Попробую государственное распределение.

— Все равно иди. Попробуй. — Я кивнула в сторону портала. — Нечего со мной стоять. Тебе же хочется поближе рассмотреть гостей.

— А ты пойдешь? — переспросила Глория.

— Конечно, — пришлось соврать, иначе она не отстанет. — Я скоро.

Девушка помялась, сложила пухлые ладошки перед животом, потопталась около меня, но не ушла.

— Что ты хочешь? — спросила я, догадываясь, что Глория не просто так медлит.

— Можно я тебя обниму? — соседка поджала губы и посмотрела на меня из-под густых ресниц, словно окрашенных в морковный сок. — Знаю, что ты не любишь…

— Это лишнее, — я повела плечом от фантомной боли, стоило только представить прикосновение.

Никто не сможет приблизиться ко мне без моего согласия. Во мне спрятана вечная мерзлота, что очень не любит, когда на нее посягают. Это не болезнь — это магическое влияние, здесь сомнений нет. Патроун подозревал, что моя холодность и бесчувственность — следствие сильного вмешательства. Только откуда такой блок во мне, ректор так и не определил. Среди попаданок я — брак, который невозможно изучить. Ис-тэ понимал, что не гожусь я для программы распределения, потому не настаивал на выборе и разрешил не снимать артефакт во время бала, лишь попросил поприсутствовать на танцах и послушать его речь. Я ведь не сумею быть покорной и хорошей женой, если меня вдруг выберут. Ректор это осознавал, поэтому послабил мое условие, хотя совет мастеров академии был против. Но я даже прислугой не сгожусь, потому что если прикоснусь к хозяину, ибо сгорю от боли, либо убью его, поэтому маги все-таки согласились меня не трогать.

Я тряхнула головой, прогоняя тягучие мысли, и повернулась к танцующим. Что-то слабо потянуло в груди, рассыпая по плечам мелкие мурашки, а правая кисть, где под рукавом прятался старый шрам, вдруг неприятно зачесалась. Я перекрутила пальцы, чтобы унять жжение. Хотела использовать магию, но вспомнила, что на балу это запрещено. Перетерплю.

— Ты хорошая, Любава, — с грустью сказала Глория, все еще маясь около меня. — Что-то мешает тебе быть открытой, но ты добрая. Знаю. И чувствую.

Рыжая по основному таланту менталист, но я все равно никогда не верила ее комплиментам. Слишком все это странно. Как можно сказать, что ты чувствуешь кого-то добрым или злым? Как определить, что человек хороший или плохой? Разве срединных понятий не бывает?

Так и магия. Она или есть, или нет. Нельзя представить или поверить, что вода замерзла, если она горячая. Чтобы изменить состояние жидкости придется прочитать заклинание, направить силу из эссахи и сначала охладить влагу, а потом превратить ее в твердь.

— Беги, — вымучив улыбку, я кивнула в сторону портала. Пусть уходит уже. Может, я и открывалась бы другим, если бы не эта, сводящая с ума, боль. Сейчас внимание толстушки жутко утомляло.

Глория подступила ко мне, но на мой прищуренный взгляд острее ножа попятилась и убежала прочь.

— Не скучай, Любава, — вылетел из толпы ее веселый голосок.

Почему-то я смотрела соседке вслед и не могла отвести взгляда от мешковатой юбки. Та долго мелькала между другими нарядами, пока не остановилась около прибывшей колесницы.

Вытянутая громадина, упираясь на две длинные лапы, напоминающие ножи — только повернутые плашмя, замерла у портала, как инородное нечто, не вписывающееся в пейзаж Агоса и архитектуру академии. Две железные лошади в упряжке взбивали льдистую землю, рассыпая в стороны искры снега. Животные были ненастоящими. Огромные механизмы, больше человека раза в три, от которых веяло несокрушимой мощью.

Возле диковинной машины шумела толпа, в основном девушки. Они неприятно хихикали и, прикрывая ладошками губы, поглядывали из-под ресниц на прибывшего гостя, словно перед ними не меньше, чем божество. Было ощущение, что им уже гарантировано обещали выгодное место в роскошном замке принца. Или графа. Или лорда. Да хотя бы господина, продающего зерно или ткани.

Я ступила ближе. Немножечко. Не знаю, зачем, просто делать было нечего, вот и полюбопытствовала. Дернула же меня тьма!

Среди красоток нашего курса, как гусь среди гусынь, возвышался молодой мужчина, не старше тридцати оборотов. Он стоял ко мне спиной. Длинные черные волосы были заплетены в косу и касались поясницы, а дерзкий, закрученный хвостик лежал на крепких ягодицах. Никогда не видела таких длинных волос у мужчин, разве что у глубоких старцев, как ис-тэ Патроун.

Разглядывая крупные плечи приезжего, изучила мудреную вышивку на его мундире. Что-то в этих узорах почудилось знакомое — это встревожило, отчего я еще приблизилась. Опустила взгляд ниже — черная ткань брюк облегала крепкие бедра и подтягивала длинные, мускулистые ноги, белые сапоги до колен с пестрым тиснением стучали каблуками по камню, высекая искры от каждого движения мужчины.

Странное ощущение неправильности закололо в груди. Я приложила руку к амулету на ключице и одними губами прочитала «сейваша». Это снимет острую боль на несколько минут и усилит действие артефакта, если вдруг что-то пойдет не так.

Толпа качалась и пугала, угрожая придавить. Мне лучше спрятаться сейчас, не то худо будет.

Выбрав момент, пока студенты скопились в одном месте и заняты разглядыванием богатого гостя, я шагнула в сторону, ближе к колоннам. Смотреть, как девушки выплясывают вокруг заносчивого павлина, который может их выбрать, мне было глубоко неприятно. Зачем так унижаться? Эти вельможи приезжают в академию за товаром и платят за нас очень много, потому простых смертных и бедняков среди них не увидеть, но некоторые особо отличались пафосом, как этот… на железных лошадях.

Когда я отвернулась от неприятного созерцания длинноволосого богача, в меня неожиданно влетел высокий и широкоплечий парень с курса боевиков, а с ним Лефрия, сокурсница, — алые щечки, пухлые губки и волосы чернее ночи. От грубых рук мага, что отодвинул меня в сторону, позвоночник прошило стрелой боли. Амулет обычно сдерживал прикосновения, но сегодня я погибала. Не устояв от шока, упала навзничь на камень площади, и белое небо Криты рухнуло на голову.

Взорвался хохот. В ушах загремело, в груди скрутилась ядовитая мерзлая змея.

Задыхаясь, я с большим трудом встала на четвереньки. Добавив «сейваша» несколько раз, стиснула ледяными пальцами амулет, да только легче не стало, камень не принимал мою магию. В глазах потемнело, а к горлу подступила знакомая тошнота. Если сорвусь в темень, случится непоправимое — я себя раскрою. Я должна уйти из толпы. Должна…

Звонкий смех прервался, и перед лицом появилась большая мужская ладонь. Крепкое предплечье, что спрятано под плотной синей тканью и украшено дорогими камнями белых и серебристых цветов, переходило в большие плечи. Я зыркнула на руку, что оказалась в опасной близости. Крупные пальцы, выраженные фаланги, ровные косточки. Кожа темно-карамельная, смуглая.

Шарахнулась поздно. Мужчина коснулся моей ладони, от этого словно огненные росчерки пошли по венам, наши руки подсветились яркими сине-серебристыми разломами и запульсировали, сплетаясь.

Отстраниться не смогла. Казалось, в одну секунду во мне лопнули все капилляры и порвались мышцы.

У нового гостя были темные глаза, а в глубине зрачков вертелась живая искра, будто фитилек.

— Дай руку. — Мягкий голос толкнулся в лицо, окатив теплым воздухом. — Я помогу.

— Спасибо, не нужно. — Я помотала головой и через боль выпрямилась. Под коленями тянуло, все косточки крутило, словно меня лопасти мельницы перемололи. Сил едва хватило попятиться от вельможи.

Кареглазый попытался меня схватить за локоть, но я отшатнулась. Хотя это по правилам академии недопустимо. Если он меня выбрал, обязана подчиниться. Да только нельзя! Ректор предупреждал меня, чтобы держалась подальше от портала, а я будто свихнулась, в самую гущу пошла.

Глядя в пол, чтобы не провоцировать высокопоставленного гостя, я поймала равновесие, до хруста косточек сжала накидку, чтобы та не упала с плеч, и, шепча про себя бесконечное и бесполезное «сейваша», повернулась к лестнице.

Кто-то хмыкнул рядом, а после в поле зрения появились белые лощеные носки больших сапог. Королевских. Так вот что за узоры на кителе пижона!

Я втянула голову в плечи. Неуважение к потенциальному работодателю или хозяину лишит меня привилегий и хороших рекомендаций, а неуважение к ин-тэ может стоить жизни.

Благо меня больше не трогали, белые сапоги ушли в сторону, а я, ковыляя, побрела по ступенькам в зал. Дождусь конца праздника в темноте какого-нибудь угла, а потом так же тихо уйду к себе. Сейчас не смогу: комнаты нарочно заперли на время бала. Здесь даже Патроун не смог мне помочь и пойти против правил академии.

Что же на меня нашло? Зачем вышла наружу? Зачем подошла к колеснице? Она словно звала меня… Словно я уже ее видела раньше. Или его…

В глазах туманилось.

В груди сдавливало мерзлым ужом.

Кто-то, будто нарочно, врезался в меня, выхватив из легких остатки воздуха.

На мгновение я погрузилась в зыбкую тьму. Музыка и боль так оглушили, что пришлось слепо выбежать на балкон и, задыхаясь, прижаться к ближайшей стене.

Почему-то сегодня артефакт не просто барахлил — он пропускал все прикосновения.

Я поискала глазами ректора, надеясь на его помощь, но не нашла, а заметив густую тень, что скользила по коридору в мою сторону, спряталась глубже, под арку.

Маленький закуток был повернут к площади, и я неосознанно впилась взглядом в синий мундир приезжего гостя и черную косу толщиной в мою руку. Тот самый из королевской семьи, что пытался помочь и руку протягивал… Тот самый, с колесницы.

Меня снова обожгло. Ребра скрутило ноющей болью, отчего я обвисла на перилах едва дыша.

Хозяин колесницы будто почувствовал мой взгляд. Дернул плечом, повернулся к балкону. Потер кулаком грудь. Вскинул голову. Жадно расширил ноздри, принюхиваясь.

Вон сколько вокруг претенденток, а кареглазый, прострелив толпу хищным взглядом, смотрел на меня.

Чтобы скрыться от его безумных глаз, я отступила к стене и накрылась слабым невидимым куполом. На больший не хватило сил. В эссахе что-то изменилось, моя ледяная магия бушевала, ребра будто ломались, крошась о нечто необъяснимое. От мощного холода, что разрастался под кожей, слиплись губы, а изо рта вылетело крошечное облако тепла.

Я замерзала изнутри. Лед вышел из-под контроля эссахи, и оберег Патроуна больше не работал, как я не пыталась к нему воззвать. Что-то извне подкормило мой дар. Сердце, что пичужкой билось под ладонью, замедлило ход, а запястье со шрамом пронзило такой дикой болью, что я упала на колени и завыла сквозь сомкнутые зубы.

Может, это и есть избавление от страданий?

Хотела прочитать заклинание — погружение в летаргический сон, крайняя мера, чтобы остановить мучения, но не смогла вывернуть правильно ладонь. Чтение магии сорвалось, рассыпавшись в воздухе серебром. Кисть скрутило, я сжала ее пальцами другой руки, спрятав старый грубый шрам, что сейчас безумно жег кожу и лишал меня возможности себе помочь.

Папа хоть бы инструкцию дал, как пользоваться осколком. Бесконтрольно ворочается остряк под кожей, щекоча ребра — не очень приятно. Да и как искать невесту? Вживили в тело кусок гадости и сказали, что магия сделает все за меня, а я не привык кому-то (тем более, бездушному камню) доверять свою жизнь. Приколист у нас король, весь в меня. Или я в него?

Отец раньше улыбался чаще, последнее время все больше хмурился и пропадал в кабинете, шушукаясь со своими советниками. А точнее, они там друг на друга орали, восседая за круглым столом. Были беспокойства на границах с Иманом, но я не особо вникал, ведь с соседями у нас многолетний мир, закрепленный богами. Не верю, что до войны дойдет. Считаю, местные волнения можно погасить с помощью кнута, в виде ареста парочки бунтарей, или пряника, наградить тех, кто ведет себя подобающе законопослушному кританцу. Тут папе помощник и поддержка — Ланьяр, он у нас настоящий вояка. Изредка отец собирал советы биологов и магов, чтобы решать проблемы питания и полива в теплицах. Бывало, что приходилось целые плантации овощных культур сжигать из-за вирусов. Тяжелые решения… для меня это слишком — уничтожать, я бы попытался вылечить теплицы. Но кто меня слушал? Папе всегда проще выбросить слабое и поврежденное, выстроить помещения и засеять заново. А еще король проводил недельные консилиумы лекарей, чтобы найти способ остановить развитие заразы, вроде черноты. Скукота. Это Эв любитель подобной ботанической чуши, с ним король и советовался, к нему прислушивался. Я же, по его мнению, шалтай-болтай — только за девками бегаю да горячительное в горло заливаю. Папа меня никогда не ценил, потому что я не чета двум другим, правильным, сыновьям. А мои достижения для страны — пустой звук. Правитель изредка ярился, мол, лучше бы я мечом махать научился, чем прожигаю свои годы на секс, выпивку и иллюзорный прогресс. А я не могу без экспериментов, верю в скорое развитие мира, мне нравится чудить и копаться в неизведанном, в необъяснимом, а еще созданные механизмы смешиваю с магией, усиливая результат, хотя это и рискованно. В прошлом году чуть пол замка не сжег. Благо моя магия водная, успел все потушить.

Моя гордость: недавно мы с помощниками добавили в новый двигатель колесницы бесполезные на первый взгляд сниикты, уменьшили нагрузку на ось, переделали носовую часть машины, а магик-лошади получили облегченную сбрую. За счет этого полеты и передвижения стали быстрее, получалось даже сквозь порталы проходить, и крошка магических сталактитов экономилась.

Если внедрим такую систему в новое производство Криты, сбережем ископаемое и продлим энергию на несколько десятков лет вперед.

Да только отец не видел в этом ничего хорошего, тормозил финансирование и запрещал эксперименты, мол, неоправданный риск. Ему было все равно, что я на это отдал много лет своей жизни. Плевал он на то, что для меня это было просто важно! Король считал, что нужно хозяйством заниматься, а не мертвыми безделушками. Ни разу за все время работы завода не похвалил мою работу, все посмеивался, что я веду себя не как наследник, а как избалованный мальчишка, которому не хватает игрушек. Даже не пришел, когда мы запускали первый рианцевый двигатель. Дорогая штука вышла, но оно того стоило. Настоящий прорыв.

Хотя для королевства — это пустое, ненужное. Такими штуками только перед девушками щеголять, больше никто и не оценит, ведь магия, которой было достаточно в каждом городе, умеет и перемещать, и лечить, и стрелять… Зачем кританцам технические, безумно дорогие штуки, которыми еще и управлять сложно? Учиться нужно, материалы искать, магию тратить… А для бедняков и пустых все равно это заоблачно дорого и невозможно.

— Орин, бережней! — буркнул я, обращаясь к вознице, когда колесницу слегка качнуло на повороте, а меня бросило на панель от рывка при остановке.

Темноволосый высокий парень оглянулся через плечо и сдержанно кивнул.

— Приехали, ин-тэ! — уведомил он. — Осторожней, народу в академии сегодня много. Еще затопчут будущего короля.

— Ничего, прорвемся. — Колкие шуточки возницы мне всегда нравились. Никто, кроме него, не смел мне так дерзить, поэтому я не разозлился, а лишь хохотнул: — Это всего лишь нежные девчонки, будет повод лишний раз их потискать.

Орин, широко улыбнувшись мне в окошко, пригладил ладонью гладкие черные волосы, стянутые в хвост на широкой спине, и ловко, несмотря на большой рост, мягко соскочил с подножки, чтобы открыть дверь.

Я ступил наружу и опешил. Какое великолепие! Сколько прекрасных творений здесь собралось! Папа знал, куда меня отправлять. Глаза разбегались.

Толпа перед академией оглушительно заржала, стоило мне отойти от колесницы.

Я возвысился над головами и с любопытством приблизился к скоплению девушек.

Одну из попаданок, а они прекрасно выделялись в толпе белыми нарядами, сбил пробегающий мимо парень. Причем не остановился даже, помчал дальше. Меня перекосило от такого хамства. Девушка попыталась выровняться, снежные волосы разлетелись по плечам, будто облако. Ученица вдруг согнулась, словно от боли, и, запутавшись в длинной юбке, рухнула на лед. Беспомощно перевернувшись на руки, девушка отползла к стене, подальше от толпы, что угрожала ее затоптать. Я ринулся наперерез, отталкивая зевак. Склонился над пострадавшей, но замер в миге от прикосновения. Какая же она бледная, словно в молоко упала. Было ощущение, что студентка сейчас пойдет трещинами, как хрусталь, который случайно уронили.

Мой внутренний интеллигент не мог оставаться в стороне. Просто жест добра, уважения и благородства. Меня коробило с детства, когда страдал кто-то слабее. Я, может, в каких-то вопросах и эгоист, но мама приучила нас с братьями быть галантными, насмехаться над чьим-то поражением не умею и другому могу в рожу дать, если замечу подобное.

Магический артефакт в груди внезапно ожил. Меня насквозь прошило колючим холодом. Будто я из распаренной купальни заглянул в комнату для хранения мяса и рыбы.

Белянка, ее трудно было называть иначе, слишком белоснежная, лежала около моих ног лицом вниз, будто преклонялась пред величием королевского обувщика, пальчики, скрутившись, царапали ледяной пол, а меня словно обжигал воздух — стало невыносимо жарко в сезон снегов, когда всюду царит лед и мороз.

Студентка приподнялась на локтях, взглянула из-под белоснежных волос, моргнула бесцветными густыми ресницами и шарахнулась от моей руки. Но в последний миг ее рывка мы все-таки соприкоснулись. Ладони словно по волшебству притянулись, пальцы сплелись.

По коже побежали искры, по телу молнии, ребра раздались, выпуская осколок на волю. Он невидимый для других, только я могу видеть серебристое сияние парного артефакта, но это испугало. Мне нужно время. Я должен сам выбрать! Мама говорила, что имею право.

Я неловко отряхнулся, скидывая навязанные магией ощущения, и уставился на девушку.

Бледное едва ли живое лицо, метельные большие глаза и губы — крупные, чувственные, но бескровные. Белянка попятилась, будто я — ее самый страшный кошмар.

— С тобой все в порядке? — Шагнув ближе, я пристальней осмотрел попаданку.

Та снова отстранилась. Задрожала. Подтянув узкую юбку к коленям, попыталась вывернутся на ноги, но не смогла. Словно у нее не было сил выпрямиться.

— Эй, — я еще наклонился, а Белянка еще отодвинулась. — Не бойся, я помогу.

Замотала головой, прижалась лопатками к холодной стене.

Глаза распахнуты в ужасе, губы сомкнуты в бледную кривую, вся дрожит, словно я на нее напал и насиловать собираюсь.

Меня это немного обескуражило. Я — принц, и моего внимания добиваются, а если проявляю интерес — расплываются передо мной с первого взгляда, но эта… бледная, отмахивается. Неуважение к королевской персоне? Или ей снегом глаза запорошило? Даже за спиной толпа притихла, потому что большинство студенток сразу разобрались, кто перед ними стоит. Только ахали вслед и шушукались.

Девушка тяжело поднялась и, выставив руку в защиту, побрела под стенкой к академии. Она явно собиралась сбежать.

Я в два шага перегородил ей дорогу. Девушка застыла напротив. Обняла себя руками, но не опустила голову, горделиво смотрела в мои глаза. Что за наглость? Ни поклона, ни покорного благоговения перед наследником.

Осколок завертелся сильнее. Либо она моя невеста, либо я совсем сошел с ума.

Окинул взглядом магичку с макушки до пят. Прекрасно, безродная, бледная и невзрачная. Папа будет счастлив, если осколок окончательно покажет на нее, но явно не мой выбор. Я люблю девушек поярче, объемней, с формами, чтобы было за что взяться и на что посмотреть. А эта худенькая, будто тросточка, ростом выше других красавиц, что толпились рядышком и дышали мне в спину. Лицо у бедовой трудно сказать какое, его просто нет, она как привидение — разве что не прозрачная — белая. Пальцы тонкие, плечи узкие, накрыты меховой накидкой, отчего рассмотреть грудь было сложно — сомневаюсь, что там что-то выросло. Светлое платье в пол прикрывало крошечные блестящие туфельки без каблука. У меня вдруг возникло острое желание посмотреть на стройные ножки. Стройные же, уверен.

Хотя было в ней что-то необычное. Это заставило меня замереть и нагло разглядывать студентку — мне разрешено все на этом балу, я плачу за смотрины достаточно. И что меня привлекло? Что так приморозило? То ли блеск перламутровой кожи, то ли блики будто алмазной пыли в глубине необычайных глаз, что с некоторых ракурсов смотрелись снежными, будто у нее радужек совсем нет, и черные крошечные зрачки, как бисеринки. Я замер и долго рассматривал бедняжку из другого мира. На ее длинных ресницах, словно иней на ветвях, дрожали крошечные капли влаги.

— Нужна помощь? — Я протянул ей руку.

Она снова не ответила, словно глухая, мотнула головой и не увела взгляд. Глаза в глаза, будто впервые сталкивается с высокопоставленной личностью.

Осколок прекратил беснования в груди, и я отступил. Не она это, слава Нэйше, хоть здесь повезло. Отказалась от помощи бледная, настаивать не буду. И наказывать за неуважение не стану, времени нет. Нужно торопиться завершить дела, до закрытия бала еще невесту найти, желательно по вкусу, а не папиному приказу.

Бедовая, заметив, что я потерял к ней интерес, сорвалась с места и выскользнула по лестнице вверх, в зал под куполом из снежных звезд.

Я все-таки вернулся к хохочущим девушкам, чтобы продолжить поиски, проверить каждую, но взгляд нет-нет и выискивал в толпе белое узкое платье и меховую накидку.

Морозная пакость… не моя это зазноба, чего за ней бегать?

Через миг сердце будто свихнулось — загрохотало под ребрами, завыло вьюгой, оживляя осколок. Я согнулся от тугой боли, приложил ладони к груди, боясь, что жизнь из меня выпорхнет и больше не вернется.

Когда удары под пальцами превратились в монотонный бой, а ноздри учуяли тонкий приятный аромат, сравнимый с редкими, нежными цветами синики, я поднял голову и посмотрел на балкон. Туда словно нитью тянуло взгляд.

Снова та бледная мышь и ее морозные глаза. Следит за мной. Ненормальная.

И меня осенило. Все девушки на балу веселятся, заигрывают с мужчинами, желая, чтобы их выбрали, а эта… кусок льда. Сторонится и пугается. Будто ей не нужен этот выбор.

Это заинтриговало. Как зверя запах крови заставляет преследовать добычу, так меня вперед толкнуло неизведанное. Нет, я белянку не выберу, но интересно, почему девушка такая. Холодная и неправильная.

Не думал, что попаданцы, которых учили уже не первый год в академии, настолько могут цеплять. Они ведь чужаки неизученные наукой. Странные. Их у нас в мире несколько сотен. Лет пять был настоящий поток попаданцев, не знали, куда девать талантливых магов, все они были юными, не старше восемнадцати, будто их посылали к нам. Но зачем, наши великие архимаги так и не разобрались. Папа тогда принял решение обучать попаданцев, как энтарских одаренных магов, чтобы пользоваться чужемирными силами, а пустых простецов отправлять назад, если это возможно, или устраивать слугами.

Я вскинул голову и снова столкнулся с глубокими глазами Белянки. Ее взор будто звал меня. Просил о помощи. Девушка тут же спряталась, а я шагнул в сторону балкона.

Идти было больно, осколок мешал движению, покалывал, призывая продолжить поиски невесты, но что-то другое, более сильное, чем приказ короля, гнало меня дальше.

Учителя факультетов, возвышаясь над бальной залой, наблюдали за танцующими. Завидев меня, они одновременно склонили головы, как будто репетировали.

Не очень люблю этот слаженный этикет, но ответил им сдержанным кивком и поплелся дальше, делая вид, что изучаю студенток. Конечно же, моя персона в списках приглашенных, как иначе? И вокруг этого наверняка уже ходят неприличные слухи. Благо не лезут с предложениями прекрасных партий, больше всего не люблю навязчивость.

Почувствовав легкое облегчение в груди, когда скрылся от прилипчивых взглядов за колонной, я взбежал по ступенькам на верхний уровень залы. Меня словно манило что-то. Звало.

Минуя еще одно крыло, обогнул дугу со светильниками, улыбнулся столпившимся в следующем коридоре девушкам, что едва не заглядывали в рот, чтобы я уделил им внимание. Успею. Все равно осколок никуда не денется, магия крепко проросла в эссаху. Ноги несло любопытство и шалость. Папа ведь не узнает, что я на минуточку отвлекся. Гляну разок на чудную иномирку, и все.

Выбежав на площадку неподалеку от арки, ведущей на балкон, оглянулся на миг. Стражи тенью следовали за мной, ничего не спрашивая. Орин же остался у колесницы, охранять королевское имущество.

Музыка сюда долетала, отражаясь от стен множеством переливов дудочек, звоном струн, ударами клавишных и вызывала в груди приятный резонанс.

В нише, под ветвями старой ивы, что непокорно влезла на край академии и сейчас украсилась изморозью и кристаллами снежинок, напоминающими сахарную пудру, со страстью целовались двое. По кителю мужчины и погонам на его широких плечах можно было определить генерала кританской армии, но их у нас десятки, а я плохо запоминаю имена.

Чтобы не привлекать внимание парочки, я поспешил дальше. Вояки за мной.

Быстро же студентки отдаются незнакомцам, главное, чтобы статусный хозяин попался, аж приторно.

Но тут явно генерал сам выбрал. Иначе не прижимал бы так властно девушку к стене, не задирал бы ее худые бедра, не покорял неотвратимо, показывая, кому она теперь принадлежит.

А мне, значит, нельзя выбрать? Издевательство.

Сейчас как выскочит папина магия, как стрельнет вон в ту рыжую толстушку, что скучает у парапета. Бр…

Мне бы скрыться подальше от возможных последствий, а я, мамин дурачок, побежал навстречу неизведанному. Искал взглядом бледную девушку, погоняемый задором и вредностью. Люблю перечить отцу, это у меня в крови. С королем поспорить — высшее наслаждение, круче сытого обеда. А если в этом деле еще старший брат будет участвовать — вообще остановиться не могу. Тот ходит с мечом наперевес все время, наверное, из трусов клинок не вынимает, даже когда спать ложится. Жену себе завел пару лет назад, но спит ли он с ней — не знаю. Я ни разу не слышал, хотя спальня Ланьяра через стенку от моей. Или он ее трахает исключительно в миссионерской позе, а дева не получает удовольствия, или она каменная глыба без эмоций. Но это их жизнь, не мне судить. Хотя дочку Лан как-то заделал…

В следующем переходе никого. Двери нужного балкона покрыты изморозью. Синей такой. Ядовитой. Сверкающей серебром.

Сразу понял, что здесь сильная стихийная магия сработала, мою напоминала по воздействию на эфир, но все равно попер дальше. Я — архимаг, куда выше? Справлюсь с любыми препятствиями и смогу отбить любое нападение.

Стражи не успели среагировать — я первый переступил порог и позволил невыносимому холоду ударить в грудь.

Наверное, быть бесчувственной — это слабая защита от боли. Не той, что выламывала тело и покрывала кожу тонкой коркой льда, а той, что глубже. Колючей и пронзительной.

Олла, русая низенькая девчонка с нашего факультета, еще в начале четвертого курса влюбилась в женатого архивариуса, и ректор лично занимался ее проблемой. В итоге студентку сначала перевели в другой корпус, поселили в комнате одну, но она была уже не она. Другая. Точно, как я, только не холодная, а опустошенная.

На прошлой неделе мы на полном ходу столкнулись с ней в коридоре общежития. Я еле узнала в прозрачном лике прежнюю румяную ученицу. Остановилась у стены, потому что боль от прикосновения скрутила мышцы, а девушка внезапно прыгнула ко мне, как кошка, и, вцепившись в плечи, заорала:

— Никому не отдавай свою любовь! Это единственное, что может согреть.

Уже тогда артефакт давал сбои, пропускал изредка других в мое пространство. Мы с ис-тэ переделывали его несколько раз, но в чем причина поломки и сбоев так и не смогли разобраться.

Девушка застыла передо мной, магический лед, словно жидкое стекло, поднялся по бледной коже так стремительно, что я не успела пикнуть. Магия превратила ее в нежно-голубую статую, которая от моего малейшего движения рассыпалась, взорвав передо мной снежный пух.

Мне никогда не было хуже, и я думала, что сильнее болеть не может, но ошибалась. Может. И болело.

За спиной слышались музыка и смех, пары кружились по залу, ректор вышел прочитать напутствие перед каникулами, а я не могла шевельнуться, будто приставлена к стене на расстрел.

Очень больно. Так, что скулы сводило.

Я сбежала ото всех. Спряталась. Сама не знаю, что за угол, но здесь хотя бы не было толпы. Не было лишних прикосновений.

Стало еще холоднее, кровь словно не текла больше по моим венам, боль выкручивала, тянула ребра до хруста, казалось, они по очереди ломались.

Я упала. Ноги не удержали. Темнота дрожала и не хотела расступаться. Веки утяжелились, будто на них налипли комки снега. Через несколько долгих минут все-таки смогла сфокусироваться на ярких бликах перед собой — огнях, что падали сквозь решетку балкона в помещение.

Как поднялась, сама не знаю. Что-то вело. Тянуло.

Еще несколько шагов в мутную даль, преодолевая спазмы в груди и холодный кашель.

Передо мной выросла высокая мужская фигура, слезы размыли видимость, слабость выматывала и не позволяла среагировать, отодвинуться, убежать. Он взял меня за плечи крупными ладонями и, взрывая под кожей новые пики боли, притянул к себе. Оглушая прикосновениями, но удерживая от падения.

Я открыла холодные губы, чтобы закричать, но не смогла. Воздух перекрыло чем-то мягким, горячие потоки закружились и влетели в горло, сплетаясь с моим дыханием, а следом пробралось что-то влажное и юркое. Обжигающее. Приносящее на смену жуткого холода распирающий жар. Крошечные искры наслаждения, неведомого доселе, пробрались в грудь и словно связали меня с мужчиной.

Я слышала стон. Чувствовала пальцы в моих волосах. Его губы на моих губах. Сладкий вкус на языке.

Кто он, не видела и не могла разобрать из-за слез. Поцелуй становился глубоким и таким пронзительным, что я задыхалась от распирания в грудной клетке и сладкой пружины, что скрутила поясницу.

Показалось, что горю. Полыхаю. Плавлюсь. Холод трусливо отступил, спрятался под ребрами, пропуская вперед вожделение и страсть. Желание раскрыться и подчиниться.

Столкнувшись впервые с подобным, я не знала, что можно, а что нельзя — шла на поводу ощущений и внезапного облегчения от многолетней болезни.

Но когда к яростным движениям во рту добавились порочные прикосновения к моей груди, растирающие между пальцами напряженные соски, меня внезапно пронзило ледяной стрелой и выбросило в темноту.

Когда очнулась, я лежала на полу, а на меня обеспокоенно смотрел темноволосый пижон с дивной колесницы, что опустился передо мной на колени.

— Привет, — нежно поглаживая мою щеку, сказал он. — Тебе лучше?

Заглянул в глаза, будто искал что-то, а я с трудом вдохнула.

По привычке дернулась и оттолкнула мужскую руку, но поняла, что мне не больно. Осталось фантомное ощущение камня в груди, но прикосновения оказались даже приятными. Шокированная, перехватила крупную ладонь, чтобы убедиться, что не испытываю боли. Потянула мужчину к себе, цепко переплела наши пальцы. Смяла, погладила, перевернула. Ничего. Только столкновение нашей кожи. Его горячей и моей холодной.

— Кто ты? — прошептала, приблизившись и заглянув в смуглое лицо. Тяжелые скулы прикрылись с одной стороны длинными темными волосами — тугая коса расплелась. Одна прядка на глазах высветлилась, засеребрилась, красиво засияла в полутьме.

Он промолчал, в глубине темных глаз завертелось синее огненное кольцо, что тут же погасло. Мужчина провел кончиками пальцев по моей щеке, едва касаясь, словно собирал что-то, а после дернул уголком губ.

— Белоснежная… девочка. Чистая, как снег шэарийских гор.

Когда он попытался вновь прикоснуться, меня ошпарило холодом, отчего я шарахнулась подальше и врезалась лопатками в стену.

Стремительно, высокими волнами, моя боль возвращалась. Слишком быстро — спину пробило привычной стрелой холода, ледяной обруч вернулся на место и сковал грудную клетку, не позволив нормально вдохнуть. Лезвия льда впились в горло и заставили меня в страхе отползти еще. Чудесное выздоровление временное, боль никуда не ушла, она со мной навсегда.

Но я готова поклясться мраку, что чувствовала руку мужчины на своей коже, впитывала тепло его губ. Как он это сделал? Он высший? Архимаг? Кто? Королевская семья довольно большая…

— Синарьен ин-тэ О'тэнли, — присев ко мне ближе и склонив немого голову, представился темноволосый. Протянул руку, чтобы поднять меня, а я в страхе отвернулась.

— Ваше высочество… — выдохнула и спрятала взгляд.

Только принца мне не хватало. С ним будет много проблем, а с моей особенностью, когда друг к другу не прикоснуться — это смертельно для обоих. Нельзя, чтобы он меня выбрал, даже в слуги нельзя. Нужно держаться подальше.

Мужчина убрал ладонь, догадавшись, что я сторонюсь, отошел к арке балкона, выглянул на улицу и окинул величественным взглядом площадь.

— Тебе лучше? — снова повернулся ко мне, заложив руки за спину, и надменный взгляд изучающе прошелся по моему лицу и фигуре, но не задержался, убежал в проем, где толпились другие девушки.

Он меня не выбрал? Слава свету и тьме…

— Зачем… — хотела сказать «поцеловал», но боль вновь пронзила тело, сошлась в кольца на запястьях со шрамом и, сковав горло, выгнула меня дугой.

Что-то поменялось, и я едва понимала это сквозь мутное состояние, что почти выбрасывало в обморок.

Принц подошел ближе и, не спрашивая разрешения, поднял меня на руки и перенес на тахту. Я едва не сошла с ума от сильного наплыва боли — захлебывалась, отчаянно цепляясь за синий мундир.

Заметив, что я корчусь, мужчина склонился и внимательно всмотрелся в мои глаза.

— Адептка… Лекаря вызвать? — он бесцеремонно потрогал мои плечи, прощупал шею, словно проверял что-то. Стащив мех накидки, шокировано уставился на мою грудь, спрятанную под белоснежным атласом. Облизнулся. Сглотнул. Его глаза потемнели, стали чернее ночного неба, а руки поплыли вдоль лифа, оглаживая мою талию, спускаясь ниже.

Я приподнялась. Наглые прикосновения принца меня не ранили, лишь согревали и пробуждали странные колючки на коже. Удивительно. Опустив взгляд на замершие крупные ладони на краю корсета, ахнула и распахнула рот.

Из моей груди вырвались серебристые перевязи магии. Они стремительно полетели в принца. Что это?

Отмахнулась. Сбила их налету. Ленты рассыпались искрами, оглушая звоном, а потом снова сгруппировались и потянулись к мужчине.

Какая-то связь. Нет! Нельзя!

Синарьен тоже ошарашенно смотрел на магию и не шевелился, лишь сдавливал руками мою талию.

Из его груди мне навстречу вырвались голубые нити, и мы внезапно оказались лицом к лицу, примороженные взглядами.

В темно-карих глазах, будто сделанных из кровавого янтаря, восторженно заплясало пламя.

— Так вот, кого он выбрал, — зачарованно проговорил принц, когда ленты двух цветов, серебристой и синей, сплелись, прошивая нас единым мерцающим сиянием.

От непонятной наполненности я вскрикнула и снова вылетела в темноту.

Но уже не от боли, а наслаждения, накрывшего с головой.

Девушка бледная, невзрачная. Из достоинств у нее разве что красивая грудь и волнующий аромат кожи.

Глаза пустые, зеркальные, будто неживые. И сама она холодная.

Чего я вообще на нее напал? Тьма попутала!

Целоваться полез, чуть не сдох от возбуждения, а она взяла и упала в обморок.

Очень болезненная и слабая, такая в будущие королевы точно не подойдет.

Я собрался дальше искать избранную, но не смог оставить Белянку на полу. Неправильно это. Не по-мужски. Взял студентку на руки, притянул к себе, чтобы не упала, но так и завис… Разглядывал ее фигуру, щупал, словно меня мрак попутал, а после произошло что-то странное: осколок внезапно растекся в воздухе, будто плавленое олово, расплелся синими лентами и связал нас.

Она и есть моя невеста? Вот эта блеклая ледышка? Папа, да ты издеваешься?!

Не бросишь же ее теперь и не откажешься.

Хотя, что там говорила мама? Осколок — всего лишь лучший вариант, но решать, жениться на этой девушке или выбрать другую, только я могу.

Всего лишь вариант…

И я позорно смотался. Подхватил скучающую стражу у двери и приказал им быть в стороне — мешают знакомиться с дамами. Вояки хмуро переглянулись, но кивнули. Только сильнее сжали рукояти мечей и подобрались. Да что мне тут, в ванильном обществе красоток, угрожает?

Оборвав остатки серебристо-синих магических нитей, что тянулись в сторону балкона и отскакивали от светлых льдистых стен искрами, я убежал подальше от Белянки, словно за мной гнался ледяной монстр.

Спустившись по ступенькам в холл, оценил пиршество. Академия постаралась, выглядело богато. Девушки в шикарных длинных платьях, кто-то с диадемами, кто-то с цветами в волосах. Все разные, красивые, яркие, сочные. А главное — здоровые и румяные. Ни одной блеклой. Почему мне досталась самая паршивая?

Прищурившись, выискал в толпе фигуристую студентку в алом платье, специально выбирал не попаданку, и подхватил ее в танец.

— Как тебя зовут?

— Майла, — хихикнула она, хлопнув густыми ресницами. На щечке родинка, полумесяцем бровь. Ну красотка! Можно брать. И бедра крупные, наследников мне нарожает крепких.

Несколько кругов под музыку пытался рассмотреть ее получше, принюхаться, попробовать кожу рук на ощупь, вызвать в себе ощущения симпатии или шевеления осколка, но он пульсировал под ребрами и рассекал холл двухцветной нитью, показывая упорно на балкон.

Пока я оглядывался и терзался сомнениями, мы с девушкой на полном ходу влетели в мужчину в черном фраке. Он ростом был пониже меня, но взгляд наполнился яростной мглой, оттого стало не по себе. Высший, скорее всего, следователь, судя по белым звездам, вышитым в ряды на груди. Кулаки мага захрустели, глаза налились кровью.

— Это моя пара, — глухо сказал агрессивный.

Майла сдавленно засмеялась.

— Я ее первым заметил, — косо улыбнувшись, завел девушку за спину. Может, маг разглядит во мне королевскую персону и отступит? Хотя вряд ли.

Эти, из отдела по особо важным преступлениям, как голодные собаки, вгрызаются в свое намертво.

Персонаж, что заявил на выпускницу права, расправил плечи и размял шею с мерзким хрустом.

— Соли отложились, стоит к лекарю обратиться, — с улыбкой протянул я и оглянулся в поисках пути отступления. Тьма с ними, пойду дальше искать.

— Что? — пробасил маг и, показалось, стал внезапно выше.

— Разве девушек мало? Вон столько свободных! Выбирай любую.

— Что?!

О, заладил. Тупой или немного недоразвитый? Как он сложные дела ведет и преступников ловит, если элементарных намеков не понимает? Детина вымахал, а мозгов, как у курицы.

— Майла пойдет со мной, — я разрезал воздух словами, зло взяло, что мой статус остался незамеченным, и выставил грудь вперед, чтобы этот агрессивный посмотрел на королевские погоны, а самому вдруг тошно стало. Будто оброненная фраза встала поперек горла.

Маг-то заметил. Только толку? Он еще подступил, а я оглянулся, словно почувствовал что-то неладное. Холодную змейку, что проползла между лопатками.

Взгляд полетел через толпу зевак, разноцветных платьев и танцующих пар и скрестился с бесцветными радужками Белянки. Та, увидев меня, сорвалась с места и шустро выскользнула на улицу.

Да она и сама не хочет быть моей суженой! Вон как спешила прочь — только пятки сверкали!

— Она с тобой не пойдет, — голос недовольного мага угрожающе приблизился, а я не успел сказать, что не претендую на его пару.

Майла с визгом отскочила, а мне в нос прилетел хороший такой, меткий хук. Я от неожиданности откинулся назад и пропахал спиной холодный узорчатый пол центрального холла под смех расступающихся зрителей.

— Она моя, я сказал! — навис надо мной псих. И знал же, что ему ничего не будет за нападение. На балу все заказчики равны, только студентам запрещено противиться и магию использовать. Не всем хозяева попадались по душе.

Стража не посмела вмешаться, ведь мне ничего не угрожало, разбитый нос — это чепуха, королевские лекари исправят за минуту. Да и я был неправ. Следователь ее первым выбрал, судя по красным щекам и ласковому взгляду девушки, что она бросала на мужчину. Видимо, студентка не смогла отказать королевской персоне в танце, пока чудак отходил за напитками. Я влез, он приструнил меня, все честно. Правила всех касаются.

Я отполз, приподняв ладони. Этот боров мне нос разбил, бешеный идиот, можно же было просто сказать, что выбрал ее… Было бы из-за кого драться! У нее щеки в веснушках, как в ржавчине, и ноги, как спички. Под платьем, конечно, оно не видно, но я уверен, что тощая. Вытерев платочком кровь над губой, со смехом бросил:

— Да понял! Забирай. Уже и пошутить нельзя, — мельком оглянулся на выход — Белянки и след простыл.

«Не упусти невесту!» — взорвалась память голосом брата.

Ла-а-адно!

— Да что ж такое?! Удружил король, — я нехотя встал, выпрямил спину и махнул рукой стражам, словно мошкару отгоняя. — Так и быть, ее возьму. Вот жилось тебе скучно без невестки, папуля! Теперь держись, привезу кусок льда, будешь сам отогревать.

Я уверено пошел через толпу, уворачиваясь от наглых девиц — их здесь было предостаточно, не всех выберут, оставшихся распределят в более глухие города и поселки слугами и учителями. Если места будут. Наших магов, энтарцев, желающих работать, тоже хватает, а тут чужаков приходится пристраивать, но решение короля — закон.

Другое дело, что большинство этих странных путешественников по мирам не удержатся на предложенных государством местах, пойдут по рукам, в дома терпимости, на улицу попрошайничать, работать на рынках, в архивах, прислугами у жестоких хозяев. Что стало с первым выпуском? Знаю я, изучал как-то. Их половины уже и живых нет.

Участь не завидная — быть чужим всегда и везде, потому что попаданец. По сути, эти потеряшки — никто. Они никому не нужны. Нужна только их магия. И изредка тело для пользования.

Гордо вытянув шею, я вылетел на улицу. После нокдауна особо уже и искать никого не хотелось. Да и вдруг Эв был прав? Вдруг нельзя другую брать? А я тут носом ворочу. Хотя скорее хлюпаю. Папа и так меня на коротком поводке держит, стоит промахнуться — выбросит из замка, закроет мой завод и лишит трона. Потом только слугой и работать, конюшни чистить да на рынке мешки таскать. После царских палат? Ну уж нет!

Невеста не стена — подвинется, переживу и мерзлячку, заведу себе жаркую любовницу, делов-то.

Куда моя блеклая избранница делась?

Около портала толпились пары, бал в самом разгаре. Музыка звенела, огни на площади приглушились, голоса стали тише, а танцы откровенней. Новогодье в академии давно стало чем-то вроде ритуала единства, здесь создавалось много сильнейших союзов. Не только в плане замужества, но и в плане сотрудничества. Хотя второе встречалось реже.

Большинство гостей прилетали сюда именно за невестами, наложницами и прислугами, потому что здесь всегда богатый выбор. Многих не останавливало даже то, что все эти попаданцы и маги — безродные и неизвестные, зато они сильные, другие здесь, в элитной академии, не учатся. Их можно использовать в своих целях, а они будут безропотно подчиняться.

За мерцающим порталом расстилалось белое поле, а на горизонте лиловое пламя ночного неба растянулось в широкую полоску. Завтра быть ветру, подумалось вдруг.

Куда Белянка могла деться?

— Любава! — кто-то закричал в стороне, совсем рядом с моей колесницей, и я присмотрелся. Ага, вот и пропажа нашлась. Имя какое у нее… необычное. Звучит как любовь…

Сапоги из дорогой кожи были устойчивы, поскрипывали по скользкому льду, но кровь, что лилась из носа, мешала. Прижав руку к лицу, я помчал к невесте. Ты смотри, забралась на мою колесницу!

Вокруг искрила сильная магия, студенты и гости испуганно бежали прочь, я же ринулся вперед.

Характер магии не понял, не кританская, но девушка явно не слабая. Ее кожа засияла серебром, разделилась на полукруглые сегменты, точно у ящерки, а глаза загорелись ярким белым светом, будто луч дневного светила. Любава расставила руки, как крылья, растопырила пальцы что-то шепча.

— Подружка, прекрати! Нельзя, — под колесницей бегала маленькая рыженькая пышечка со стрижкой до плеч. Она махала руками моей непослушной невесте. — Хватит! Слезай! Тебя накажут за применение магии на празднике!

Я заметил Орина в стороне, сломанного, будто тросточка. Ого. Во дает девка! Убила возницу? Серьезно?

Кони били копытами, высекая искры из снега, машина качалась и терла белую землю лыжами.

— Эй! Ты что решила угнать мою колесницу?! — перекрикивая треск и гул магии, я обратился к невестушке.

Она врезалась в меня яростным сверкающим, будто лед, взглядом, повернула немного ладони, пальцы едва шевелились, но невидимая сила за миг подняла меня высоко в воздух.

— Любава, ты с ума сошла?! — закричала рыжая. — Оставь! Это же принц! Тебя казнят!

— Пышечка дело говорит! — Я болтал ногами в воздухе, пытаясь достать твердую почву, но подо мной метра три пустоты. — Ты только не бросай меня, сломаешь спину, а я твой жених!

— Нет! — огрызнулась дикарка на колеснице. Белые волосы кружились, как вьюга, поднялись, ведомые ветром, разлетелись, будто серебристые канаты. — Выбери другую.

— А мне ты понравилась. — Подавившись холодным воздухом, я попытался ухватиться за пустоту пальцами, сорвать с шеи удавку. С трудом проговорил: — Опусти меня и тебе ничего не будет.

— Нет, — зашипела девка, как змея. Не очень-то она и холодная, вон страсть какая в глазах — готова всех вокруг уничтожить.

Это удивило. Вдруг не все так плохо, как мне показалось? Вдруг она и в постели горяченькая?

Стража академии встала полукругом, мои вояки маялись подо мной, готовясь поймать, если упаду, маги-учителя собирались обезвредить Белянку, а я, как колбаса, болтался в воздухе, скованный ледяными объятиями. Что за магия такая мощная? Я — архимаг, но не смог и малую часть ее силы поглотить или усмирить.

— Люба, послушай, ты ведь не убийца. Остановись! — снова встряла девушка-толстушка, попробовала запрыгнуть на подножку машины, пустила в подругу волну блеклой магии, только холодные серебряные волны, выброшенные Любавой, тут же скинули ее, отбросив на снег. Но пышка упертая. Встала неуклюже и снова поперлась к колеснице.

— Ты будешь наказана за эти выходки! — выкрикнул я, пытаясь образумить сорвавшуюся студентку, а в сторону заорал: — Не смейте Любаву трогать! Если хоть волос упадет с моей невесты, я вас на бульон пущу!

Стражи и маги покорно отступили. Мое право — убивать ее за причиненный вред или наказывать. Мы не на суде. Здесь я хозяин своей жизни.

Девушка, словно услышав мой приказ, внезапно вздрогнула и опустила руки. Я упал плашмя, брякнувшись окровавленным носом о сбитый снег.

— Простите, ис-тэ Орисс… — глядя перед собой, прошептала Белянка дрожащими губами. — Я не смогла удержать…

— Любава! — старенький ректор, тяжело передвигаясь, выбежал на площадь, потянул к ней руки, но Белянка не спустилась, замотала головой. — Девочка моя, я помогу… — архимаг сплел между пальцами оглушающий шар, а я сбил его на подлете к невесте — стихийным щитом. Белое молоко растеклось по синему стеклу, и магия рассыпалась в воздухе голубой пыльцой.

— Я запрещаю ее трогать! — гаркнул я, не замечая, что кровь из носа измазала подбородок и заливает рубашку. — Вы ее раните!

Ректор обернулся и, заметив меня, глубоко поклонился.

— Ваше высочество, как прикажете.

— Я ее выбрал, никто не смеет трогать мое. — Он падения и удара немного кружилась голова. Я на мгновение утратил ориентиры и припал на колено. Стражи помогли подняться, подставив крупные плечи.

Я попытался восстановить тело силой архимага, потому что после падения в голове словно взбитые сливки, но дар не отозвался, эссаха была пуста.

За Любаву я не беспокоился, не угонит она мою машину без медаль…

Рука неосознанно коснулась груди, где всегда висел магический ключ для запуска колесницы, и не нашла ничего.

Воровка! Когда она успела?

Любава будто очнулась, метнулась к ректору, но тут же передумала, спряталась в кабине колесницы. Двигатель протяжно загудел.

Рыжая прыгнула на подножку и застыла около моей невесты. Смелая пышка, надо будет ее наградить за это.

Они сцепились взглядами. Любава безмолвно просила, чтобы коротышка шла прочь, а рыжая настойчиво стояла на своем.

— Глория, уходи! Прошу! — отчаянно крикнула Белянка. Сверкающие слезы катились по ее щекам.

— Нет, — уперлась рыжая.

— Бог с тобой, — сдалась студентка и вывернула машину в плоскость полета. Откуда она знает, как управлять сложным механизмом?

Я ошарашенно открыл рот.

Девушка смотрела на ректора сквозь стекло кабины, будто предала самого близкого человека, и шептала извинения. Снова и снова.

Что Белянка задумала? Оглушенный падением, я не мог говорить. Грудь сжало, выдавливая воздух, холодя кожу.

Орин вдруг резко вдохнул и приподнялся на локтях. Живой. Раскорячился, как паучище, но живой. Нога сломана в колене, но это он сам виноват — нужно учиться падать. Такому еще в школе учат.

Воздух скользнул по льду, отталкивая меня, ректора, учителей, стражей и зевак к стене здания, лыжи поднялись вверх, развернулись плашмя, кони восторженно заржали. Колесница с хлопком магической мощи исчезла в пелене портала, вместе с невестой и ее крикливой подругой.

Вот тебе и ледышка! Вот тебе и попаданка. Смоталась.

И подписала себе смертный приговор.

— Если вам нравится история, не забудьте добавить ее в библиотеку. Чтобы не пропускать интересности, отслеживайте мою страничку! Очень жду ваши впечатления и эмоции! Обнимаю, люблю, Ваша Ди

Пришлось возвращаться домой пешком. Без колесницы, выстраданной бессонными ночами.

Но ничего, я верну ее.

И колесницу. И мою непутевую невесту. Как выкручусь и вымолю у совета прощение для Белянки, пока не знаю, но придумаю что-то.

Зацепила она меня. Желание узнать, что кроется за ее дерзостью и такой мощью, было нестерпимым.

Приятный вкус поцелуя, напоминающий ванильное мороженое, все еще оставался на губах и языке, хотя и смешивался с привкусом крови.

А то, что девушка холодная — это исправимо, особенно в моих покоях и под покрывалом из шерсти венши. Да в моих объятиях… Еще ни одна не замерзла.

Портал, слишком долго пережевывая без защитного амулета и специальной капсулы машины, что смягчает перелеты, выплюнул мою тушу в трех милях от замка, в колючие кусты шиповника, что изгородью росли на краю королевской земли.

Надо же, впервые координатами промахнулся, и стражи мои где-то затерялись. Хотя какая там точность, я еле ноги волочил после удавки невесты, вряд ли вообще соображал, куда лечу, ступая в портал.

Чтобы прийти в себя и восстановиться, побыстрее унесся из академии. Там решалась судьба моей Беляночки. Там королевская власть ничего не стоит, все очевидно — она при всех чуть не свернула мне шею, напала на возницу, которому теперь месяц лечиться, не меньше, ведь наши целители могут не все. Любава применила магию, нарушив правила бала, да и еще слегка перестаралась. Пришлось скоро возвращаться домой, чтобы поднять вопрос о помиловании девушки на государственном уровне.

Законы нерушимы, она угрожала и пыталась убить ин-тэ, это карается смертью всегда, но можно ведь и новые поправки вписать в документ… Я ведь без претензий, жив-здоров и даже очень заинтересован теперь в ее милом личике. Совсем не хотелось публичного суда и расправы над глупышкой.

Я сохраню иномирке жизнь, даже если придется переписать книгу законов Криты. Только бы отец согласился помочь после моего поведения. Ледяная тьма! Он ведь сам меня в это впутал. Что будет, если они казнят Любаву? Я не обручился с ней официально, но что-то магическое сплело нас. Это очевидно.

Истинных пар у нас, как у иманцев, нет, но и невеста не кританка. Мало ли, что с ней не так. А с ней все не так! Она из другого мира и не может быть обычной.

Когда все в академии поняли, что студентка рванула в неизвестном направлении без магической печати о нашем сотрудничестве, стало совсем не до шуток. Исполнение ее обязательств по учебному обету никто не отменял. Это могло отсрочить казнь, дать студентке шанс, но она сбежала.

Крушение, а не Любовь! И почему именно эта девчонка мне попалась? Почему именно на меня Белянка так разозлилась? Она была потрясающая в миг ярости — будто Снежная Королева из старой сказки, что мне в детстве читала бабушка. Я всегда восхищался этим персонажем: холодная, неприступная и великая. В ней пряталась невиданная сила, что самый могущественный маг Энтара мог бы позавидовать. А еще мне нравились снежные големы из книги, и нескольких лошадей я спроектировал, оглядываясь именно на эту историю. Вдохнуть жизнь в металл невозможно, но заставить его двигаться с каплей магии — очень даже.

Меня беспокоило, откуда Люба знала, как запускать колесницу? Это непросто, Орин полгода тренировался, а девица с первого раза смогла. Куда полетела через портал? Обычно перемещения возможны при четкой координации, либо если у мага есть дар перемещений и цепкая фантазия. Нужно до мелочей представлять, куда ты отправляешься. Подозреваю, что в Любаве скрыто то, чего мы не понимаем на Энтаре. Создатели порталов и телепортов учатся много лет и не все способны после выпуска правильно это делать. Иногда забрасывают путешественников в такие дали, что легко заблудиться в эфире.

Может, потому папин осколок и выбрал именно ее, особенную? Сильную, властную и неприступную… Настоящую будущую королеву Криты.

Было не по сезону жарко. Я дернул пуговицу, что давила на горло, и расстегнул планку мундира до самого низа. Распахнул полы. Стало свободнее, получилось вдохнуть. Какое-то время я валялся на земле, но боясь простыть и приморозить задницу, никс все-таки — ночью Новогодье перевалит на новый круг, поднялся на ноги.

Да что ж меня жжет так изнутри? В груди невидимые угли ворочались, и кожа покрылась испариной. Перед глазами все плыло, будто в знойном мареве.

Я присмотрелся к красным точкам, что покачивались на кустах, и ошарашенно отстранился.

Плоды шиповника были спелыми! Налитые алым цветом, как кровью, будто вот-вот полопаются и забрызгают одежду. Да и оттенки золота на сочно-зеленых листьях совсем не по сезону.

Я улетал на бал под Новогодье, должен снег лежать.

Что за сновидение?

Ущипнул себя, но так и не проснулся.

Лотта повис над головой, как немой свидетель, высоко-высоко, словно в сезон игниса, изнуренной жары и иссушающих ветров.

Теплая ткань костюма мигом прилипла к спине, на крыльях носа выступила влага. Чудеса… Да на улице жуткое пекло, снега нет и следа.

Отряхнувшись от листьев и оценив, как необратимо испортился мой мундир, как подрались кружева рубахи до лохмотьев, я выбрался из узкого хода между кустами. Хорошо не на крышу теплицы упал, что растянулась у изгороди, она вся из стекла — порезался бы прилично. Садовники там розы и редкие растения выращивают. В основном для лекарских целей и совсем немного для украшения королевских покоев.

Из глубины сада ко мне навстречу вышел громила в суконном сером костюме. А вот и слуга. Он и поможет мне до замка добраться.

Аны, пустые, не отличаются умом и сообразительностью, зато они физически выносливые и способны выполнять тяжелую монотонную работу.

Я приготовил ладони к применению магии и защиты. На всякий случай. Это неосознанно получилось.

Где моя стража?

Я давно справляюсь с даром без заклинаний. Статус архимага получил еще до совершеннолетия. Ины, королевские семьи, наделены властью не только править, но и получают магические способности раньше остальных и равных нам практически нет.

Хорошо, что приготовился — садовник попер буром и выставил передо мной зубастый инструмент.

— Ах ты вор несчастный! — замахнулся служка теплицы.

Я отклонился. Зубья прошли по плечу и разорвали ткань мундира.

Настоящий громила. Как его мама родила-то? Крупнее меня в плечах на локоть и едва ли на голову выше. Увалень!

— Я — принц, — задрав подбородок, спокойно ответил простецу и откинул спутанную косу назад, чтобы показать свое лицо, но руки не убирал. Придется применить магию — сделаю.

Садовник прищурился, будто пытаясь меня признать, прошамкал губами, но грабли все еще щетинились в мою сторону.

Я готов был раскрыть щит или ударить его ледяным шаром, чтобы оглушить, но надеялся, что мужлану хватит ума не нападать.

— Я — Синарьен ин-тэ О'тэнли. Угомонись, слуга!

Собрав пальцы в пучок, хотел впрыснуть в воздух немного водной стихии, но магия растеклась перед глазами жидким серебром и растаяла, а мужик и усом не повел, лишь нахмурился пуще.

Чтобы образумить его, я перевел ладонь с магией в сторону стеклянного купола.

— Погибнут цветы, если будешь сильно возникать. Оштрафуют же, тепличное создание.

— О как! — вызверился он и оскалился, как дикий зверь. — Обмануть решил, гад этакой, на чужом горе сыграть, паршивец! — и выставил перед моим лицом грязные зубья, тряхнул ими хорошенько.

Сухая земля сорвалась с инструмента и запорошила глаза. Ну бык неотесанный! Страх потерял или разум, не иначе.

Я с трудом отстранился еще, попятился к ограде, а мужлан чуть не проткнул мой живот длинными зубьями. Мне удалось отпрыгнуть, но позади в спину беспощадно вгрызлись колючие лозы шиповника. Магия сорвалась с пальцев и больше не пробуждалась. Что за тьма? Я тряхнул ладонью, снова призвал боевой шар, но ничего. Даже не заискрило.

— Сдурел?! Я — Синар! Старший сын короля Дэкуса. Я же тебя за нападение казню, кусок примороженного идиота. Ты на кого руки, то есть, грабли, поднял? На будущего правителя? Вепрь безголовый!

— Что ты мне заливаешь? — заржал детина и на удивление показал ровные белые зубы в широкой улыбке. — Давно помер первенец короля. Не ври, вор несчастный.

— Что?!

— Года три как колесница его сорвалась в пропасть. Пыф! И нет принца Синарьена, засранец тот еще был, распутник и бездарь. Теперь средний брат Ланьяр — наследник. Признавайся, оборванец, откуда ты вылез?! Меня магией не запугаешь, у меня защита, — и поцеловал висящий на груди амулет, не оставляя попыток свободной рукой тыкать меня граблями, — а то ходят тут всякие, охочие полакомиться королевскими травами.

Детина напирал, а я не мог пошевелиться, осознавая услышанное.

Как это… колесница в пропасть…

— О нет, — ноги потяжелели, а колени подогнулись. Сердце ударилось в грудь до того сильно, причиняя оглушающую боль, что я наклонился и с трудом выдохнул: — Лю…ба…ва…

Шагнул, пытаясь найти опору, в грудь впились острые зубья, мундир затрещал, но сильнее трещало мое сердце, будто лопалось под ребрами.

Перед глазами вспыхнула черная пыль, и шею внезапно свело острой болью. Пытаясь скинуть ощущения, перехватил горло ладонями. Жгут закрутился кольцом, стиснул позвонки, и в горле взорвался удушливый кашель. Пока я отхаркивался и пытался дышать, мир запечатался в большое черное пятно.

Неужто дерзкая Белянка, которую выбрал артефакт, все-таки погибла?

Почему так тревожно от этой новости? Почему так скрутило, будто я гриб-дождевик, который провалялся на солнце несколько суток, потерял влагу и осталось его только лопнуть, наступив сапогом?

Тук. Тук-тук. Тук…

И сердце перестало биться.

Колесница, пронзив звонкий портал, напоминающий растопленный янтарь, на полном ходу вылетела в снежную лавину. Долго крутилась, сопротивлялась взбесившемуся льду, а после, оставив небо Криты над головой, рухнула в пропасть.

И меня съела тьма.

Вместе с неживыми лошадьми и Глорией.

Я думала, что это все. Финал. Освобождение, которое я так долго ждала.

Боль и правда отступила, подарив облегчение, но жизнь не оборвалась. Я дышала, думала, чувствовала.

Мы крутились в черной пустоте очень долго. Сколько точно — трудно сказать, в порталах время всегда неподвластно пониманию и контролю — это мы учили в академии. Перемещаться нужно с умом и только с помощью опытного мага, потому что зеркальное пространство нестабильное и не терпит халатности. Оно жестоко наказывает тех, кто допускает ошибки, навечно запирая их вне времени. Говорят, что тысячи магов погибли между мирами, пока на Энтаре научились правильно создавать надежные портальные коридоры и телепорты.

Я немного умею перемещать, изучала на втором курсе, пока ис-тэ не убрал эту дисциплину из моего расписания. Сказал, что мои навыки слишком хаотичные и опасные, нужно развивать стихию воды, та далась мне мощнее, чем у энтарцев.

Я слушалась наставника, ему лучше знать, что для меня полезнее.

Из-за давления воздуха, отчего мои волосы внезапно показались невероятно тяжелыми, и непривычного шума заложило уши. Я едва могла понять, где верх, где низ, где свет, где тьма.

Мы перемешались в салоне колесницы, как овощи в казанке с супом. Глория что-то пыталась кричать, но лишь хрипела, шорох и свист сожрал все внешние звуки.

Вязкая глухая чернота была везде. Вокруг. Внутри. Вне.

Кажется, что нас вертело с сумасшедшими оборотами, но не покидало ощущение, что мы застыли намертво в пространстве, как букашки в янтаре, не сдвигаясь и на миллиметр.

Через трудно осознаваемое время железная машина рассекла мрак и вытолкнула нас в место, похожее на пустыню. Только песок здесь был черный, а небо низкое, грифельно-мутное.

Лыжи, прочесав рыхлое пространство, вспороли болотистую грязь, где и увязли намертво, а через несколько секунд колесница плавно поехала в смолистое озеро и, наткнувшись на жесткую преграду, завалилась на бок.

Слишком быстро. С треском стекла. Выбивая из груди воздух.

Глория протяжно закричала — ее предплечье разрезало осколками, платье окрасилось алым. Острые крошки, смешанные со странной черной субстанцией, взмыли в воздух и повисли перед глазами.

Я протянула руку и магией отогнала сгустки в зияющий проем. Они отступили неохотно, но со стороны крыши, что теперь была боковиной, полилась новая порция черноты. Будто смола, что нагрелась в казане.

Машина кренилась и качалась, со всех сторон булькало и хрустело.

Глория вцепилась в мою руку, но уже не сипела и не пыталась кричать, лишь шевелила беззвучно губами и хватала окровавленными пальцами острый конец стекляшки, что торчал из ее плеча. В глазах сокурсницы читалась настоящая паника, смешанная с мукой.

Холодно отодвинув ее рукой на сидение, чтобы не мешала, я лишь на миг напряглась, ожидая привычной рези в груди от прикосновения, но ее больше не было. Она ушла, словно осталась за пределами портала.

Дернув осколок на себя, я мазнула по ране Глории быстрым заклинанием, что останавливал кровь. Края тут же потемнели, взялись корочкой, но моих сил стихийника для подобных вещей недостаточно, потому кровь с новой силой засочилась, обмазывая белое платье бурыми лентами. Здесь нужен кто-то сильнее меня.

— Ты должна мне помочь, — обратилась я к девушке, — сама я тебя не вытащу. Готова?

Она слабо кивнула и сжала побелевшие губы.

Распахнув широкую дверь, что теперь оказалась над головой, я вытолкнула рыжую наружу. Несмотря на ее тучность получилось легко, Глория сама подтянулась на руках, пышная юбка мелькнула в проеме.

Еще толчок, машина затряслась, угрожая меня сбить с ног, но я успела добавить магии и отшвырнула Глорию за пределы водоема. После чего рухнула вниз, сильно ударившись затылком. Перед глазами потемнело.

Колесницу потянуло в ил, черные частички напали на мои руки, запутав между собой пальцы. Еще миг, и они оплели грудь, зашипели, будто обожглись о нее, рванули вверх, чтобы вцепиться в шею.

Это было словно во сне. Воздух заканчивался, в горле что-то захрустело.

Колесницу крутануло, черная мерзость сместилась в сторону, я увидела сквозь окно край озера, что будто обсыпан был черными кристаллами, и Глорию.

Толстушка поднялась на ноги, но тут же грузно упала, взбив песок. Над ней поднялся черный веер капель, что в миг рассеялся.

Там берег, она спасется. Возможно, мне это только показалось, отсюда было плохо видно, да и после полного мрака в переходе даже тусклое светило на небе слепило глаза.

Пока я всматривалась, колесница резко ушла на пару локтей вглубь, меня бросило вперед на цветную мигающую панель, и салон наполнился мутной гадостью. Кричащей, будто голодные сычи, и вонючей, как деготь. Эта мерзость будто желала полакомиться моей плотью, зализывала стены колесницы, выбрасывала вперед щупальца-ленты.

Когда она коснулась моей лодыжки, как раскаленным угольком из камина, прожигая кожу до мяса, я отчаянно дернулась. Хотела выбраться через крышу, но тяжелая бальная юбка мешала забросить ногу повыше, пальцы скользили, срывались, волосы липли к глазам и перекрывали видимость.

Я из последних сил вцепилась в склизкий обод накрытия, но ноги потянуло вниз. Смесь черной воды с голодной живностью, что не заметна человеческому глазу, превратила мою светлую юбку в траурный наряд. Мне ничего не оставалось, как рвануть плечевой шов и, сдирая кожу, выскользнуть из платья. Колесница немыслимо быстро, с бульканьем, тонула, утягивая меня за собой.

Над головой оказалось овальное смотровое стекло для возницы. Едва ли там пролезу, но пробую. Рама открылась одним движением, нажатием на рычаг. Спасибо за легкую в управлении колесницу, принц. Не покидало ощущение, что я знала, как заводить чудо-машину, будто делала это раньше. Либо ментальная связь с ин-тэ помогла мне разобраться?

Я с трудом помню, как в руках оказался медальон. Я будто знала, что алый камень, заключенный в арисовом причудливом плетении, запускает машину.

Успела выдернуть ноги из салона, когда черная грязь бросилась за мной. Не дотянувшись до кожи, она заверещала, как крыса, которую поймали за хвост.

Крича и щелкая, чернота ползла следом, карабкалась за мной. Пришлось отвлечься и развернуть в ладони магию, потратить последние капли на удар.

Получилось вызвать хлыст льда, и черная тварь разлетелась на куски по крыше, но тут же скаталась в дрожащие шарики и снова связалась в живую бесформенную субстанцию.

Опустив руки на колени и немного присев, я выкрикнула:

— Репенте! — и взмыла в небо, подгоняемая силой магического прыжка. Благо на такую мелочь силы почти не тратятся и не нужен конкретный дар. Это заклинание общего типа, архимаги могут пользоваться подобными без кодового слова, управляя одной мыслью.

От моего толчка железные лошади и колесница оказались в плену черной твари, но она осталась недовольна таким лакомством. Плевалась, металась, кипела. Ор стоял оглушительный.

Я плюхнулась на твердь в нескольких десятках метров от Глории. Ужаленная нога подвернулась с хрустом, отчего я не успела сгруппироваться и покатилась по выжженной земле и пыли, пока не ударилась спиной о камень. Кожа чувствительно треснула от толчка, по лопатке заструилась горячая кровь. С трудом повернулась, чтобы выставить ушибленные руки в защитном блоке и вдохнуть. Зараза была занята колесницей, у меня осталось несколько вдохов на отдых.

Я смотрела в грифельно-багровое небо, по которому с безумным карканьем летало воронье, и вдруг поняла, что меня душат слезы.

Эмоции, что дремали внутри, вдруг вырвались, ошеломив, заставив сжаться от переизбытка.

Бороться за жизнь, когда она не нужна — механизм непонятный. Так было всегда. Стоило угрозе нависнуть надо мной, включались какие-то резервы, и я реагировала быстрее молнии.

Однажды в библиотеке с верхней полки упала тяжелая книга. В полпуда точно, прибило бы, попади по голове. За миг до удара, я скрестила руки над собой и вызвала щит. Не знаю, почему. И книга, превратившись в лед, разлетелась в снежную пыль, не причинив вреда.

И сейчас после того, как я отчаянно боролась за свою жизнь, едва дышала и не могла понять, что со мной. Странное неконтролируемое состояние пугало. Я беззвучно рыдала и придерживала ладонями грудь. Казалось, что там теперь не одно, а два сердца. Это распирало и шокировало…

Еще немного, и я задохнусь от перенапряжения.

Камень за спиной внезапно стал мягким, нагрелся, зашевелился, а твердь подо мной увлажнилась. Пальцы приятно защипало, взывая к магии снова. Обернувшись, я застыла от ужаса, над головой поднялось нечто черное, капающее слизью. Озерная тварь не отстала, она разозлилась и вместе с яростью набрала мощи, вытянулась, расширилась до размеров горного медведя. Мелкие отростки с визгом набросились на мои руки, сковывая и не давая защититься.

Даже если бы я могла освободиться, у меня не осталось сил сопротивляться. Глория тоже не двигалась — она не поможет, слишком слабенький маг, поэтому я лежала и ждала. Конца.

Тело изнутри вдруг пронзило лучами горячей магии, чуждой для меня. Я выгнулась, будто кто-то желал сломать позвоночник. Волосы приподнялись белой копной и рассеяли вокруг серебристую пыль, кожа полыхнула, словно меня в кипяток бросили.

Вязкая черная тварь, не имеющая формы, немного отступила, испугавшись, но через доли секунды снова напала.

В груди проснулся жар такой силы, что не получалось дышать. Я лишь хватала губами горький воздух и снова выгибалась. Ребра растягивались, хрустели. Я кричала от боли, но голоса не слышала.

Меня наполовину поглотила болотистая черная муть, что по живому сдирала кожу. Глаза застилало мошкарой, готовой полакомиться плотью.

Но все внезапно отступило. Чернота развеялась в воздухе пылью.

Тишина окутала со всех сторон, а из моих губ вырвался стон облегчения.

Надо мной склонился лысый старик. Чернильные печати на лице засверкали, тьма в глазах испугала. Не такая, как у принца, горячая и глубокая, как темная карамель, а беспросветная, пустая.

— Ты как тут оказалась? — сказал он ласково, но его голос мне не понравился. В горле загорчило, на глаза набежали слезы.

Сильные руки вытащили меня из страшной топи и оставили на несколько минут. Я не двигалась — тело будто разучилось это делать. Меня лишь трясло.

— Еще одна, — прозвучал тот же старческий скрипучий голос в стороне. — Жива? Отлично. Прелестно.

— Любава? — тихо позвала Глория. — Ты в порядке?

Я не ответила. Не смогла.

Привычный холод в груди сменился настоящей кипящей пульсацией. Такой мощной, что мне пришлось, преодолевая тяжесть, перевернуться на живот и встать на локти. Я не дышала, пытаясь пережить боль и жар.

Лицо измазалось липкой черной субстанцией, а сердце словно раздвоилось и теперь в два раза быстрее качало кровь. Мне было жарко. Так жарко, что хотелось рвать кожу и избавиться от огня.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук-тук…

Холодные руки нагрелись, словно я их в кипяток сунула. Никогда не испытывала такого огня. Я повернулась к водоему, собираясь охладиться, погрузить разгоряченные пальцы в черную воду, но меня остановил все тот же старик.

— Не советую. Озерцо из мертвой воды с голодным жигусом для молоденьких девочек опасно.

Лысый заставил меня снова лечь на спину, пока я боролась с внутренним жаром, пощупал меня и осмотрел ребра.

— Черту пересекали? — спросил он.

Я не хотела говорить и не знала, что отвечать. Что старик имел в виду?

Лысый крутил меня то в одну, то в другую сторону и бесцеремонно трогал. Точно как толстая лекарка Адра из академии, что каждый месяц проверяла здоровье попаданок и ставила на теле пометки о силе, здоровье, чистоте и даже невинности. Мне тоже клеймо перед балом влепила после унизительного осмотра — такие правила. Многие из вельмож и богачей брали только нетронутых девушек, ясное дело, для чего. А проверить это можно было, приподняв волосы и посмотрев претендентке на затылок.

Когда лысый старик грубо коснулся моей груди, я оттолкнулась и применила защитный блок, но что-то помешало. Пальцы заискрили, и магия погасла.

Сухая рука легла на талию, снова пересчитав ребра, и старик неожиданно залился диким страшным смехом.

— Два сердца, вот так чудеса. Вот так удача, — в черных глазах вспыхнула необъяснимая жуть.

Я попыталась закричать, но мне заткнули рот взмахом руки и распяли на черной земле без прикосновений. Сильная магия заплела меня в узел, из которого я даже в полном здравии не выбралась бы.

Этот старик не простой маг. И даже не архимаг.

— Лежи смирно, а то парализую. Как удачно подвернулась, хорошо, что я заметил ваше прибытие, деточки. — Он посмотрел назад. Я догадалась, что там Глория. — А с этой что делать? Ладно, грузите обеих. Пригодится.

Еще один взмах, отчего балахонистые рукава старика разлетелись, будто лохмотья, и ко мне подошли тощие существа. Мужчинами их сложно было назвать, хотя отдаленно их фигуры напоминали человеческие, но глаза у них были пустыми, как провалы, кожа цвета гнилой оливки, а мышцы не выделялись. Будто на кости натянули зеленоватую кожу. Словно они подобия, но вовсе не люди.

Почувствовав свободу от магического захвата, я вывернула руки, но сила не пробуждалась. Я пуста. Или заблокирована.

Одного слугу получилось оттолкнуть от себя, а второго ударить кулаком, отчего его голова повернулась по оси, показав мне пустотелый затылок и кости. Я завизжала от испуга.

— Тихо! — шарахнул голос, грудь обожгло захватом. — Разошлась. Поспи…

На больший отпор сил не хватило, и когда тяжелая рука мага хлопнула по лбу, я уплыла в небытие.

— Сынок, что случилось на балу? — мама потерла ладони между собой и приложила их к моей груди. Прислушалась, поглаживая через простыню, и слезы выступили на ее глазах.

— За две секунды оно точно там не появится. Хватит, ма. Я себя чувствую нормально. Подумаешь, не бьется. Пф… Первый раз, что ли? Будто оно у меня до этого сильно трепыхалось.

— Его будто нет. Такого не бывает.

— Зато я теперь неубиенный.

— Шутник, — горько улыбнулась мама и ласково положила ладонь мне на щеку. — Ты встретил ее? Невесту?

— Аха, скорее, не встретились, а сцепились. Настоящее бедствие, а не девушка. Холодная, блеклая… как ледышка. Айсберг!

— Синар! Она твоя избранная, подбирай слова.

— Но очень красивая, — исправился я с оттяжкой. — Только сухая, какая-то бездушная, словно из нее эмоции выпили. Да теперь все равно, какая… Я не успел узнать ее получше — погибла Любава, — наконец, озвучил правду, и самому плохо стало от услышанного. — В моей колеснице девчонка была… Я своим ходом возвращался домой, потому и… задержался немного, — усмешка получилась диковатой, но лучше сейчас шутить не получалось.

— Тебя три года не было, — содрогнулась мама, сжав горло до болезненного всхлипа. Она отвернулась, спрятала глаза и затряслась в глухих рыданиях.

— Жив я, не плачь. — Перехватил ее руку, потянулся обнять, но силы резко закончились — рухнул на подушку. Проговорил слабо: — Что-то с порталом случилось. Нужно выяснить, кто настраивал мое перемещение. Похоже на покушение.

— Много времени прошло, — прошептала мама, стирая слезы, — вряд ли выйдет что-то выяснить. Я…

Она моргнула, захлебнувшись словами, но я понял, что хотела сказать. Что не надеялась на мое спасение, что ночами в подушку рыдала, что себя винила за то, что отпустила на бал.

Горевал ли отец, когда узнал, что я не вернусь? Или два запасных сыночка есть, чего тужить?

Погладив ладошку мамы, я поцеловал ее влажные пальчики. Раньше мог бы согреть своим дыханием, теперь только охладить. Нет во мне былого жара, гудящая пустота осталась.

— А из академии не связывались с вами? — спросил, откинувшись на постель. Подниматься сейчас, словно камни таскать, сил совсем не осталось. — Ничего не сообщили?

Мама пожала плечами и посмотрела на свои руки.

— А что сообщать? Многие видели, как колесница вырвалась из портала в небо, а после рухнула в расщелину. Не до академии было, сынок. Да и новость о твоей скоропостижной смерти облетела весь Энтар.

Я поморщился. Любят у нас сочинять и судачить…

— Но все видели, что на машине улетел не я, а невеста, почему никто вам не сказал?

— Я не знаю. Там не до этого было. Через три дня после твоей… — мама сглотнула, — гибели умер старый ректор.

Я почти не отреагировал на новость, ведь седого старика почти не знал, поэтому и удручаться не стал. Все мы уйдем со временем во тьму.

— Обломки? Меня искали?

Мама втянула плечи и покачала головой.

— Синар, расщелина так глубока, что дна ее не видно. Это было бессмысленно. Тем более, после…

— Ясно. Значит, смирились.

— Нет же! — мама встала, отступила от моей кровати к окну и подставила бледное лицо свету лотта. Она заговорила снова, но сухим, бесцветным голосом: — Если бы я знала, что есть хотя бы шанс…

— Наверное, его и сейчас нет, — бросил я слишком резко. — Заранее не радуйся.

— Зачем ты… — мама обернулась, по лицу и плечам разбежались искры кританской магии.

Как ее утешить, не знаю. Чем помочь — тоже. Тут бы не сдохнуть от слабости, духом не пасть, как последний трус, все остальное как-то блекнет теперь. Гулянки, выпивка, девки… Бессмысленное. Дешевое, как моя жизнь. И пустое.

Я теперь хуже простеца, у тех здоровье конское, а мне и руку не поднять.

Заговорил, собирая волю в кулак, хотя ее остались крохи:

— Понимаю, что тебе тяжело это пережить и принять, мам, но я все еще не восстановился, все еще без магии и сердца. Надежды на улучшение нет. Ты это знаешь. Все это знают.

— Мы придумаем что-то…

— Конечно, — я скупо заулыбался, — еще один осколок или что-то покруче? Желательно такое, чтобы убило с первого раза и не оставило меня ходячим, немощным трупом.

— Син! — взмолилась мама.

Только в меня будто мрак вселился. Были бы силы, ушёл бы от этого разговора, хлопнув дверью, а так — только рукой махнул, мол, хватит.

— Погибла невеста, которую артефакт выбрал. Что теперь будет? Папа другую мне подложит?

— Сейчас проверим, погибла или нет, — голос отца пробил комнату настоящим громом.

Как он вошел, я не заметил.

— Дэкус, пожалуйста… — мама подбежала к королю и почти повисла у него на шее. — Синара три года не было… будь помягче. Мы же думали, что не вернется…

— Помягче? — в голосе отца звенела настоящая ярость. Конечно, я всегда и во всем виноват. — Он банальное задание выполнить не смог — привезти невесту домой. А ты говоришь мне — быть помягче?! Я уже и осколок дал в помощь, идиоту, да он профукал все! Крита из-за его выверта на ушах!

— О, конечно, — я засмеялся через боль. — Лучше бы я вообще не родился…

— Милый, перестань, — мама смотрела на меня, но тут же ринулась к отцу. — Он наивный мальчик, не суди так строго, — горько плача, хватала короля за руки, будто тот сжалится, глядя на ее слезы, а меня это раздражало.

Почему она унижается? Словно я войну развязал, а не девушку упустил.

— Может, пообщаетесь снаружи? — прикрыв ладонью глаза, протянул я умоляюще. — Дайте поспать.

— Выспишься после смерти! — вскрикнул отец и оттолкнул маму.

Я ошарашенно взглянул на него и понял, что совсем не знаю этого мужчину напротив.

Папа всегда был строгим, но чтобы орал на меня или смерти желал, не припомню.

Король горой двинулся на меня.

— Дэкус, остановись, — не унималась мама, но уже не приближалась. — Он же наш сын.

— Нормальный сын привез бы домой выбранную девушку, а не позволил ей захватить колесницу. Сэйлана, ты же понимаешь, что девушка убежала не просто так, — отец яростно жестикулировал, бесился, краснел. Его волосы разлетались по сторонам, будто снежные вихри. — Он проигнорировал волю осколка, оттолкнул невесту. Не знаю, что нужно было сделать, чтобы избранная ушла от своей судьбы! Что? Можно? Было? Вытворить?!

Мама заломила руки на груди, поправила гладкую ткань голубой юбки.

— Это я виновата, Дэкус. Сказала Синару перед отлетом, что в первую очередь он сам должен выбрать, а осколок — просто совет.

— Что?! — взорвался король, и в его взгляде прочиталось глубокое разочарование. — Сэйлана, ты же знаешь, что это не так! Осколок не ошибается. Этот осколок особенный. Он не ошибается!

— Я же не думала, что… — мама бросила в меня виноватый взгляд.

— Не думала, что наш сын — кусок идиота? — отец разрубил ладонью воздух, рассыпав по комнате синие искры магии. — Он упустил свою избранную. Привязал к себе, обручился, а потом оторвал, за что и поплатился пустотой в груди!

Папа вдруг вырос около моей кровати, его лицо покрылось бело-голубой перламутровой краской, а в воздухе облаком разлетелись крошки магического снега. Король выходил из себя только в моменты особой опасности и ярости. Отец посмотрел мне в глаза и серьезно, погруженным в рык голосом, спросил:

— Как ты страной управлять собирался, если магическим знакам не доверяешь? Неужто не разглядел волшебных лент? Ты ведь архимаг, сын. — Папа повел крупной ладонью надо мной, задержался над грудью. Я натянул простынь до подбородка, мало ли что еще придумает. Хватит с меня одного осколка.

— Пап…

— Жива твоя половинка, — перебил он и, внимательно глядя на мою грудь, принюхался, повел рукой по воздуху, будто искал что-то, нащупывал.

Отец видел то, что не видят другие — тонкие магические нити, что связывают все живое. Это помогало ему управлять страной, распознавать ложь и предательство с первого взгляда.

— Ты уверен? — шагнула ближе мама.

— А вот ты скоро помрешь, дорогой, — продолжал отец, обращаясь ко мне. — Канат твоей жизни почернел.

Мама резко всхлипнула и схватила меня за руку. Какая она горячая, прожигала кожу, как углями.

— Рано хоронишь. Еще погулять хочу, — я пытался пошутить, но вьюга, что поселилась в груди, вымораживала, забирала тепло. И слова отца звучали очень правдиво, жестоко стягивая реальность в его кулаке. Вот-вот мое тело покроется коркой и растворится льдистыми частичками в эфире.

— Чем дальше и дольше будет избранная, тем сильнее остынет твое тело. Время не на твоей стороне, к сожалению. Каждый новый день для тебя без нее — это последние шаги во тьму. Она забрала твое сердце, Синарьен. Это был откуп осколка за отказ. Жертва. — Папа покачал седой головой. — Глупец. Так сложно было выбрать невесту, заключить договор и вернуться домой? Это же интуитивно-понятно, неужто не екнуло? — отец вдруг сел на край кровати и взял меня за другую руку. Он тоже был горячий, как и мама.

Я смотрел на их поникшие головы и не понимал, что происходит.

— Ничего не хотите мне сказать? Чего я еще не знаю?

Они переглянулись, но отец едва заметно показал маме «нет», и она, вздрогнув, отвернулась.

Что за тайну они скрывают?

— Мне жаль, сын, но твои дни сочтены, — уже мягче сказал отец. — В нашем мире твоей невесты больше нет, а без сердца ты не протянешь и недели.

— Три года протянул, болтаясь в эфире, а тут какая-то неделя. Пап, не говори глупостей, — я приподнялся, но голову резко накрыло мутной чернотой. — Подумаешь, головокружение, — упал на подушку. — Отлежусь пару дней, королевской каши наемся и отправлюсь на поиски Любови в другой мир.

— Ты не выдержишь, Синарьен. Межмировая тьма смертельна. Царапина от нечисти годами может заживать, а ты собираешься полететь сквозь пространство, кишащее тварями, едва дыша? Ты погибнешь!

Отец вдруг замолчал. За годы, пока меня не было, он совсем исхудал. Даже вены на висках выделились, будто черные крученые нити, а кожа стала серой и прозрачной, глаза впавшие, потухшие и волосы не сверкающе белые, а блеклые, обвисшие.

— Значит, нужно как-то вызвать мою невестушку назад, — предложил я, стараясь не злить больше отца. — Чего она в другой мир поперлась?

— Координаты на колеснице сбились, скорее всего. Или она настолько мощный маг, что сама выбрала путь. Например, отправилась в то место, что ей знакомо и дорого. Осколок вырвал твое сердце в отместку за выходку, а девушка унесла его так далеко, что даже моя архимагия не находит. Мне жаль, но вызвать истинную назад не получится. Ты знаешь, что попаданцы — это особый вид магов на Энтаре, а осколок… Почему ее выбрал, не знаю, но против его воли теперь не пойдешь.

— Папа, на такие вещи нужны инструкции, — усмехнулся я. И без объяснений было ясно, что занес ногу над пропастью.

— Ты думаешь тем, что в штанах, а нужно душу и сердце слушать.

— Поздно, теперь сердце не послушаешь, — хмыкнул. — Я бы и рад, но сначала придется его вернуть. А душу я никогда и не слышал. У вас с матерью получается, а мне такое слишком сложно понять.

— Это я виноват, не воспитал тебя, как должно. Испортил свободой.

— Смешно… — сил фыркнуть не хватило. Я устало прикрыл глаза.

— Разбаловали мы тебя, нужно было…

— Чаще бить, это точно, — вымученно улыбнулся я. — Начинай. Задницу подставить? Что ж ты?

— Синарьен! — на этот раз разозлилась мама. — Довольно паясничать.

— А что будет? — щурясь, я с трудом посмотрел на родителей. Их хмурые лица расплывались перед глазами. — Накажете?

Эти дни после возвращения совсем стало плохо: слабость не давала подняться с постели, а холод между ребрами стал невыносимо обжигающим.

Мама, сжав губы до бела, наклонилась над моей рукой и прижалась поцелуем к линиям судьбы.

— Сыночек, не сердись, не кусай родных. Мы зла тебе не желаем. Ты только не сдавайся. Дэкус, сделай что-нибудь, — она вскинула голову и посмотрела на короля. В глазах стояло серебро слез с болью глубже, чем я ожидал.

Стиснув челюсти, я медленно выдохнул и посмотрел на отца.

Он, хлопнув меня по другой руке, встал и вытянулся в привычно гордую осанку. Мантия из вепря переливалась в приглушенном свете магических ламп.

— Сэйлана, готовь Эврисия к свадьбе с иманской принцессой. Времени нет, король ждет от нас ответа, и нам придется пойти на это. Сейчас мир на грани раскола и войны. Еще три года распрей и разрухи Крита не выдержит.

— Но Эв не хочет! — пискнула мама и снова прижалась к моей руке. Теперь лбом. Обожгла кожу горячими слезами, что текли беспрестанно. — У него есть любимая, Дэкус, так нельзя. Мы не можем разрушить его жизнь.

— То есть мою можно было, а младшего жалко? — обида выскользнула с моего языка, как гюрза.

Мама замерла, будто ее ударили. Отпустив руку, она выровнялась и отстранилась, как чужая.

— Я… не это хотел сказать, — я беспомощно цапнул воздух, но до мамы не дотянулся.

— Но сказал, — стерев тонкими пальцами слезинки в уголках глаз, она отошла подальше, словно боялась заразиться моим холодом. — Отдыхай, Синарьен, — добавила бесцветным тоном, после чего скрылась за дверью.

Меня стянуло черной тоской, будто никогда больше ее не увижу, но сил звать и просить прощение за то, что нагрубил, просто не было.

Мы остались с отцом наедине, скрестились взглядами, будто арисовыми мечами.

— Ну скажи, какой я плохой сын. Мне ведь терять нечего. Если я не жилец, облегчи тогда мои мучения — ты же можешь остановить дыхание. Сделай это!

Сжал беспомощно кулаки, потому что ошибки не исправить, а моя жизнь — всего лишь пыль для страны и маленькое несчастье для семьи. Долго оплакивать меня не будут, невелика честь страдать из-за шального обормота, что кроме девок и технических открытий ничем не интересовался. В приоритете окажется более надежный, правильный сын, настоящий воин. Или мудрый, спокойный и рассудительный младший. Нормальные сыновья. А я так — бракованный.

— Отдыхай, Синарьен, — папа повторил мамины слова и, поджав сухие губы, развернулся к двери.

— Подыхай, ты хотел сказать?! — бросил я в сердцах, но дверь с грохотом закрылась, оставив меня в тишине.

Я заорал, откинувшись на подушку.

А когда из глотки вырвался только хрип, сбросил простынь и сполз с кровати.

Сначала рухнул на колени, вспомнил всех предков и богов нелестными словами, сцепил зубы до хруста и снова поднялся. С трудом, с напряжением, со слезами боли.

Я не буду сидеть и, жалея себя, ждать конца.

Не дождетесь.

С трудом переставляя ноги и долго петляя каменными коридорами, я добрался до винтовой лестницы южного крыла замка, который уже несколько лет единолично занимал под лабораторию, переходящую в скрытый под землей амбар. Все здесь казалось заброшенным, пустым и запыленным. Закрытый сад зачах, многие кустарники и деревья погибли без ухода, но внутрь я не заходил, направился в другую сторону, техническую, не до цветочков сейчас.

Помощника, что мог бы открыть главное помещение с разработками, я не нашел. Ни в кабинете, ни в подсобке. Мой ключ остался в рундуке колесницы, вместе с девчонкой, что украла сердце.

Без Ялика я не попаду в лабораторию, придется рыжего разбудить.

Где этот обжора? Уже давно полдень.

Я дернул браслет на руке и вызвал друга по магической связи, благо на это не нужно использовать свой дар, в артефакте есть накопленная сила. Мы недавно придумали этот переносчик информации, название еще не дали и не до конца протестировали, иногда браслет неприятно жег кожу, и связь была не всегда стабильной, но все со временем поправимо.

А сейчас мне нужна помощь. Срочно! Потому я готов потерпеть неудобства.

Пришлось набирать чудика снова и снова, дергая пальцем по ободу браслета, пока аппарат связи не перегрелся.

И только на пятый раз экран развернулся над кистью, ударив в потолок нестабильным синим лучом.

Не телепатия, но все равно лучше, чем ничего.

— Синарьен, как я рад снов-ва тебя в-видеть! — в воздухе сначала вспыхнул светящийся контур, а после проявилась красная рожа, в одном месте перекошенная из-за плохой связи. Ялик жевал что-то, на жидких рыжих усах дрожали крошки хлеба, лимонный соус размазался на пышной короткой бороде.

— Знаю я, как ты рад, — буркнул я, заметив, что помощник такой же лохматый, как и раньше. — Лаборатория мхом поросла. Работать без меня не нужно?

— Так, ты же ниты давал на разв-в-витие, а после в-в-все прикрыли… Заморозили. Южное крыло запечатали, окна черной тканью занавесили, я остался без работы, пришлось идти на зав-вод по производству рун и амулетов. Я думал, что уже в-в-все… Тебя даже ритуально проф-ф-водили в-во мрак. Я как узнал, что жив-вой, со стула рухнул! Как ты в-в-выжил?!

— Неважно. Жив, и слава Нэйше. Наверное, у богини планы, и я еще нужен. А ты рад стараться, что меня нет, все начинания свернул? Стоило всего лишь умереть… Ты кого слушал? Разве я бросаю начатое? Разве я этому тебя учил, Ял?

Рыжий скуксился.

— Ланьяр приказал останов-вить проект, — неуверенно пробурчал помощник и отложил в сторону кусок ветчины на толстой лепешке. — Мол, толку в-все рав-ф-фно мало от этого балоф-ф-ф-ства.

— Быстро ко мне! — прикрикнул я насколько хватило сил. — А то уволю, к дохлому азохусу! Лан тут при чем? Он и пальцем не пошевелил, чтобы что-то создать, только рубить плоть и ломать кости умеет. Нашел кого слушать! Это мое дело, моя работа! — от моих рваных жестов артефакт связи завибрировал и пошел волнами. — Вот же, братишка-помощник.

— Да ладно тебе! — виновато протянул Ялик. — Работу восстановим. Главное, что ты жив!

Я хоть и поспал с десяток часов до встречи с родителями, но от разговоров и хождения по коридорам меня качало, как тополь от урагана. Встал к стене, приложил лоб к камню. Я замерзал изнутри, тело деревенело, даже камень казался теплее кожи. И силы стремительно покидали меня.

— Жив… если бы… — шепнул я.

— Бегу-бегу, — затараторил Ял, когда иллюзия почти рассыпалась. — Как же я рад! Как рад! Я такое обнаружил! Син, ты будешь мной гордиться!

— Сюда иди скорее, хвастун, а то некому будет платить тебе жалованье…

Браслет, соскользнув с ослабевшей кисти и щелкнув по каменному полу, выключил связь.

Чтобы не упасть, я повернулся спиной к стене и откинулся назад. Темнота подступила быстро, меня стянуло на пол и склонило набок. Волосы рухнули на грудь тяжелым полотном. Еще предки говорили, что сила мага сосредотачивается в эссахе, но сейчас у меня внутри по ощущениям глухая пустота. А без искры одаренные быстро мрут.

Чьи-то шаги появились в глубине коридора, глухо выстукивая по полу, а потом остановились рядом. Щеку обожгло острой болью, а голова ушла в сторону.

— Син, ты чего? Спать удумал? — в голосе рыжего чувствовалось беспокойство. Он даже не заикался от волнения. — Ох, совсем задубевший. Вставай!

— Есть у нас что-то теплое? Замерзаю, — устало пробормотал я и, приложив ладонь к щеке, прошипел: — Ты что, меня ударил?

— Немного, — криво заулыбался парень, — чтобы в-в-в чуф-ф-фств-ва прив-вести.

— Бесполезно, я все равно не испытываю ни тьмы. Только холод выедает силы, будто изнутри решил сожрать. Нужно что-то придумать, Ял. Что может изнутри согреть?

— Настойка?

Я лишь сипло засмеялся. Может, напиться с горя? Вдруг поможет?

Помощник, подставив плечо, поднял меня на ноги. Ялик — крупный, даже крупнее меня, но ростом ниже, потому я накрыл его тенью и сильно прижал весом, отчего парень согнулся и закряхтел. Пнув ногой дверь, он дотащил меня до диванчика, бросил, едва удержав, и оставил одного. Я еле-еле уложил деревянные ноги наверх, подтянув руками, а потом откинулся на подушку.

Взгляд устремился в потолок, что спиралью металлических пластин уходил под стеклянный купол.

Только пару дней назад я здесь наслаждался компанией одной из девушек и точно так же смотрел вверх, но не видел ничего, только сжимал ее ягодицы и подавался вперед. Да, теперь как-то все это стало бессмысленным, тепла в теле нет, желание угасло.

Мир вокруг раскрылся другими гранями и красками. Я смотрел вверх и, с интересом изучая узоры мороза на стекле, заметил сидящую на скосе птицу олефис. Говорят, она прилетает за душами и относит их в мир мертвых. Миф старый и неподтвержденный, никто никогда не видел, чтобы краснокрылая хоть что-то переносила. Доказательств нет, но люди любят придумывать и болтать, а если вспомнить, что я скоро отдам душу эфиру — очень даже правдоподобно смотрелось.

— Пошла отсюда! Прогони эту тварь, — я слабо попросил Ялика, метнув взгляд вверх. Помощник поднял голову и удивленно присвистнул.

— Там никого нет. Это снег, — друг накрыл меня пледом и провел ладонями поверх, не прикасаясь, проверяя мое состояние. — Прилично холод в-вошел в ткани, даже не знаю, чем помочь. Нужен хороший биолог или лекарь. Желательно иманский. Они ближе к природе, чем наши. Сейчас, — он поднял указательный палец и убежал куда-то к столам. Перерыл на столе бумаги, перевернул баночки с реагентами и задел макет очередной колесницы — доработанный.

Пыль встрепенулась и затанцевала вокруг рыжего.

— Сил прибить тебя у меня хватит, — усмехнувшись, я повернул голову в ровное положение. — Мне нужна эта машина, не сломай.

— Погоди-погоди, дай найти, — не обращал на меня внимания Ялик и даже не заикался, увлеченный целью. — Снова бардак, везде мусор, тонны пыли, но убираться некогда!

Пока помощник возился на столе, я совсем задубел и не смог возмутиться. За эти годы здесь все мхом поросло, ощущение будто никто ни разу не входил в мою лабораторию, как только узнали, что я погиб. Даже просто вспомнить меня дождливым вечером никто не захотел. Родным при жизни было все равно, чем тут занимаюсь и что создаю, а после смерти… от меня ничего не осталось. Только эта вот… пыль.

Зло брало.

Где бледную девку теперь искать? Как вернуть тепло в свое тело? И сердце вызволить из плена? Я хочу назад свою жизнь…

Прошла словно вечность, а не минуты, пока Ялик искал нужное. Я успел провалиться в сон и снова выпасть в реальность от сильного колотуна. Лед сковывал ноги, и судороги больно простреливали голени. Лежа неподвижно и сцепив зубы, я до бела сжал кулаки, потому что казалось, если шевельнусь — расколюсь на части, как тонкий весенний ручеек под тяжелым сапогом.

— Ты сможешь отправить меня в другой мир? — спросил я тихо, когда Ялик подошел ближе и увлеченно залез в коробку с колбами.

— Представ-вляешь, оказывается, если связать стихию огня и в-воды, получится мощная энергия, но… — он поднял лохматую голову и, наконец, до его башки долетел смысл моих слов. — Что? Хочешь, чтобы я тебя убил? Рехнулся?!

— Нет, хочу, чтобы отправил на ту сторону, за пределы Энтара. Истинная забрала мое сердце, без него, знаешь ли, человек… даже сильный маг, умирает.

Ялик прижал коробку к груди, отчего баночки зазвенели друг о друга.

— Мне жаль, но это нев-в-возможно. Мелкие телепорты между городами — это одно, там настройки легкие, а в-вот… — он покачал головой и совсем разнервничался: — Чтобы отправиться в-ф-ф другой мир, нужны сниикты и большой в-величины сталактиты. Капсуль старой колесницы очень слабый, ты же знаешь. Перелететь, может, и перелетит, но потом… А еще придется найти несколько пудов рианца для дв-в-вигателя, а это целое состояние. Да и первая модель слишком ненадежная. И ты, — поморщившись, кивнул на меня, — не в-ф-ф состоянии. Не в-выдержишь нагрузки.

— Плевать, — прокряхтел я, пытаясь встать, — попробовать стоит. Ничего не остается… Или тут умирать, или там. Какая, мрак, разница?

Ялик поставил коробку и помог мне выровняться, но тяжелой рукой заставил сидеть на диване.

— Не понимаю, — буркнул парень и посмотрел на меня чуть пристальнее, чем раньше. — Как ты в-выжил… там?

— Сам не знаю. В портале словно несколько минут прошло.

— Я слышал, когда телепортация была на стадии изучения, маги застрев-фали в эф-фире, но чтобы в-ф-фот такие последстф-фия, — обвел рукой мою недвижимую фигуру, — никогда не в-встречал. Пока ты спал, я перерыл ф-фолианты того в-времени и ничего… про магический холод. Похожие в-вещи в-встречаются, если прив-вязанная пара умерла. Но не на Крите! У иманцев. У нас в-ф-федь в-все иначе.

— У нас истинность — рекомендация?

— Ага. Вот же они! — Ялик склонился к тубусу, что валялся на полу, слитным движением руки убрал беспорядок и выложил на пустой стол найденные бумаги. — Либо ты чем-то наподобие черноты болен, что малов-в-вероятно, лекари бы сразу разобрались. Либо это необычная стигма. Наверное, тв-воя пара умерла, а истинное плетение получилось иномирским — в-вот ты и мучаешься. Сердце в-ведь на месте, оно магически заглушено. Кроф-фь же течет по жилам?

— Я не проверял.

Друг подобрался ближе и кольнул иголкой мою ладонь, на бледной коже выступила рубиновая капелька, что тут же покрылась корочкой льда.

— Значит, в-ф-фсе дело в паре, — проговорил он догадку. — Она просто мертв-ва, но вы не до конца связались, в-в-вот тебя жизнь и держит.

— Отец проверял. Любава жива, — ладонь сама потянулась к груди, и через миг руку оплела ярко-алая лоза. — Видишь? Если бы истинная погибла, вязь бы почернела.

— И то в-верно… — прошептал помощник, рассматривая пульсирующие ленты. — Никогда не в-видел такого. Даже у иманцеф-ф они в-выглядят иначе.

— Она попаданка. Все сложно, Ялик.

— Я в-возьму образцы?

— Как?

Помощник, не спрашивая разрешения, провел по сверкающим лентам рукой. От прикосновения чужих пальцев, стигма рассыпалась в воздухе серебристой пыльцой и спряталась под ребра.

— Охо, — выдохнул Ялик и протараторил без заикания: — Древняя иномирская магия. Я знаю, откуда твоя зазноба. Ты крепко попал, Син.

Очнулась я в темноте от ощущения, что пылаю. Платье обтянуло тело неприятной влажностью, волосы слиплись, темным серебром разметались по подушке.

Я вскинулась. Шумно вдохнула и всмотрелась в мутную темень.

Сквозь сегменты окна на кровать падал слабый свет ночного светила. Не мауриса… Немного другого по форме, вытянутого полумесяцем, и с оттенком лимона.

Упав обратно на подушку, я прикрыла тяжелые веки, осознавая очевидное.

Чужой мир.

Моя магия холодного типа, да и прогрессирующая болезнь не позволила бы перегреться, но мне было по-настоящему жарко. Впервые. Насколько позволяла память.

Где же я? Что со мной?

И кто тот лысый старик, что парализовал? Что ему от меня нужно?

Я чувствовала обступающую опасность, необъяснимую, глубинную, будто когда-то бывала в этих стенах.

Ладони жутко чесались. Я выпутала руки из-под одеяла и тронула чувствительное место на основании кисти. Магические полоски из черного металла, словно кандалы, только без цепей, крепко были посажены на запястья. По широкой плоскости браслетов вились золотистые вензеля, что завязывались в узел и расходились ярким пучком на ладони. Тронув крученую надпись подушечками пальцев, я почувствовала, как пульсирует магия, перебираясь подсветкой с одного символа на другой.

Печати — четырехлистник в круге — на внутренней стороне кистей, накрылись этим украшением, подавив обет академии. Иначе я б не перелетела так далеко, магия все равно вернула бы меня назад. Без согласия наставника или подписанного договора с избранником попаданцам нельзя покидать учебное заведение. А я сбежала… Что мной двигало, сама не понимаю. Словно отравилась, когда принц коснулся кожи и губ, словно в меня вселилось что-то жуткое и ненавистное. Жгучее. Сжигающее изнутри. Сминающее привычное состояние души.

Не нравится мне это — я провела снова по ободу браслета. Какие-то чары неведомые. Хотя вот этот отпечаток, я передвинула палец, и магический свет ринулся следом, что-то напоминал.

То ли веточка кипариса, то ли пряная трава, что наши повара добавляют в салаты.

Закрытие! Блок чар. Догадалась я. Вот что означает этот символ. Только не помню, откуда это знаю — снова какая-то необъяснимая вспышка, словно из моего прошлого.

Вдруг теперь вспомню все? Вдруг случайно попала домой? Я ведь думала об этом, когда шагнула в телепорт. Думала о тех людях, что бросили меня много лет назад.

Дернув браслет с руки, я попыталась его снять. Края впились в кожу, оставив красный след. Еще немного и кровь пойдет. Крепко посадили.

Попробовала использовать магию, но избавиться от пут не смогла. Что-то мешало. Или я выжалась на черном болоте, или тут чары другого типа, нужно знать, как открывать такое украшение.

Резко стало жарче.

Полыхнуло под ребрами так, что я с трудом сделала вдох. Во мне словно шар огня вырос и остался внутри, норовя разорвать на кусочки.

Откинув одеяло, будто цинковую тяжелую сеть, я разлепила влажную хлопковую рубашку на груди. Захрипела, пытаясь втянуть глоток плотного воздуха.

Внутри не просто билось сердце, оно тарабанило, словно дурное, и меня слегка мутило от сильного колебания. Ощущения напоминали опьянение от настойки из диссы или, того хуже, вдоха волчьей травы, после которого можно и не проснуться, заблудившись в иллюзиях.

— Доброе утро, — знакомый неприятный голос чесанул по ушам, а надо мной возвысилась фигура того самого старика с блестящей лысиной и черными росписями по бледной коже.

Маг взмахнул рукой, и меня откинуло на спину, распластав по кровати. Я попыталась вскрикнуть, но горло пережало невидимыми нитями.

— Не брыкайся, больнее будет, — старик покачал головой из стороны в сторону, и меня, сдерживая за руки и ноги, безликие слуги вжали в кровать. Их сухие пальцы были сине-серыми, будто неживыми, они неприятно холодили кожу и вызывали во мне отвращение и волну ярости.

Я все-таки трепыхнулась, но от пронзившей все тело боли, на миг потерялась.

— Я же говорил, — мягко стелился над головой голос мучителя, — паралич будет впиваться в плоть сильнее, если противостоять. Подчинись, если хочешь облегчения.

Я замычала, но снова откинулась назад, пытки, стягивающие мышцы и рвущие жилы, не давали малейшего шанса спастись.

— Не двигайся, — мягко посоветовал маг, наклонившись. — Тогда не будешь долго мучиться.

Я замерла, но по глазам можно было понять, что просто так не сдамся. Горячие слезы беспомощности катились по щекам, оставляя прохладные дорожки. Маг, сверкнув черными радужками, лишь косо усмехнулся, мол, что я могу ему предложить. Он что-то расписывал вокруг меня, управляя черными лентами, укладывал плоские камни по периметру кровати, что тут же подсвечивались и подвязывались к рукам чародея.

— Твое сердечко защищено, — он скривился, когда одна из сумрачных нитей, что маг пытался накинуть на мою эссаху, засветилась ярко белым и рассыпалась. — Такая мощь пригодилась бы сейчас, кто-то постарался. Ничего, я найду способ разрушить печать, кем бы ты ни была…

— Ч-что… в-вам нужно? — с большим трудом просвистела я, но боль ворвалась в горло, а на языке появился привкус крови.

— Тоже, что и всем, — спокойно и даже холодно ответил маг. — Сила, власть, вечная жизнь… немного справедливости.

Он махнул пальцами, словно сбросил с плеча мошкару, и послабил давление на мою шею, я смогла откашляться и отдышаться.

— Где я? — прохрипела обессилено.

— Какая разница? Ты все равно не выживешь, — он медленно перевел взгляд в сторону, и я проследила за его взглядом.

Под стеной, за распахнутой ширмой, стояла еще одна кровать. На ней лежала Глория — иссохшая, словно из нее выпили все соки, задубевшая, погасшая. Когда-то рыжие волосы тяжелыми черными колтунами свисали с края, запутав бледную недвижимую руку в прядях, вывернутую ненатурально вверх.

Мертвая.

— Что вы сделали? — дернувшись, простонала я. Злые слезы защипали глаза. Я не была к пышке привязана, как мне казалось, и терять близких мне никогда не приходилось, но сейчас в груди по-настоящему тянуло от тоски. Все-таки пышка жила со мной больше трех лет.

— Позаимствовал совсем немного дара, но она не выдержала. Жаль, — маг с легкой, сумасшедшей улыбкой развел руками. — После встречи с жигусом и Чертой все равно никто не выживал, — уголки его сухих губ опустились, лицо покрылось фальшивой маской печали, а после старик перевел на меня безумный взгляд. — Кроме тебя. Ты соприкасалась с Междумирьем, но не заражена. У тебя защита сильнее, чем у архимага. Ничего не хочешь рассказать?

Волна негодования скопилась в сердце и плеснула в лицо кровью, заставив стиснуть зубы. Я была словно пожар — слабый ветер разгонял мысли и гнев.

— Идите во мрак! — внезапно вырвалось. Стало снова больно от сковавшего тело паралича, я содрогнулась и зверем заревела в потолок, не в силах сдержать наплыв эмоций. Глория ведь не виновата, что я поддалась импульсу и прыгнула в портал.

— Я уже давно там, милочка, — оскалился маг и, глянув на мертвенно-белых слуг, приказал: — Держите ее.

Меня растянули на постели, будто звезду, а я ничего не могла сделать. Лишь выла беспомощно и мотала головой.

Когда старик подошел ближе и встал у меня в ногах, я задергалась сильнее. Его руки плели что-то невообразимо страшное. Черный клубок отбрасывал в мою сторону ослепляющие блики, и те, дотягиваясь до голой кожи, обжигали до мяса. Такие же частички нападали на озере, и от этого стало жутко. Холод побежал по спине и обжег узлом шею, закрыв мне рот.

Сорочка задралась до бедер, приоткрыв интимную часть моего тела, одна грудь оставалась незащищенной мокрой тканью. Я желала спрятаться от черных глаз, но была связана со всех сторон мерзкими прикосновениями.

Лысый маг провел надо мной ладонями, считывая что-то, после стал шептать только ему известные заклинания. Живая тьма потекла из его пальцев, распласталась вдоль моего тела и просочилась под ткань рубашки крошечными насекомыми.

Я отчаянно закричала. Под ребрами резало, булькало, ломалось. Выгнула спину до хруста, позвоночник пробило стрелой огня, отчего я рухнула на кровать почти без памяти. Кожа лопалась от соприкосновения с черными нитями, боль была настолько сильной, что я теряла реальность и едва могла осознать, что делаю. Когда сгусток добрался до ног, нырнул ниже, глубже, а потом внезапно проник в меня, ослепляя яростью и ненавистью, я все-таки отключилась.

Очнулась, когда все отступило. Боль, жжение, гнев, стыд. Полная тишина, обволакивающая и успокаивающая мерно перетекала по венам и ритмично постукивала в груди. Я прижала ладонь к пульсации и снова услышала переплетающееся биение двух сердец.

Принц что-то со мной сделал. Я изменилась. Не могла нащупать привычную магию, стихийную, пальцы кололо незнакомой силой, слишком горячей, но как ее использовать, не понимала. Может, мы с ин-тэ как-то связались во время бала? Те нити, что к нему потянулись из моей груди, явно что-то значили.

Внимательно осмотрела руки. Черные браслеты, блокирующие магию, были сняты, на месте печатей академии, что должны были принудительно вернуть меня в академию, остались небольшие нечеткие отметины. Их накрыли старые узоры шрамов, что будто выделились на молочной коже, будто очертились, набухли. Я пригладила их пальцами, проверяя. Они зажили давно, такие останутся на коже навсегда, их не убрать с помощью магии. От прикосновения грубые перевязи засияли алым, обмотали пальцы и руки живыми ленточками, запульсировали, разгоняя жар и неведомую жажду в крови. Либо обет академии отменили, потому что я мертва, либо чья-то сильная магия подавила его. Но я чувствую себя живой… Значит, второе. Но кто способен покрыть силу архимага?

Когда стряхнула чудную магию, что вилась за пальцами, та на мгновение отступила, чтобы сместиться на грудь и засиять там пламенным цветком.

И тут же погаснуть.

Со мной что-то не так.

Приподнявшись, я глубоко втянула воздух. Он пах странно, свежими листьями и спелыми яблоками. Было еще что-то. Неуловимо знакомое, родное, щемящее.

Я оказалась в другой комнате, более светлой и чистой, а рядом, на высоком и широком стуле, скрутившись под шерстяным пледом, спала девушка. Ее серебристые волосы, плавно переходящие в алый на кончиках, покачивались на маленьких плечах, ведомые глубоким дыханием хозяйки.

Показалось, на прядях что-то замерцало, будто на каждой сидит крошечная фея, а еще почудилось, что они говорят между собой, перешептываются.

Что-то скрипнуло рядом. Я в страхе дернулась и подтянула одеяло до шеи, чтобы спрятать плечи и грудь.

— Тише, — шепнул мягкий низкий голос, — не разбуди. Ли несколько ночей не спала.

Я повернулась к говорившему. Это был молодой мужчина, около сорока оборотов, может, меньше. Красивый, высокий и крепкий. Его широкие плечи украшались темными узорами, похожими на те, что были на коже у лысого. Волосы у незнакомца причудливо острижены, короче, чем у наших студентов, едва ли ухватишься. А еще меня удивил необычный цвет глаз: одна радужка переливалась голубизной, другая отдавала холодной сталью. Я точно видела такое раньше, но где и когда — не помню.

Незнакомец показал жестом «тихо», подошел к спящей девушке и, бережно взяв ее на руки, унес куда-то.

Я оглянулась в поисках старика-мучителя, но комната умиротворенно пустовала, словно все, что произошло до этого — лишь сон. Около кровати стоял небольшой пуфик, на нем кто-то аккуратно сложил темно-синий наряд. Я зацепила кончиками пальцев ткань, и она откликнулась нежным переливом.

— Переодевайся, — заглянул в спальню тот же мужчина, — жду тебя снаружи.

Я слабо кивнула. Говорить все еще опасалась, после жуткого сна совсем не понимала, где явь, а где иллюзия.

И можно ли доверять чужакам?

Одежда была впору. Нежно-голубое платье из тонкого шелка с длинными рукавами. В дополнение шла теплая накидка с капюшоном из белой плотной ткани и закрытые золотистые туфельки, что тоже подошли идеально. Я не привыкла красоваться у зеркала, но сегодня застыла напротив отражения и залюбовалась.

Голубой цвет шелка нежно оттенял мои бесцветные волосы и глаза. Каблучки приятно постукивали по деревянному полу и камушки, что украшали переднюю часть ноги, осторожно поблескивали.

На комоде лежал небольшой гребешок из кости, и я немного задержалась, приводя волосы в порядок. После сна очень длинные кудри спутались. Прочесав сверху вниз, внимательно всмотрелась в зубья и нашла несколько черных частичек. Лапки, жесткие, разрывающие и обжигающие плоть.

Я отшатнулась. Выбросила дохлую гадость, словно она могла меня съесть.

Неужели старик не приснился? Черное озеро — тоже?

Швырнув гребешок на кровать, я выбежала из комнаты и наткнулась на ожидающего меня в коридоре мужчину с разными глазами. Он мягко заулыбался и показал, чтобы следовала за ним. Я послушалась.

Сердце застыло в горле от страха. Я боялась, что увиденное во сне будет реальностью, потому плелась медленно и близко к стене — еще упаду.

— Я — Даниил, можно Даня. Моя, — он вдруг запнулся и, нервно поджав губы, договорил: — девушка, ты видела ее в спальне, — Лимия. Мы тебе зла не желаем. Не бойся. Лысого придурка больше здесь нет, смотался. Он в замок не вернется, пока я жив.

— А… — я потерла ладони между собой, они показались жутко холодными и мокрыми. Все-таки это был не сон. От этого осознания внутри все смерзлось, по спине прокатилась царапающая ледяная волна. — Кто он? — сипло спросила я, в страхе оглядываясь. Казалось, что черные тени сейчас набросятся на меня, придавят к постели и…

— Ульваз, старый хрыч, что возомнил себя великим магом. — В голосе мужчины появились стальные нотки, он сильно скривился, произнося это имя. — Давно ему задницу надрать мечтаю, но скотина пока ускользает. Ничего, вечно скрываться не сможет, а мы найдем способ его усмирить. Тебе не о чем беспокоиться. Пустошь — место опасное для старого архимага, даже если он очень крут. Да только он один, а нас много, чуть позже со всеми познакомишься. А тебя как зовут? — поравнявшись со мной, спросил мужчина и заинтересованно заглянул в лицо.

Этот человек не вызывал у меня отторжения, хотелось довериться. Рядом с ним стало спокойно, а его мягкий голос будто убаюкивал.

— Любава, — ответила я и слабо улыбнулась.

Даниил присвистнул.

— Любава. Любовь… — мечтательно протянул и посмотрел вперед. — Красиво-о-о. У нас дома часто девочек так называют.

Я повернула голову и оценила его рубленый профиль. Таких мужчин в академии считали властными и очень привлекательными. Мужественные, сильные, способные укрыть под широкими плечами. Девушки, завидев подобный экземпляр, тут же скапливались в кучи и пытались привлечь его внимание. Только обычно такие парни слишком холодны и заносчивы, но не Даниил. Он казался добродушным.

— У вас дома? — уточнила я.

Даниил закивал, улыбаясь уголками губ.

— На Земле. Сейчас мы в другом мире. Я, как и ты, попал сюда.

— А где мы сейчас?

— На Ялмезе — отражение Земли.

— Я с Энтара…

Мы добрались до высоких двустворчатых дверей из плотного дерева, мужчина на миг замешкался перед ними, а потом повернулся ко мне.

— Никогда не слышал о таком мире, но давно подозреваю, что их множество во вселенной. Любава, нам бы хотелось выяснить, как ты сюда попала и почему Ульвазу была так нужна. Грядет что-то ужасное, Ли постоянно это видит, почти не спит, и нам бы выяснить, откуда опасность ожидать и чем можно это остановить.

— Я сама мало что понимаю и почти ничего не помню. — Пожала плечами. Легкая боль проснулась под ребрами, заколола, словно взывая не делать шаг вперед и не заходить внутрь.

— Ничего, — Даниил потер руки между собой, — время еще есть. Разберемся. — Он повернулся ко входу в помещение, но помешкал. Проговорил через плечо: — Наверное, он пришел за тобой, потому что… — распахнул створки, приглашая следом, — шептал твое имя.

Меня будто потащило в комнату. Ноги сами пошли.

На широкой кровати, под сверкающим желтым куполом из магии, лежал принц Криты. Весь в белом, темные волосы покрыты снежной пылью, глаза закрыты.

— Мы пытались его согреть, но… — Даниил обогнул кровать и приблизился к лежащему. — Он замерзает изнутри. Этот холод магический, мы не в силах помочь.

Я еще подступила, неосознанно потянулась ладонью, защита задрожала, разошлась немного, как мыльная вода, пропуская меня к ин-тэ.

Под куполом оказалось прохладно. Даже холодно. Морозно.

Дыхание Синара было едва слышным, губы посинели, кожа выбелилась на щеках. Густые ресницы и брови покрылись инеем.

— Как он сюда попал? — выдохнула я, боясь тронуть и нарушить покой.

— Через сутки после тебя влетел в наш мир на колеснице, сияние машины видели с любой точки пустоши. Мы бросились на помощь и нашли его таким. Он пока не приходил в себя. С ним двое мужчин, наверное, слуги, тоже без сознания, но их поразила болезнь, они касались Черты, а это смертельно для живых. Мы их в карантин поместили.

— Чернота?

— У вас тоже такое есть? — удивился хозяин дома.

— Последнее время участились случаи, много магов и простых жителей погибло из-за этого.

— Но тебя и… — Данил показал на принца, — мерзлого красавчика… чернота не коснулась.

— И я честно не знаю, почему.

— А жаль… — протянул Данил и, положив руку себе на затылок, странно цокнул языком. Будто это жизненно важно, и ответ он хотел услышать совсем другой.

Меня насторожили эти разговоры, ведь лысый старик тоже интересовался, почему я не умерла от черноты. Вдруг этот с виду добродушный мужчина просто притворяется хорошеньким, а на деле просто пытается выяснить, как побороть неизвестный недуг?

Я провела рукой над грудью принца, пытаясь считать его эссаху — она не отозвалась. Заперта, словно он не здесь вовсе. Моя водная магия тоже не откликалась, а горячая, чуждая, была слишком неуправляемой, я к ней не взывала, потому что боялась потерять контроль — перестать быть собой. Новые дары нужно принимать с осторожностью, иначе можно сойти с ума.

Ладонь зависла над плечом принца, пальцы сами развернулись и коснулись его оголенной кожи. Простыня, которой он был укрыт, немного сползла и открыла ключицу и мощную грудную клетку.

Мое сердце внезапно зашлось хаотичным ритмом, ноги подкосились. Я припала к краю кровати и неосознанно вцепилась в ледяную ладонь ин-тэ. Он словно забрал болезнь, которая мучила меня долгие годы, а мне отдал свое тепло.

— Любава, кто вы? — тихо спросил Данил, внимательно вглядываясь в мои глаза. — Я не могу помочь, не понимая, что происходит.

— Я не знаю, кто я. На Энтар тоже попала много лет назад, а как залетела к вам, не представляю.

— Может, ты умеешь телепортироваться? Есть же такие маги.

— Вряд ли мне хватило бы сил на перелет в другой мир… Моя основная магия стихийная, водная, хотя сейчас я не управляю ею, что-то словно мешает.

Мне стало внезапно дурно. Голова закружилась, жар, что все время был под кожей, уплотнился, заструился по венам с новой силой, заметался на кончиках пальцев, заставляя сжиматься и дышать чаще.

Я присела около принца на кровать и взяла в свои горячие руки его недвижимые ледяные пальцы.

Почему он не реагирует?

— Что случилось до вашего попадания сюда? — продолжал выпытывать Даниил.

— Я училась в академии магии четыре года. У нас проходил бал в честь Новогодья, и Синарьен, — я показала на принца, что так и не шевельнулся, словно окаменел, — был одним из желающих выбрать себе невесту. Нас что-то связало, а потом я сбежала…

— Испугалась? — заулыбался разноглазый и пригладил свои короткие русые волосы. Осмотрел лежащего принца и покачал головой. — Ну я бы на твоем месте тоже такого испугался. Он же громадный, как боров.

— Ты тоже не маленький, — я бросила на русоволосого оценивающий взгляд. Красивый, но совсем не привлекающий меня лично. Словно родственник, друг или брат.

— Но этот, как его…

— Его зовут Синарьен, и он принц Криты, старший наследник трона.

— Е-мае… вот так попаданец! — Данил даже наклонился ближе, чтобы получше рассмотреть лицо ин-тэ. — То-то я смотрю, черты у него аристократические, а одежда словно золотом и серебром вышиты.

— Рианцем, — я тоже всмотрелась. Принц был не просто красивым. Даже сейчас, когда бледен и полужив. Он был одуряюще притягательным. Меня это пугало, я никогда не испытывала такого к мужчинам. — Любимый драгоценный материал королевской семьи и приближенных подданных, влиятельных семей и важных персон. А еще он способен вмещать в себя много магии.

— Интересная штука. У нас есть кристаллы похожего действия, алмазы. Из них бриллианты делают для дорогих украшений, а на Ялмезе крупные камни часто используют как сильные артефакты.

— И бывают разных цветов?

Даниил закивал.

— Наверное, просто иначе называются, а камень такой же, как и рианец, но нужно сравнивать, — я пожала плечами.

— Люба, ты знаешь, как принца привести в чувства? Я не лекарь, но кажется, он так долго не протянет. Вчера хоть изредка что-то шептал и стонал, а сейчас совсем остыл и не двигается. Купол из тепла уже не согревает его, здесь нужно что-то другое.

— Это моя болезнь, — призналась я и осторожно перевела ладонь принцу на грудь — сердце не билось, как я и думала. Теперь его сердце во мне. — Она мучила меня много лет, сколько себя помню, но проявлялась немного иначе, медленнее. Его эссаха замерзает слишком быстро, через несколько дней он умрет.

— Если ты его истинная пара, то и ты…

— Мы не связаны до конца. На Энтаре только у оборотней есть такая сильная связь, что может убивать, если кто-то из пары гибнет, но мы с ним просто маги, — я убрала локон черных волос, что упал принцу на губы. Крошки снега посыпались на его щеки и превратились в бисер капель. Синар внезапно и глубоко вдохнул.

Я дрогнула и, убрав руку, сжалась от неожиданности.

Даниил вдруг наклонился, потрогал другую ладонь принца и закивал.

— Как я и думал. — Мужчина таинственно заулыбался. — Ладно, ты с ним побудь, никуда не уходи, а я через полчасика принесу завтрак — вам нужно набраться сил.

— Я не голодна, — бросила через плечо, уходящему мужчине.

— Это пока, — он подмигнул и быстро вышел из комнаты.

Доверять чужакам безрассудно, потому я встала, обошла комнату в поисках магических предметов, что могли бы на нас с принцем влиять, выглянула в окно, на бесконечные черные земли чужого мира. Все очень умиротворенно, будто я попала в безопасный вакуум. Только на горизонте пугающе плясали фиолетовые огни. Я даже замерла на миг, вглядываясь в мрачное сияние. Это, наверное, Черта…

Принц застонал — пришлось вернуться к кровати и склониться над ним. Прислушаться.

— Любава…

— Это я, — выдохнула. Я чувствовала беспокойство и тревогу за этого человека, и сама не могла понять, откуда эти эмоции. Обычно холодна ко всем, но сейчас все поменялось. Под горлом клокотало от мысли, что могу его, Синара, здесь и сейчас потерять.

— Я сплю? — прошептал он, не открывая глаз. Ресницы согрелись, почернели и немного слиплись от влаги, ушла белизна и иней, волосы принца потемнели, очистились от морозной корки, а на щеках появился румянец. — Я умер?

— Пока нет. — Проверила его руку. Она теплее стала, и вдруг сжала мою ладонь крепко-крепко. До гудящего жара под кожей.

Ин-тэ распахнул веки, переплел наши пальцы. Долго смотрел на меня, не моргая, а после снова устало прикрыл глаза и пробормотал:

— Нет, я все-таки умер. Ты мне чудишься.

— Нет же.

Я выбралась из рукопожатия, отстранилась, убегая от наплыва горячих и чуждых мне эмоций.

По коже бежали колкие искры, в груди стонало, скручивало, и вдоль позвоночника спешило неведомое пламя. Оно опустилось на поясницу и опоясало меня тугим томным ужом.

Синар протяжно выдохнул, грудь принца высоко поднялась, ткань рубашки натянулась, а его руки сжались в кулаки.

Я хотела еще отойти, боясь, что связь сотворит еще что-то более ужасное, но мужчина вдруг поднялся, схватил меня за локоть и, притянув к себе, умоляюще прошептал:

— Ты украла мое тепло, Беляночка… Я должен его забрать.

— Я не нарочно, — воздуха не хватало. Это было сродни больному помешательству, что путало мысли, поглощало волю. — Забирай…

— Иди ближе, — прочитала по его красивым губам. Кожа к коже, словно одно целое, меня несло к нему, как лодочку по течению.

Стоило склониться над принцем, оказаться в сантиметре от его губ, яркие лозы вырвались из моей груди и набросились на него, как на живительный источник. Яркое сияние ослепило нас и столкнуло невыносимым притяжением.

Я чувствовал, как тепло стремительно уходит из моего тела. Каждый вдох — приближение к неизбежной темноте. Никто из королевских магов и врачевателей не смог понять, что случилось в портале. Приглашали архимагов обеих стран, целителей, менталистов. Ничего. Ни ответов, ни помощи. Разводили руками, шепчась между собой, что старший наследник престола давно мертв.

Три года. Три гребаных года азохусу под хвост! И никаких шансов. А виновата в том, что привычная жизнь рушится, моя ненаглядная невеста, отмороженная девица, которую папа поймал артефактом.

Хрен вам! Я выкарабкаюсь, всем морозным монстрам, что поселились в груди, назло. И пусть не сяду на трон, не сильно-то он мне и нужен был — мороки больше, чем удовольствия, но буду жить! Найду способ победить заразу, что ко мне прицепилась, а еще лучше вернуть ее хозяйке, а после возьму пару фрейлин и надолго зависну на южных берегах. Никакой больше политики, круглых столов, переговоров и, не дай Нэйша, кровопролитий. Только секс, выпивка и танцы. Я люблю танцы, особенно, если нагишом.

Да только все это приторные мечты, которые приходили мутными образами, когда я ночами мучился от бессилия и холода.

Нить, что привязалась к Любаве, звенела все сильнее, а ледяная мерзость обвила грудь тугим кольцом, словно под ребрами вместо сердца теперь ледяная пустошь.

Когда одним утром, едва разлепил замерзшие веки, а пальцы отказались собираться в кулаки, понял, что пора в путь, за ненаглядной невестой. Пора вернуть ей подарочек.

Особо никто не отговаривал, давно все оплакали непутевого принца, если горевали, конечно, а не притворялись.

Только мама печалилась, что я сам не свой, но тоже ничего не могла сделать.

Отец отмалчивался. Ничего удивительного, ему давно моя жизнь неинтересна.

Братья… каждый был занят своей судьбой и счастьем, даже Эв не особо горел желанием общаться, а о том, что предупреждал меня перед балом, забыл. Или сказал, что забыл. Но его совет, не упустить невесту, оказался пророческим… Я теперь на младшего косился с опаской и с трепетом прислушивался к его речи, вдруг еще что-то полезное озвучит, никто не знает, какие в нас скрыты таланты, пока они не проявятся сами. Но брат молчал. Обиделся на меня за то, что теперь отец его к женитьбе склоняет.

Братьев я после возвращения видел один раз и то мельком.

Я ведь бесполезен, пока болен, даже королем не смогу стать, если вдруг что с отцом случится. Благо это будет нескоро. Лан заменит меня на троне, он женат давно, дочку растит, но закрыть вопрос с нестабильными землями Криты, что граничат с Иманом, и закрепить дружбу с соседями, не сможет. А папе очень хотелось связать, впервые за полторы тысячи лет от Создания, две королевские семьи и остаться в истории правителем, при котором практически не было войн, и мир стал одним целым.

Неясно только, почему он меня в академию за невестой отправил, если хотел женить на иманской принцессе?

Не верил в меня?

Или что-то другое планировал?

Несколько дней шла подготовка колесницы, что доставит нас в другой мир. Должна по моим расчетам. Мы добавили к портальному камню еще рианца, усилители магию, все сработает, хотя и рискованно, ведь на столь дальние расстояния я машину еще не испытывал.

Ялик спал эти дни по несколько часов, все гайки крутил да настраивал колесницу по моим подсказкам. Я чертежи рисовал, едва шевеля пальцами, оттого несколько раз и не вышло запустить мощный механизм, там точность нужна.

Но вчера у нас получилось. Хотя я после ударной работы в комнату вернуться не смог, так и остался лежать, откинувшись в мастерской спиной на диванчик. До утра рассматривал на потолке странные иллюзии, что приносила мне в холодном бреду болезнь. То птицу смерти, то морозные растущие ветки по куполу, то трескающийся лед над головой. Один раз я даже вскинулся от страха, показалось, что острые лезвия летят в голову, но магия рассыпалась на подлете и укрыла меня мерцающим в темноте серебром.

Странная зараза. Будто зовет меня куда-то. Будто говорит со мной.

Утром же, когда Ялик проснулся, он сопел всю ночь, лежа на полу рядом, я понял, что мои ноги больше не сгибаются, дыхание стало затруднительным, изо рта вылетал не пар, а морозное облако.

Слуги, что помогали умываться и переодеваться, давно от меня отшатывались, боясь, что я их превращу в ледышку. Хотелось подшутить над ними, рявкнуть или зашипеть, чтобы разбежались, но губы совсем задубели, не смог ничего сказать.

Наряжали в поездку меня долго, любое движение вызывало в теле дикую боль. Придворный лекарь перед дорогой напоил горячим чаем и дал пожевать семена кострицы, но это не помогло, лишь оставило на языке ощутимое жжение.

Я внутренне засмеялся. Некоторые вялые мужи королевства ели кострицу ложками для повышения желания, а мне сейчас оно, как призраку одежда.

Ялик помог добраться до настроенной колесницы, довольно небрежно усадил меня на сидение, пристегнул кожаными ремнями к спинке, чтобы я в полете не выпал в бездну, и сказал подбадривающе:

— Полетели за невестушкой, ин-тэ?

Я устало опустил ресницы. Они слиплись, покрылись инеем. Вряд ли успею найти Любаву в бесконечности, в груди сегодня невыносимо холодно, сильней, чем раньше.

Но попробовать стоит.

Прежний возница согласился отправиться с нами. За приличную гору нитов, естественно. Я хоть и королевский сын, но моя власть не распространяется на желание людей жить, потому не настаивал, а лишь предложил хорошее жалование за услугу. Орин еще больше возмужал за три года моего отсутствия, но после падения на балу хромал.

Лететь в другой мир, если точнее, во тьму, куда провалилась моя холодная невеста, это не просто самоубийство — это шаг в неизвестное никуда.

Мы понимали, что шансов вернутся критически мало. Да и не смогли бы взять с собой еще кого-нибудь, портальный камень не безграничен, а возница как никак, но оружие в руках держать умеет, побудет немного моим стражем. От Ялика все равно толку мало — он раззява и неповоротливый обжора. Зато толковый: на магии знается, наукой интересуется и технологиями увлекается.

И пусть вопрос о том, как нам возвращаться домой, забрав невесту, если мест всего три, пока не поднимался, но я знал, что могу этим двоим доверить свою жизнь.

Помощнику было интересно, что там, за невидимым горизонтом, да и без него я все равно не настрою машину, потому его полет в иной мир не обсуждался. Орин, темноволосый возница, сопровождая меня в такую даль, обеспечил свою старушку-мать до смерти и даже немного больше — на шикарные похороны точно хватит.

Лететь на ощупь, без координат и ориентиров, только по тянущей в груди волшебной нити, что привязала меня к девушке, было глупо и неразумно. Но ничего не оставалось. Еще пару недель, и меня можно гордо выставить на площади столицы в виде ледяной статуи и любоваться, как переливаются широкие плечи в лучах лотта.

Перелет прошел стабильно. Разочек тряхнуло, но капсула выдержала, пронесла нас в несколько долгих секунд через вязкое пространство из Энтара в чужой мир.

Он раскрылся перед нами мрачными низкими небесами и бесконечными землями, напоминающими угольные залежи.

Мы едва не угодили в черное болото, когда нас, будто что-то невкусное, выплюнул портал.

Колесница, резко завернув вправо, отчего я врезался плечом в боковину, пропахала черное песочное поле, где и встряла носом. А я своим почти врезался в кресло напротив, только ремни и удержали, выровняв до хруста в спине.

Закричать не смог, губы смерзлись.

Повозка дернулась и поехала дальше, подчиняясь притяжению и соскальзывая с уклона, прямо в черное озеро.

Ялик, несмотря на свою тучность, быстро отстегнул меня и, вытащив за грудки из плена кабины, на ходу вышвырнул наземь. Все кости пересчитал, зараза. Сам же спрыгнул следом, мощным клубком несколько раз прокрутившись по траве.

Орин, убедившись, что мы покинули колесницу, направил маго-лошадей к ровному участку, чтобы уйти подальше от болотистой жижи и камней. Лезвия неприятно зазвенели о выступающие, как зубья, горные породы, высекая в воздух огненные искры, машина закачалась, затрещала, но все-таки выровнялась и плавно замерла на месте. Только после полной остановки откинула заднюю ось. Та разлетелась на блестящие части и утонула в черной воде, словно кусочки зеркала. Капсуль с портальным камнем разбился.

Мрак! Теперь только ремонтировать, просто так не улетим назад.

Но сейчас это меньшее, что меня волновало.

Я практически замерз. Тело не слушалось, покрылось тонким льдом, отчего кожа неприятно хрустела. Руки и ноги были словно каменными, не моими.

Слабо подтянувшись, я попытался закричать и воспротивиться нелепой холодной магии, что меня отравляла изнутри, но без сил рухнул лицом в травы, больше напоминающие черные колючки дикого ежа. Стылый змей обвился вокруг шеи и поясницы, лишив воздуха. Резко дернуло позвоночник, утащив меня во тьму.

Не успел.

Последний сон перед смертью был прекрасен…

Мне снилась Любава. Живая, теплая и очень красивая. В голубом, под цвет ее бездонных глаз, платье.

Волнистые волосы переливались снежной белизной, вбирая в себя каждый лучик света. Она словно богиня, даже чем-то похожа на лик Нэйши.

Прикасаться к ней — чистое наслаждение.

Будто парить по небу после долгой зимы и греть хребет в лучах лотта.

Во сне можно и обнаглеть. Я потянул девушку на себя, перевернул на спину, вспенив шелк волос, и возвысился над ней. Белоснежные пряди засеребрились на подушке, а алые губы выпустили протяжный стон, требуя… взывая.

Не в силах противостоять, я нежно коснулся приоткрытых губ своими, и от наслаждения, что врывалось толчками в вены и тело, зарычал.

Любава ответила тихим мычанием, сжала пальчики на моих плечах, но не оттолкнула. Напротив, перевела руки по шее вверх, на затылок, запуталась пальчиками в моих волосах, потянула на себя, углубляя поцелуй, разрешая зайти за грань.

Я дернул подол легкого платья вверх и, оглаживая стройную ногу, собрал ответную дрожь девушки. Шел дальше уверенно, дерзко, не спрашивая разрешения, распахивая Любаву перед собой, раскрывая для себя. Она подчинилась, словно мотылек, которому угрожали сжечь крылья, и я замер от невозможности дышать.

Ни ленточки белья, ни ниточки, что прикрывала бы и прятала от моих глаз.

Перламутровая, доступная, манящая и запахом, и мелким трепетом желания.

Я накрыл ее лоно ладонью, пригладил сначала медленно, растягивая удовольствие от обоюдной дрожи. Как же она хороша во сне…

Склонился. Тело полыхало, кожа покрылась капельками пота, что соскальзывали по груди, оставляя блестящие дорожки.

Любава смотрела в мои глаза словно зачарованная, подавалась вверх, стоило мне шевельнуть ладонью, сжать истекающие соком лепестки. Настоящая невеста не отдалась бы так просто, я видел в ее глазах непокорность, потому и не выбрал ее на балу, не люблю, когда девушки упираются и строят из себя недотрог.

В иллюзии она делала то, что я хотел.

Заулыбался. Еще ближе подался, плотнее прижал руку, отчего девушка заскулила и сильнее потерлась промежностью о мою ладонь.

Продолжая целовать, глотал сладкую ненастоящую страсть, что только в снах бывает… В жизни никогда не испытывал такого острого желания обладать.

Любава выгнулась немного и, стоило плавно погрузить пальцы в ее жар, затрепетала подо мной отчаянней, требуя плотности и резких движений. С шумным выдохом набросилась на мой рот, укусила за губу до легкой боли и сильнее обняла меня бедрами, раскрываясь до конца.

Какой прекрасный сон…

Какая жаркая невеста в моем сне… не то, что настоящая.

Я был обнажен. Разогрет. Прежний холод, что долгое время мучил мое тело, отступил, и горячее счастье наполнило каждую клетку. Так и помирать не страшно. И повторить можно.

Оторвавшись от губ Беляночки, скользнул ниже, приспустил с пышной груди мягкий корсет и жадно накрыл ртом ее грудь. Обводя языком упругую вершину, прикусил тонкую кожу до крови. Солоноватый вкус обжег язык и растекся по телу волной немыслимого огня.

Девушка захрипела, заметалась, сжала меня сильнее, разрешая продолжать.

И я продолжал. Подступил вплотную, продавил напряжение и качнулся вперед. До упора.

Любава распахнула сверкающие серебром глаза и слабо вскрикнула, а я очнулся.

Это ведь не сон…

— Нет… — пошевелила она искусанными губами, все еще не отпуская меня. — Что мы наделали?

Наверное, страсть затмила глаза, потому что я подался вперед, глубже, плавно раскачивая наши тела, сталкивая их с порочными шлепками, а когда Люба хотела что-то сказать, закрыл ей рот звериным, голодным поцелуем. И она отвечала так же неистово, хотя во вкусе чувствовалось безумное сопротивление.

Пусть. После такой ночи она больше не сможет мне отказать.

— Не смей меня трогать! — я отмахнулась от горячих рук принца, забилась под одеяло и долго лежала, не шевелясь. Все еще не верилось, что позволила все это непотребство.

Почему? Что на меня нашло?

Нутро все еще сладко потягивало, пульсировало, словно желая продолжения, а я себя ненавидела.

Патроун часто говорил о важности сохранять женскую чистоту, будто оберегал меня не просто так. Уверял, что меня не возьмет ни один хозяин на работу, если буду вести себя неподобающе. А теперь… кто я? Беглянка… грязная, испорченная… такую только в куртизанки.

Я не хочу. Не хо-чу.

— Любава, — мягко коснувшись моего плеча, прошептал Синар, — ты в порядке?

— Уйди… Ты не смел меня трогать, — голос совсем сел, я едва могла связать буквы в слова. Дрожь все еще катилась волнами по спине, застывала пучком между ног, где только что был… Ох…

Я закрыла ладонями глаза и сжалась от отчаяния. Не так я себе это представляла. Не так.

А как? Я не помню своих девичьих грез, не помню себя в юности, ничего, ни тьмы воспоминаний, которые помогли бы оставаться собой.

От мыслей и нахлынувших чувств хотелось закричать, но я сдержала порыв.

Меня душило слезами и распирало грудь странным тягучим ощущением, словно во мне растет огненный комок, что вот-вот разорвется.

Когда Синар снова коснулся моего плеча, я грубо откинула его руку, сорвалась с кровати и, закутавшись в простыню, метнулась в коридор.

Бежала, не видя перед собой света. Задыхалась. Ничего не понимая, не в силах сдерживать рвущееся из груди пламя, мчалась дальше. Без разницы куда, только бы подальше от этого удушающего желания прикасаться к этому самовлюбленному козлу.

Впереди показалась тяжелая входная дверь. С трудом толкнув ее, я вылетела в ночной холод и, запутавшись босыми ногами в тонком хлопке, рухнула лицом вниз. Пальцы коснулись холодных камней. С усилием рвущем жилы поднялась, чтобы бежать снова, куда-то в темноту, но колени подогнулись, заставили меня склонить голову перед голубым светилом. Волосы укрыли плечи белой волной и разлетелись от порыва ветра.

— Не хочу. Я не хочу этого… Господи, за что?

Я сама не понимала, что мелю, и к кому взываю. Быть пустой и ничего, кроме боли и холода, не испытывать — это одно, а когда чувства вливаются в тебя бесконечным ливнем, сложно удержать разум, сложно не сойти с ума.

Кажется, я кричала. Кажется, сорвала голос.

— Да что с тобой? — Син, присел на колени напротив и приподнял пальцами мой подбородок. Он успел надеть нижнее белье, но широкие плечи остались обнаженными. — Я сделал тебе больно? Любава… пойдем назад, ты замерзнешь.

— Не. При-ка-сай-ся, — прошипела я, слабо толкнув его в грудь. На большее сил не хватило. — Ты… мерзкий… ты отказался.

— Ты моя невеста, Люба. Хватит бегать, я пришел забрать тебя домой. Разве не видишь, что нас тянет друг к другу? Эта связь непреодолима, я не контролировал себя, как и ты.

— Решил воспользоваться волшебством и снять с себя ответственность? — я так яростно это прошептала, что принц немного отодвинулся, моргнул, будто его по лицу ударили, но, встряхнувшись, снова полез ко мне, попытался обнять и потянуть на себя.

Совсем, что ли? Наглости нет предела. Обесчестил, а теперь выгораживает себя? Но я едва могла двигаться, так и повисла на его руках, в теле словно не мышцы, а вата.

— Нет же, ничем я не пользовался. Зачем бы мне тогда переться в другой мир? Только чтобы тебя трахнуть? Глупо…

— Зачем тогда?

Я подняла голову и всмотрелась в его смуглое лицо. Под нежно-голубым светом Синар показался мне невероятно красивым, дух перехватывало от его мягкой улыбки и сияния глубоких, словно из золота, глаз. На его ресницах все еще сверкали остатки льда, что сейчас превратились в воду, на упругой коже высокого лба и широких крыльях носа переливались бисеринки пота. Волосы взмокли, немного прикрыли выраженные скулы, а светлая выгоревшая прядка завернулась и прилипла к чувственным губам.

Принц тоже меня разглядывал. От его взгляда внутри поднималась необъяснимая для меня буря эмоций. Я никогда не была такой… слабой истеричкой, а сейчас чуждая мне ярость и неуемное желание смешались в диковинный коктейль, которому невозможно сопротивляться.

Нужно держаться подальше от этого напыщенного красавца, иначе он меня подчинит. Люди власти всегда берут то, что им хочется, а потом их игрушки ломаются.

Что-то всплыло в памяти. Мелькнуло перед взором темным лабиринтом, зазвенело в ушах звеньями тяжелой цепи, показало девичьи руки, а потом видение спряталось.

Но я могла поклясться, что видела себя в кандалах. Было ли это давно или будет, но стало до жути страшно.

Плечо вдруг зачесалось. Я отстранилась от принца, дернула простынь и с ужасом рассмотрела проявившийся на коже золотой цветок. Он заплетал мою эссаху золотыми нитями, причиняя легкую боль, смешанную с наслаждением. Разве у людей могут быть метки? Я всегда думала, что они доступны только магам-перевертышам Имана.

Синар тоже зашипел, потер кулаком зеркальное ко мне плечо, и под его ладонью расцвел золотой пион. Толстые лозы, пульсируя ярким светом, поползли с ключицы на крупную грудь, разрисовали ее веточками и листьями и помчались вниз, по накаченному торсу принца, чтобы исчезнуть в темной дорожке волос, под завязками белья.

Мужчина со стоном выгнулся и резко посмотрел на меня исподлобья. Клянусь, его глаза горели огнем! Диким. Необузданным. Страшным.

Я вскочила и попятилась, изо всех сил прикрываясь тканью, но принц шел на меня, будто не соображал, что делает.

Я закричала. Метнулась к замку. Синар бросился ко мне. Сдернул простынь, развернул к себе и, рассматривая мою нагую фигуру, облизнулся. Словно намеревался меня съесть.

Я прикрылась влажными ладонями, содрогаясь от ужаса, но сил отстраниться или сбежать больше не было.

— Так… влюбленная парочка, можно ли вытворять свои делишки не на глазах у всех? — в дверях стоял хмурый Даниил. Он свернул мощные руки на груди и грозно посмотрел на Синара.

Принц словно очнулся, укрыл меня простыней и спрятал за себя.

— Любава, у тебя все хорошо? — Около Дани появилась девушка с серебристыми волосами — Лимия.

Она выглядела устало, на бледном лице ни одного пятнышка крови, будто она не ест и не спит неделями.

Пользуясь заминкой принца, я отступила на шаг, а потом обежала его по дуге и бросилась к девушке. Она открыла объятия и утянула меня за спину Даниила. Я замотала головой, не в силах объяснить происходящее. Слезы ручьем побежали по щекам, а я не понимала, как себя успокоить.

— Вы кто такие? — напрягся Синар. — Любава, иди ко мне. Немедленно. Я приказываю. Не забывай, что я твой будущий правитель и… муж.

— Нет! — вскрикнула я сквозь слезы. Сжала ладошкой шею, будто это поможет не срываться, но слова сами вылетали наружу: — Я из другого мира. Ты мне никто, Синарьен.

Все-таки зыркнула на принца. Его глаза потемнели, мышцы напряглись. Он скрипнул зубами и повел головой.

— Но мы же пара! — гаркнул.

— Это было помешательство… я не хотела тебя!

— А кто там… на мне… — Он махнул рукой в сторону, но замялся, не стал продолжать при посторонних. — Тьма! — запустил руку в длинные волосы и сжал пальцы. Я прямо почувствовала, как он причиняет себе боль, чтобы не выйти из себя.

— Ли, забери девушку, — вклинился Даниил, — я с этим… отморозком… поговорю. Вмешиваться в природу мы не смели, но морду набить за приставания без согласия девушки — это я с удовольствием, — Даня хрустнул кулаком и щелкнул шеей.

— Это было обоюдно… — принц смягчил тон, ступил к нам ближе, но я еще больше спряталась за спины Даниила и Лимии. От них исходило какое-то странное тепло и забота, я знала точно, что могу им доверять.

— Это правда? — Даниил повернул ко мне голову, свел густые брови.

Я утонула в разноцветных глазах и не смогла соврать. Склонила голову и, чувствуя, как щеки наливаются пунцовой краской, закрыла на миг веки.

— Дань, нам ли не знать, что может парная стигма, — тихо сказала Лимия. Ее лицо вдруг раскрасилось легким узором, сияющим под кожей серебром.

Хозяин замка потянулся к девушке, будто хотел прикоснуться, но она дернулась и поджала губы, словно не желает этого. Мужчина тут же отступил, хотя и тряхнул пальцами, выражая недовольство.

Мы оставили Даниила и Синара на улице. Было немного страшно за принца, я неосознанно оборачивалась, потому что не знала, чем все закончится. Вдруг хозяин замка его покалечит? Или убьет? Я не знаю, на что способны эти люди.

А Синар все-таки прилетел за мной…

Я только в коридоре поняла, как сильно замерзла на холодном ветру. Или это от нервов так колотит? Обняла себя за плечи и, не в силах удержать эмоции, снова разрыдалась.

Ли довела меня до комнаты и, прежде чем открыть дверь, пояснила:

— У нас нет больше свободных комнат, поживешь пока с моей воспитанницей, она скоро вернется с рынка. Несколько дней тебе лучше восстановиться после… — Лимия мягко заулыбалась и ласково убрала мои волосы за спину. Ее серебристые прядки, что на кончиках слабо алели, вдруг оживились и что-то зашептали. — Я понимаю, почему Синар сошел с ума. Ты очень красивая.

Не получилось ответить. Внутри разгорались новые и новые эмоции, наслаивались, душили, сдавливали сердце. Я словно переполнена ими, словно они долгое время прятались, а сейчас разом решили вернуться.

— Поговорим, когда ты придешь в себя, — Лимия мягко подтолкнула меня внутрь. Ее пальцы показались мне жутко холодными, даже ледяными.

— А ведь он замерзал, — вспомнила я, проходя внутрь комнаты.

Здесь, в окружении светлого интерьера, было две кровати, одна застелена жаккардовым покрывалом, вторая накрыта черным полотном.

Лимия подошла к последней и медленно провела пальцем по деревянному изножью.

— Здесь жила… — ее голос переломился, и она замолчала.

Отодвинувшись от кровати, девушка прошла вдоль комнаты, волосы перешептываясь, сами сплелись в тугую косу и повисли на спине, словно почувствовали боль хозяйки. Какие чудные, никогда такого не видела. Даже мои чувства меркли рядом с ее переживаниями.

— Наверное, она была очень хорошей… — я подступила к кровати и прислушалась к ощущениям. Боль потери еще свежа. Иногда я могла почувствовать остатки чувств на других вещах, но не особо понимая чувства других и не испытывая эмпатии, я никогда не принимала эти способности всерьез. Зачем они тому, кто ничего не чувствует сам?

— Кто? — обернулась Лимия. В ее стылых глазах засверкали слезы.

— Та, кто спала на этой постели, — я показала вниз и провела ладонью по черному шелку. Горечь, тоска, боль. Тонкие запахи слабой надежды и яркие ароматы утраченной веры в лучшее. — Что с ней случилось?

— Погибла, — Ли отвернулась и сухо добавила: — По моей вине.

— Вы дружили?

Я слабо понимала, что такое настоящая дружба, но внутри от этого слова снова стало горячо. Будто где-то в глубине, в той, что я не помню, когда-то была девочка, с которой я делилась сокровенными тайнами. Которой теперь нет…

Девочка с желтыми глазами и каштановыми волосами… и это не Глория. Которой тоже теперь нет.

Испуганная новым видением и осознанием потери, я присела на край кровати и задышала часто-часто. В голове крутилось столько всего, что я едва могла отбиться от мыслей. Казалось, еще немного, они скомкают меня, выплеснувшись в мир с невероятной мощью.

— Любава, расскажи мне все, — Ли присела рядом. Ее волшебные волосы раскрутились и подались ко мне. Прядки приподнялись, словно разглядывали меня с интересом, а потом внезапно обернули мои плечи теплым коконом, и внезапно стало легче. Запахло первым снегом и первоцветами.

Это словно объятия родного человека. Необъяснимая магия этого мира.

— У нас было Новогодье в академии, — начала я.

— Новый год и у нас есть, — поддержала девушка, а я продолжала.

Ли слушала внимательно, изредка кивая.

— Он отказался от меня, понимаешь? От своей пары. А теперь… прилетел внезапно. — Я выдохнула последние слова, почти срываясь в рыдания. — Не знаю, как относиться к этому. Наверное, он здесь из-за болезни. Она ушла к нему.

Лимия натянулась, словно ей в спину вставили спицу. Ее волосы тихо зашептались между собой. Да они точно живые. Чудеса.

— Что за болезнь? — с хрипом переспросила хозяйка.

— Я замерзала с того момента, как себя помню. Патроун, мой опекун, приостановил магию, что вплеталась в эссаху, но полностью убить заразу не получилось. А когда принц притронулся ко мне на балу, все исчезло. Перетекло в его тело. Уже здесь, в вашем мире, я увидела его на постели, покрытого льдом и инеем, и поняла, что Синар забрал мой холод, а я его сердце…

— Сердце?

Я кивнула и поманила Лимии ближе.

Она послушно подвинулась и осторожно приложила ладонь к моей груди.

— Их два. Слышишь?

— Вот почему Ульваз напал на тебя… — вдруг отшатнулась девушка и вскочила, словно ее ужалили иглой в ягодицу.

— Как вы здесь выживаете? — Я спешился и потянул лошадь за поводья, чтобы глупое животное не угодило в черную жижу, что активно булькала вдоль подобия дороги, скорее, витиеватой каменистой тропки. — Совершенно мертвые земли. Ни травинки. Ни живой души.

— Привыкли уже, — Даниил тоже сошел с лошади, погладил животное по загривку. — Еду привозит Тарис, наш оружейник, с других, более плодородных и менее беспокойных земель Ялмеза. Иногда покупаем ткани, семена, специи и разные нужные мелочи в портовом городе, в сотне километров отсюда, а девочки потом сами все шьют. С бутиками здесь некоторые сложности.

— Бутик — это человек, который шьет одежду?

Русоволосый рассмеялся.

— Нет, это что-то типа магазина на Земле. Или такое ты тоже не знаешь?

— Знаю, — я раздраженно стряхнул пыль со штанин. Раньше одежду мне всегда слуги чистили. Теперь самому приходится мыться, одеваться и даже причесываться. — Как странно, что я понимаю ваш язык.

— Мы вам с Любавой руну языка активировали, пока вы были без сознания. Правда она ограниченная, только речь и понимаете, на большую, с историей мира и нашими воспоминаниями, денег не хватило. Может, оно и к лучшему, меньше знаешь — крепче спишь. Да и наш артефактор смотался, прихватив с собой руны и сбережения.

— Зачем же ему доверили их?

— Мало ли предателей в мире, что теперь — никому не верить?

— Разумно. Хотя и безрассудно. Надеюсь, вы его поймаете и накажете.

— Да он сам себя уже наказал, — Даниил обвел прищуром окрестность, принюхался, словно почуял что-то. — Здесь выжить одному нереально. Этот лысый урод не только Ли обманывал и обижал, но и на твою Любаву покушался. Благо мы успели… — он почесал затылок, — его обезвредить.

— Что?! — я задохнулся. — Покажи мне этого змея, — напрягся всем телом, под плотной круткой стало жарко.

— Лучше не стоит, — покачал головой разноглазый, оглядывая меня с головы до ног с легкой улыбкой. — Этот жук очень сильный маг с широким спектром способностей. Он высший. С ним одним кортиком не пободаешься, — намекнул на мой меч, что висел на поясе. — Давай лучше колесницу заберем и отправим вас со Снежкой домой.

— В замке безопасно для девушек? — Беспокойство уже покатилось по венам, и я не мог это контролировать.

— Там есть стража, конечно, но полной гарантии нет. Потому поторопимся. Оставлять Ли одну — это будто без сердца в драку полезть.

— Знакомое чувство, — протянул я севшим голосом.

— Кстати, эти костюмы тоже девочки шили, — Даня показал на свои черные обтягивающие брюки и куртку, напоминающую вторую кожу. Он выглядел очень мощно, широкоплечий боров, хотя и непривычно без лат защиты. Подобных крепких вояк папа обычно брал в личную охрану.

— Хорошая работа, — поддержал я разговор, а сам тревожно оглянулся на оставленный утром замок. Сейчас только верхние пики на высоких башнях пробивались сквозь серый туман пустоши.

— Не переживай ты так, — поддержал русоволосый. — Она в надежных руках.

— Надеюсь, потому что…

— Да все я понимаю, — Даниил провел ладонью по своему плечу, точно в том месте, где у меня расцвела стигма. Словно у него нечто подобное на коже. — На счет костюмов. Мы посчитали, что так дешевле, чем одевать стражу в латы из металла, а на голых полумерцев смотреть — совсем уж извращение.

Я вопросительно посмотрел на спутника. Он догадался, что я не знаю, о чем он говорит, и пояснил:

— Это… как же… зомби, мертвые, но восставшие, вот. Знакомо?

— Разве что по легендам и мифам из книг. Мир у нас не настолько враждебен, как этот, — я пожал плечами. — То есть, полумерцы — магические создания?

— Не особо вникал, но, кажется, это дети некромантии. Душу в них не вкладывают, но тела мертвецов используются. Вдруг, когда я помру, моя тушка тоже пригодится? Лучше уж останусь сейчас в неведении. Лимия сама управляет численностью безликих воинов, что охраняют замок и окрестности. Создавал их Ульваз, теперь придется беречь тех, что остались, иначе останемся совсем без защиты. Я особо не вмешиваюсь в этот процесс, ведь совсем недавно здесь. Несколько месяцев.

— Все равно долго…

— Разве это срок? Это Ли досталось вкусить полную палитру одиночества, она десять лет здесь выживает, а мне даже нравится этот мрачный мир. Воспринимаю, как приключение. С некоторыми горячими нюансами. — Данил загадочно заулыбался и повел бровями, явно намекая на то, что произошло сегодня ночью у нас с Любавой. — Жаль, что некоторые моменты оказались с горчинкой, — и с явной досадой в голосе пнул горку черного песка. Та разлетелась сверкающей пылью. — Но разве это преграда для желания, способного снести потолок? Да, кританский принц?

— Я не понимал, что происходит, — потер греющую грудь эссаху, что сейчас была полна жизни. — Ничего. Невестушка перебесится и еще добавки попросит.

— Ох, какой ты самоуверенный, однако, — Даниил слегка хлопнул в ладони, потер их между собой. — Ладно. Посмотрим. Не люблю вмешиваться. Однажды помог другу с местью, а тот чуть девушке жизнь не сломал и свою заодно, так что я теперь зарекся участвовать в делах любовных[1]. Ты уж сам разбирайся со своей зазнобой. Наломаешь дров — все твои будут.

— Не наломаю. Мне еще никто не отказывал, — я зубато заулыбался и откинул на плечо туго заплетенную косу, еле распутал сегодня волосы.

— С такими-то патлами, я думаю, — гыгыкнул Даня, после чего резко притих и стал серьезней некуда. — Но Любава мне чем-то Лимию напоминает. Крепкий орешек, зубами не возьмешь, здесь нужно что-то изысканное и неспешное. Я поначалу тоже давил, а теперь занял выжидающую позицию, яйца подтянул и терплю. И это работает лучше, чем активное наступление, если понимаешь, о чем я.

— Да метка не позволит Белянке долго отказывать, — потерев зудящую ключицу, я до хруста сцепил зубы, когда поток крови побежал к ногам. Даже на расстоянии сила истинной пары не ослабевала, тянула к Любаве, как к живительному источнику. И, что самое паршивое, моя магия так и не восстановилась, подозреваю, что согретое тело — это временный эффект от нашего единения. Что будет, если девушка больше не подпустит меня к себе?

Я до сих пор в шоке, что вообще что-то получилось. После перелета был настолько холодным, что невозможно поверить в быстрое исцеление, но тело согрелось, болезнь отступила, да только появились новые проблемы. Я-то думал, что невеста будет рада меня принять, опыта наберется, с удовольствием ноги раздвигая, а она наотрез отказалась возвращаться на Энтар, более того, заявила, что не собирается замуж, тем более, за меня. И спать со мной больше не станет. Что ей не так?

Глянь-ка, перебирает. Жаль, что я не успел договор с академией заключить, иначе бы девица не отвертелась.

Я же не какой-то оборванец. Наследник трона все-таки. Красивый и видный. Тьма, что этим бабам нужно?

— Ох, Синар, — принюхавшись, снова заговорил Данил, — не знаешь ты на что способны женщины. Особенно в гневе.

— Да знаю. Лучше бы не знал, меньше было бы проблем для Любавы, а теперь… — озвучивать, что невесте грозит казнь, не стал, Даня еще подумает, что я нарочно девушку в Энтар тяну, ради справедливости. — Ей же хуже, — хмыкнул я. — Таких, как она, сотни, тысячи… Любую помани пальцем, будет лежать у моих ног.

— Ой, недаром она воротит нос от тебя, принц заморский. — Мужчина поморщился. — Была бы моей дочерью, намылил бы тебе нос и вышвырнул из замка пинком под зад, но ты пока еще Любаве нужен, а она для меня дорогая гостья. Пусть сама решает. Скажет прогнать тебя — так и сделаю.

— Крест на мне не ставь, — я вздернул подбородок. — Я старший наследник Криты, и многое умею, — положил ладонь на пояс, где крепко прицепил тяжелый отцовский меч. Хоть что-то родное осталось при мне, остальное все в колеснице, в том числе и наряды: для меня и Любавы.

— Лучше бы ты умом бравировал, чем сталью. Если я разозлюсь, то одним мизинцем тебя сломаю.

Я хохотнул от нелепости сказанного, но глядя на серьезного мужчину, что покрылся золотистым сиянием, похожим на чешую рептилии, поперхнулся смехом.

— Кто ты?

— Неважно. — Голос Данил стал густым и рокочущим, а сияние на коже тут же исчезло. — Не перегибай палку, и не увидишь меня в другом облике. Девочек в обиду не дам. Понял?

Я кивнул. Еще ни один смертный не смел со мной так разговаривать, но сейчас я сглотнул обиду и неуважение. Все-таки колесница сломана, мир враждебный, а мне больше некуда идти. Да и в доме этих странных двоих живет моя Любава. Я ее одну не оставлю.

— Лимия здесь много лет совсем одна, — сказал Данил спокойным тоном, словно до этого не угрожал мне. Показал пальцем на горизонт, обводя высокий склон и рисуя прямую линию, — ей за пределы пустоши нельзя, блок стоит, а Серебряночка не сдается. Ищет выход. Даже меня вытащила из другого мира, надеясь, что помогу магию вернуть, — он размял плечо, словно оно у него болело, — но не получилось. Бесполезно потратила накопленные силы — я оказался пустышкой хотя и с крылышками.

— Но между вами есть какая-то связь, — я озвучил предположение. — Это чувствуется.

Даня сухо и напряженно рассмеялся, бросил взгляд на мерцающее вдалеке нечто.

— Еще какая связь, истинная, но лучше бы ее не было, — хозяин замка стегнул своего коня, отпуская его домой, а потом договорил, но интонации уже сместились в сипотцу. — Да только нельзя нам вместе быть. Вернее, невозможно.

— Отношения — всегда были для меня темным лесом, а сейчас я совсем не понимаю, что делать. Так что, вы не одни в этой хреновой вселенной.

— Ваши с Любой проблемы — пустяки, — хохотнул Даня, забирая повод моей лошади и отпуская ее тоже. — Животные вернутся в замок, мы своим ходом, — объяснил хозяин. — Долго болтаем, пора в путь.

— Может, зря не взяли слуг?

— Да чем нам помогут неживые костяшки? Твои помощники в лазарете, девушки здесь точно лишние. А больше и некого звать. Проверим, что можно забрать, ты оценишь повреждения авто, а потом уже решим: вызывать подмогу или нет. Думаю, до заката управимся.

— Как интересно ты выражаешься, — заметил я. — Авто — это местное или земное?

— Это сокращенно от “автомобиль”. На земле магии нет, но есть технологии. Машины, поезда, самолёты.

— Са-мо-лё-ты… Сами летают? Люди?

— Нет. Вот видишь, — он ткнул пальцем в небо, — падальщик кружит над нами, надеясь поживиться. Самолет очень похож на него: тоже парит в облаках, только во много раз больше. Может переносить людей и грузы, а некоторые умеют стрелять огнем.

— Как моя колесница. Она тоже летает. И стрелять сможет, если перенастроить.

Даня искренне заулыбался.

— Ну… почти. Только она у тебя за счет магии работает, а самолеты на двигателе. Никаких чудес.

— Изучить бы такой аппарат. Это очень интересно.

— Смотрю ты увлекаешься техникой, — Данил блеснул разноцветными глазами и показал в сторону. — До колесницы полчаса пути, идем, по дороге пообщаемся. Смотри под ноги, здесь есть хищные зверушки. Обычно они не нападают, но наступать на них не стоит.

Я накинул на спину вещевой мешок с запасами воды и еды, поправил меч и крепко застегнул куртку. Здесь было холоднее, чем около замка, а после перенесенной болезни совсем не хотелось снова покрыться инеем.

— Отец всегда говорил, — догнав Даню, решил поделиться, — что я ерундой занимаюсь, что мои находки и приспособления — это просто игрушки для богатых. Бедные себе такое позволить не смогут, а вкладывать тысячи нитов в разработки — грабить казну.

— Может, он и прав. На земле есть вещи, доступные нескольким процентам населения, а есть страны, где сотни тысяч людей питаются на доллар в день. То есть, очень скудно.

— Наверное, везде так. В нашем мире полно законов и правил, казнить могут за малейшую провинность. Хотелось бы некоторые вещи поменять, да невозможно.

— Так стань королем и поменяй.

— Король не все решает. Есть еще совет, сейчас встал вопрос о сильнейшей связи пяти архимагов, боюсь, что потом власть королевской семьи вообще развалится. А теперь еще и наша с Любавой истинность все усложнила… Меня негласно убрали из наследников трона.

— Не велика потеря, — отмахнулся разноглазый. — Так проживешь хоть скучную, но уютную жизнь. Наверняка править страной такой величины несладко.

— Я никогда к этому не стремился и сейчас даже рад, что так сложилось.

Мы спустились по склону, обходя болотистые участки, и Данил, немного подумав, снова заговорил:

— Вы с Любой просто не знаете друг друга, вот она и упирается. Природа выбрала вас парой, решив, что вы идеально подходите друг другу, но все остальное вам придется сделать самим. Притереться, изучить вкусы, найти правильные точки, способные возбуждать с пол-оборота, влюбиться, в конце концов.

Я фыркнул. Лошадь, что умчалась по полю, будто кривляя, издали повторила звук и истерично заржала, заставив меня подпрыгнуть на месте.

Даня на это только прыснул, а я потер губы, прежде чем заговорить:

— Влюбиться… Думаешь, меня готовили к любви? — Это было неприятно озвучивать. — Папа до посинения гонял нас с братьями на полигоне, лучшие учителя не давали подышать свободно — пичкали ненужной информацией. На приемах ты обязан сидеть ровно, чтобы не дай Нэйша опозорить королевскую семью неправильной осанкой! — я даже руки вскинул от возмущения, выровнял спину по привычке, будто меня ударили кнутом по лопаткам. — На балах танцевать с родовитыми толстыми и некрасивыми тетками, чтобы угодить вельможам, которые наполняют казну. А когда уже хотелось не просто спать, а глаза слипались от жуткой усталости, приходил личный мастер, чтобы раскрывать магический потенциал. И так каждый день. Думаешь, находилось место отношениям или пониманию, как их строить?

— А этому не учат в школе, уж прости, но ты несешь чушь, Синарьен.

— За такое обращение к высокопоставленной особе в нашем мире тебе бы голову снесли.

Даня лишь рукой махнул, мол, совсем не страшно.

— В нашем мире за упоминания магии посадили бы в психушку, — добавил, состроив смешную рожицу.

— Что значит “психушка”?

— Там лечат тех, кто лишился разума. Или близок к этому.

Я задумался. Черный песок мягко перешептывался под тяжелыми ботинками. Это было даже приятно, словно по снегу идешь. Хотя чуть дальше пустырь переходил в низину, утонувшую в легкой белесой дымке, будто в молоке, и ноги вязли в густой жиже с хлюпающими звуками.

— Какой жуткий у вас мир, — протянул я, разглядывая пляшущее зарево над бесконечной чернотой.

— Мой или этот?

— Оба, если честно. Если бы у нас садили в тюрьму за магию, можно было бы избавиться от половины населения. Или от всего.

— На Энтаре так много магов? Даже здесь, на Ялмезе, они — редкость. Может, вы сможете помочь Лимии с восстановлением? — Даня оживился, притормозил.

— Нужно сначала изучить, что именно ей нужно, а потом думать над вариантами решения проблемы. Есть несколько способов наполнить эссаху, магическую суть, но я пока не знаю, какого типа у вас магия, и сочетается ли с нашей. Все нужно испытывать.

— Но вряд ли это поможет, — Даня сильнее стиснул зубы и, закрывая тему разговора, показал подбородком в сторону. — Нам туда.

— Что это? — спросил я, когда мы выбрались на несколько гладких валунов, а сиреневое марево стало ярче и массивней. Казалось, оно плясало смертельный танец, зазывая путников в ловушку, в воздухе щелкало, будто рядом пролетали разряды молний, до носа доносились резкие и очень неприятные запахи серы, перегноя и тлена.

Даниил тоже поморщился, повторяя мое выражение лица, прикрыл ладонью нос и рот, отчего его голос показался приглушенным:

— Черта, переход в Темное изменение, где живет всякая нечисть. Она оттуда периодически вылезает, чтобы полакомиться живыми. К ней нельзя приближаться. Вам повезло, что телепорт в нее не угодил. Три недели назад Унна так погибла, воспитанница Лимии. — Данил опустил голову и, уронив руки, смял в кулаке кожаный ремешок наплечной сумки. Тот жалобно скрипнул. — Это я виноват.

-

— Камень перемещений цел, а вот снииктовые капсули пострадали: один разбился еще по прилету, второй треснул. Рианец еще есть, но этого недостаточно. — Я осмотрел задник колесницы и потер затылок. — Надеюсь, в вашем мире водятся такие минералы.

Пока оценивал повреждения, Даня разбирал каменный свал перед носом кабины, чтобы можно было вытолкать махину на более ровную поверхность. Русоволосый отбросил еще пару валунов, а после подошел ко мне.

— Покажи.

Я заранее натянул кожаные перчатки, брать голыми руками сниикты нельзя — убьет, вытащил из нутра уцелевшую колбу и выставил ее на тусклый свет ялмезского светила. Молнии внутри заплясали, издавая легкое потрескивание, по рукам пошли заметные вибрации.

— Напоминает плазменный шар, — задумчиво разглядывая колбу, сказал Даня. — У нас такие светильники одно время были в моде. Только они не убивали, если прикоснуться.

— Трещина не сильно заметна, тоненькая, как волосинка, — я провел пальцем, защищенным черной кожей, по контуру. — Видишь? Держится хорошо, даже не цепляется, но теперь любая нагрузка опасна, может шарахнуть так, что костей не соберешь. Я нарочно два капсуля делал, чтобы можно было перераспределить мощность, но второй вообще восстановлению не подлежит. Его и следа нет. — Вернув капсуль на место, я подцепил носком сапога черный песок, но там был только песок, ни кусочка минерала, чтобы запаять трещину.

— Надо будет Тариса поспрашивать, что за штуковина, — пробормотал Даня. — Только он вернется к концу декабря, не раньше, путь до порта и обратно не близкий.

— А быстрее никак? Порталов нет?

Мой спутник по-дурацки заулыбался, будто ему мешок золота на голову свалился.

— Есть, но доступны они только богачам, а мы… — развел руками, — увы. — Перепрыгнув на правую сторону от колесницы русоволосый подобрался к переду и уставился на две сверкающие болванки, что недвижимо склонились над землей. — А это что такое? Что за диковина? Тяговая голова, что ли?

— Ха! Это… секунду! — Я залез в кабину, она от моего веса слегка качнулась и заскрежетала. Нажав на приборной панели запуск и дождавшись индикатора, я переключил оба рычага в режим пробуждения.

Машина пришла в движение, задребезжали окна, лезвия повернулись в положение плашмя, а запертые в кольчуге лошади со скрипом развернулись в полный размер. Это всегда выглядело эффектно. Только папе никогда не нравилось. Он считал, что я цирк устраиваю на площади, собирая людей поглазеть на необычные механизмы. Король всегда был консервативным и новшества принимал с неохотой. Магическую пятерку, которую ему архимаги предлагают уже не один год, тоже наотрез отказался создавать. Говорит, что у безусловной силы есть недостатки и, пока он король, Квинта не случится. Ему видней, хотя я согласен с его решением.

Данил отскочил в сторону и выставил перед собой меч, а я, не удержавшись от смеха, командой на панели приказал лошадкам привстать на задние ноги. Чем вызвал еще большее качание машины, а стойка Данила приняла позицию “в бой”.

— Твою дивизию, что за зверье?! — рявкнул он, отскакивая подальше, чтобы его не зацепили огромные ноги железных коней.

Что-то по полу с хрустом разбежалось, наверное, песок, я не вглядывался — так громко ржал от реакции Дани. Несмотря на его жесткость и даже грубость было что-то в этом человеке располагающее. Наверное, то, что он говорил правду в лицо и не боялся меня, как слуги, не лебезил, как большинство. Это подкупало, хотелось прислушаться к его советам.

И снова вспомнился дражайший папочка, что подарил мне прекрасный подарок в виде смертоносной невесты, а потом решил, что ему больной сын не нужен. Отец, который махнул на меня рукой. Даниил сегодня говорил со мной больше, чем король за пяток лет…

Под ногами снова зашуршало. Показалось, тень скользнула под сидение и место для багажа, но я отряхнулся, это просто нервы.

Мало ли какой мусор мы с Яликом нацепляли, пока сюда летели.

В животе тоскливо заурчало.

Я не завтракал. Решил не маячить перед глазами Любавы лишний раз. Пусть она немного остынет. Вечером вернусь, мы продолжим наш разговор… или… эх…

Даня застыл на месте, удивленно рассматривая магических коней, что били копытами от нетерпения.

— Ничего себе! — присвистнул он. — Такое даже на земле не увидишь, хотя у нас технологии ого-го… Эта штука летать умеет? Она же тонну весит!

— Еще как летает, но сейчас не буду пробовать, капсуль не выдержит.

— Ладно, — Даня спрятал меч в ножны и махнул рукой. — Командуй, что дальше. Сам выбраться из низины сможешь или толкать?

Мы долго вымащивали под лезвия плоские камни, чтобы колесница хоть немного выбралась из вязкого песка. Здесь бы мамина магия воды пригодилась, лед создать. Или… Любава ведь тоже такое умеет, я видел, а на себе лично испытал, но девушка далеко и вряд ли поможет. Придется своими силами.

Так мы провозились до глубокого вечера и пора бы решать, тронется ли колесница или придется возвращаться в замок ни с чем, а завтра с утра снова в путь. Ночью в этих землях небезопасно.

Я присел на камень промочить пересохшее горло, пока Данил пошел отлить. По телу катилась легкая изморозь, словно снова заболеваю. Первыми остыли пальцы рук, после онемели ноги, кожа покрылась неприятной влагой. Неужели так быстро все вернулось? Может, в этой низине температура поменялась к вечеру? И ветерок нешуточный, прилично выдувает тепло, но я понимал, что обманываю себя и причина моего остывания не снаружи.

Со стороны редких давно мертвых колючек послышался отчетливый шум, зашуршал песок. Будто кто-то крался, спрятавшись за черной дюной.

Я выпрямился, отчего мышцы ног неприятно загудели, и приготовил меч.

Шорох внезапно оказался за спиной, там возвышался еще один песочный холм. Холодная лапа страха процарапала позвоночник вниз, заставив меня поежится.

— Что за хрень?! — я повернулся на очередной звук перед собой, повел клинком по воздуху, словно это поможет понять, что меня ожидает. — Данил, штаны, что ли, не можешь надеть? Ты шумишь?

Но русоволосый не ответил, а звук повторился. Снова позади. В сумерках на черном песке заплясали красные огоньки, что тут же погасли. К шороху добавился отчетливый гортанный рык. Точно хищники. Только какие? Я ведь не знаю, что в этих землях водится.

Крутясь вьюнком и рассекая вечерний воздух мечом, я не мог понять, откуда идет хруст. Было ощущение, что меня коварно обступили.

— Даня… — прошептал я, взывая к спутнику, что слишком задерживался, — кажется, у нас гости.

Куда он делся?

Колесница! Точно.

Я бросился к кабине, но навстречу, из нутра машины, высунулась лохматая башка с двумя большими глазищами цвета золота. Гибкое черное тело, как у кота, только больше в десятки раз, плавно перетекло к выходу и приготовилось к прыжку.

Азохус! Мерзость пакостная, такая и у нас водится. В живых она оставляет только тех, кто бегает быстрее нее, а скорость у твари молниеносная.

В кустах снова активно зашуршало.

И охотится эта зубастая зараза явно не одна.

— А! — заорал я, бросаясь на зверя, а он на меня. Внутри кабины хоть какая-то надежда на спасение. Но азохус вдруг перелетел через мою голову и набросился на появившегося из кустов Даниила. Уронив его на спину, принялся вылизывать лицо, словно тот его хозяин.

— Фу! Яшка! Бля, отвали, ненавижу, когда ты так делаешь! Слюни распустил, — русоволосый откинул от себя зверька, отплевался, но тут же захватил чудище за загривок, повалил на песок и, потрепав по черному пузу, проворчал: — Ладно, дружище. Я тоже рад тебя видеть. Где ты пропадал, дурья башка? Ли вся извелась, пока тебя искала.

Азохус смешно перекрутился, играясь, и снова завалился на спину. Я заметил, что у него нет передней лапы.

— Испугал нашего гостя, да? Шалун! — Даня, играя бровями, посмотрел на меня. — А ну проверь, штаны у него сухие?

Яшка будто понял команду, ринулся на меня, но я выставил меч и отмахнулся.

— Убери его! Ты бы еще оску приручил, чтобы по ночам спать с ней в обнимку. Что за гадость — приручать тварей?!

— Да не кривись так. Это питомец Лимии. Она его спасла, больную лапу отрезала, вот и прибился. Выглядит жутко, зато верный. Лучший охотник в наших землях, круче, чем пес, потому что скорости Яшика и его двойному ряду зубов противостоять может разве что самоубийца. Кстати, ты тут оску вспомнил. У вас такие хищники тоже водятся?

— Да и азохусы, — я показал на зверька, что тщательно вылизывал Дане ладонь. — Подобной гадости хватает, особенно на границе с Иманом — это наши соседи. У нас от Создания мир с ними, но… как-то сейчас все очень шатко, отец даже женить меня на дочери короля хотел, да я к другой… ледяной принцессе привязался.

— Любава — настоящая женщина, — заулыбался Даня, поглаживая животное по лохматому лбу. Азохус подлез под его руку и ткнулся в ладонь башкой. — Если ты ее упустишь, будешь полным идиотом.

— Не упу…

— Тихо! — шикнул Данил. Заозирался. Приготовил длинный клинок, что блеснул наточенной сталью.

Хищник прижал уши и тихо заскулил. Длинные тени кустарников опасно закачались.

— Яшка, следить, — прошептал Даня и обратился ко мне: — Уходить пора. Солнце садится, оски не дремлют.

— Тьма, вспомни заразу, называется, — прицепив на пояс меч, я прыгнул на подножку колесницы и слитным движением запустил панель. — Помоги, Нэйша…

Даня остался позади, толкал, чтобы сдвинуть машину с места. Черная спина Яшки мелькала среди камней и песка.

Что-то зарычало, захлопало, потом пискнуло. Времени бояться не было, пришлось действовать.

Я медленно нажал на рычаг, лошади тут же вздыбились, забили копытами по настланным камням, но колесница плотно вошла в песок и не сдвигалась.

— Синар, быстрее! — надрывно закричал Данил. — До заката минут пятнадцать. Сегодня луна будет полной, как раз самый смак для оборотней.

— О богиня! — я вжал педаль почти в пол и закричал: — Не тащит, что-то впереди мешает!

Даня прижал к губам пальцы и засвистел. Ручной азохус выскочил к хозяину, но тут же зарычал в сторону.

— Яшка, стереги! — приказал русоволосый, перебегая к носу колесницы. Заглянул под копыта одной из железных лошадей. — Ага, вижу, булыжник тормозит. Придержи махину немного, чтобы башку мне не проломила.

Я сбавил напряжение, остановил магик-лошадь, но она по инерции еще ковыляла и даже мазнула по плечу Данила. Он, не обратив внимания, легко скользнул чуть ниже, будто не весит центнер, зацепился за железную гриву рукой и вставил в промежуток между лошадьми клинок. Камень, что встрял между механизмами, со звоном выскочил, и колесница сдвинулась с места.

— Вперед! — закричал Данил.

— Слезай! Они тебя скинут! — я приготовил палец на панели, но не нажимал, боялся, что русоволосый попадет под копыта — там не выжить смертному. Зыркнул в окно, где полукружье красного и огромного солнца, так называлось здесь светило, почти спряталось за горизонтом. Ему на смену в небе появилась луна, круглая, как лимонное блюдце.

— Давай! — заорал Даня, ловко взбираясь на загривок лошади. — Я успею. Гони по склону вперед, через сто метров резкий поворот. Синар, не спи! Дома отдыхать будешь в обнимку с Любавой!

— Нэйша, помоги, — прошептал я себе под нос и включил лошадей. — С Любавой — это мечта, конечно…

Лезвия по песку хорошо поедут, но нужно камни преодолеть и не развалиться на части.

Даня согнул ноги, и когда лошади вздыбились, спрыгнул в сторону, где его на лету подхватил Яшка. Они помчали вперед, и зрелище было по-настоящему завораживающее.

Колесница выскочила вверх и плавно поплыла по песку, преодолевая хрупкий настил из плоских камней.

Позади я слышал, как воют недовольные оски, что остались без ужина.

Метров пятьдесят все шло гладко, но дальше начинались каменные пляски, лезвия буксовали, копыта лошадей искрили, подсвечивая наплывающее на нас стадо зверья. Сколько же их тут?

Несколько десятков прыгнули мне в окно, хорошо, что стекла крепкие, из лучшей плавки. А когда я услышал, как тяжелые тушки падают на крышу колесницы, стало не до шуток. Если эти мрази доберутся до капсуля, в живых не останется никого, в том числе и голодных осок в радиусе километра. Раньше там был защитный блок от взрыва, пока мы с Яликом “мягко” не приземлились около озера. Сейчас у меня нет магии восстановить его.

— Впереди поворот! — закричал Данил, прижимаясь всем телом к питомцу. Они скакали рядом, и азохус успевал огрызаться и отбиваться задними лапами от нападающих хищников.

Я выжал на максимум скорость, колесницу закачало, зубы и когти мерзости сильнее застучали в железное покрытие.

Свист. Скрип. Вой. Даня вытянул клинок и на весу резанул ладонь. Я вскрикнул, пытаясь остановить безумца, ведь кровь привлекает хищников лучше всего, но если не поверну, колесницу сметет в пропасть. Пришлось выжать поворот и, высекая из камней искры, вылететь по кромке бездны на поляну.

Зверье бросилось за Данилом. Завыло ужасающе. Оски не больше кошек, днем их даже погладить можно, но под покровом ночного светила они превращаются в кровожадных убийц. Съедают все, даже кости.

Я затормозил.

Тьма, что делать?! Как его спасти? Данил летел, восседая на азохусе, прямо в пропасть, я лишь рот открыл, когда он без раздумий сиганул в пустоту.

И исчез.

Только через мгновение из темноты, в распахнутое над головой небо выскользнул огромный дракон. В лапах он держал своего верного и лохматоголового помощника, а из пасти выпускал огненный столб, сжигая падающих в пропасть голодных осок.

Пока я удивленно разглядывал парящего надо мной дракона, одна зубастая гадость таки разбила окно колесницы и пробралась в кабину. И пока я дрался с ней, снаружи все затихло.

Только удушающий запах тлена и горькой крови заполонил кабину.

Даниил с принцем сильно задерживались.

Ушли с рассветом.

И все еще не вернулись.

Тусклое небо окунулось в плотную черноту. Без звезд. Только полная луна, как одноглазое чудище, заглядывала в окно и тревожила, бередила мое двойное сердце, заставляла прикипать к стеклу ладонями и следить за линией горизонта.

Идеально ровной. Без единого намека на путников.

Утром я стояла около окна и провожала тоскливым взглядом двух всадников. Прошлой ночью так и не уснула после всего, что случилось между нами с кританским наследником. И я не знала, кого винить: его за настойчивость или себя за слабость…

На горизонте, как и утром, сейчас плясало фиолетовое пламя, вызывая во всем теле странное ощущение страха и беспомощности.

Мы с Синарьеном перед дорогой так и не поговорили. Я не выходила из комнаты весь день, вчера отказалась ужинать и сегодня не пошла завтракать. Казалось, что если посмотрю в светло-янтарные глаза принца, тот сразу поймет, что я завязла, как в болоте, в диком желании быть с ним рядом. Стать его настоящей невестой.

Я не готова это признать.

Он же не будет меня любить, будет лишь пользоваться телом, магией, чем-то еще…

Синарьен для меня чужой, избалованный богатством и похотью переросток-мальчишка, у которого все было. Что я ему могу дать? Только секс? Это унизительно.

От воспоминаний о нашей ночи стало жарко. Я прижала лоб к стеклу, надеясь охладиться.

Нельзя обманываться, ведь Синар прилетел на Ялмез не за мной лично, а чтобы спастись от болезни. Сам же сказал, что я у него сердце украла. Не нарочно… но он из-за этого здесь. Если все вернуть на свои места, принц оставит меня в покое?

За эти бессонные часы в пустой комнате я смогла понять одно: я не камень, не бездушная холодная тварь, как всегда считала. Совсем другая, пока непривычная, импульсивная и плаксивая дурочка. Во мне скрыто много нерастраченных чувств, сильных эмоций, что магически приглушались много лет назад, а истинная связь порвала блоки, обнажила душу, перепутала мысли.

И мне было так плохо от накатывающей тоски, смешанной с необъяснимой радостью, что я едва сдерживалась от безумных рыданий в голос. Только сжимала сильнее зубы. И хрустела пальцами.

Кто-то робко постучал в день.

— Войдите, — осипло проговорила я и потерла озябшие плечи. Меня морозило уже битый час, хотя еще полчаса назад закуталась в шерстяной плед и все время двигалась по ковру туда-сюда. Не помогало. Не согревало. Что-то изнутри вымораживало, словно болячка вернулась. Только не это, не дай Нэйша. Ненавижу это состояние, оно медленно, издевательски лишает жизни. Лучше уж умереть внезапно, чем вот так мучиться, не зная на сколько растянется агония.

— Тревожишься? — спросила Лимия, пропуская в комнату крупную девушку с тележкой.

На вопрос я не ответила, совсем не было желания делиться сокровенным. Нехотя мазнула взглядом по лицам девушек. Пышка разрумянилась, склонила голову перед хозяйкой и быстро сбежала в коридор.

Лимия осталась.

— Мы тебе чай принесли. — Она показала на поднос. — Стоит хотя бы пить, потому что свалишься с ног.

— Спасибо. Я ничего не хочу…

— Ну вдруг захочется, — девушка потерла ладони между собой, будто смутилась, проявляя заботу обо мне. Спрятала руки за спиной и кивнула на столик. — Тут еще гренки, Даниил научил меня готовить их. Не гарантирую, что все правильно сделала.

Я слабо улыбнулась в благодарность, но к еде не притронулась. Не лезло ничего. Окинула взглядом хозяйку, но снова уставилась в окно, не в силах справиться с новыми эмоциями. Пришлось придушить их, судорожно сглотнуть и приоткрыть губы, выпуская изо рта тихий тревожный стон.

Ли снова была в черном платье, с легким кружевом по лифу и рукавах, от этого казалась совсем бледной и измученной. Пройдя к окну, она стала рядом, выглянула на улицу и впилась взглядом в сиреневое сияние. Страх задрожал в ее радужках, переливаясь темной зеленью.

— Когда Даниил появился здесь, я тоже… отталкивала его, — отрывочно сказала она. — А потом чуть не потеряла. — Лимия вдохнула-выдохнула и сипло договорила: — Я тогда поняла, что не могу больше притворяться сильной и отказываться от… — Она поджала губы, сухо откашлялась в кулак. — Да только наши отношения невозможны… несмотря на истинную связь. Несмотря на то, что… А! — девушка махнула пальцами, словно ударила воздух. — Кому какая разница, что мы оба чувствуем?

Я не поддерживала разговор, но внимательно слушала, иногда кивала, повернув голову к девушке. Она совсем молодая, чуть больше восемнадцати оборотов, но по глубокому болезненному взгляду я могла поклясться, что ей намного больше.

У них с Даней тоже стигма?

— Почему невозможны? — спросила я шепотом. Тревога разливалась по груди высокой волной. Почему-то озвученное Лимией было слишком близко для меня.

Девушка глубоко вдохнула, снова глянула на горизонт и, не отвечая на мой вопрос, словно нарочно, пробормотала:

— Долго они что-то…

По ее рукам и плечам пошла сильная дрожь, на щеках расцвели сияющие лунным светом цветы. Тонкие линии закрутились вензелями, проявившиеся листики запульсировали и плавно исчезли.

Будто рисунок на коже — труд волшебного мастера отметин. На Энтаре такие разрешены только мужчинам, и все они обычно черные, реже алые или светлые, но никогда не видела лимонных или меняющих цвет.

— Принц — сильный архимаг, не думаю, что с ними что-то случиться, — попыталась я успокоить девушку.

— Ты не знаешь? — Ли повернулась и внимательно изучила мое лицо. Так пристально, что на миг показалось, что она знает, о чем я думаю. — У принца нет сейчас магии из-за… — Она перевела взгляд на мою грудь, где под платьем и пледом пряталась сияющая стигма.

Я прижала к себе ладонь и судорожно вдохнула. То есть, я забрала его магию? Вот что мне мешает дышать! Вот что переполняет! А если новые эмоции тоже не мои? Совсем не хочется снова стать бездушной куклой. Мне нравится чувствовать и переживать… Пусть это и немного непривычно и даже больно.

— Разве такое возможно? — пролепетала я, отступив от окна к кровати. Я боялась, что от усталости и переизбытка чувств рухну бревном на пол.

— В нашем мире всякое бывает. Даже то, что невозможно объяснить.

Хозяйка нарисовала на вспотевшем стекле странную загогулину и, стерев ее ладонью, пристально вгляделась вдаль.

— Ваши земли настолько опасные? — тихо спросила я, все больше тревожась за мужчин.

— Днем опасные, — хозяйка наклонила голову к плечу, сверкающие серебром волосы с неразборчивым шепотом переплелись и легли на одну сторону, — а ночью — смертельные. Никто не возвращался, если оставался после заката в пустоши.

Грудь слабо дернуло. Не то от страха, не то от связи, которая бесконечно тянула к принцу. От двухцветной нити стигмы я чаще отмахивалась, игнорируя повеление природы и богов.

Я потерла ноющую точку, стараясь не поддаваться панике, но она уже завладела мной и вылетела сквозь губы неизвестной мне молитвой:

— Боже, спаси и сохрани…

— Ты с Земли, Любава? — вдруг спросила Лимия, удивленно вскинув брови. — Так обращается к своему божеству только Даниил.

— Я не помню, где мой дом.

— Восстановить память пытались?

— Мой опекун говорит, что нельзя. Мол, мою память закрыли не просто так. Скорее всего, ради моей же безопасности. Я несколько раз ослушалась, пробовала заклинания памяти, меня потом еле излечили.

— Моя память тоже под блоком. Твой опекун правду говорит, что опасно это делать. — Она надолго задумалась, подошла ближе и снова всмотрелась в мое лицо, будто искала что-то важное. — Любава, я не кажусь тебе знакомой?

Я тоже пригляделась.

— Нет. Твои зеленые глаза, рисунки на коже и необычные волосы я бы точно запомнила.

— А меня, как только ты появилась в замке, не покидает чувство, что я тебя знаю. Глубинное такое. И оно, будто натянутая струна, не дает сосредоточиться на чем-то еще. Как ты попала к нам? Расскажи подробней.

Я немного помолчала, думая с чего начать, и решила, что лучше объяснить то, что чувствовала.

— Я тогда, на балу, разозлилась. На незнакомый, но родной мир, что выбросил меня, как ненужную вещь и забыл. На мир, который так до конца и не стал мне домом, не принял меня. На принца, который отказался, увидев, что я безродная попаданка, — я сдавленно засмеялась и покачала головой, потому что принять нашу истинную связь все еще не смела. — На себя, что позволила вообще к себе притронуться… Я была шокирована, оглушена, удивлена. Не знаю, — повела плечом, потому что от сказанного по коже бежали холодные мурашки. — Было ощущение, что в меня вселилось нечто противоестественное. Злое. Безумное. Я всегда была сдержанной, примерной ученицей, холодной к общению, более того, безэмоциональной, а теперь… — Стерла пальцами скопившуюся влагу в уголках глаз, — видишь, постоянно плачу из-за чепухи. Синарьен единственный, кто смог пробить артефакт отталкивающий прикосновения и притронуться ко мне. — Я вытащила амулет, сделанный Патроуном. Голубой камушек сапфира в форме ромба, вмещенный на плоский круг из темной бронзы. — Это, чтобы ко мне никто не приближался, но камень теперь не работает. Просто дешевая безделушка. Зато магия сошла с ума.

— В тебе их теперь две, — кротко улыбнулась хозяйка замка, и ее лицо оказалось очень светлым и искренним. Ей бы чаще улыбаться. — Ты стихийница?

Я повела плечом, показывая неуверенность.

— В академии до конца и не поняли, что у меня за дар. За четыре года лучше всего получилось развить управление водой, но я умею телепортировать на короткие расстояния, только мне запретили использовать это, оно слишком ненадежное. Однажды я занесла нас с учителем в Шэарские горы, где совсем нет жизни. Хорошо, что учитель прихватил с собой запасные портальные камни. А еще… — я поежилась, — изредка чувствовала историю предметов, эмоции их хозяев, только не всегда могла их понять. Но теперь во мне только хаос. И я его боюсь.

— Ты сильнее, чем думаешь, Любава, а магия — часть тебя. Просто прими дары, вот и все.

Я повернулась к зеркалу, что пряталось в углу под пучками света. Растянула губы в подобии улыбки, но стало горько. Не выдержав наплыва чувств и закрыв лицо руками, отступила к окну, открыла раму, чтобы вдохнуть свежего воздуха и снова впиться глазами в пустую линию горизонта.

— Возвращайся… — прошептала, глотая слезы.

— Они вернутся. Верь в это.

— Я буду… — обняла себя и отпустила эмоции, что душили изнутри, позволила им завернуть мня в кокон из гудящей и необъяснимой боли, но так стало легче дышать. Совсем немного.

— А я зеркальный маг, — призналась Лимия. — Слышала такое?

Я мотнула головой, не отрывая взгляда от черной дали, где, будто неизлечимая зараза, землю разорвала тонкая фиолетовая грань. Говорить было тяжело, в горле стоял ком страха.

А если Синар не вернется?

Спину так сильно рвануло, что я не удержалась на ногах и сползла на пол.

— Что с тобой? — подбежала Лимия, помогла мне пересесть на кровать. — Ты хоть немного спала, Любава?

— С принцем что-то случилось, — прошептала я, чувствуя, как второе сердцебиение под ребрами замедляет ход.

Ли метнулась к окну.

— Они возвращаются!

Я не очень помню, как мы выбежали на улицу. Хватило сил даже домчать до края усадьбы, где Лимия меня остановила рукой.

— Дальше нельзя. Хищники. Придется ждать, здесь мы под защитой.

Слева от нас бушевало море. Сейчас черные воды сливались с небом, а меня подкинуло от новой вспышки боли. Резкой такой, словно во мне порвались все жилы.

Издали, со стороны фиолетовой черты, к нам летел огромный черный дракон. Он переливался в темноте алым сиянием, а впереди него по песку скользила колесница. Быстро. Магик-лошади высекали копытами искры, но машину немного уводило в сторону. Еще немного и она сорвется со скал и исчезнет под высокими волнами.

Я не осознавала, что творю. Выкинула руку и, взбив воздух, метнула в железных коней ледяное лассо. Оно пробило черноту голубым ярким светом, заплело летящую в гору кабину и, натянувшись, резко потянуло ее к замку и остановило ее. Лишь потом магия осыпалось крошками, растворившись в воздухе, будто пепел.

Я от дикой боли во всем теле не устояла. Рухнула на колени.

Дракон приземлился рядом с колесницей, перекинулся в Данила и, бросившись к нам, на бегу прокричал:

— Лимия, ей нужно к нему! Он ранен. Быстрее!

— Любава, давай, — хозяйка подставила плечи и потащила меня по песку. — Вы оба умрете. Вы теперь связаны.

Я шла. Едва переставляя ноги, но шла. Волновалась ли в тот миг за себя, не могу сказать, но от мысли, что принц погибнет, скручивало живот и воздух не хотел проталкиваться в горло.

Сквозь мутные слезы увидела, как Данил вытащил окровавленного Синара из салона, и повел к нам, придерживая его за плечи, как Лимия меня.

Эти бесконечные метры стоили немалых усилий. Взгляд светло-желтых глаз, что сильнее любых слов, вдруг закрылся, спрятался под тяжелыми веками.

Он смирился, что умирает?

— Син… — прохрипела я.

Оставалось несколько шагов, принц не удержался. Потянул за собой Данила. Они рухнули на камни, мы с Лимией тоже. Сдирая ноги о камни и не думая о том, как выгляжу, я поползла к принцу на четвереньках. Что-то лохматое и черное подлезло под бок и перетащило меня чуть вперед. Получилось коснуться холодной руки наследника, но я едва удерживалась в сознании.

Синарьен сильно дрожал, глаза были плотно сомкнуты. Перевернувшись на спину, он дышал часто-часто и дергался в припадке.

— Ли, нам стоит отойти… — прошептал Даня в отдалении. — Яшка, охранять…

Я склонилась над принцем, обняла ладонями его бледное, измазанное в кровь лицо. На щеке было несколько глубоких порезов, тысячи рассечений и ран на коже, волосы слиплись и слились с черной тканью куртки. В нескольких местах на груди она была разорвана, вывернув наружу окровавленную плоть.

Я задохнулась от ужаса, прижала к губам ладонь, чтобы не закричать.

Ин-тэ вдруг открыл глаза и вяло пробормотал:

— Не вздумай меня целовать. Я… грязный…

Я помню, что плакала. Когда коснулась его мерзлых губ. Когда ловила выдохи, больше похожие на дыхание стужи. Когда пыталась согреть его холодные пальцы.

Магия пары, раскрываясь пышным алым цветом, потекла ему навстречу легко, будто это было то, что ей нужно. Захватила нас в сияющие объятия, скрутила, обжигая. Принц сначала почти не отвечал, язык лишь соскальзывал по зубам, но я не сдавалась. Понимала, что это важно. Что это нам обоим нужно.

Еще глоток. Еще.

Каждый вдох — надежда. Каждый выдох — жажда.

Синарьен разошелся быстро, захватил мой затылок ладонью, притянул к себе, углубляя поцелуй, покусывая губы, впиваясь в рот, словно сумасшедший. Кончик языка словно доставал до горла, и я задыхалась.

Сердце забилось в двойном ритме, я не удержала стон, а когда рука принца оказалась на груди и болезненно скрутила сосок, вдруг очнулась. Перехватила его пальцы и, сфокусировавшись, приподнялась над ним.

Раны на щеке затянулись, кровь осталась лишь грязной кляксой. Я проверила его грудь. Там царапины тоже зажили. Кожа была немного прохладной, но смертельная опасность миновала.

— Иди ко мне, невеста… — прищурился Синарьен и нажал на мой затылок сильнее.

Я отстранилась, отпихнулась и встала на ноги.

— Смотрю тебе уже лучше. — Отряхнула юбку больше для вида и попытки отвлечься от пошлых мыслей.

— Нет, я все еще умираю… — принц откинулся на земле и даже язык на бок вывалил, шут. — Ну… еще поцелуйчик. А лучше два, — он коварно заулыбался, попытался меня поймать, но я отпрыгнула.

— Хватит! — брякнула и, подхватив юбку, развернулась, чтобы уйти. — Я не потаскуха, чтобы делать с тобой это… по первому требованию.

— Я так никогда и не считал, Любава, — бросил он вслед.

Я не удержалась и посмотрела назад. Принц приподнялся на локтях и не отрывал от моих ног горячего взгляда. Бросила помятую ткань, закрываясь, но уйти не смогла. Разглядывала его лицо. Он чуть не умер у меня на руках, и от этого все тело колотило мелкой дрожью. Позер! Пижон! Ненавижу его, сама не знаю за что.

— Поездочка, однако… — открыто засмеялся принц, тяжело поднимаясь на ноги. — Ты видела? Даниил — дракон!

— Я твою задницу спасала и почти ничего не видела, — прошипела сквозь зубы.

— И за это я очень признателен, — принц шагнул ко мне, я от него. — Вернемся домой, подарю тебе замок. Только не такой мрачный, как этот… — и показал на наше временное пристанище.

— Мне от тебя ничего не нужно, — фыркнула я.

Развернувшись, быстро пошла по мощеной тропке к замку.

— Нужно, еще как… — Наглый голос полетел в спину. — Ты просто пока еще не признаешь этого, но я терпеливый.

— Пошел ты, жених недоделанный, — отмахнулась я и, не оборачиваясь, показала ему средний палец.

— И что это значит?! — спросил он хмуро.

— Что бы ты отправился далеко и надолго. Желательно навсегда.

— О девка дает! Ты знаешь, что я за это тебя могу в темницу посадить?

— Ага, уже села. Бегу, спотыкаюсь.

Откуда во мне эти словечки? Это ведь не моя речь. Что со мной происходит?

Чтобы не ляпнуть еще чего лишнего, я побежала к замку, но у входа была остановлена вихрем. Мощным толчком в спину, разворотом к стене и ударом по губам.

Никакой магии. Ни капли.

Только страсть, взрывающая каждую мышцу, ломающая принципы, гудящая в голове. Если она у меня еще осталась после драки с мерзкой оской, и все происходящее не очередной сладкий сон. До сих пор над ухом звучит клацанье зубов и мелькают алые, как светляки, глаза.

В кабине колесницы я хватался за жизнь, будто за воздух. А после, уже не веря в успех, потянул звонкую нить в груди. И понял, что именно она меня спасла — вытащила на белый свет в очередной раз.

Любава…

До чего же красивое имя ей дали родители. До чего же невероятное сочетание красоты создали боги. Она ведь, как чашечка ландыша. Нежная, хрупкая, но только с виду… Коснешься — плотная, твердая, как замерзшая вода. Но не леденящая, а та вода, которая, едва ее тронут горячие пальцы, превращается в сверкающие капли влаги.

Сначала невеста немного упиралась. Давила ладонями мне на грудь, пытаясь оттолкнуть. Но стоило пропустить пальцы в мягкие и белые, как снег, волосы, Любава сама запрокинула голову и, задыхаясь от стона, отвечала на поцелуй. Яростно. Страстно. Неумолимо сокращая между нами расстояние.

Меня стискивало, сжимало неведомой силой. И это не было обычной похотью, это было нечто мощнее, чем страсть и желание. То, с чем нельзя справиться и чему нельзя сопротивляться.

Давление сместилось на затылок, опустилось по позвоночнику вдоль спины и мягкой змейкой обернуло поясницу. Еще минута, и я возьму невесту прямо тут, у стены, но что-то дернуло в последний миг. Любава не простит, если опять сорвусь.

Я чуть отстранился от девушки, с болью, с треском. Нас густо оплели алые лозы, соединили, загорелись, напитавшись золотой силой. Чуть шевельнулся, и пыльца магии взлетела, оседая на наши волосы, будто благословение.

Я не дышал, оставаясь на расстоянии миллиметров от желанных губ. Приоткрытых, жадно глотающих воздух. Девушка неосознанно потянулась, но заметив мою довольную ухмылку, упрямо дернулась назад. Да только врезалась лопатками в стену.

— Я хотел… — не смог договорить, что благодарен ей за спасение, утонул в глазах, что будто плавленое олово отражали мой голодный взгляд. Провел костяшками пальцев по гладкой щеке, нежно собрал слезинки, что еще не высохли на молочной коже.

Она плакала, думая, что я погибаю.

В груди сладко потянуло. Неужели стигма навязывает чувства? Или Любава боялась, что я потащу ее за собой?

Пока не понимаю, что мне нравится в этой девушке. Красивая, желанная и упрямая — это все, что могу о Любаве сказать. Остальное — пока только дикое желание слиться, подарить ей ночи, о которых она и мечтать не могла.

Но приму ли я ее дерзкий и необузданный характер? Будет ли интересно беседовать с ней? А ей со мной?

Мама говорила, что с любимым человеком всегда уютно молчать. И я молчал. Пристально разглядывал девушку, изучая меняющиеся на ее лице эмоции и переливы в необычных радужках, и был не силах отпустить.

Не каменная она и не холодная вовсе. Какого мрака я на балу этого не заметил?

Нужно было ее забрать, как только осколок ожил. Приручить, даже если бы сопротивлялась! Наследнику невозможно отказать! Господину, что выбрал, тем более.

Хотелось Любаву одарить безмятежной лаской, научить получать удовольствие от каждой прожитой минуты, чтобы со мной познала прелести любовных утех.

Папа прав, я все испортил. Сбежал, испугался, отвернулся. Срезал свою жизнь под корень, всего лишь не разглядев среди серости блеск рианца.

Перебирая шелковистые белые волосы невесты, не удержался от соблазна и склонился вдохнуть свежий запах ее кожи. Что-то горное, непокорное, буйное. Как цикламен, который редко встретишь между камнями и не можешь надышаться. У него настолько неуловимый аромат, что хочется еще, еще и еще…

Любава задрожала, стиснула мои плечи, а я убрал руки за спину, чтобы не спугнуть ее раньше времени. Давно понял, что с этой девушкой нельзя напором, но я и не против поиграть в соблазнение.

Она не куртизанка из столицы. И не дама из общества высших. Она совершенно из другого теста. С ней нужно иначе. Как с соком цикламена: выпьешь больше положенного — сгинешь от сильного яда, но при верном употреблении растение способно вылечить очень сильные недуги.

— Пусти, — зло протянула Белянка.

Я мотнул головой и шумно потянул воздух у ее виска, опустился губами к уху, прикусил его и только тогда прошептал:

— Я тебя не держу.

Поднял глаза, чтобы утонуть в зеркале встречного взгляда. Показал свои руки, повернув к Любаве ладони. Мол, я даже не прикасаюсь. Но оставался к ней очень близко, вплотную. Чтобы выйти, ей придется меня коснуться, прижаться, преодолеть мое дикое желание. Просто так не сдвинет.

Ярость вскипела в серебре глаз, но Любава не оттолкнула меня. Так и стояла напротив, искушая приоткрытым ртом и юрким язычком, что смачивал пересохшие губы. И ненавидела. Чисто, ярко, не стесняясь.

Она хоть изредка смотрит на себя в зеркало? Понимает, как сводит мужчин с ума? Я же запру ее в покоях, когда вернемся домой, и не буду выпускать из постели, только чтобы никто не увидел и не увел. Тьма! Я уже ревную ее ко всему миру. Что будет, когда мы поженимся?

Моя. Единственная. Навсегда! Я настолько уверен в этом, что даже шокирован.

Наверное, Любава заметила потемневший взгляд, потому что присела, нырнула под рукой и, зацепив бедром мое каменное возбуждение, отчего я зашипел от боли, побежала в замок.

Я смотрел ей вслед и глупо, как мальчишка, улыбался.

К ужину так вымок в купальне, что с меня можно было делать стол и есть сладости. С трудом распутал мокрые волосы грубой расческой, отругал местных богов, если такие есть, грубо заплел непослушные пряди в косу, подумывая отсечь их мечом, чтобы не мучиться. Получилось жутко, местами космы торчали и бугрились, но я и так опаздывал к столу, потому оставил, как есть.

Слугу для помощи в переодевании не потребовал, потому что мертвяки, что бродили по замку и выполняли приказы хозяев, вызывали у меня отвращение. Не просить же девушек помогать? Я не настолько беспомощен, сам разберусь.

Кроме Данила и полумерцев, тех самых неживых слуг, мужчин в замке больше не было, а мои сопровождающие, Ялик и Орин, заражены черной болезнью и закрыты в лазарете. Вряд ли вернутся, потому что эта гадость никого еще не щадила.

Как мне повезло, до сих пор не понимаю. Я дважды был около Черты, и здоров, как вол. Даню эта зараза тоже не трогала. И Любаву…

— Можно? — робко постучав, в комнату заглянула Лимия. Бледная, очень болезненная, но необычайно красивая. Даниил не просто так голову потерял.

Я кивнул и, разглядывая хозяйку, словил себя на мысли, что Любава все равно лучше. От нее захватывало дух, стискивало грудь, обжигало пах. Я дурею лишь от одной мысли о ней, а когда девушка рядом — схожу с ума.

— Это от укусов, — Лимия протянула пузатую баночку, обмотанную сверху хлопковой тканью и обвязанную по горлышку грубой бечевкой. — Нужно хорошо втереть. Первые сутки яд хищников почти не действует, но завтра начнет. Стоит заранее нанести.

Пахнет не очень приятно, какой-то болотной травой, но лучше это, чем слечь с безумием.

— Разве оски настолько опасны? — Я рассмотрел мазь, просвечивая ее напротив скопления светляков. Их ялмезцы используют вместо ламп. — На Энтаре таких зубастиков все-таки значительно меньше, встречаются редко и никогда не слышал, что ядовиты.

— Наши миры отличаются друг от друга, хотя и очень схожи. Для мага яд хищников не опасен, — Лимия пожала плечиком, плотно укрытое черной тканью платья. У нас такое носят только в период траура. Сверкающие волосы плавно перетекли на спину девушки и с шорохом заплелись в косу. Поразительно. Будто живые.

— Значит, мне бояться нечего, — все еще разглядывая хозяйку, проговорил я.

— Но для простого человека — очень опасен, — Лимия придавила взглядом и тоном. — Смертельно. Мы ведь не знаем, как оборотная отрава подействует в твоем случае. Ты ведь сейчас совсем без дара. Так ведь?

Я снова кивнул. Покрутил баночку в ладони, отставил ее на комод.

— Спасибо.

— Синарьен, — хозяйка заломила руки и, судорожно сглотнув, посмотрела мне в глаза с некоторой надеждой. Я понял, что она пришла не только мазь принести. — Любава погаснет, если ничего не сделать.

— О чем ты?

— Не знаю, — Лимия отвернулась в окно и надолго замолчала. Остальное договорила шепотом: — Это предчувствие. Да и… — она уронила взгляд и сильнее стиснула пальцы между собой. — Я такая же упрямая и знаю к чему все это может привести. Не допусти, принц Криты. Мужчине легче взять на себя ношу ответственности. Не взваливай на слабую девушку этот груз.

— Не понимаю, — отступив к окну, я выглянул на темнеющее на горизонте небо. День закончился, звезды высыпали на индиго-полотно, воздух стал плотным, холодным и спокойным, но на душе было тревожно.

— Мы, женщины, иногда говорим, что нам это не нужно, — Лимия вдруг залилась краской, на порозовевших щеках распустились сверкающие лимонным светом лозы, — но тайно мечтаем, чтобы вы… мужчины, были настойчивей.

— Ты имеешь в виду?.. — я приподнял бровь и многозначительно заулыбался.

— Да, — девушка сильнее стушевалась, даже ладонью глаза прикрыла. — Именно это и имею. Истинная связь будет звать, сталкивать ваши желания, заставлять совершать безумства, гореть в неугасимом пламени, но упрямство вещь непоколебимая и разрушительная. Любава будет сопротивляться до последнего.

— Предлагаешь силой ее взять? — я нахмурился.

— А ты мог бы? — девушка всмотрелась в мои глаза. Внимательно и строго, отчего стало не по себе.

— Никогда, — выдохнул. — Это и не нужно, Любава сама желает меня.

— Наслышана о твоей самоуверенности, — Лимия ласково заулыбалась. Она маму вдруг напомнила. Та тоже всегда видела меня насквозь. — Да только на одном желании далеко не уедешь, Синарьен, принц Криты. Нужны чувства посильнее: привязанность, доверие, любовь… А это не так просто завоевать и принять. Я своей гордостью и упрямством чуть не убила Даниила. Любава… же. Она… — Ли вдруг запнулась, — она будто я. Очень похожа. Только упрямство губительно.

— Тоже предчувствие?

Девушка кивнула и обняла себя руками.

— Не дай ей себя уничтожить, — шепотом произнесла хозяйка и, резко отвернувшись, будто не желая показывать слабость, пошла к выходу. Бросила, не оглядываясь: — Мы ждем тебя к столу. Не опаздывай, все уже собрались.

Я не ответил. Смотрел вслед странной женщине, дождался хлопка двери, но так и не смог понять, что она имела в виду.

Нельзя дать Любаве погибнуть? Или не позволить себе навредить?

Мы теперь с Любавой связаны. Умрет она, умру и я. Это похоже на кританское обручение, но вовсе не оно. Я чувствовал, что стигма не принадлежит нашему миру, ее истоки нужно искать на родине Любавы. Но я видел лишь одну цель: вернутся в замок, сыграть пышную свадьбу с Белянкой и выдохнуть.

А если девушка не захочет возвращаться домой? Ради нее остаться навсегда здесь, в мертвой пустоши?

Смогу ли я пожертвовать жизнью ради упертой безродной девки, что забрала мою магию? Безродная… меня перекосило. Даже думать было неприятно. Девка — еще хуже. Словно кто-то другой вбросил мне в голову эти мысли, измазав душу в черный.

Любава не безродная… и вовсе не девка.

Размышляя, почему необоснованно обозлился на невесту, размотал бечевку, открыл баночку с мазью и поморщился от резкого запаха прелой травы. Лучше перед ужином не буду этого делать. Отставил пузырь на комод и поплелся следом за Лимией.

Истинная регенерация благодаря Любаве спасла мне жизнь от укусов зверья и затянула глубокие раны, но не вылечила полностью. Я еще в купальне заметил проявившиеся алые полосы на груди. На лице незаметны, но это пока. Думал, что временно случилось, пока ткани в местах самых глубоких повреждений восстановятся, а оно нет, оказалось яд… Не помню, чтобы наши, энтарские, оски так воздействовали на человеческое тело, но я с ними сталкивался, будучи архимагом водной стихии. А теперь практически пустой, без дара, простец, каких в нашем мире немало.

Нужно сделать все, чтобы магия вернулась ко мне. Я зло улыбнулся, мазнув взглядом по отражению в коридорном зеркале. И не узнал себя. В лице незнакомца, что стоял напротив, было что-то темное и необъяснимо пугающее.

От голода сводило желудок. Я вспомнила, что нормально так и не ела за эти несколько дней. Перекус лепешкой с ягодным вареньем, что девочки принесли в комнату еще днем, не в счет. Она показалась мне жесткой и безвкусной. Затолкала в себя, только чтобы не упасть в голодный обморок.

Хозяева еще час назад просили спуститься к ужину, но я не успела умыться и не горела желанием видеть Синарьена, потому медлила.

После поцелуя с принцем во дворе замка долгое время не могла нормально вдохнуть. Царапала грудную клетку, словно это поможет впустить воздух под ребра, жадно открывала губы, будто упала в воду и не получается выплыть на поверхность.

Забежала в спальню, словно за мной стая осок гналась, прижалась к стене лопатками и, глядя в потолок, долго смаргивала нахлынувшие слезы, пока они не пустились бурным потоком по щекам. В груди давило, алые ленты стигмы оплетали прижатую к ней ладонь.

Хотелось плакать навзрыд, но было стыдно, потому я грызла пальцы, стряхивая бессовестную парную магию, оплетающую кисть, кусала до крови губы и беззвучно орала в кулачок.

Что со мной? Почему не могу принцу отказать? Почему сердце бешено колотится в груди? Два сердца! И я чувствую каждое, как свое. Разве парная метка должна так делать? Разве имеет право магия подчинять мою волю, сводить с ума? Я хочу сама выбирать, с кем быть и кого любить.

Этот напыщенный наследник не тот, с кем хочу пройти бок о бок до старости. Да и примитивная простушка, вроде меня, не для него, по глазам же видно, как он оценивает, прищурившись, словно я из леса сбежала. И эта уверенная улыбочка, мол, я давно на все согласна, выводила из себя. А эти нападки, поцелуи, ласки… Хамство и наглость!

Мы еще посмотрим, кто на что согласен.

Непривычные мощные чувства взрывали мое равновесие, лишали покоя и веры в себя. Я будто потеряла ориентиры, лишилась настоящей личности. Не помнить и не знать свои желания было намного легче. Хорошо, что память не вернулась, иначе я бы свихнулась от переизбытка эмоций.

Но внутри еще есть силы, чтобы противостоять, я не сдамся просто так.

Когда в дверь громко постучали, щеки обожгло краской. Я суматошно приложила ладонью растрепанные волосы и быстро стерла с горячей кожи слезы.

Несколько раз длинно выдохнула перед дверью, чтобы прийти в себя, но лицо все равно опухло, не скрыть, что плакала.

Дернув волосы вперед, я прикрыла густыми прядями пылающие щеки. Распахнула дверь.

— Можно войти? — хозяин замка показал на сложенную на локте ткань. — Принес тебе чистую одежду.

Я молча отступила и пропустила Даниила внутрь.

Это было новое платье. Кремовое, длинные рукава по краю отороченные тонким белым кружевом. Голубое, что Данил давал раньше, испачкалось в кровь и грязь.

Я смущенно окинула себя взглядом и натянуто заулыбалась в благодарность, чтобы тут же отвернуться к окну и спрятать взгляд. Все поджилки тряслись, выдавая мое напряжение и подступающую панику. Я боялась, что ночь сведет меня с ума, что я снова позволю Синарьену это сделать… Боялась, что сама хочу этого, но признать не могу. Никогда не признаю.

Наверное, выгляжу со стороны беспомощно.

— Любаша, ты в порядке? — Даниил разложил платье на кровати и повернулся ко мне.

Он так интересно изменял мое имя. По-домашнему правильно, от этого вдруг потеплело в груди. Флер покоя окутал плечи, опустился ниже, на живот, усмиряя жар.

Но стоило вспомнить окровавленные губы принца, его слипшиеся волосы, меня подкинуло еще выше прежнего.

В ответ смогла кротко кивнуть и снова отвернуться. В горле будто иголки ощерились, глаза все еще на мокром месте, грозя прорваться новым ливнем, но я не собиралась показывать слабость перед чужаками. Ни перед кем не собиралась.

Повернулась. Почудилось, что русоволосый ушел, но он стоял около кровати и молча меня разглядывал. С интересом, без какого-либо осуждения, хотя сведенные брови на переносице настораживали.

— Эти наряды, — Данил показал жестом на кровать и, склонившись, нежно провел пальцами по краю рукава, отчего ткань отозвалась легким блеском, — Ли достались от матери и сестры, но она никогда их не носит. Предпочитает черное, безликое.

— Почему?

Я неосознанно ступила ближе. Тоже коснулась мягкой ткани — она напоминала кританский эсм, что на Энтаре доступен только богачам, и поразилась приятной структуре волокон. Немного холодной, но ласковой, способной обернуть фигуру, подчеркивая изгибы, и не стеснять движений.

— Она себя так наказывает. — Голос Данила изменился, захрустел угрожающе, словно он злится на прошлое или на себя, что не может его изменить. — Ее семью зверски убили. Лимия единственная чудом выжила.

— Какой ужас, — выдохнув, я присела на кровать. Ноги не удержали.

Было ощущение, что после озвученного лишилась чего-то важного. Словно мое сердце сжали между камнями.

— Ты побледнела, — Даниил наклонился и, стиснув пальцами мое плече, заглянул в глаза. Я услышала его запах: не отталкивающий, свежий, слегка щекочущий ноздри, будто масло пихтового дерева, что растет на юге Криты. — Не переживай так. Это случилось очень давно. Лимия справилась. И ты все преодолеешь.

— А я не помню, где моя семья, — произнесла подавленно, впервые задумавшись об этом. Горечь сковала горло, в голове загудело, губы задрожали. — Вдруг моих родных тоже больше нет? — и заглянула в разноцветные глаза мужчины. Они переливались, поверх сини и серебра плясали золотые искорки.

— А магически можно узнать?

— Я пробовала. Не получилось.

— Неужели блок стоит? — предположил Данил с легкой улыбкой в уголке губ.

— Я по несколько суток из лазарета не выползала, когда пыталась память восстановить.

Мужчина присел на кровать, оставив между нами разложенное платье. Матрац чувствительно прогнулся под его весом.

— О как… Значит, способы вернуть их все-таки есть?

— Для этого нужен сильный маг. Менталист. Или заклинание, что сможет разрушить подобные чары.

— Или выполнить условия заклинания, — добавил Данил. — Если такое есть.

Я с жаром поддержала:

— У любого заклинания есть узлы, через которые можно отменить действие чар. — Стало грустно, что не закончила академию. Я бросила взгляд на запястья, где все еще грубели старые шрамы, а метки учебного обета замылились и почти незаметны. — Но я не настолько опытный маг. А теперь никогда им не стану, потому что не доучусь…

— Принц, насколько я понял, посильней будет?

— Он архимаг, — я уронила взгляд и сжала на коленях руки. Еще час назад они были в песке и бурых разводах крови наследника. Зайдя в спальню, я смыла их, но до сих пор оставалось ощущение теплой влаги. И запах соли на языке. Железистой. Приятной. От этого воспоминания меня передернуло. — Только сейчас… его сила… у меня, но я не умею ее контролировать.

Стало дурно, будто снова и снова переживала предсмертные судороги кританского принца. Я спешила его спасти, не думая о последствиях, не щадя силы. Плакала, будто он для меня важен… А потом бесстыдно горела в его умелых объятиях.

— Господи… — я судорожно выдохнула в ладони, пытаясь скрыть свое замешательство. — Какой стыд, жесть…

— Любаша, прекрати, — тепло засмеялся Данил, запрокинув голову. — Желать свою пару — нормальнее некуда. Этому взрослые мужики не могут противостоять. Проверено лично. — Он задумался, а потом вдруг заговорил на другом языке: — You understand me?

— Понимаю… — протянула я ошарашенно. — Как это?

— Ну… могу тебя обрадовать, дорогая. Кажется, ты моя землячка. Это один из наших международных языков, его многие знают, в школах учат. У тебя словесные обороты слишком знакомые, обращения, жаргоны. “Жесть” — это точно земное, молодежное, если использовать в подобном контексте. А такое, — он полез во внутренний карман куртки и достал небольшую синюю книжечку, — сможешь прочесть?

Я провела пальцами по золотой крученой надписи, всмотрелась в крупные вензеля буков. Прищурившись, слегка отдалила томик и вскрикнула:

— «Истинные узы»!

— Видишь, древний, старославянский, ты тоже понимаешь, хотя он у нас позабыт, разве что в церкви используется.

— Как это может быть? — я открыла книгу и медленно, спотыкаясь на трудных местах, вчиталась в первые строчки: — «Обмануть природу… не под силу… даже самым могущественным магам…»

Я подняла взгляд и посмотрела на хозяина дома. Он казался очень довольным. Улыбался одними глазами и уже не хмурился.

— Это правда?

Показала на книгу.

Данил, опустив веки, спрятал разноцветные глаза, чтобы снова показать их, но уже с сиянием огня внутри.

— Только осторожней. Здесь есть опасные советы. И не все работает. Вернее, не на всех работает.

— Ты читал? — я прощупала плотные листы, перелистала в конец книги, принюхалась. Всегда так делала, наверное, привычка, но запах бумаги с нанесенными на нее чернилами приносил мне какое-то особое наслаждение.

— От корки до корки несколько раз, но не использовал. Пока не рискнул. Да и многие ритуалы весьма специфические и опасные. Последствия могут быть необратимые.

— Можно взять? — я прижала книжечку к груди, но тут же отодвинула ее, боясь испачкать.

Данил почесал тяжелый подбородок и покачал головой.

— Даже не знаю. Может, не стоит, Любаша?

— А что стоит? Спать с тем, кого не люблю?

— А если все впереди? Такие вещи быстро не делаются. Ли долго меня отталкивала…

Я встала. Резко. Сжала зубы до хруста и кулаки до бела.

— Нет. Синарьен — пижон. Вельможа. Ин-тэ. Избалованный принц, привыкший, что ему никто не отказывает. Вряд ли мне такие мужчины по душе. Вряд ли смогу жизнь ему посвятить, лучше сейчас разорвать стигму и забыть обо всем.

Данил подошел, аккуратно приобнял меня за плечи, слово сестру или дочь, и мягко забрал книгу из моих деревянных пальцев. Загадочно улыбаясь, будто знает то, чего не знаю я, спрятал книгу во внутренний карман куртки.

— Прошу… — потянувшись, прошептала я.

Данил лишь шире заулыбался и сложил узлом крепкие руки на груди.

— Давай так. Ты все-таки попробуешь присмотреться к негоднику, который рискуя собственной шкурой, сегодня приволок колесницу к порогу замка. Дашь Синарьену ма-а-аленький шанс, — показал пальцами щепоток. — А если не получится, и патлатый наследник совсем будет не по душе, тогда мы вернемся к этому разговору. Идет?

Я не успела ответить. Данил, развернувшись на каблуках, пошел к двери, у порога оглянулся и строго сказал:

— А сейчас в душ, Снежка, и переодевайся. Лимия поможет тебе с прической, я позову ее. Ты должна свести его с ума.

— Кого? — я от удивления даже рот открыла.

— Нахального паренька с длинными космами, конечно, — невозмутимость в выражении лица Данила и огненные всполохи в глубине его разноцветных глаз завораживали. — Будем заморского принца уму-разуму учить.

И ушел, оставив меня в тишине.

В замке оказались еще жители. В основном девушки, некоторые совсем юные, но были и постарше, почти возраста моей мамы. Хоть я и познакомился с каждой, имена не запомнил.

Пока накрывали стол, я ерзал на предложенном месте и поглядывал на выход.

Любава не приходила.

Неужели так сильно испугал ее поцелуем на улице? Может, что-то случилось?

Рука потянулась к груди, чтобы унять ноющую боль, но я вовремя себя одернул и, схватив вилку, до скрипа сжал столовое серебро. Привлекать внимание к алым лозам, что тут же бросятся заплетать пальцы, совсем не хотелось. И так одна из девчонок, воспитанниц Лимии, не сводила с меня пронзительно желтых глаз.

Сама хозяйка и ее нареченный тоже не пришли ужинать.

Между ребрами слабо закололо, лоб покрылся испариной. Странно все это. И замок странный и его хозяева. Среди женского царства единственный мужчина. Да и еще какой — дракон.

Стало душно. Я дернул пуговку рубашки, что впилась в горло, и, кажется, вырвал ее с мясом.

Азарка, толстушка-повариха, после салатов вместила на стол крупную птицу на широком блюде. По строению и величине похожа на индюшку, но я не уверен, что такие птицы водятся в этом мире. Да и мясо было краснее на первый взгляд, а на вкус совсем жесткое, еле разжевал маленький кусочек.

Опробовав, я отодвинул тарелку и плеснул себе еще вина из графина с толстым горлом. Вот спиртное было ароматным, с тонкими нотами вишни и привкусом корицы. Кружило голову, куда быстрее и сильнее, чем диссовая настойка. Потягивая из невысокого бокала напиток, я не спускал взгляда с дверей.

Где же ты?

Я должен тебя увидеть, услышать, хотя бы раз прикоснуться… Ощущение отступившего, но не погибшего во мне холода, было сродни пытки. Когда ожидание страшнее случившегося.

— Правда, что ты — настоящий принц? — спросила вдруг девчонка, что сидела напротив, на другой стороне широкого стола. Невысокая брюнеточка с аккуратной волной волос и острым носом.

По плечам прокатилось стадо неприятных мурашек. Воротник все равно душил, я яростно высвободил еще одну пуговицу и бегло глянул на собеседницу.

— Не думаю, что здесь, на Ялмезе, это важно, — отмахнулся, но она не унималась:

— У нас тоже есть короли, и статус очень важен. Иногда даже слишком.

Она моргнула, а я уронил взгляд в тарелку. Никакого желания поддерживать беседу.

— Но мы живем обособленно. Мертвая пустошь — это дикая зона, — продолжала девушка навязчиво, — что не подчиняется жрецам и власти. Зато здесь есть другие… опасности и…

— Я собираюсь вернуться домой, — перебив, я снова махнул ладонью, словно прогоняю муху. — Ни к чему рассказывать историю вашего мира, все равно не запомню, — отвечая, понял, что не на собеседницу смотрю, а пытаюсь сжечь глазами треклятую дверь.

— Выучить историю несложно — всего лишь правильная руна нужна, но мир так быстро меняется… законы переписывают, традиции ломают. — Девушка будто не услышала мои слова, продолжала разговор, а я просто молчал и делал вид, что вникаю. — Раньше Жатву проводили, а теперь… все иначе.

Я пропускал все мимо ушей. Какие-то слова цеплялись за память, но важной сути не улавливал.

Другие девушки подключились к брюнетке, завели монотонное обсуждение магического строя их края. Речь шла о перевороте и бегстве одного из королей, но я настолько был поглощен своими мыслями, что почти ничего не слышал.

— Почему Любава не вышла к ужину? — спросил в воздух, практически себе под нос, но одна из девушек, что сидела с правой стороны, бодро пояснила:

— Данил говорил, что она совсем подавлена. Может, и не придет. Мы ей потом в комнату еду отнесем, не переживай.

— Да я не переживаю, — фыркнул я и, раздраженно дернув плечом, посмотрел на говорившую. Какое уродство, у нее все лицо в глубоких шрамах.

Заметив, как она зло сузила глаза, увел взгляд к выходу. Дверь все так же была заперта. Я заскрипел зубами и смахнул с манжета невидимые крошки. Все тело словно иголками истыкали, а между лопаток разросся каменный холодный кол.

Я вытянул руку, чтобы снова выпить вина, но пальцы не слушались, дрожали, как у пьяницы. Это не укрылось от взгляда девушек, они странно переглянулись, а мне пришлось дернуть вилку и сделать вид, что очень хочу есть. Зверски отрезав шмат мяса, забросить его в рот.

И подавиться, всего лишь вскинув голову.

Дверь плавно открылась, и к нам навстречу вышли Лимия с Данилом. Они расступились, как ворота, пропуская Любаву, будто завернутую в облако. Кремовое платье нежно обнимало ее стройные ноги при ходьбе, выделяло упругие бедра и поднимало налитую грудь. Рукава были закрытые, но практически прозрачные, белесые, на краях отороченные сверкающими кружевами.

Я надолго завис. Кровь ударила в виски, воздух в груди закончился, схлопнулся и вышел изо рта тихим стоном. Кусок мяса так и застрял в горле, а назойливый уж, что едва теплился внизу живота, зашевелился, махнул по паху, словно серпом, и растекся по крови огненной лавой.

Меня качнуло, завалив вперед. Бокал от неловкого движения руки свалился на пол и рассыпался на звонкие осколки. Я даже не повернул головы, так и таращился на невесту, словно на чудо.

Девчонки захихикали, а я, уронив от шока вилку, что все еще зажимал в окаменевших пальцах, закашлялся. Хлебнул вина прямо из графина, с трудом протолкнув в глотку жаренную резину, называемую мясом.

Проследив за моим взглядом, девочка с каштановой копной обернулась и хлопнула в ладоши. Только сейчас заметил, какие у нее острые уши. Что за чудеса? Другая раса? Эльфийка? Как в старых сказках?

— Какая красивая Любава… — протянул кто-то рядом. — Как звездочка! Правда, девочки?

— Да… — зашептались воспитанницы.

О, Нэйша, где ты прятала такое сокровище? Любава же словно с небес спустилась.

— Девочки, сместитесь, — холодным тоном попросила Лимия. Остроухая и ее соседки тут же послушались, оставив напротив меня пустое место.

Любава замешкалась, застыла около стула, дернулась назад, к выходу, но Данил аккуратно придержал ее за локоть и помог сесть.

У меня налились кровью глаза. Еще раз этот хвостатый коснется моей невесты, я ему челюсть сломаю. Вилка в пальцах, которую я снова подхватил со стола, жалобно визгнула и согнулась. Заметив это, русоволосый лишь заулыбался и продолжил обхаживать Любаву, что-то тихонько шепча ей на ухо. Девушка смущенно закусила губу и осторожно кивнула.

Данил, сев в торце, рядом с Лимией, ловко уложил в крупной ладони три бокала и быстро их наполнил.

Один передал Любаве, второй оставил около себя, а третий протянул Лимии. Надолго засмотрелся в ее глаза.

Хозяйка свела брови и уткнулась взглядом в бокал. На это Данил отреагировал очень остро. Зашипел сквозь зубы, оставил вино, не притронувшись, и протянул моей невесте руку.

— Потанцуем?

Белянка только и успела сделать несколько глотков напитка.

— Что? — вырвалось из моего рта.

Любава стушевалась. Вытянула ладонь навстречу мужчине, но тут же убрала ее.

— Может, ты лучше Лимию пригласишь? Да и музыки нет, — зыркнула на меня и прикусила губу.

— Музыку сейчас устроим, — заметив наши перестрелки глазами, сказал Данил. — А Лимия танцевать не любит.

Хозяйка так сильно сцепила челюсть, что послышался хруст. Или это мои зубы крошились?

Одна из девушек отделилась от обеденного стола и присела к большому музыкальному инструменту, что прятался в углу. Старый потертый рояль. Неужели наши миры настолько похожи?

Надо бы все-таки попросить руну и изучить их историю. Вдруг в будущем пригодится.

— Рояль? — Любава тоже удивилась и, подавшись ближе к Данилу, подняла руки в позицию, будто танцы были у нее в крови, и под хриплые смешки русоволосого смертника сделала первые па.

Заулыбалась открыто. Не мне. Тьма! Другому.

Я встал. Стул отскочил назад, скрипнув по камню, будто лезвие меча. Я впервые пожалел, что оружие оставил в комнате.

Подойдя к Лимии и низко поклонившись, как принято в бальных залах, я протянул ей ладонь.

— Потанцуешь со мной, милая госпожа темного замка?

— С удовольствием, — она ответила с улыбкой, но я почувствовал, как цедит слова сквозь зубы и зыркает на дракона. Не только меня эти танцы выводят из себя.

Мелодия лилась из-под пальцев девушки, словно ручеек, но Лимия двигалась зажато, иногда спотыкалась, путаясь в черной юбке каблучками, а на поворотах, где мы едва не сталкивались со второй парой, она задерживала дыхание. Чтобы судорожно выдохнуть вдали от крылатого.

Я вел хозяйку, крепко удерживая за тонкую талию, но взглядом то и дело искал снег волос моей истинной, ее смущенный румянец, улавливал ландышевый запах молочной кожи, который мог бы узнать даже с закрытыми глазами.

Они с Данилом слишком близко друг к другу. Смеются.

— Они просто танцуют, — прошептала Лимия, когда мы ушли под музыку довольно далеко от рояля.

— Конечно, — я скрипнул зубами. — А после танцев пойдут в покои? — мой шепот был похож на рык.

— А ты сделай все, чтобы это не случилось, — пригнувшись к моему уху, тихо проговорила Лимия.

Данил ругнулся.

— Прости, Любаша, — услышал я его низкий голос. — Сто лет не танцевал, ноги заплетаются.

— Любаша? — кажется, я слишком сдавил спутнице руку — она слабо пискнула и заулыбалась. Только натянуто, будто играла роль.

— Когда Даня попытался так изменить мое имя, я долго хохотала, но у них на земле так принято.

— Лимяша? — я вздернул бровь.

— Представляешь? — девушка запрокинула голову и звонко рассмеялась.

Эхо зала донесло очередное ругательство со стороны танцующей пары.

Я всмотрелся в партнершу, пытаясь связать происходящее. Лимия очень красивая женщина. Зеленоглазая и необычная, с правильными чертами лица. Кожа украшалась сияющими рисунками, веточками кипариса и распустившимися под ними мелкими цветами. Они будто оживали в вечерних полутонах, подчиняясь эмоциям хозяйки. Серебристые волосы, что переплетались то в одну, то в другую прическу, заставляли задерживать на ней взгляд. Никогда такого не видел, и зрелище завораживало.

Да только мне мила другая девушка, и каждая клеточка тянулась именно к ней, шея поворачивалась только к ней, руки тянулись в ее сторону, волоски на коже приподнимались, стоило нам сблизиться на очередном повороте.

Но Любава словно не замечала меня, смотрела только на Данила, охотно общалась с ним и улыбалась.

Меня взорвало, когда хозяин замка убрал упавшие на лицо моей невесты волосы и ласково заправил снежные пряди за ухо.

— Лимия, прошу прощения, — я отпустил девушку слишком быстро и, не дождавшись ответа, отошел к столу. Меня сдавило жаром, лоб покрылся капельками пота, ладони зачесались.

Воспитанницы зашептались. Кто-то хохотнул. Другие закашляли.

Я зло зыркнул на них и, отметив, что осколки моего бокала уже убрали, но новый мне не подали, хлебнул из графина вина и повернулся к танцующей паре.

Но опешил.

Куда они делись?

Лимия отошла к роялю и о чем-то мило заговорила с играющей девушкой, а Даниил с Любавой будто испарились.

Взгляд хозяйки метнулся в сторону, но тут же скосился на меня.

Я присмотрелся к темным окнам в пол, что тянулись вдоль зала и заметил за ними двойной силуэт. Показалось, что парочка обнимается.

Наверное, я напоминал зверя, когда шел через широкий холл, потому что музыка вдруг стихла, и шепот девочек стал внезапно громче:

— Ты смотри… Ревнивец какой!

Наверное, я не рассчитал с силой, потому что припрятанная тонким тюлем стеклянная дверь, с треском распахнулась.

— На земле тоже есть такие созвездия, — Даниил стоял за спиной Любавы и, положив лапу на ее хрупкое плечо, склонился и указал в небо другой рукой. — Они совсем немного отличаются, будто растянутые. Это… — он нарисовал прямую вверх, наклонившись еще к моей невесте, почти коснулся ее кожи губами, и остаток фразы я уже не услышал.

— Звезды, значит? — вышел из тени, подгоняемый кипящей в горле кровью. Кулаки заболели от напряжения. Челюсть свело.

Любава, заглянув в мои глаза, дернулась от испуга, хотя наверняка слышала, как я распахнул дверь, и ждала моего появления. Что это за игра?

Данил спрятал девушку за собой и лукаво заулыбался.

— Запрещено говорить о звездах? — подначил он, подавая Любаве руку. Она слабо мотнула головой. — Еще потанцуем?

— Нет, — сипло ответила Белянка, не сводя с меня глаз. — Я устала и пойду к себе. Хочу почитать немного перед сном.

— Ты ничего не поела.

— Я не голодна, — неслышным шепотом протянула невеста. В ее глазах полыхали непокорные звезды.

— Тебя провести? — русоволосый вел себя развязно, это бесило. Здесь, на чужой земле, я бесправный шут, а крылатый боров, что почти на голову выше меня, — настоящий хозяин положения. Даниил прекрасно все понимает, пользуется, но я и не таких зазнаек ломал.

— Не стоит, — прошелестел испуганный голос, Любава выглянула из-за большого плеча дракона, но по мне лишь скользнула взглядом, будто ей неприятно. — Я сама найду дорогу.

Она юркнула за спиной Данила к двери и исчезла в основном холле, как морозный дым.

Я сжал кулаки сильнее, подступил к глупцу, а он заулыбался, сверкнув белыми зубами, будто свихнулся.

— Беги за ней, ревнивый дурачок, — бросил добродушно и, развернув меня за плечи, подтолкнул следом за невестой. — Но только посмей еще раз подойти к моей… Лимии, — договорил спокойно, но я готов был поклясться, что в этой фразе была настоящая и не шуточная угроза.

— Зачем все это? — буркнул я, оглянувшись.

Русоволосый подмигнул и серьезно добавил:

— Чтобы немного вас подогреть. Если ты ее упустишь, я сам тебя поколочу. Иди уже!

Я выбежал наружу и помчался через холл, будто подгоняемый шальным ветром.

Любава почти добралась до комнаты, когда я повернул ее за локоть к себе.

Она распахнула метельные глаза, судорожно вдохнула и не успела оттолкнуть меня, не осознала, что в ловушке.

— Помогите! — Я бежала по коридору, не чувствуя ног. — Прошу!

В столовой все еще играла нежная музыка, когда я влетела внутрь.

Ужин убрали, девочки разошлись. Осталась только худая, как трость, пианистка и хозяева.

Данил и Лимия плавно скользили по каменному полу в танце. Они даже не сразу меня услышали, так были увлечены друг другом.

Я согнулась, задыхаясь, и потянула к ним руку. Пальцы были в темной крови. Это испугало, оттого голос не хотел проталкиваться вперед.

— Синар… умирает… — с трудом выдавила я и подалась к стене, чтобы не упасть. Плечо пронзило болью, стигма разогрелась, а второе сердце упруго ударилось в ребра.

— Любава? — на повороте Даниил все-таки заметил меня. И они с Лимией метнулись навстречу. — Что случилось?

Меня подхватили, не дав упасть. Усадили на ближайший стул с высокой спинкой. В лицо брызнуло водой.

— Я н-не знаю… — слова шли рывками, перемешивались с хрипом. — Он просто упал. Затрясся в лихорадке. Я… н-н-не удержала его. Принц рассек висок, — я показала на себе, чиркнув от волос вдоль скулы пальцем, и затряслась от вида крови на руках. — А если… он… а если?.. — я не могла дышать. Захлебывалась.

— Спокойно, — Даниил стиснул мое плечо и еще строже добавил: — Хочешь, чтобы он жил, возьми себя в руки. Вы связаны, Любаша.

— Я хочу, чтобы он жил, — кивнула, повторяя слова, будто заклинание. — Хочу, чтобы жил…

— Пойдем тогда спасать.

На обратной дороге к покоям я едва передвигала ноги, потому говорить совсем не получалось. Принц, как я его и оставила, лежал у закрытой двери без признаков жизни. Будто уже поздно.

Я замерла, прослушиваясь к себе. Второе сердце молчало, и без него стало жутко холодно. Плечи стянуло знакомым льдом, а запястья обожгло невыносимой болью, словно там не шрамы, а кандалы из раскаленного металла.

Даниил наклонился к Синарьену, прощупал его шею, приоткрыл веки и покачал головой.

— Белки покраснели. Нужно быстрее. Он умирает от яда оски, потому и потерял сознание. Ли, ты давала ему мазь?

— Конечно, — хозяйка быстро открыла дверь в спальню, окинула взглядом помещение и вскрикнула: — Только он не притронулся к ней! Что за упрямый человек?!

— Надо было проконтролировать, — гаркнул Данил.

— Предлагаешь, намазать спинку чужому мужчине? — гневно стрельнула в русоволосого Лимия и сплела руки на груди. В ее малахитовых глазах засеребрилась вьюга. Девушка тут же уставилась на меня. — Пусть невеста этим занимается, а то недотрога, видите ли…

Даниил, крепко выругавшись, с трудом передвинул недвижимую тушу принца на несколько метров.

— Отъелся на королевских харчах ваш наследник, — мужчина ворча протянул Синара по полу до постели, поддерживая его под мышками, но наверх поднять уже не смог. Упал рядом и попросил: — Ли, надо бы теплой воды и кусок ткани, а еще нитку с иголкой. Любава, ты вышивать умеешь?

Неприятно было от брошенного хозяйкой «недотрога», но я глотнула обиду — сейчас жизнь Синарьена важнее, чем моя гордость.

— Умею, — уверено произнесла и подошла ближе. Присев к принцу, всмотрелась в белую прядку, что легла на высокий лоб. Она поседела еще в академии, когда мы встретились. Убрав с бледного лица другие пряди, темные, что спрятали красивые губы, я слабо задрожала. Эти губы напали на меня около комнаты, а потом их владелец откинулся навзничь и больше не откликался.

Такой ужас я уже испытывала, когда они вернулись с колесницей, и не до конца оправилась от шока, но сейчас все было намного тяжелее. Я это чувствовала. И боялась. За себя. За него. За всех.

Прочитав небольшое заклинание лечения, доступное любому магу, смогла замедлить кровотечение, но рана была слишком глубокой, до кости разрезало, а у меня недостаточный профиль. Я не лекарь. Потому и побежала за помощью.

— Лимия, — простонал Даниил, — прикажи полумерцам уложить принца на кровать. Я выдохся. Любаша, не пугайся, это всего лишь слуги.

Но я все равно дернулась, когда девушка, приподняв черную юбку, побежала в коридор, что-то проговорила скороговоркой, и четверо безликих худых фигур тут же зашли внутрь, чтобы выполнить приказ и снова скрыться в коридоре замка. Какие жуткие твари. Когда на меня напал лысый маг, слуг тоже было четверо. А вдруг те же? Они будто безликие близнецы, как куклы. Меня пробил крупный озноб от ужаса, что сковал все тело, от воспоминания о неприятных прикосновениях, о грязных лапах, что касались моей обнаженной кожи.

— Ты должна сделать это сама, — Данил, вернув меня в реальность, подошел ближе и показал на принца. — Твои прикосновения для него лечебные. Когда зашьешь рану, — он вложил в мои пальцы моток белых ниток и сверкающую иглу, — нужно укусы обработать мазью. Все укусы, Любава. И царапины. Даже один след может отравить безвозвратно. Справишься?

— Наверное, — выпустили онемевшие губы.

— Справишься, — утвердительно сказал хозяин замка и поспешно ушел.

Я присела на край кровати, подрагивая от страха.

Лимия принесла миску с водой, протянула мне кусок чистого хлопка.

— Быстрее. Яд осок для людей без магии очень опасен. За сутки любой, даже очень сильный муж, сгорает, а Синарьен изможден. Я не ожидала такой быстрой реакции. Любава, мы с Даниилом больше ничем не можем помочь. Все зависит от вашего желания жить. От твоего желания его спасти.

— Понимаю. Спасибо за все. Если мы… все-таки, — судорожно сглотнула и глухо договорила: — Не справимся, — я ласково провела по холодной руке принца, — придайте тьме нас вместе. Пусть любви между нами нет, но боги связали, значит, в этом есть смысл.

— Еще чего! — Лимия уперла руки в бока и грозно посмотрела мне в глаза. — Мы еще на вашей свадьбе погуляем. А теперь я оставлю тебя, позже девочки принесут ужин, ты так и не поела. — Хозяйка вдруг пошатнулась, вцепилась в рукав моего платья, ее волшебные волосы приподнялись над плечами и обмотали мои изуродованные запястья.

Это было больно. Так сильно, что я сжала руку Синара и почувствовала, как он слабо дернулся. Второе сердце отозвалось активным ударом.

Лимия не удержалась на ногах, припала на колено, вдохнула с шумом и тряхнула головой. Волшебные волосы отпустили мои руки и переплелись на одно плечо хозяйки.

— Любава? — болезненно протянула Лимия. — Кто ты? Почему попала именно к нам?

Я потерла запястья. Стало легче, зуд и боль отступили, словно Лимия залечила мои раны. Но шрамы остались, хотя и перестали ныть. Я развернула руки и убедилась, что печати академии по-прежнему были размыты.

— Не знаю, — передвинувшись к изголовью, внимательно изучила участок кожи Синара, что придется зашить. Как ужасно смотрится. Будто кто-то ржавым кинжалом прошелся, со всей мощи надавив на рукоять.

Чтобы настроиться, я опустила руки в теплую воду и хорошенько намочила лоскут.

— Думала о доме, когда шагнула в портал, — выжав ткань, осторожно приложила ее к краю тяжелой скулы принца и стерла кровь.

— Если ты с Ялмеза, это все объясняет.

— Данил говорит, что я его землячка.

— Да? Мне он этого не сказал. Но тогда почему я тебя чувствую? Это что-то на глубинном уровне.

— Магия? — предположила я.

— Вряд ли. Я пуста, увы. На мне столько блоков, что можно покрыть весь мир и лишить его дара.

— Зачем столько? — продолжала вытирать кровь со смуглой кожи принца, понимая, что дрожу от страха его потерять.

— Кто-то перестраховался, но я пока так и не знаю, кто. И не знаю, что за мощь прячет моя магия.

— А вернуть можно? — я выжала ткань в миске и ужаснулась, сколько крови потерял кританский принц. Вся комната была украшена разводами и лужами, а до кровати тянулась алая дорожка.

— Не будем обо мне, — скупо отмахнулась Лимия. — Ты лучше расскажи о себе.

— Я совсем ничего не помню, ни детства, ни юности. Только последние пять лет. Как попала на Энтар и поступила в академию. Это все. — Я стерла остатки крови на волевом подбородке Синарьена и, стиснув до скрипа зубы, приготовила иглу.

— У нас есть нечто общее, — Лимия внимательно изучала, как я вкалываю острие в плоть, натягиваю нить, соединяя ткани между собой. — Последние десять лет я живу в этом замке, обустраиваю его, принимаю гостей и воспитываю брошенных девочек с магией, — хозяйка сдержанно заулыбалась и спрятала глаза, будто винила себя в чем-то. — Но несколько лет до того, как сюда попала, я не помню. Будто все стерли нарочно.

— Может, мы родственники? — я закрепила последний стежок и откусила нить. Получилось ровно, но шрам, если за неделю не вылечить лекарской магией, останется навсегда.

— Не думаю. Я хорошо знаю свое родовое древо. Ты слишком яркая, тебя невозможно забыть.

Я пожала плечами и потянулась за мазью.

— Тогда… родственные души?

Лимия заулыбалась. Широко и светло.

— Все может быть. Я пойду. Доброй ночи, Любава. Надеюсь, встретить вас двоих на завтраке, — она тепло посмотрела на принца и тихо вышла за дверь.

Я сглотнула, разглядывая деревянное полотно, будто за ним спрятано нечто важное. Быстро отряхнувшись, взялась за лечение жениха. Даже усмехнулась нелепости мысли. Жених… как же. Королева Любава? Даже звучит криво и царапает язык. Какая из меня правительница? Мне бы в себе разобраться, эмоции усмирить. Я не согласна нырять в проблемы сотен тысяч людей, потому что в своих утопаю по горло. Я не справлюсь. Не хочу даже думать об этом.

Мазь была прозрачной, пахла вялой травой и влажной землей. Приятно пахла, хотя и резковато. Я набрала совсем чуток на кончик пальца и провела им сначала по щеке принца, где явно проступили алые росчерки от царапин осок. Лекарство впиталось с серебристым свечением, полосы побледнели, а потом и вовсе пропали.

Легко нанося мягкий жир, я словила себя на том, что не чувствую напряжения или острого желания. Ушли страхи и трепет, осталось только тепло. Оно зарождалось на кончиках пальцев, согревало руки и, ныряя под рукав, ласково обнимало плечи. Словно энергия идет от принца ко мне и обратно. Обработав его крупный лоб, убедилась, что не пропустила раны на носу и скулах. Каждую точку и царапину зацепила, наблюдая, как они растворяются. Синарьен не двигался, не издавал ни звука, но кожа налилась кровью, бледность ушла, а широкие ноздри расширились, шумно потянули воздух.

На губах тоже были порезы. Не глубокие, но они краснели от яда оски, и я подняла руку, чтобы прикоснуться к ним и отпрянула. Жар обвил поясницу и вытолкнул из горла сиплый стон. Этого еще не хватало.

Синар при смерти, а стигму заботит только одно? О боги!

Сцепив зубы, я очень осторожно и невесомо нанесла мазь на контур чувственных губ и слегка задела впадинку под носом. Принц выдохнул, почти опалив мои пальцы горячим воздухом.

Я отпрянула.

— Так… спокойно. Он спит, — прошептала в пустоту. — Лицо обработала, осталось всего ничего, — и взгляд поплыл по крупной груди под черной рубашкой, по узким брюкам, что бугрились в паху, по крепким ногам, что вели Лимию в танце. Я в гостиной сходила с ума от необъяснимой ярости, думала, что хозяйке рожу расцарапаю, когда они склонялись друг к другу близко и задорно смеялись, потому и попросила Данила выйти на свежий воздух.

— Я справлюсь, — прошептала вслух. — Мне нужно только нанести мазь.

Отставив баночку, потянулась к рубашке, чтобы раздеть принца. Первая пуговица была сломана, с клочком ткани вырвана, вторая расстегнута. Пальцы лишь притронулись к следующей, алые ленты стигмы вырвались из груди Синара и любовно оплели мои руки, обжигая мелкой приятной вибрацией.

— Нет, так не пойдет, — прошептала я, одернувшись. Метка тут же затихла и спряталась под плотной черной тканью. — А если закрыть глаза и сделать это быстро?

Я попробовала на ощупь, но на третьей пуговке задышала чаще, отчаянно желая провести ладонями по сильным плечам. Лозы стигмы прикасались, щекотали, звали…

Он избалованный наследник! Он красивый мужчина, не отрицаю, но я не должна так плыть. Я его совсем не знаю! Это неправильно.

Встала и, сдирая магические ленты со своих рук, отвернулась к окну. Парная магия помогла спасти принца на улице, но ее не хватило, чтобы очистить от яда. Нужно спешить, а я не могу с собой справиться, все тело покрылось мурашами, что бегают от лопаток до ягодиц, а затем поднимаются вверх, сковывая горло и плечи, щекоча низ живота, стягивая поясницу тягучим желанием. Будто мне в напиток подлили капли возбуждения.

В мертвой пустоши холодный сезон отличался от энтарского. С неба сыпали снежинки, что тут же гасли на черном песке. Лиловый горизонт на мрачном фоне выглядел яркой лентой в темных волосах девчонки.

Я раскрыла раму и жадно втянула холодный воздух. Легче не стало, но получилось немного отстраниться от внутренней жажды.

Вернувшись к постели принца, быстро расстегнула всю планку и распахнула полы. Боги! Грудь исполосована так, что чистой кожи не найти. Синар сильно задрожал, его пальцы сжались в кулаки, а изо рта вырвался страшный хрип.

Нужно спешить и обмазать все тело.

Сначала обработала руки, каждый палец, шалея от их крепости, вспоминая, какими они могут быть настойчивыми и… нежными.

Глубоко вдохнув, все-таки вернулась к одежде.

Злясь на себя, дернула ремень брюк, справилась с пуговицами и потянула все вниз. Синара нужно приподнять, иначе не снять, он слишком тяжелый. Пробовала и так, и эдак, но не смогла вытащить ткань из-под ягодиц. Пришлось забраться на принца, упереться коленями в кровать по обе стороны от бедер жениха и стаскивать понемногу. Взгляд уперся в подтянутый пресс, дорожку волос, уходящую под пояс и хлопковое белье. Я судорожно сглотнула и дернула все сразу.

Задержав дыхание, провела пальцами по косым мышцам. Синар застонал, его кожа покрылась испариной и мелкими пупырышками. Захотелось разгладить, согреть ладонями. Он не был возбужден, но даже так выглядел большим. Пряный запах защекотал нос. Я наклонилась и, прикрыв глаза, втянула его. Жадно. Безумно. Затряслась от невыносимого желания трогать его и изучать.

— Он умирает, а я тут… как куртизанка! Это все злые боги!

Наверное, Синар чувствовал мою ярость, потому что от каждого прикосновения подрагивал и скрипел зубами. Когда я спустилась по груди к паху, чуть не вскрикнула. Потому что теперь он был не просто возбужден, а очень возбужден. Это завораживало. Взгляд приковало к перевитому венами органу, пальцы ласково обвели по головке. Мазь сверкала, излечивая, убивая яд, возвращая принцу силы и власть надо мной.

Синар выгнулся, стоило тронуть уздечку, провести кончиком пальца вниз. Я сама задержала дыхание.

— Это просто лечение, — уговаривала себя, продолжая наносить мазь. Да только воздух в груди заканчивался, а пальцы невольно сомкнулись вокруг напряженного ствола. Провести вниз, раскрывая.

Синарьен вдруг захрипел, затрясся, и на руки плеснуло горячей влагой.

— Любава… — зашелестели его губы.

Я спрыгнула с кровати, словно в меня тьма вселилась. Подняла ладони вверх, отказываясь верить в происходящее. Он не может влиять на меня вот так бесстыдно! Это нечестно.

Когда принц открыл глаза, я в страхе попятилась к двери. Белки его глаз очистились от крови, но взгляд, голодный и пристальный, вызывал в моем теле протест. Я едва не упала от пробежавшей горячей волны от макушки до пят, будто Синар не смотрел, а трогал, облизывал, сминал.

Ринулась к ручке, но открыть ее не успела.

— Яшка! Ну хватит! — я в который раз оттолкнул голову лохматого и вернулся к работе — нужно перенастроить панель запуска. В сотый раз. Но азохус не унимался, пыхтел, пихался, покусывал штанину и, сбив меня с ног большой башкой, завалил в сугроб.

Мы кубарем покатились по заснеженной площади, обнимаясь и играясь, пока я не придушил питомца и не накормил его ледышками. Он заскулил, вырываясь, но тщетно, я ловко перекрутил его лапы, стянув одной рукой, и вмял в холодную перину крупную тушу, придавив шею животного локтем.

Бросив взгляд вверх, на комнату невесты, всего на секунду замер, ноздри привычно расширились, будто пытались услышать тонкий запах ее кожи. Знакомая штора качнулась, вызвав легкую улыбку на моих губах. Следит. Как всегда. Я чувствовал звездный взгляд, словно Любава не глазами, а руками прикасалась. Каждый день. Каждую минуту.

Она упрямая, даже в чем-то упрямей меня.

Яшка завыл под моей тяжестью, и я сжалился — отпустил беднягу.

Звереныш вырвался из-под меня, как черная вьюга, но с новым рвением набросился и вжал мои плечи в хрустящий наст. Мощный, настоящий Буран, а не Яшка! И, конечно же, этот пакостник зализал мое лицо.

— Фу! — я пытался его скинуть, но негодник не слушался, снова лез и ластился. — Ну хватит, зверюга, ты меня ненароком слопаешь.

Яшка только активней прилизал мои щеки, дернув неприятно едва зажившую рану.

Теперь уже я взмолился.

— Дам мяса, только не ешь меня! — Смех летел вверх, исчезая в снежной кутерьме.

Непогода несколько дней не прекращалась, но я продолжал работать, потому что хотел вернуться домой. Да только Любава наотрез отказалась от перелета назад, а обещание не приближаться не давало мне ни единого шанса изменить её решение. Сам же виноват.

Я украдкой посмотрел на окно на втором этаже. Штора дернулась вновь, скрывая бледное лицо невесты.

Это будто игра, правила которой мне неизвестны. Я желал, но не мог взять. Я раскаялся, но не мог попросить прощения.

И не принц, и пара так себе, и толком не жених…

Даже красоты лишился, теперь уродство ни одна магия не зачистит. Неделя ведь закончилась. Если плоть срослась сама, даже сильная магия не может убрать грубые следы.

Кто я теперь?

Что-то нелепое и несуразное, ненужное в чужом мире.

Откинувшись на спину, прямо в снежную подушку, устало раскинул руки. Плечи уже не первый день сковывает льдом, но я гоню мысли о болезни, уверяя себя, что виновато внезапное похолодание на Ялмезе.

Лимия за ужином заикнулась, что в пустоши впервые за десять лет выпало столько осадков, будто что-то в мире изменилось. Она часто смотрела в небо и улыбалась. Впервые светло улыбалась с того времени, как мы с Любавой сюда попали.

Снежинки все танцевали и танцевали, укрывая черные земли белым…

И я хотел бы сейчас лежать вот так, свободно и непринужденно с Любавой. Наслаждаться потрескиванием камина, пить какао с плюшкой, что приготовит Азарка, и слушать музыку, что выльется из-под пальцев худенькой Мариссы. Я мечтал обнимать невесту за тонкую талию, вести в танце, целовать пухлые губы, слизывать с ресниц капельки соленой влаги. Любава часто плакала, замечал это, когда мы собирались в столовой, и невеста прятала ото всех взгляд. Я хотел бы утешить ее, унять любую боль, но пообещал не трогать. Дал слово ин-тэ, пока сама не захочет, не приближаться, и не мог теперь отступить.

Эти вечера, когда мы рядом, но не вместе, стали настоящим испытанием. Никогда еще не чувствовал себя настолько беспомощным и бесполезным.

В замке готовились к Новому году, что-то схожее с нашим Новогодьем, перевал между проходящим оборотом и следующим. Я же мечтал, что наше с Любавой путешествие закончится благополучно. Тоска грызла, будто ничего уже не изменить. Будто я давно занес ногу над тьмой, и обратного пути нет.

Мы с Даней сутками возились около колесницы, но пока наладили только механическую часть, сварили сломанную ось с помощью магии, привлекли одну из воспитанниц Лимии, владеющую стихией огня, заменили стекла и сидения, которые испортили зубы оски. Дело продвигалось медленно, потому что в этом мире найти нужные материалы и инструменты оказалось сложно, на все нужно время. А его у меня нет, судя по ледяным пальцам, которые последние несколько дней отказывались работать. Надежды на запуск почти не было, но я не отчаивался. Да и тяжелая работа отвлекала от мыслей о невесте.

Любава так и не подпустила к себе. Сначала я злился, психовал, даже угрожал ей, пытаясь поговорить, чем только усилил сопротивление. Она взяла с меня слово больше никогда не подходить к ней.

В тот день, когда она лечила меня мазью, я набросился на девушку под действием необъяснимой эйфории, задрал юбку и едва не взял силой. Любава истошно закричала, отчаянно ударила меня в грудь и даже смогла оттолкнуть. Именно это спасло ее. И меня. Белянка бросилась в коридор, я за ней, обезумевший, а там меня остановил Данил. Кулаком в челюсть.

И я пришел в себя. Словно нырнул под лед.

— Любава, — Даниил обратился к девушке, что забилась в угол, — иди к Лимии в покои, я с этим… — русоволосый глянул на меня, как на мусор, — побуду.

Это было словно в другой жизни. Не верилось, что я на такое способен.

До сих пор не понимаю, что со мной случилось. Прокручивал в голове те события тысячи раз, но так и не смог найти ответ. Неужели яд осок может так отравлять разум? Тьма попутала, не иначе, но сделанного не исправить простыми словами, нужны поступки… Да только память подкидывала в кошмарах то, что я и сам себе не мог простить. Я никогда не смел поднимать руку на слабых. Никогда!

— Чего лежим? — навис надо мной Данил-громадина, грубо встаскивая меня в реальность.

— Отдыхаю. Не заметно?

— Зад не отморозишь?

Я привстал и сложил руки на согнутые колени.

— Не все ли равно? — растопырив пальцы, я прочесал по непривычно коротким волосам. Так и правда удобнее, чем каждый день распутывать длинные пряди. Мама не одобрит, ведь по преданию королевских традиций мужская сила сокрыта в его волосах, потому ин-тэ редко стриглись, но я уже и не мальчик, чтобы беспокоиться о чужом мнении и верить в старые сказки.

Даня поднял голову и, приставив ладонь козырьком, всмотрелся в окно Любавы.

— Следит. А ты нюни распустил.

— Да толку? Я даже поговорить с ней не могу. Разве так можно завоевать женщину?

Русоволосый громко рассмеялся и присел в снег рядом со мной.

— Ради единственной и не такое сделаешь. Просто ты привык получать все и сразу. Без усилий.

— Не думай, что судьба наследника легка, как пушинка. Отец был жестким наставником. Он делал из меня важную фигуру, которую легко передвигать по доске.

— Как в шахматах?

— Аха. Многие знакомые вам вещи есть и у нас. Рояль, например, на Энтаре популярный инструмент. Растения, животные… Мы будто близнецы, что росли с разными родителями.

— Ага, двойняшки, тройняшки… Сколько их, подобных миров? И зачем их столько? — Даниил тяжело выдохнул и зыркнул на другое окно. Я прекрасно знал, что там находятся покои хозяйки. — Некоторые вещи неизменны ни в одной Вселенной, — совсем подавленно буркнул Даня и поднялся на ноги. — Я устал. Пойду в душ, и есть уже хочется. Ты что-то бледный, как моль. Пойди согрейся. Хватит на сегодня, все равно солнце уже на закате.

— Нет, — я снова дернул волосы, пальцы застыли в поседевшей пряди. Так и растут бесцветные после трехлетнего перелета. Я поднял голову в надежде увидеть светлое личико в окне, но закатное солнце ослепило. Выдохнул разочарованно: — Я еще поковыряюсь.

— Она ушла, Синар, — проследив за моим взглядом, Даниил еще больше помрачнел. — Хочешь ее увидеть, иди в столовую.

— Да какой смысл? Все равно говорить нельзя!

Русоволосый протянул мне руку, чтобы помочь подняться.

— А ты такой послушный мальчик, да? — криво улыбнувшись, он лукаво подмигнул мне и ушел.

Азохус, взбивая снег, помчал за хозяином.

— Фу! — гаркнул Даниил. — Яшка, блять, не слюнявь меня! Я не еда. Ну отвали, не до тебя сейчас.

Я все-таки пошел следом, потому что, давясь смехом, невозможно работать.

И пусть я не до конца доверял хвостатому дракону, было в его поведении что-то располагающее. Он словно отец, нет-нет и помогал, незаметно подсказывал, а иногда и розгами лечил. Я готов был сотни раз благодарить его за то, что остановил тогда, если бы не съедающая ежедневная ревность. От нее я по-настоящему сходил с ума.

Когда вернулся к себе, в кончиках охладевших пальцев сильно закололо. Косточки скрутило, а изо рта вырвался белесый пар. Ну началось… Думал, что попустило, но ошибался.

К ужину тело совсем остыло. Кости ломило, горло чесалось от скованности, а ресницы покрылись изморозью.

Я привычно облачился в черный костюм из плотной и довольно ноской ткани. Под курткой была трикотажная кофта с длинным рукавом, что обнимала тело, будто вторая кожа. После просторных королевских рубах я долго привыкал к местным нарядам, но не противился, выбирать все равно не из чего.

Продовольствием в замке занимался Тарис, которого я ни разу еще не видел. Он каждую неделю ездил на рынок, как рассказывал Даня, приезжал на полной телеге, менял лошадей, нагружал повозку ценными минералами, чтобы продать их в городе, и тут же уезжал.

Тарис с последней поездки все еще не вернулся. Скорее всего, виновата непогода, и оружейнику пришлось остановиться в одной из портовых таверн. Дорога далекая и сложная, жителей в замке прибавилось, нужно такую ораву кормить и одевать.

В основном воспитанницами Лимии были девушки с магией. Было ощущение, что хозяйка собирает их со всего света не просто так.

Непокорные короткие волосы я приложил водой и некоторое время сидел на углу кровати, пытаясь дышать. Под ребрами будто куски льда сегодня, было сложно дышать. Я понимал, что без Любавы мне смерть, но волновало другое: нить жизни утащит во тьму и невесту. Если она так сильно не хочет стать моей женой, что ж…

Даня заикался о книге, где есть советы для истинных пар, там даже прописан ритуал разрыва связи. Но в руки мне этот ценный талмуд он так и не дал, мол, рано для таких мер. Драконий гад ее всегда носил при себе, во внутреннем кармане.

Завтра может быть поздно, потому я не выпускал хвостатого из вида и думал, как улучить момент и вытащить у него книженцию.

Сегодня русоволосый выглядел растерянным. Куртку бросил на диванчике около рояля, будто ненужную тряпку. Ел быстро и молча, не поднимая головы и не поддерживая беседу с девочками. Обычно его не переговоришь. Явно что-то случилось.

Присев на свое место за столом и стараясь на пожирать Любаву взглядом, я уставился на полную тарелку. Есть совсем не хотелось, и даже сочное мясо зайца не привлекало. Потянувшись за бокалом вина, понял, что не удержу стекло, заледеневшие пальцы не слушались, посинели. Суматошно убрал руки под стол и до боли стиснул кулаки. Кажется, никто не заметил, что я замешкался. Не хочу, чтобы со мной возились или, не дай Нэйша, жалели.

Я жадно зыркнул на Любаву, но, заметив ее сжатые губы, снова поник и сделал вид, что ем.

Не понимаю, как можно заставить любить того, кто не хочет. Тут никакие ухаживания не помогут, потому не собираюсь плясать перед упрямой девицей, притворяться хорошеньким или делать вид, что способен измениться. Я такой, какой есть. Плевать, что кого-то это не устраивает. Плевать, что со мной будет дальше. Необъяснимая злость сжирала изнутри не первый день, но все это время я отгонял ее, но сегодня позволил войти в грудь и обернуть воющую пустоту коконом.

Больше всего я хотел избавиться от болезни и жуткой похоти, что не дает спать. Вернусь домой и все забуду, а Любава пусть остается на Ялмезе. С Данилом, наверное, будет теплее… Или с Тарисом. Девчонки рассказывали, что оружейник госпожи видный мужчина.

— Синарьен, ты что-то сказал? — холодно спросила Лимия, что сидела по левую руку. Она почти со мной не говорила после случившегося в ту ночь. Да никто из жителей этого мрачного места не говорил, кроме дракона. Словно записали меня в изгои. И поглядывали с явным осуждением.

Посрать. Я не святой. И быть им не планирую.

— Спасибо за ужин, — я поднялся и, медленно отодвинув стул, все-таки с надеждой посмотрел на невесту.

Она увела глаза в сторону. Ее щеки покрылись пятнами, на коже снова проявились капельки влаги.

Даже взгляд на меня ей причиняет боль?

В груди стало тесно, скулы сковало, будто я грязного снега наелся.

Но отвернуться от невесты не смог.

До чего же светлое и ранимое создание. Как я мог ее обидеть? Как посмел?

Глаза утопали в красоте и нежности, руки тянулись, желая прикоснуться, голос обрывался…

Но я не смел даже обратиться.

Обещал. Да и себе запретил.

Отступил от стола, едва не завалив стул.

Ярость катилась по венам обжигающим холодом. Сковывая, подчиняя, заставляя стискивать челюсти.

Азарка шумно подвезла на тележке орехи, сухофрукты и чай, перегородив комнату.

Я среагировал. Пока все отвлеклись на повариху и забыли обо мне, подхватил куртку Данила с дивана и быстро вышел в коридор.

Насколько смог быстро, потому что ноги деревенели не на шутку, словно сегодня внутренняя вьюга решила разгуляться по полной.

Но книги в кармане не было.

Расстроенный и злой я побрел по коридору, не разбирая дороги, и пришел к библиотеке.

— Книги, книги, книги… Будто в них можно найти ответы, — пробормотал мерзлыми губами.

Мне хотелось убивать. Руки сжимались, тело тряслось, а с губ слетали проклятия.

Психуя от беспомощности, скинул несколько томов со стола, разбил вазу с сухоцветами, разорвал какой-то фолиант и согнулся от стягивающей боли в груди.

Дверь скрипнула. Не желая, чтобы меня увидели, я юркнул за стеллаж.

Тихие шаги застыли у стола. Я втянул носом воздух и качнулся.

Ландыш…

Как же вкусно она пахнет. Чтобы не испугать Любаву и не нарушать обещание, осторожно опустился задницей на пол и прижал лопатки к полкам. Застыл без движения.

Я слушал, как девушка складывает книги, как дышит и время от времени сопит, будто плачет. Плачет, так и есть.

Повернулся и, стараясь не шуметь, посмотрел на девушку сквозь щель. Невеста сидела около стола и, прижав к себе колени и низко опустив голову, мелко подрагивала. Снежные волосы обернули ее стан, укрыли пледом, но она все равно не успокаивалась. Только шептала бесконечно:

— Ненавижу… ненавижу…

Я сжался на полу от холодной безудержной тряски, спрятал ладонями лицо, чтобы не заорать. Браслеты коммуникатора, что я никогда не снимал, слабо звякнули между собой. Здесь они бесполезны, связаться с Яликом все равно не получится, он до сих пор в лазарете, а дорабатывать сложную технологию в таком состоянии сам, я не мог.

Знала бы Любава, как я себя ненавижу…

Что сделать, чтобы она меня простила? Как себя простить?

Сил на терзания больше не осталось. Сил сопротивляться ярости — тоже.

Я провалился в тихую темноту, и леденящая боль отступила.

— Смотри, у принца под браслетами тоже есть шрамы, — заговорила Марисса, обволакивая тело Синарьена легкой дрожащей пеленой. Она не только прекрасно играла на рояле, но и отменно управляла огнем и теплом. Это ненадолго согревало мою пару, но хватало на несколько часов.

Я сдвинула украшение принца и присмотрелась. Точно. Такие, как у меня, даже грубее. Даже рисунки чем-то похожи.

— Это что-то значит? — присев рядом, спросила девушка.

Я пожала плечами и потерла ладони между собой, желая поскорее избавиться от озноба. До сих пор трясло после случившегося, и говорить вовсе не хотелось.

Я пряталась в библиотеке после ужина. Хотелось успокоиться, потому что каждый взгляд на навязанного жениха будто обливал лавой, не смогла поесть нормально, всю трясло, словно у меня жар.

Потому и пришла в единственное место, где мне было спокойно. Внезапно одна из полок с книгами закачалась, и что-то грохнулось на пол. Когда я заглянула за стеллаж, опешила.

Синарьен лежал на полу в безобразной позе и дергался, закатив глаза, будто съел парализующие семена.

Он совсем был плох. Сердце принца, что оставалось в моей груди, почти не билось, трепыхалось, но это сложно назвать жизнью. Ресницы белые, губы синие, а пальцы скрючились. Его охладило сильнее, чем раньше. Неужели, снова придется с ним… спать?

Я задохнулась от возмущения, смешанной с легкой неправильной эйфорией, и отпрянула к стене. Может, есть другой способ вылечить Синарьена? После того, как он набросился в тот вечер, его прикосновения вызывали только протест и ужас. Даже мысли о них.

— Любава, мне кажется, что он так долго не протянет, — грустно выдала Марисса. — Это не чернота, но слишком уж схожи симптомы. Разве что принц не чернеет, не иссыхает, а замерзает. Странно…

— Я слышала, что Лимия нашла способ замедлить болезнь.

— Красавчику это не поможет, — каштановые волосы упали вперед, и девушка стиснула худые руки на коленях. — Никому не поможет. Ведь Унна все равно погибла. Ничего не смогли сделать, за несколько суток сгорела. Слугам Синара доза заразы попалась меньше, но и их час уже близок. И вот принц их догонит вскоре. Может, все-таки отвяжем твою стигму, Люб? Найдем способ… Рискованно, но хоть какой-то шанс.

— Нет. Я Данилу обещала, слово дала, что подожду. Он для меня, как отец, не могу иначе.

Темноволосая светло заулыбалась.

— Понимаю. Разноглазого все девочки любят. Заботливый и справедливый, только хозяйка его гонит от себя, будто не замечает, как он от нее без ума.

— Да любит она его, но боится своих чувств. Мы все такие. Разве нет?

Девушка дернула тощим плечиком.

— Мне не довелось встретить свою судьбу, а теперь… уже и не хочется. А ты? — она перевела взгляд на принца. — Любишь?

— Нет и никогда себе этого не позволю.

— А как же принц? — Марисса моргнула и откинула темные волосы назад слитным движение руки.

— Мы чужие с ним люди, с разных берегов.

— Но стигма…

Она не договорила, но я догадалась:

— Воля богов? Стихий? Природы? А как же моя воля?

Марисса, прикрыв ладошкой губы, сдержанно засмеялась, но все-таки договорила:

— Любовь не терпит своеволия. Она таких, как ты, жестоко наказывает. Не переборщи с упорством. Хочешь быть свободной, сделай выбор, а если сомневаешься, то прими пару. Богам виднее, кто тебе подходит.

Я поджала губы.

Ну, как ей объяснить, что мы с наследником слишком полярные? Из разных, слишком отдаленных друг от друга, миров. Не только в социальном плане, но и фактически. Он хочет вернуться на Энтар, я планирую искать своих родителей здесь. Я не просто так на Ялмез попала и теперь, когда чувства и эмоции вернулись, не отступлю.

Первые дни было сложно понять, что со мной происходит, но общаясь с Данилом и Лимией, я смогла уравновесить состояние. Научилась не только противостоять накатывающим внезапно эмоциям, но и различать их. Будто щупать, пробовать на вкус. Радость сладкая, как вишневая карамель, печаль горчит, как полынь, страсть острая, жгучая, сильнее перца и надолго оставляет горячее послевкусие, сомнение скорее соленое, будто морская вода… Только у любви не было вкуса. Это чувство словно ускользало от меня, не получалось понять, каким оно должно быть.

Испытывать то, что никогда не испытывала, было сложно. Удивительно, но каждое новое чувство приходило водопадом эмоций. Снося меня с пристани тишины, на которой я привыкла одиноко стоять, в бушующее жестокое море.

Когда налетало неожиданно и бесконтрольно, меня бросало в жар, я краснела, задыхалась, плакала и пряталась ото всех. Лимия говорила, что похоже на откат после сильного заклинания, и предположила, что это предвестник очень важного события: скорее всего, ко мне вернется память. Я этого безумно желала и позволяла чувствам брать надо мной верх, надеясь, что это ускорит восстановление.

Даже симпатии к принцу позволяла прорываться в сердце, даже страсти завладевать разумом. Я жаждала вспомнить все! Если это поможет, я на готова и на большие жертвы.

Марисса проверила, что согревающий купол держится крепко, задержала взгляд на принце, но заметив, что я сжала кулаки, проворковала:

— Ладно, я пойду проверю остальных. Побудешь с ним?

— Это обязательно? — я прищурилась. Мне и оставаться не хотелось, но и отдавать Синарьена кому-то… Никогда не думала об этом, но стоило представить, что он касается другой девушки, у меня закипало все внутри. Глупости какие-то… но я и это позволила себе чувствовать.

— Мало ли, — протянула Марисса. — Купол не стабильный, может слететь от неосторожного касания, тогда красавчик замерзнет. Я могу посидеть, если хочешь, — она склонила голову на одну сторону. — А ты проверь в соседней комнате больных, только не подходи близко, только на купола посмотри, все ли держатся. Чернота — штука очень заразная.

Глядя, как девушка уселась возле принца и ласково поправила его одеяло, меня пробило огненной стрелой.

Нельзя его ревновать. Я не собираюсь наследника к себе привязывать, хочу отпустить. Он ведь не останется здесь, со мной, планирует вернутся на Энтар, я с ним не полечу… Чувствую, что разгадка моей жизни на ладони, что я рядом со своей семьей, нужно лишь выбраться из темного замка.

Я помчалась в коридор, подгоняемая сильными эмоциями, и, согнувшись у стены, долго не могла отдышаться. Было ощущение, что у меня забрали нечто жизненно важное. Я приложила ладонь к груди и прислушалась. Мое сердце лупило часто, захлебываясь в ударах. Второе отзывалось слабо и очень редко.

Из-за двери, где лежал принц, послышался тонкий голосок. Марисса попала сюда с Земли несколько месяцев назад. Лимия многих неучтенных магов собирала в замке, чтобы уберечь от властей и жрецов. Оказывается, на Ялмезе с этим строго. Стоит выйти за границу пустоши, силу мага могли почувствовать Исполнители. Я мало что в этом понимала, а изучить историю пока не успела, занималась другими, более важными вопросами. Например, искала, как правильно отрезать реализованную истинную стигму. В книге, что дал Данил, был вариант разрыва до единения, после него все усложнялось и для ритуала нужны большие затраты магических сил и наличие неизвестных мне артефактов. Я в черной безжизненной пустыне, где не цветут растения и водятся только некоторые хищники и птицы-стервятники. Я с нестабильной магией и расшатанными нервами. Не потяну нагрузку, даже если все необходимое найду и буду полна сил. А моя слабость и опустошение — это смерть для Синарьена. Нужно найти способ отвязать его безболезненно и забрать недуг. Я с ним как-то справлялась раньше…

Если принц дойдет до критического состояния, мне придется снова уступить, вытащить его в тепло лаской, окунуться в пытающее и незнакомое чувство дикого голода. Пусть Синар не заслужил, но его жизнь тесно связана с моей, и я не позволю ему умереть.

И сама умирать не хочу. Да и жадность к новым эмоциям брала верх. Я хотела испытывать все больше и больше. Хотела остроты и ярости. Невыносимо было признавать, но я хотела объятий принца.

— Холодное сердце не смеет любить, — тихо и мелодично запела Марисса. Эхо коридоров растягивало звуки, уносило слова и разливалось переливами где-то в глубине замка. — Холодную душу не согреешь собой…

Мне стало нехорошо. Я отлепилась от стены и побрела в соседнюю комнату, но пронзительный голос магички все равно долетал до слуха, будто преследовал:

— Бессмысленно верить, бессмысленно выть… Внутри вместо радости только боль.

Я дернула ручку и провалилась в густое молоко, разбавленное голосами.

— Она ничего не вспомнит…

— Но это незаконно.

— Значит, перед законом отвечать буду я. Ты выполняешь приказ.

Меня выдернуло в реальность и бросило вперед. Дверь распахнулась, и я, не удержавшись, повалилась на пол. Перед носом оказалась кровать. Теплый защитный купол задрожал от моего вмешательства, заискрил и рассыпался. Я поднялась на колени и заглянула в серое лицо больного. Его щеки почернели, вокруг глаз не мешки, впадины. Когда-то рыжие волосы, стали бурыми, сбитыми в колтуны. Мужчина был крупным, толстым и совсем молодым, кожа отливала синевой, а дыхание едва прослушивалось.

Я перевела взгляд на свои покалывающие ладони и чуть не упала от ужаса. Пальцы сжались на руке больного, черная гадость тонкими ниточками забралась по моей слишком белой коже, будто ветви плетущего растения, и сковала локти. Я отшатнулась, но не смогла преодолеть притяжение. Упала ниже, на колени, позволив черноте разрастись и наброситься на лицо.

Какое-то время я ничего не чувствовала, меня словно парализовало, а потом в груди очнулось пламя. Только не желто-красное, а неоново-белое. Это пламя сцепилось с черной тварью. Веточки, что прицепились к моей коже, затрещали, замерзая, выбелились и рассыпались мелкой пылью. Вихрем оторвавшись от меня, они взвились в воздух, закружились вьюгой и накрыли мерцающей пеленой тело рыжего парнишки.

А затем магия взорвалась.

Меня высоко подбросило и резко швырнуло в угол, где я забылась в болезненной тьме.

Тишина была жгучей. Как плеть, что уже взлетела, но все никак не ударит.

Тело разгорячилось, волосы взмокли, в горле стояла невыносимая сухость. Я перевернулась на живот и попыталась подняться. Не получилось. Словно что-то придерживало сверху, царапало спину, стискивало ягодицы, ныряло под край сорочки и ласкало промежность. Я застонала и, преодолевая тяжесть, перекрутилась в постели на бок. Каждое движение обжигало кожу и распаляло сильнее.

Простынь и одеяло будто обнимали, закутывали в облако похоти и неугасимого желания, хотелось отбросить их, снять оковы и добраться до купальни, чтобы умыться ледяной водой.

Но тело не слушалось. Я не могла подняться. Приятные прострелы в мышцах лишали сил, жажда не отступала, стискивала грудную клетку и возбуждала два сердца.

Они будто перекликались, и я не могла сопротивляться, не могла их угомонить.

Это для меня слишком.

Руки вялыми плетьми метались по кровати, но лишь запутывали меня сильнее.

Я с трудом перевернулась на спину и, запрокинув голову, сжала пальцами тонкую ткань. Боролась с накатывающей жаждой до последнего, гнала ее, сопротивлялась, но она, будто змея, набрасывалась и теребила чувствительные точки. Губы, грудь, низ живота… еще ниже, грубее, глубже.

Сладким ужом закручиваясь постепенно, сковывая по рукам и ногам, она в который раз проникла в меня и вытряхнула изо рта томный вскрик.

Я подкинулась на постели.

Задышала рвано, нарушая тишину замка.

Снова этот бесстыдный сон…

Судорожно проверила все ли со мной в порядке. Я ведь видела гадость, что напала на мои руки в лазарете, но сейчас пальцы были чистыми и теплыми.

Рубашка немного увлажнилась и между ног все еще стягивало от выхваченного у сна удовольствия, но ничего нового. Я оказалась в своей комнате, в окно привычно заглядывала луна, прокладывая по полу лимонную дорожку.

Я облегченно выдохнула и откинулась на спину.

Но внезапно заметила, что в комнате не одна. Хэльга вернулась?

Я привстала. Прищурено всмотрелась. Кто-то спит на ее постели.

Но не похоже на девушку, слишком уж крупная фигура.

Приподнявшись, я на носочках прокралась ближе. В темных волосах спящего переливалась одна лунная прядка.

Синарьен!

— Ты же обещал, — слишком громко прошептала я.

Он шевельнулся и открыл сияющие золотом глаза.

— Любава… — подался ближе, а я от шока не успела отпрянуть. — Не пугайся, прошу, — судорожно вдохнув, он пригладил мои волосы длинными пальцами и крепко обнял, не обращая внимания на мое сопротивление и скованность.

— Ты обещал не приближаться, — зашипела я сквозь зубы.

— Обещал, — он мягко заулыбался, потянулся к моей щеке рукой, но я увернулась. — Ты упала в обморок в лазарете, а когда пришла в себя, меня звала… — он поднял голову, немного отодвинул мои плечи, но не отпустил. Всмотрелся в глаза. Широкие ноздри раздались, затрепетали, в желтых радужках закрутился тёмный огонь. — И я… очнулся. Почувствовал зов и пришел. Ты просила меня остаться, забыла?

Я была выжата, меня колотило от близости его рук. Смогла только просипеть:

— Отпусти.

Я чувствовала, как принц внутренне сопротивляется. Как мышцы каменеют, а на лице застывает гримаса муки.

Синар развел ладони в стороны, и у меня получилось отступить.

Но я покачнулась от слабости. После порочных снов всегда едва ходила, ноги отнимало на несколько часов. Принц среагировал и поймал меня до того, как я рухнула на пол. Он помог мне дойти до кровати и молча отступил, убедившись, что больше не упаду.

— Уходи, — я сжала шею рукой, из-за этого голос получился жалким.

— Любава, это не смешно. Сейчас глубокая ночь, все в замке спят. Куда я пойду? Тем более, ты еще не оправилась. Кричала во сне. Вся вспотела. У тебя жар?

Меня пробило дрожью. Он что видел, как я металась?

Прикрыв глаза, я едва не расплакалась. Это унизительно и неприятно.

— Но тебе ведь тоже было плохо, — вспомнила я. — Как ты так быстро оправился?

— Это же было вчера. — Он вскинул темную бровь. — Уже сутки прошли. После твоего чудесного лечения не только я встал на ноги.

— О чем ты говоришь?

— Ты спасла Орина и Ялика. Вылечила их черноту. — Он замолчал, потер виски пальцами, лег на бок, будто слишком устал, и прикрыл глаза. — Чудо…

Мы долго молчали. Я пыталась понять, что произошло в лазарете, но так и не смогла разобраться. Мне нужно увидеть больных своими глазами.

— А ты… — проговорила вялым языком. — Тебе легче? — Все тело онемело после сна, и я будто проваливалась в кисель.

— А я… все такой же… отмороженный, — последнее слово принц прошептал, зыркнул на меня жидким золотом глаз и снова прикрыл веки. — Спи, Любовь, утро все расставит по своим местам.

— Меня зовут — Любава…

— Я знаю, — протянул Синарьен и, после долгого молчания, засопел.

Я бы прогнала его, но не будить же?

Очень аккуратно поднялась на ноги, подступила ко второй кровати и заглянула в лицо наследника. Он мирно и спокойно спал, лишь бледные щеки и побелевшие ресницы выдавали не погасшую в его теле болезнь.

Чтобы не искушать судьбу, я сбежала на свое место, но до рассвета так и не уснула.

После нашего короткого разговора ночью невеста долго вертелась в кровати, вздыхая и глядя в потолок. Затихла под утро, но все равно спала тревожно. Крутилась вьюнком, комкала одеяло до скрипа волокон.

Иногда так сладко постанывала, что у меня в паху все каменело. Я и прыгал, и у окна стоял, и даже песни напевал, но снова возвращался к ее постели. От нее веяло ласковым теплом, что обнимало плечи и наполняло мое тело здоровьем и крепостью.

Скоро обед, а Любава все не просыпалась. Какое-то время я делал вид, что тоже сплю, боясь, что девушка, проснувшись, тут же меня прогонит, но, утомившись лежать без дела, я нагло подсел ближе и не мог отвести глаз от моей белокурой мечты.

Я не мог отлипнуть от этого источника.

Так и стоял в шаге от постели и ласкал взглядом, желая прикоснуться, желая проникнуть в нее каждой фиброй души.

— Хватит… умоляю… — прошептала Любава, сжавшись пружиной. — Ты изводишь меня…

Последнее я разобрал с трудом, склонился, чтобы вслушаться. Любава вдруг выгнулась, задрожала в томном экстазе и вскрикнула. Огненные лозы вырвались из ее груди, обвили меня, заворачивая в кокон, в миг согревая все тело и обжигая терпкой страстью. Два судорожных вдоха, и я излился в белье, не прикасаясь к невесте, не прикасаясь к себе. Будто подросток, у которого все в новинку. Это было очень ярко и чувственно, даже если бы захотел, не смог бы противостоять высокой волне, захватившей меня с холодного берега.

Любава сводит меня с ума на расстоянии. Одним взглядом. Одним вздохом. А когда она возбуждена, я чувствую это порами и загораюсь.

И не знаю, почему. И не знаю, как этому сопротивляться. Нужно ли?

Если невеста сейчас проснется, то обязательно прогонит, и больше не будет возможности с ней сблизиться. Подумает, что я извращенец.

Ринулся в уборную, желая спрятаться и скрыть следы неудержимой похоти, но нога запуталась в покрывале, отчего я распластался на полу, как разогретая медуза. Благо получилось не очень громко, только плечо ушиб.

Подняв голову и с шипением сцепив зубы, я уже готовился к оплеухе или грозному зеркальному взгляду, но Любава свернулась калачиком и, подложив кулачки под щеку, продолжала сладко спать.

От взгляда на нее хотелось только говорить нежные глупости, обнимать ее… любить…

Я не удержался и убрал за ухо почти прозрачную прядь. Почему волосы такие белые? Девушка заулыбалась во сне и прошептала, оглушив:

— Я так люблю тебя…

Вот почему она мне противится! У нее просто есть кто-то получше.

Ярость вспыхнула с новой силой, обожгла нутро, сдавила грудь.

Я был по-настоящему зол. Так зол, что даже хлопнул дверью, уходя.

Быстро вернулся к себе и долго драил себя в купальне, будто грубая ткань смоет с меня ненужные чувства, навязанные меткой. Да лучше замерзнуть, чем бороться за то, что давно не твое!

Я стоял под потоком ледяной воды и не мог остыть. Любава плеснула мне жара с лихвой. Болезнь отступила, но мы ведь даже не прикасались друг к другу. Жаль, что я не менталист. Может, хоть немного считал бы эмоции девушки.

«Я так тебя люблю».

Кто этот счастливчик? Пусть скажет имя.

Я его убью…

Тьма! Как боги могли привязать ко мне несвободную женщину? Это вид издевательства такой?

Может, это Данил? Тот вечно около Любавы крутится, много общается с ней, часто слышу долетающий смех, когда они вместе.

Я переоделся в привычный черный наряд, накинул сверху дубленку и выбрался на улицу. На морозном воздухе должно стать легче. Да и быстрее нужно работу закончить, чтобы вернуться домой.

Девочки облюбовали мою колесницу, словно фонарики на праздничном дереве Новогодья. Забрались на подножку для возницы и, смеясь, перебрасывались снежками. Одна магичка поскользнулась и с визгом сорвалась вниз. Я успел подбежать и подхватить ее, но на ногах не удержался. Мы завалились в снег, где нас привалил своей тушей Яшка. Девушка, смеясь, сбежала, а зверь тут же вцепился в мою штанину и с рвением принялся кромсать ткань.

— Да, съешь этого засранца иномирского! — заржал Даниил, выводя за поводья рябого коня. Зачем дракону лошади? Разве что колбасу делать. На крыльях перемещаться быстрее будет.

— Яшка, у тебя хозяин есть! Иди его жри! — я вывернулся, отпихнул большую голову лохматого, но зверь не унимался. Кусался, облизывал и толкал лбом меня в бедро.

— Хозяйка, ты хотел сказать, — как-то тускло буркнул Даниил и побрел с лошадью дальше.

Яша оторвался от меня, побежал за русоволосым, но на полпути передумал и вернулся ко мне, с разбега завалив на спину.

— Яша! — возмутился я, и азохус вдруг послушался — убежал прочь, а я остался лежать, ловя ртом крупные снежинки.

Девчонки игриво засмеялись.

Но тут же замолчали, будто им приказали.

Поднявшись на ноги, я отряхнулся от снега и поднял взгляд.

Любава с Лимией вышли на площадь, и Яша, заприметив их, подбежал и припал на передние лапы, словно выражал благоговение. Так и есть. Девушки протянули ладони, не сговариваясь, и азохус с наслаждением лизнул их обеих, только после этого стрелой метнулся за Даниилом.

Девушки неуловимо были похожи. Как сестры, только одна — дочь дня, вторая — ночи.

Невеста вышла вся в белом, сияющая в лучах ялмезского светила. Длинное плотное платье подчеркивало ее тонкий стан, расклешенное пальтишко с капюшоном, отороченным длинным мехом, оттеняло сочный румянец. Белоснежные волосы ласково перебирал северный ветер.

Хозяйка вся в черном, будто в трауре, но не менее красивая. Волосы набрали темного серебра и отливали алым на кончиках. Они не шалили с ветром, напротив, спокойно лежали в тугой косе на одном плече. Хозяйка двигалась величественно, окидывая строгим взглядом всех присутствующих. Задержалась на разноглазом буйволе, что уже вернулся с конюшни и стоял около меня, будто примороженный.

Данил тихо выругался и, заметив мой острый взгляд, отвернулся.

— Яшка, ко мне! — гаркнул он и, хлопнув по ноге, быстро пошел в сторону теплиц.

Азохус рад стараться, галопом помчал следом.

А я так и стоял, не понимая, Даниил глазел на Лимию или Любаву?

Я пошел за ним, намереваясь это спросить, но, проходя мимо девушек, на секунду замер. Аромат ранних цветов защекотал нос, внутренности скрутило, обжигая, заставляя сцепить зубы и стиснуть кулаки. Не время и не место для похоти!

— Синарьен, — вдруг позвала меня Лимия.

Я медленно повернулся. Мельком взглянул на Любаву и перевел взгляд на вторую девушку.

— Ты можешь проведать своих слуг. Они практически здоровы, завтра уже можно будет выпустить их из лазарета.

— Спасибо, — протянул я. Зубы едва размыкались. Говорить в присутствии невесты было тяжело, я словно выталкивал из себя фразы.

— Это ты Любаве говори спасибо, — сказала хозяйка, на ее лице не появилось ни единой эмоции.

Она плавно пошла по площади дальше, а невеста осталась.

Я не сразу сообразил, что мы одни, и если откровенно, не поверил.

Даже отступил, но Любава вдруг сама заговорила:

— Не нужно благодарить, — и собралась уходить, но я придержал ее за локоть.

И, обжегшись о ее яростный взгляд, тут же убрал руку.

— Еще как нужно, — шевельнул губами, не сводя глаз с маленького сладкого рта.

Любава длинно выдохнула, сжалась, будто я не прикоснулся, а плеткой ее ударил, и коротко кивнула.

Я вытянулся по струнке, спрятал руки за спину и опустил голову.

— Любава, позволь хоть изредка с тобой говорить. Я… даже прощения попросить не имею права, — зыркнул исподлобья.

— А ты просил? — она сощурилась и с сжала перед собой ладони в кулачки.

— Пытался же…

Она хмыкнула и покачала головой.

— Ну раз пытался, не стоит нам и дальше говорить. — Она присела, выражая уважение высокопоставленной особе, но в глаза не взглянула. — Рада была помочь твоим людям. Все равно это получилось неосознанно.

Невеста так быстро развернулась и ушла, что я не успел окликнуть. Так и стоял под падающим густым снегом, злясь на весь мир. И на себя.

— Идиот, — брякнул на ухо Даниил, появившись из ниоткуда. — Бабам нужны слова покаяния, чтобы мы ползали на коленках за малую провинность, а ты прилично накосячил, Синар, и не раз.

— Но она же запрещала подходить! А теперь обвиняет, что не подошел?

— Увы, — разноглазый развел руками, — женская логика. Сам нихера не понимаю.

— Ты о ком сейчас? — я напрягся всем телом и сжал кулаки, готовясь вырубить его, если придется. Любава — моя!

— А о ком я могу говорить? У меня она единственная. — Русоволосый вдруг замолчал, прищурено разглядывая меня, а потом заржал, как раненная лошадь. — Ты думаешь, что я на Любаву засматриваюсь? Серьезно? Да она мне как дочь!

Я сдержанно кивнул и скрипнул зубами, проталкивая слова:

— Она во сне кому-то в любви призналась…

— Так может, тебе?

— Она от меня шарахается. Ненавидит. И мы друг друга не знаем! Какая любовь? Откуда? Еще скажи с первого взгляда.

— Или с первого вдоха. — Даня хлопнул меня по плечу. — Любовь все может, не сомневайся. Сам, что к ней чувствуешь?

Я растянул губы в дикой улыбке, и Данил все понял.

— С этим аккуратней. Похоть — не годный материал для строительства отношений.

— Я не уверен… что нужно что-то строить.

— Дурак?

Мы прошли с Даней до теплицы, и он пропустил меня внутрь. Здесь было парко и зелено. Со всех сторон нависали какие-то растения, благоухали цветы, наливались овощи.

У меня было время немного поразмыслить, но это не помогло.

— Если она любит другого, то какой смысл…

— А как же метка? — Даниил скинул куртку и, подхватив инструменты, поманил меня вглубь длинного помещения. Было жутко жарко, я тоже сбросил дубленку.

— А что метка? — примерил в руку странный крючковатый инструмент. Это не меч, с такой штукой нужно уметь управляться.

— Если вы связались, значит, идеально подходите друг другу.

— Разве что физически, — прыснул я. — У меня от нее давно крышу снесло, но…

— Ты ее не знаешь?

— Именно. И она меня. Думает, что заносчивый наследник, у которого ничего, кроме секса, на уме.

— Откровенно говоря, так и есть, — Даня вогнал в землю мотыгу и хорошенько взбил грунт, убирая сорняки. — Ты словно тепличное растение. За тобой ухаживали, поливали, убирали сорняки… Практически из ложечки кормили. Это чувствуется. Любава девочка более практичная, привыкшая к ограничениям и трудностям. Она не боится изучать то, что ей интересно и важно, упорная и очень умная, а ты просто лентяй. Не способный даже наладить общение с девушкой, которая тебе нравится.

— Она запретила приближаться! — я вогнал в землю инструмент, но вытащить не смог. А это не так уж и просто, грунт здесь каменистый и вязкий. Да и жарко.

— Ну я же говорю… идиот. Ты все воспринимаешь в лоб. С женщинами так нельзя. Очнись уже, прынц! Ты не у себя в замке, где тебя будут лобызать наложницы по первому приказу. Любава не будет с тобой, если ты ее не завоюешь. Она твоя недостижимая вершина, крепость, которую нужно взять, даже если нет войска и сил. Не можешь? Слабак? Ну тогда она правильно делает, что гонит тебя.

— Красиво говоришь, а сам? Много ты покорил? — я со злости вонзил мотыгу в твердый грунт.

На этот раз пошло легче, и я, уловив логику движений, оживил землю вокруг томата. На кудрявых кустах висели налитые зеленые плоды, и Даниил долго и любовно разглядывал их, только после проверки каждого заговорил снова:

— Моя история без счастливой концовки. Я давно принял это.

— Почему?

— Потому что люблю и готов ради Лимии на все, даже умереть.

— Почему без счастливой?

— Так сложились звезды, — бодро заключил Данил и надолго умолк.

Мы с русоволосым прошлись по всем рядам. Тело приятно разогрелось. Я скинул рубашку и увлеченно обходил каждый куст.

— Умереть и я готов ради Любавы… — озвучил я размышления. — Но осознавать, что она думает о другом, тяжело. Тогда ведь в моей жертве нет смысла.

— Ты сначала убедись в том, что слышал. Она имя назвала?

— Нет.

— Она обручилась с ним? Замуж вышла?

— Нет, — я стер капли пота со лба.

— Значит, не все потеряно, — хозяин разрубил воздух ладонью и устало размял плечи.

Мне показалось, что он не договаривает, что есть что-то, что не видит никто, кроме него и Лимии. И это важнее жизни.

Даниил вернулся к первому ряду, отставил инструмент в угол и, присев на корточки, ласково пригладил один из порозовевших плодов.

— Смотри. Видишь, как растение цепляется за жизнь? На улице снег по колено, мороз такой, что яйца скручиваются, а они сначала зацвели, потом налились и вот… созревают вопреки жутким условиям.

— Наши теплицы и не такое умеют, — я откинулся на деревянный щит, где мелом кто-то начертил кучу полосок.

— Синар, ты в замке вторую неделю и до сих пор ничего не понял?

Я лишь дернул бровью.

— Здесь, — Даниил обвел руками пространство, показывая не только на теплицу, а на весь горизонт, — мертвая земля. Только черный горизонт и сухой ветер. Ничего не живет. Дождь, если и идет, то только с жуткими убийственными грозами. Снега не бывает — сейчас это аномалия. Солнца всегда мало. Животных нет, только хищники, что забредают полакомиться отшельниками и дурачками, вроде нас. Цветы в теплицах зацветают, но плодов не дают. — Он замолчал, скинул рубашку, показав поджарое тело, щедро украшенное нательными рисунками и шрамами. — Но последний месяц что-то изменилось. Мои саженцы вдруг набрали сил, налились, даже порозовели. Они дадут потомство.

— И?

— Я не знаю, как это объяснить, но Любава… — он потер переносицу, вскинул голову и посмотрел в небо, закрытое стеклом теплицы. — Я знал, что она придет. Еще задолго до вашего появления мне снилась Снежка. Я не мог понять, кто она такая, и почему ее вижу во снах, а теперь… вот, плоды появились. Она словно вдохнула жизнь в наш мир. Понимаю, как это глупо звучит, но я почувствовал сердцем, когда Любава пронзила портал. Даже не так. Я знал заранее, что кто-то появится. Как беременность. Ты не видишь ребенка, только растущее пузо, но ты знаешь, что вот-вот случится чудо, и ты возьмешь на руки свое дитя.

— У тебя есть дети? — поинтересовался я.

— Нет, но я не раз становился свидетелем такого счастья. У друзей ребятишек полно, и я тихо завидовал каждому, а теперь… лишен и этой надежды.

— Но Лимия явно к тебе неравнодушна, — мне хотелось его поддержать. Я чувствовал, что Даня заваливает себя работой, только чтобы забыться, вымотать себя до предела, чтобы ничего, кроме сна, не хотелось.

— Это все только усложняет, — сухо отрезал разноглазый и, подхватив одежду, с голым торсом вышел на мороз.

Я за ним. Обжигающий ветер по коже — нечто особенное, будто прикосновения ледяной розги. Отрезвляюще. Жестоко, но то, что нужно. И тяжелый труд отстранил меня от внутренних желаний. И ярости.

— Могу чем-то помочь? — спросил я, когда мы с Даней дошли до замка, так и не одевшись. Я совсем не замерз, шел навстречу ледяному ветру и улыбался.

Девочки, что все еще гуляли на улице и лепили что-то типа тройной головешки по центру площади, замерли, увидев нас. Ведро на лепешку нацепили, нарисовали кривую рожицу, морковку вставили в верхний шар. Я не сразу сообразил, что это снежное чудище напоминало толстого человека. У него даже руки имелись — вместо них торчали в разные стороны ветки.

Любава тоже смеялась, а когда одна из девочек взглядом показала в мою сторону, невеста тут же притихла и обернулась. В ее глазах переливалось солнце, в волосах путались снежинки, поблескивая.

Она поджала губы и, отвернувшись, побежала к замку.

— А ты говоришь, чем помочь, — глядя на Любаву, проворчал Даниил. — Влюби ее в себя, и улетайте отсюда. Скоро тут будет слишком опасно. Ты должен ее спасти, Синарьен. Взойди на эту гору или останься слабаком навечно.

— Ну уж нет, только не слабаком. Кем угодно, но не беспомощным слизнем…

— Тогда действуй. У вас времени несколько недель, потом поздно будет.

— Почему так мало?

Даня посмотрел на меня пристально, но ответил не сразу. Развернулся на каблуках и ушел к замку. Ветер донес до меня отчаянное:

— Лучше вам не знать.

— Ты точно решила? Эти советы очень неточные и опасные.

— Да. Не хочу быть безвольной игрушкой в руках какого-то… — я запнулась и, бросив книгу об истинных узах на столик, снова нетерпеливо села. Каждая мышца тряслась от внутреннего животного голода.

Давно кажется, что на меня все смотрят и, понимая природу моей дрожи, насмехаются.

Больше не могу.

— Можешь… — прошептала Лимия, и я внезапно поняла, что последнее проговорила вслух. Девушка тонко заулыбалась. Показалось, что это не улыбка, а сочувствие. Или сожаление. — Ты упрямая, как я. Тебе проще отмахнуться от проблемы, убрать с глаз долой, чем изучить ее и решить.

Я покачала головой. Возможно, она права. Но как понять другого, если себя не понимаешь?

Не хотелось поддерживать разговор и развивать тему отрыва стигмы, поэтому я озвучила совсем нелепость:

— Лимия, ну разве можно такому бестолковому и эгоистичному мужчине довериться? Синар волосы обрезал, чтобы легче жилось. Трудно расческу в руках держать, что ли?!

Хозяйка игриво захихикала.

— А они тебе нравились, — и покачала тонким пальчиком, имитируя маятник. — Я видела, как ты тайно любовалась его шикарными темными кудрями.

У меня вспыхнули щеки.

— Нет же! Не было этого…

— Правда? — девушка изогнула тонкую бровь и сложила руки на груди. — Ты горишь рядом с ним, как факел, дрожишь, словно листик клевера на ветру, а еще тебя тянет к нему не только на физическом уровне. Ты ловишь его слова и короткие фразы, прислушиваешься к низкому голосу, интересуешься, что он делает на улице, часто вижу тебя у окна, а еще… ревнуешь к девочкам. Когда он общается с ними, ты покрываешься темными пятами, а глаза будто сталью сверкают. Это все очевидно и заметно. Ты хочешь с ним общаться, но не позволяешь даже себе. Есть причины?

— Есть, но я не хочу об этом говорить! — Я топнула, возмущаясь. У меня было стойкое ощущение, будто меня отчитывают, как ребенка. Журят за то, что такая нерасторопная и неразборчивая в людях. Мол, должна прыгнуть в объятия наследника, как глупая овца, просто потому что он богат и знаменит. А как же душа и сердце?! А как же чувства?! Все это пыль?

— Ладно, не горячись, Любаша. Я не из тех, кто в чужую душу станет лезть. Это ваше личное дело, сходиться или нет. Считаю, что никакая магия не должна выбирать за нас, кого любить, а кого ненавидеть.

Я даже голову вскинула. Она говорила моими мыслями.

— Кстати, — спокойно вспомнила Лимия, — Даниил вчера сказал, что волосы принцу пришлось обрезать из-за тяжелой работы. Они очень мешали, пару раз сильно зацепились за вал колесницы. Это небезопасно. Без помощников, что все еще не до конца оправились, ему тяжело.

— Если так… — я шумно выдохнула и, спрятав стиснутые кулаки в ткани платья, присела на край стола, — пусть. Не знала.

Лимия права, зло брало, что принц шикарные волосы срезал. Но кто я, чтобы ему подсказывать? Если бы попросил, сама бы его расчесывала и каждый день заплетала тугую косу, чтобы было удобно работать… Хотя нет, о чем только думаю? Это лишний раз к нему прикасаться и гореть. Нет. Ни за что. Пусть ходит так, теперь на ежика похож. Они с Даней, как братья по несчастью.

— Любава, послушай. — Хозяйка опустилась в кресло напротив, отодвинула книгу подальше, будто та ядовитая. — Синарьен — замечательный парень. Умный, смотри какую невероятную летающую колесницу смастерил. Трудолюбивый, в теплице каждый день Данилу помогает, пусть это и бессмысленно — не растут на мертвых землях плоды. Смелый, вспомни, как с дикими осками дрался. А еще очень заботливый и ранимый, я видела, как он переживал и кулаки стискивал, когда ты в обморок упала. Он ведь не отходил от тебя, хотя сам едва поднялся. И-и-и, — она потянула носом, делая глубокий вдох, — как это сказать помягче… Он явно запал на тебя.

— Запал? — я вздернула бровь. — Как это?

— Это все Данькины словечки! — хлопнув себя по коленке, Лимия лукаво ухмыльнулась, но тут же стала серьезной. — С земного значит — влюбился. Принц глаз с тебя не сводит, что в столовой, что на улице. Везде. Ты не замечаешь? Да он просто прилип, голова так и крутится вслед за тобой. И, гляди, слово держит. Не подходит, не прикасается, не обращается даже… Сильный духом. Отдалился, хотя и мучается с этой дикой болезнью. Мне кажется, зря ты его отталкиваешь. Яд лунных хищников может вызывать помутнение рассудка, ты же сама изучала в библиотеке и прекрасно знаешь. Синар просто так не напал бы, он безобидный. Это отравление, а наказала ты его чересчур. Никаких препятствий, чтобы вместе быть, у вас нет. Чего бы не попробовать? Рискнуть. Ты даже не пригляделась. Наследник просто не знает, как ухаживать. Ему ведь все давалось легко, женщины вели за ним охоту всегда, преклонялись и отдавались по первому зову, а тут… ты — неприступная стена. Хотя жутко желанная. Да он восхищается тобой.

— Восхищается! — я фыркнула, лицо стянуло от скривленной мимики. — Разве я похожа на куртизанку? Или давала повод пользоваться мной? Да и я ему нужна, как лекарство, не более…

— Не драматизируй, ничего не случилось бы без твоего желания. Метка ведь и тебе не дает нормально жить. Или скажешь, что это не так?

Мне пришлось сильнее стиснуть руки, отчего ткань юбки захрустела, и увести взгляд.

— Любава, — продолжала хозяйка, — ты очень ранимая девочка, понимаю, что чувствуешь, но сейчас очень перегибаешь. Принц не монстр, чтобы вот так его пинать и отмахиваться. Все ошибаются, но и прощать нужно уметь. Не затягивай, чтобы не было поздно. Никакой мужик такое отношение не потерпит. Синар только сорвется или отдалится, он же не виноват в том, что боги вас так щедро наградили. И ты не выдержишь, не преодолеешь притяжение и будешь винить себя в слабости, когда все повторится. А оно повторится. Все это корни одной беды. — Лимия устало откинулась на спинку, волосы причудливо сплелись перед ее лицом, будто скрывая девушку от света утреннего солнца. Хозяйка на это раздраженно отмахнулась.

Пряди недовольно зашептались и послушно перестроились на затылок.

— Это обманчивое магическое влияние, — проговорила я сквозь зубы. — Я не хочу такие отношения. Не хочу такой любви.

— Да кто нас спрашивает?! — внезапно вспыхнула Лимия и, опомнившись, прикрыла губы рукой. — Извини, я… не должна об этом.

— Договаривай.

Девушка поежилась, встревоженные волосы сплелись на одну сторону. Лимия подумала, уставившись в пол, а потом коротко кивнула и продолжила:

— Когда нас с Данилом связало, я думала, что смогу противостоять, откажусь от истинности. Всего-то, — она горько улыбнулась, — переспать с другим партнером. — Горько посмотрела на меня и отвернулась в окно. — Я заставляла Даниила это сделать, принуждала… не спрашивай, как, — хозяйка спрятала радужки за густыми ресницами. Одинокие слезы, что скопились в уголках глаз, скатились по ее бледной коже и сорвались на острые ключицы, а голос сел: — Только дракон не захотел другую. Сказал, что лучше умрет.

— Ваши метки не реализованы до сих пор? — удивилась я.

— Если бы, — последнее почти исчезло в отчаянной сипоте.

Лимия поднялась и, шурша черной юбкой, заходила по комнате.

— Знаешь, что заложено в истинной связи? — на последнем слове девушка скорчила рожу, а в ее ясно-зеленых глазах закружилась тьма.

— Продолжение рода, — выпустила я сухие факты, от которых воротило. — Я читала вчера об этом. И, слава Шэйсу, со мной такое не случилось, вчера алые дни начались.

Хозяйка кивнула. Она помнила об этом, потому что сама лично принесла в мою комнату успокаивающий отвар и мотки марли.

— Потому тебя к принцу так и тянет. Это суть метки. Пока ты не забеременеешь, тяга будет невыносимой. И… чем дальше, тем хуже. Некоторые сходят с ума.

Я резко поднялась и приблизилась к окну, надеясь, что взгляд на бесконечное белое покрывало успокоит мою тревогу и угомонит жар, что даже с недомоганием и кровотечением не прошел.

— Зачем богам наши дети?

— Не знаю, — хозяйка пожала плечами. — Будущее невозможно приоткрыть, но у всего есть великий замысел. В это верит Даниил. — Лимия криво усмехнулась. — Вроде взрослый мужик, а до сих пор дружит со сказками.

Нательные рисунки на ее лице вдруг окрасились лимонным светом, засияли, подкрашивая кожу нежным оттенком, будто лотта прошелся по ней кончиком кисти.

Я проследила за взглядом хозяйки. На площади около колесницы стоял Данил в черной дубленке, покрытой снежинками, будто сахарной пудрой, и, запрокинув голову, смотрел в нашу сторону. Даже отсюда получилось рассмотреть, как сияют восторгом его серый и голубой глаза. Он будто почувствовал, что мы в библиотеке. Взгляд безошибочно нашел одно из шести окон большого помещения и Лимию, что тут же отшатнулась и спряталась в тени тяжелых штор.

Рядом с Даниилом стоял наследник. Синарьен тоже пялился вверх, но его глаза искали не хозяйку, они упрямо смотрели на меня.

Наши взгляды на мгновение скрестились, зазвенели, будто металл о металл, и я не смогла вдохнуть.

Задыхаясь, повернулась спиной к стене, запуталась в фалдах штор. Меня трясло и подкидывало, а в животе стало так горячо и сладко, что я едва удержалась на границе реальности и не побежала к принцу в объятия.

— Скорее всего, — будто из-под воды заговорила Лимия, продолжая тему, — миру нужны сильные маги, наше потомство.

Я не сразу смогла ответить. Несколько раз медленно выдохнула и, набрав в грудь горячий воздух, почувствовала, как сердце Синарьена беснуется под ребрами. Если я разорву метки, оно вернется к нему, и мне станет легче… Но вернется болезнь и вечный холод.

Готова ли я снова страдать и мучиться?

— Какому миру? — с силой вытолкнула слова из горла. — Вашему или нашему? Или Земле? Насколько я поняла, по рассказам Дани, там волшебства вообще нет.

— Есть, но о нем принято не говорить, потому что посчитают сумасшедшим. Всем мирам, я думаю… — мрачно сказала Лимия и приподняла голову. Она неподвижно стояла у окна и смотрела вперед, игнорируя взгляд своего истинного.

На миг показалось, что в ее глазах вспыхнуло сиреневое пламя. Оно словно отражало то, что происходило снаружи, но когда я перевела туда взгляд, на горизонте была лишь полоска темно-синей тучи, как предвестник снегопада. И где-то вдали, практически утонувшей за снежными склонами, все еще трепыхалось ядовитое пламя Черты.

— Ты говорила, что Черта — это и есть источник болезни.

— Лишь предположение. Я точно не знаю и до сих пор не понимаю, как ты смогла победить черноту и не погибнуть. Это чудо.

— Чудо, которым не управляю, — я потерла озябшие плечи. Мне не было холодно, но дрожь не проходила. Будто мною завладел лихорадочный жар, а после того, как я поглотила болезнь слуг, его стало в разы больше.

Меня распирало. Сегодня ночью почти не спала. Любое прикосновение к голой коже вызывало порочные видения. Настолько сильные, что я под утро с трудом отличала явь ото сна. Крутилась, стонала и взлетала на пики удовольствия, стоило отпустить себя.

Утром проснулась изможденная и разочарованная. Почему я такая слабая? Почему тело такое чувствительное и не подчиняется разуму?

Стоило за завтраком увидеть Синарьена, задумчивого и бледного, меня вновь понесло бурной рекой похоти. Поесть не смогла, сбежала к себе. Спасала только легкая слабость из-за алых дней. В эти периоды все-таки не до интимных ласк.

— Унна была самой маленькой в нашем замке, — заговорила Лимия, с тоской глядя на горизонт. — Юная крошка, способная драконица, маг воздуха, веселая и честная. Мы тогда, — голос хозяйки дрогнул, — сильно поссорились с Данилом. Он улетел в грозу за пределы замка. Это очень опасно в наших землях, и я испугалась… — Девушка сжалась, волосы рухнули вниз плетьми и перекрыли бледные щеки. Рисунки едва замерцали сквозь серебряные пряди. — Он нужен был мне. Я приказала Унне вернуть засранца, — Лимия вдруг задохнулась слезами и, закрыв ладонью губы, словно закричала, но не издала и звука. Отвернулась. Сжалась.

Я подошла ближе и ласково погладила ее плечи, но Лимия не успокаивалась и, не глядя на меня, перешла на рваный крик:

— Ун-на метнулась… следом… и… они оба попали… в черный вихрь. Даниил едва вытащил мою девочку оттуда, но… — голос снова пропал. Лимия всхлипывала и позволяла слезам скатываться по скулам. — Малышка… все равно погибла… из-за болезни. Если бы ты была рядом, Любава… — девушка вскинула голову и посмотрела мне в глаза, — если бы прилетела в наш мир чуть раньше… она бы выжила. Возможно… был бы шанс.

Хозяйка совсем поникла, от ее состояния мне стало тоскливо и больно. Я потянула Лимию к креслу и, присев напротив, согрела ее худые и ледяные ладони дыханием.

— Жаль, что меня не было рядом в то время… Я бы обязательно попыталась. Унна была для тебя так важна? Сестра? Дочь?

— Нет, просто родная душа. — Лимия дрожащей рукой убрала волосы на плечо, они послушно легли на спину, но тут же стянулись в шаль на плечах, будто пытались согреть и уберечь хозяйку. Стерев влагу со щек, она посмотрела на мокрые пальцы. — Девочки все для меня, как дочери. И ты… — сдержанно улыбнулась и, подобравшись, встала. — Просто Унна была особенной… Малышка совсем.

Хозяйка немного помолчала, расправила плечи и тяжело выдохнула.

— Нужно готовится к Новому году, а я никак не могу взять себя в руки, все думаю и думаю о потере… Теперь словно не хватает чего-то в груди. Скоро Хэльга с Тарисом вернутся, должны провизию привести и… елку.

— Она для салата? — я решила подхватить другую нить разговора, чтобы Лимия немного отвлеклась. — Или высадить хотите перед замком? Но холодно же…

— Увидишь, я сама толком не знаю, как выглядит земной праздник, на Ялмезе нет таких обычаев. Даниил все сделает. Он обещал, что девочки оценят. Ты же видишь, что возле замка почти ничего не растет, одни камни… Так уже несколько лет подряд. Земля умирает… Цветы на распускаются… Плодов нет. Хорошо, что есть возможность возить продукты с континента и сохранять их магией стихий. Если пустошь объявят зоной карантина из-за черноты, мы все здесь погибнем. Придется отпустить девочек.

— А ты?

— А я уж как-нибудь протяну… мне нельзя выйти.

Я хотела спросить, почему, но хозяйка, поправив черную юбку, резко выпрямилась.

— Но о проблемах подумаем после праздника. У нас должно быть время для отдыха. Мы заслужили. Тем более, ты. И ребята, что стояли одной ногой в могиле, тоже должны почувствовать тепло. Представляешь, как там темно и страшно, по ту сторону черноты?

Я, с трудом сглотнув слюну, сдержанно кивнула. Болезнь, что оказалась в обоих мирах, вызывала во мне необъяснимую волну сопротивления. Я много дней просидела над книгами в поисках хоть каких-то ответов. Спину ломило от сидячей позы, ноги затекали, а в голове кипела настоящая каша из непонятных мне вирусов и болячек, но ничего о черноте… Будто зараза недостаточно изучена на Ялмезе. Или здесь, в темном замке, есть не все доступные книги. Жаль, что я не в архиве академии. Там полнее библиотека.

Живые пряди Лимии послушно сплели на ее затылке новую прическу. Строгую, но на серебристых волосах, что на кончиках переливались алым, это смотрелось очень нежно. Хозяйка повернулась, с презрением переступила книгу об узах и поплыла к выходу.

Я подняла томик и, огладив корешок, оставила книгу на столе. Она бесполезная. Там описаны лишь советы, практических ритуалов мало, все они не до конца изучены и годятся для Ялмеза. Какая стигма у нас с принцем, если он с Энтара, а я не пойми откуда? Нужно искать, ведь одна неверная попытка может стоить нам жизни.

Мне бы вспомнить прошлое. Мне бы разобраться, кто мои родители и где мой дом. Возможно, тогда появился бы шанс отказаться от связи с принцем, а пока это всего лишь самообман. Лимия и в этом права…

— Хотела спросить, — следуя за девушкой вдоль бесконечных стеллажей, начала я. — Почему ты сторонишься Даниила, если он твой истинный?

Маленькие плечи хозяйки дрогнули, на лице, повернутом ко мне в профиль, появилась маска злости. Или ненависти. Или бесконечной боли…

— А почему ты избегаешь Синарьена? — девушка повернула голову и с яростью посмотрела мне в глаза.

— Ты ведь знаешь.

Стало неуютно. Вопросом на вопрос отвечают тогда, когда хотят скрыть правду. Теперь мне было жутко интересно, что скрывают хозяева замка, потому поддерживала разговор, словно ничего не произошло:

— Принц красивый, меня влечет к нему, но я боюсь, что разочаруюсь…

— Если не будешь с ним общаться, то никогда не узнаешь его ближе и не поймешь, нужен ли он тебе или нет, — Лимия все-таки смягчила тон.

— Но вы же с Даней хорошо знаете друг друга, а ты все равно избегаешь отношений. Что не так?

— Мы — это мы, — отсекла она, но взгляд не отвела.

— Это отговорки, Лимия, — заметила я.

Девушка шумно выдохнула, стиснула кулаки, словно говорить на эту тему ей неприятно. Кривая ухмылка раздвинула красивые губы.

— Любава, что ты хочешь?

— Помочь… Разобраться. Вдруг это и мне поможет, — я дернула плечом и вдруг осознала, что, отвлекаясь на болтовню, почти не чувствовала тянущего напряжения внизу живота.

Лимия внезапно остановилась и, сощурившись, окинула меня взглядом сверху донизу.

— Ладно, если ты настаиваешь. Согласна на взаимную помощь. Ты прислушиваешься ко мне, а я приму твои советы. И еще одно условие.

— Какое? — я даже заулыбалась возникшему азарту в глазах хозяйки. Кончики ее волос слегка приподнялись и задрожали от нетерпения.

— Ты позволишь Синарьену обращаться к тебе и прикасаться. Конечно, в рамках приличия, можно даже временно, хотя бы только на празднике. Ну… вдруг он захочет пожелать доброй ночи, потанцевать с тобой или вина в бокал налить, а ты ему даже такие мелочи запретила.

— Я говорила, что испугалась. Отсекла все… на всякий случай. Ты сейчас просишь слишком много привилегий для бессовестного… — покачав головой, поджала губы. — Принц этого не заслуживает. — И вопреки словам, не знаю, зачем, протянула хозяйке руку. — Но… я согласна. Мое первое условие: никакого черного цвета. Он тебе идет, безусловно, но ты словно вдова. Хватит траура. Жизнь ведь одна, будем ею наслаждаться. Если уж праздник, то давай по-настоящему. Хотя бы в день Новогодья. Я слишком долго жила, не чувствуя разницы между радостью и горем, на вкус едва различая клубнику и мясо. Сейчас хочу попробовать дышать полноценно. Вдруг получится?

— Получится, — сказала Лимия, заглядывая в мои глаза, словно увидела там нечто особенное.

Мы соприкоснулись ладонями, и между нами прошла легкая щекочущая искра.

Лимия разрумянилась, неоновые рисунки на ее щеках побледнели, а в зелени радужек появились искорки веселого огня.

— На Энтаре есть интересные обычаи, связанные с этим днем? — спросила девушка радостным голосом.

— Есть, — мои щеки обдало жаром, — но Синару лучше не напоминать о них. Новогодье — рождение мира, — я откашлялась в кулак, — поклонение Нэйше и Шэйсу, создателям всего живого и неживого на Энтаре. Там слишком необычные обряды, весьма… эм… интимные, особенно для пар. Я не хочу давать принцу лишний повод…

— Напротив. Мы напомним ему, что значит, ухаживать за девушкой, пусть попотеет. И никаких поблажек! Позволишь ему единение, если сама захочешь, иначе я сама его из замка выгоню. — Лимия коварно потерла ладони между собой, а меня тряхнуло от вспыхнувшего под ребрами жара. Одна мысль оказаться близко к Синарьену сводила с ума, ходить по тонкому льду не было желания, но я все равно согласилась и кивнула.

— Только ты согласишься пройти этот обычай тоже. С Даниилом.

— Любава… Нам с землянином уже не помочь.

— Тогда никаких праздников, — я непринужденно пожала плечами.

— Ладно, — сдалась хозяйка, но глаза на миг увела в сторону, будто намеренно обманывала. — Идем к девочкам, расскажем нашу идею?

— Может, позже? Я хотела немного отдохнуть.

И подумать. Но последнее не озвучила.

Разговор с Лимией встряхнул в моей голове новые вопросы. Хотелось бы знать, зачем мир отбирает идеальные пары? Как повлияет на будущее мое желание расстаться с ин-тэ? Не нарушу ли я законы мироздания? Не спровоцирую ли более страшную катастрофу, чем замужество? Вдруг привыкну, чувства раскроются новыми красками, и я не смогу без Синарьена жить? Вдруг отказываюсь от чего-то важного? Сердце на этих мыслях совсем зашлось.

А еще… мучило, почему хозяйка замка советовала не использовать разрыв истинности? Отговаривала всячески … Отвлекала любыми способами… Что же кроется за этими недомолвками?

— Любава, пойдем, — одернула меня Лимия. — Отдохнешь с чашечкой горячего чая из калины в прикуску с булочкой и чуточку отвлечешься от бумажных молчаливых собеседников. — Лимия, зыркнув через плечо на полки, настойчиво потянула меня в коридор. Зеленый взгляд скользнул по корешку книги на столе, горло судорожно сократилось, и она с трудом глотнула слюну.

Девушка явно что-то скрывает.

Я был на чужбине, в незнакомом мире, но, оглядываясь, будто чувствовал, как эти просторы близки моему сердцу. Несмотря на холод, мрачность и опасности.

А вот упущенное время не давало покоя. Почему в моем портале прошло три года, когда я возвращался в столицу? Магия притянула к Любаве по парной связи, но как знать, куда девушка изначально направилась? Почему именно сюда, в пустошь, попала?

Холодный снежный никс здесь называли зимой, за ним наступит весна — наша авита, рассвет природы после долгого сна. Если присмотреться, я вскинул голову и стеклянное покрытие теплицы раскрыло надо мной грифельно-голубое небо, словно все то же самое, что в нашем мире, только в отражении кривого зеркала. Лотта — солнце один в один, в сезон никса светит так же пронзительно и не греет.

Ночная владычица неба, луна, была изогнута и разорвана, но все равно напоминала наш маурис, что сводил оборотней с ума в своей полной красе раз в период. Есть ли перевертыши на Ялмезе, я не уточнял, но насколько слышал краем уха в мире всего четыре магии, и они подчиняются четырем стихиям. Другие таланты запрещены законом. Глубже изучать историю и политику не было времени. Оно скользило мимо тяжелым китом, угрожая раздавить. Иногда я представлял, что время — это змея, что, завернувшись кольцом, будто удавкой стягивала шею и холодила грудь.

Потому что болезнь снова вернулась. Чудо, сотворенное Любавой, помогло слугам, но не мне.

Плевать. Вернутся бы домой, чтобы упокоиться в привычной энтарской тьме. Наверное, я слишком устал от испепеляющей жажды, что затягивала глаза тьмой, стоило увидеть профиль невесты и услышать отдаленно легкий флер ландышей. Я больше не мог выдержать леденящий душу холод и неосознанно тянулся за покоем. За простой уютной тишиной без желаний и съедающей нутро тоски.

А работа… ремонт колесницы и прополка сорняков — всего лишь попытка забыться. Хотя последние дни она не помогала.

Каждое утро я выходил на улицу и, глубоко вдыхая запах бескрайних полей пустоши, слышал едва уловимую помесь сырого, гнилостного и горелого. Стылый ветер приносил эти запахи со стороны Черты. Я не менталист и не пророк, но зрело глубинное ощущение, словно это неспроста, словно мир Ялмеза умирает…

Когда я об этом спросил, Данил отмахнулся. Он последнее время совсем закрылся и в основном молчал, но его брошенное «побыстрее забирай невесту и улетай отсюда» не выходило из головы.

Но другое терзало еще больше: нужен ли я невесте? Полетит ли со мной на Энтар?

Ее «я люблю тебя», брошенное во сне, мучило и не давало покоя… Ковыряло грудь до мутной боли. Я не мог быть этим счастливчиком, потому что мы слишком мало знакомы. Такие сильные чувства не приходят с первого взгляда, а Любава делала все, чтобы меня оттолкнуть, доказывала не раз, что я не избранный, не тот, с кем она хотела бы быть…

Тьма! Какая жестокость! Но я же не виноват, что осколок выбрал именно эту девушку? Меня тянет к ней, словно мы два магнита. Не потому что болен, и теперь не выживу без прикосновений Любавы, а потому что не вижу будущего без нее.

Необъяснимо. И так глубоко, что и самому себе тяжело в этом признаться.

Зачем соблазнять, добиваться, если она принадлежит другому?

Тяпка застыла над землей, едва не срубив пышное растение. Я тряхнул головой, прогоняя корчившие душу мысли, и отставил инструмент в сторону. Даниил сегодня приболел — остался в покоях. Утром я пришел узнать, что случилось, но разноглазый выглядел отвратительно, бледный и изможденный, волосы торчком, глаза потухшие. Дракон едва переставлял ноги. Уперевшись плечом в косяк, чтобы не упасть, он сипло попросил меня присмотреть за теплицей, обязательно полить ряды салатов и редиса, им влага нужна каждый день. Если бы он увидел, что я угрожаю его зеленым питомцам, он бы меня убил одним взглядом. Хотя в таком состоянии… Что же с Даней могло случиться? Не чернота — это точно. У нее другие симптомы.

— Уж извини, я не специально, — проговорил я шутливо, будто это кривое недо-деревце что-то поймет. — Ты только папке не говори.

Уже с растениями общаюсь. Совсем сдурел. И работаю, как простец. Не скажу, что мне не нравится, но при дворе лучше об этом не рассказывать. Будут издеваться и сыпать шуточками.

Я провел пальцами над кустом, на котором порозовели некрупные вытянутые, как сливы, плоды. Листья закачались от легкого прикосновения, будто от страха. Острый запах томатов разбередил пустой желудок. На обед я не пошел, увлекся работой, а до ужина далеко, придется потерпеть. Может, съесть вон тот розовый овощ?

Даня все время пропадал в теплицах. Возводил новые, высаживал другие растения, щедро поливал их талой водой, разве что песни не пел. За последние недели томаты и огурцы так разрослись, что мы едва успевали их подвязывать и окучивать. На лице фанатичного овощевода с каждым днем появлялось все больше и больше морщин счастья и радости, но он строго настрого попросил меня не говорить Лимии об успехах его земельных трудов, мол, пусть Серебрянка, как он ее ласково называл, своими, живыми, занимается и не лезет в его огород.

Усмехнувшись, я отступил к деревянной лавке, устало присел, стер рукавом испарину со лба. С Даней работать веселее, без него тоскливо и ненужные мысли лезут в голову.

Стоило на миг прикрыть глаза, как перед взором появился худой стан, молочная кожа, нежно-розовые губы, длинные снежные волосы и метельные радужки.

Нужно действовать. Распахнув глаза, хлопнул себя по коленям. Придется рано или поздно.

Значит, вернемся домой и развяжемся с Любавой, если это возможно. Папа должен знать, как это сделать. Его же артефакт. Другого выхода я не вижу, не держать же Белянку насильно.

Я зашипел, сцепив зубы.

Нельзя ее так называть. Привыкаю, ласкаю имя и прозвище на языке, будто целую ее, а она… другому отдана. И от этого осознания душу бесконечно крутило в черной воронке.

Только бы девушка согласилась и позволила забрать ее на Энтар, потому что я погибну без сердца. Пережить, что она испытывает чувства к другому, попытаюсь, отстранюсь, запрещу себе думать об этом. Забуду Белянку, как только осколок деактивируем.

Смахнув с пальцев крошки земли, вновь прикрыл глаза, но меня вдруг дернуло от мысли.

Я даже подскочил с лавки.

Любава ведь была невинная! Кто этот другой, что не тронул ее, но успел влюбить в себя? Она не была обручена до бала, не была связана договором исполнения и вела себя независимо на балу, не казалась влюбленной и легко шагнула в портал, сбегая.

Что-то здесь не вяжется. Крутится перед глазами, но никак не сложится в картинку.

Я словно увидел внутренним взором сбитую фигуру конкурента, его крупный силуэт. Словно он тащит Любаву к себе, забирая, выдирая из моих рук с кровью. Единственное, что я мог сейчас, это желать его смерти. Быстрой и необратимой. Еще никогда не был так близок к убийству. Только то, что я не знаю имя этого гада, и сохраняет ему жизнь.

Но сил бороться за Любаву, влюблять в себя и ухаживать у меня почти не осталось. Вернее, иссякло острое желание в бесконечной борьбе за тепло. Фраза о любви словно впилась в средоточие моей магии и жрала живьем, забирая последние капли жизни. Кажется, я даже замерзать стал быстрее. А вера, что все получится, угасала, как светило на горизонте пустоши.

Я уже и сам не знал, зачем мне отношения с такими трудностями. Привык получать все легко, потому вместо попыток сблизиться с Любавой, возился около колесницы, изредка отрываясь от работы на прополку растений. Это помогало отстраняться от внутреннего колотуна и раздрая.

В ремонте машины я почти не продвинулся. Все зря, лишь потраченное время и силы. Деталей не хватало, повреждений слишком много, руки опускались от беспомощности. Механизм несколько раз запустился, но даже от слабой нагрузки полетела ходовая часть, оси перекосило. Капсуль я снял, чтобы случайно не разбить, и спрятал его в темном сухом помещении около конюшен, накрыв соломой. Как я от озера добрался до замка на сломанной колеснице, ума не приложу, на чистом везении. Пришлось разбирать механический блок и все заново собирать, ослабляя неважные части, усиливая те, которые помогли бы машине перелететь большое расстояние и пронзить пространство.

Но я понимал, что это все равно жуткий риск.

Выбрался из теплицы, набросил дубленку на мокрую от пота рубашку и, не застегиваясь, поплелся к замку. Не обращая внимания на студёный холод, что тут же бросился обнимать вспотевшие плечи и щекотать ребра. Пытаясь думать, о чем угодно, только не о Любаве…

Она сводила меня с ума, выматывая последние силы.

Мысли о ней терзали, как злые собаки, растаскивая душу по углам. Было нечто, глубоко сидящее в груди, между стылым холодом и колючим льдом, и это что-то не давало покоя.

Ощущение.

Едва тлеющее среди бурана и вьюги. Такое слабое, невесомое, будто легкий снежный пух, что тает от прикосновения тепла. Я не мог уловить его, а когда напрягал голову, чтобы сблизиться с ускользающей истиной, в висках взрывались колючие иголки. Приходилось отступать. Но я снова и снова возвращался к этому ощущению… забытому… нужному. В этом ощущении прячется правда. Если я вспомню, откуда оно и почему возникло, я пойму происхождение зверской тяги к светлоликой девушке.

Приложив ладонь к пустой груди, чуть сместил руку на раскрытый на коже цветок, алые лозы набросились на пальцы, жадно обвивая каждую фалангу. Я мог поклясться, что росток был со мной задолго до встречи с Любавой, а осколок, что дал отец, лишь пробудил его.

Тряхнув головой, я сжал зубы до скрипа. Это сможет объяснить только король Криты. Вот почему они с матерью в гляделки играли, когда я вернулся из академии!

Неужели папа не просто так меня сюда отправил? Именно на Ялмез. Или дело все-таки в невесте?

— Можно я еще посплю, Син? — взмолился Ялик, потирая между собой ладони, зябко потряхивая плечами. — Зф-ф-ферский холод. Даже на се-ввере Криты таких морозоф-ф не помню.

— Когда ты там был последний раз? — я скептически выгнул бровь, а друг лишь отмахнулся. Не был никогда, я знал наверняка.

Ялик, потихоньку оправившись после черноты, тоже стал выбираться наружу, бесконечно кутаясь в дубленку и ворча, что из-за меня нормально не высыпается.

Рыжий ленюх. Ему только есть и спать. Хотя выглядел помощник неважно, если честно. Чайные глаза потемнели, тело исхудало, проявив костлявую нескладную фигуру помощника, рыжие волосы напитались темноты и отдавали багрянцем.

Орин же напротив помолодел, окреп и спокойно ступал на сломанную ногу, что чудом срослась. Он помогал по хозяйству девушкам, ухаживал за лошадьми и взялся чинить старую котельную, чтобы наладить подачу горячей воды в спальни, и жаровни, чтобы для готовки не использовать ценную магию. Я даже не ожидал такого рвения к хозяйству от холодного и молчаливого возницы, потому не настаивал на его присутствии около себя в виде охраны. Уж тут мне точно никто не угрожает.

— Будешь шевелиться, не замерзнешь, — я бросил взгляд на рыжего помощника, что подпрыгивал на месте, пытаясь согреться. Ял замер и посмотрел на меня, будто впервые увидел.

— Син…

— Все! — рявкнул я. — Давай работать. С тобой дело быстрее пойдет.

Обогнув колесницу, я все еще не чувствовал, как рубашка на горловине стала дубовой, а планка покрылась льдинками.

— Ты точно ф-ф-в порядке? — в глазах друга появилось удивление. Он только сейчас заметил, что я остриг волосы?

— Хватит болтать, Ял. Я не собираюсь торчать в этой дыре вечность. Давай перенастроим панель… там в две руки удобней.

— Да она в-все рав-ф-фно безнадежна, — рыжий опустил голову и пнул носком сапога железную лошадь. Та не ответила, лишь загудела.

А я понял эти слова по-своему. Любава безнадёжна, и мои усилия бесполезны.

Колючий кол вошел в грудь и замер.

— Тебе стоит погреться, Син, — протараторил испуганно Ялик, все еще разглядывая мое лицо.

Он подошел ближе, а я вдруг понял, что не чувствую мышц, пальцы на руках окоченели, а говорить стало трудно. Друг подставил плечо и, сопя, быстро потащил меня ко входу. Я шел, подволакивая ноги, но уже не реагируя на происходящее. Мне было все равно.

— Ты меняешься слишком быстро… — как-то тревожно пробормотал Ял. — Посмотри, — в большом холле замка он повернул меня к стене, что была от потолка до пола покрыта зеркальной пластиной. И я уронил челюсть. Прядь, что побелела еще в академии, разрослась, как зараза, и теперь полголовы, вместо моих темных волос, покрывали снежные, кристально белые пряди. Глаз с левой стороны утратил янтарное тепло, погас и укрылся блеклой мутностью.

— Позовите Любаву! — крикнул рыжий в пустоту коридоров, но я вцепился мерзлыми пальцами в его локоть и сильно тряхнул.

— Нет! Хватит.

— Ты… — его глаза забегали, — но ты… в-в-выгоришь, Син. Замерзнешь.

— И мрак с ним, — я скрипнул зубами и, придерживаясь за стену деревянными от холода пальцами, побрел в сторону своего крыла.

— Так нельзя. Я не знаю, что у в-ф-фас тут произошло, но она должна понимать, кто ты. Должна…

Я дернулся и зло оглянулся на рыжего. Тот отшатнулся, будто кошмар увидел.

— Спать со мной?! — я не кричал, но ярость клокотала под горлом, как огненная змея.

— Если это единственное, что помогает… — не до конца восстановившийся парень тоже придерживал стену рукой и повел плечом, мол, а что делать.

— Я лучше умру, чем стану принуждать кого-то любить себя.

— Но ты наследник! — возмутился рыжий. — Будущий король Криты. Дев-ф-фушка должна…

— Я. Сказал. Хватит! — Ярость кусалась, заплетала холодные лозы вокруг шеи, не давала дышать. На последнем выдохе смог выдавить: — Иди к себе, Ял. Не лезь в это.

Рыжий отстранился, сначала засомневался, но потом сорвался с места и с не присущей для него скоростью помчал по коридору.

Время трещало, обвивало лодыжки холодными жгутами, будто пыталось задержать или остановить.

Время забирало жизнь. Тик-так. Тик-так… тик…

До комнаты я дошел, едва чувствуя тело. Губы ссохлись или смерзлись, уже и не поймешь, лицо и спину стянуло, словно на мне тяжелая кольчуга. Дыхание замедлилось, кровь холодила вены, я чувствовал, как она медленно перекатывается под кожей и вот-вот остановится.

Если я умру, умрет и Белянка…

Как же ее оторвать от себя и не причинить вред?

Ввалившись в комнату будто пьяный и едва не растянувшись на пороге, я закрыл дверь на ключ.

Озноб пробивал насквозь, рассекая позвоночник снизу вверх и обратно, а легкие не раскрывались, словно внутри мехов теперь колючки.

Наверное, я добирался сюда слишком долго, почти сразу кто-то робко постучал.

— Уходи… — прижавшись лбом к полированному полотну, я шевельнул губами.

Знал, что это она. Услышал. Почувствовал.

Весна, сладость на языке, а на берегу теплого озера, прячась от зноя в тени деревьев, звенят чашечки ландышей. Снежные хлопья, летящие с неба, не обжигают кожу, а исчезают в темно-синих потоках.

Меня уносило невероятной иллюзией в вязкий сумрак, где я с трудом мог шевелиться или говорить.

— Открой, Синарьен, — невеста царапнула по двери, но голос был отдаленным, сжатым, словно ей неприятно.

Не-невеста теперь…

— Зачем? — выдохнул я со свистом, подрагивая от холода.

Она не ответила, лишь снова стукнула костяшкой по двери, неуклюже, неуверенно, а я заулыбался очевидности, отчего мерзлые губы потрескались до крови.

— Ты пришла не ради меня, а чтобы не умереть.

— Тебе проще убить нас обоих? — сначала взвилась Любава, но после запнулась и надолго замолчала.

Я не удержался на каменных ногах и, прижавшись спиной к двери, сполз на пол.

— Я давно мертв, Любовь. Года три уже.

— Почему три? — прошептала она, а после умоляюще протянула: — Но я ведь еще жива…

Я прыснул, облизал пересохшие губы, что тут же покрылись корочкой льда.

— Значит, тянуть до последнего, отворачиваться, а потом делать из меня изверга тебе проще? В тот вечер ты ласкала меня, изводила, провоцировала, а потом я виноват?!

— Ты напал на меня. Я… испугалась.

— Ты хотела меня не меньше.

— Нет!

— Правильно, лучше врать себе, я тоже так делаю, — откинул затылок назад, отчего в голове взорвались белые искры. — Лучше беги, Белянка, пока я еще при разуме.

— Я… — ее голос жутко дрожал, смешивался с сипотцой, — не уйду.

Холодная боль сминала сознание, я уплывал в темноту и едва различал силуэты комнаты, сидя какое-то время без движения.

И когда уже ухватиться было не за что, впереди, в полном мраке, возник танцующий огонек. Вытянув руку, я бережно коснулся его пальцами, но не дотянулся. Тряхнул головой. В ушах зазвенело. Между ребер заныло.

Тихий вздох пролетел под щелью двери, и в холодной груди нерешительно затрепетало тепло.

Волны жара наплывали медленно, боязливо. Я пошевелил пальцами. Они потеплели. Осторожно повернувшись плечом к двери, прошептал:

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь тебе помочь, — тихим шелестом ответила Любава.

Тихий стон коснулся моих ушей, и я потянулся к ручке. Вставать было сложно, ноги все еще деревенели, но я смог щелкнуть замком и даже повернуть темную головешку, но толкнуть полотно не получилось. Словно с другой стороны двери кто-то придерживал.

Не справившись с головокружением, я рухнул навзничь. Было ощущение, что тело от падения разлетится на куски, как лед.

Дверь распахнулась. Холодный сырой воздух из коридора коснулся щеки.

Дверь захлопнулась, щелкнул замок, сквозняк отступил.

— Ты можешь уйти, — отчеканил я твердыми губами. Не ее, а себя упрашивая остановиться, запретить, заткнуть нахрен низменные желания. Магия не может лишать нас выбора! Не имеет права.

Я хотел Любаву, как безумец, но теперь — это будто жрать горький перец, пытаясь набить голодный желудок. Только хуже станет. И каждый раз, прикасаясь, я буду думать, что она не со мной, а думает о другом. Представляет какого-то оборванца на моем месте.

Любава подступила ближе, мягкая ткань платья коснулась моих рук, что безжизненно лежали на полу. Легкое движение размотало нервы, вызвало жуткую дрожь по всему телу. Сдерживаясь изо всех сил, я смотрел в потолок и почти умолял:

— Уходи …

— Уйду, но не сейчас.

Я перевел на Любаву злой взгляд. Светлые зрачки расширились от увиденного, но она не отступила и не попятилась. Румяная, растрепанная, дышит часто. Нежно-персиковое платье придерживает на плечах и вдруг… отпускает.

С тихим шорохом шелк упал ей к ногам, открывая обнаженное стройное тело.

— Твоя жизнь привязана к моей, — прошептала девушка, стискивая опущенные вдоль тела руки.

Я прищурился. Слабого тепла, что почувствовал сквозь дверь, было мало, но вытянутая фигурка, вздернутый подбородок, брошенные слова и непокорность во взгляде Любавы на мгновение оглушили. Я ей не нужен.

Сжал зубы, поднялся на ноги. Возвысился над хрупкой девушкой качающейся горой. Она смотрела на меня сквозь побелевшие ресницы и подрагивала, кусала губы, стискивала руки. Розовые вершинки груди на молочной коже притягивали взгляд. Я шагнул ближе. Не-невеста натянулась, слабо дернулась, но осталась на месте.

— Что может быть хуже безысходности и отсутствия выбора? — прошептав, я приподнял ладони, собрал мелкую дрожь с ее опущенных рук. Выше, выше, до плеч, чтобы одной кистью заперетъ ее дыхание, сжав шею, вторую уронить на упругую грудь. Любава с сухим выдохом закрыла глаза и будто окаменела, резко втянула воздух через зубы и задержала дыхание. Цветок, что до этого покоился на ее плече темным рисунком, вдруг засиял, затрепетал разными переливали алого. Лозы сине-серебристого цвета выскользнули из центра метки и ласково огладили мои пальцы. Дали глоток желанного тепла.

Но этого ничтожно мало.

Меня трясло. От жажды. От злости. Но больше от последнего.

— Одолж-ж-жение… д-да? — вытолкнул из скривленных губ. — Ради своего спасения стараешься?

Девчонка распахнула глаза и шарахнулась, но я вовремя переместил ладонь с шеи на затылок и резко потянул ее на себя. Приблизился к открытым губам. Так близко, что каждый ее судорожный выдох обжигал кожу. А каждый вдох будто вытягивал жизнь. Несколько раз глубоко подышал, надеясь, что этого хватит продержаться пару дней без ее прикосновений.

— Спасибо, — прошипел. — Обойдусь. — Я потянулся к двери, преодолевая мерзлую боль в мышцах, щелкнул замком, подхватил не-невесту за плечи двумя руками и вместе с платьем, обнаженную и дрожащую выставил наружу. Голос прозвучал низко, будто внутри меня проснулось чудовище: — Пошла вон. Как только сделаю колесницу, мы вернемся во дворец и оторвем эту гадость, — я зыркнул на пламенный цветок на бледной коже девушки, что все еще не закрылся.

Отказываться от жизненно-важного оказалось больно. Меня хлестнуло по горлу ледяным жгутом, но я не подал вида. Так и продолжал стоять.

Я должен отказаться от нее.

— Убирайся! — гаркнул, вырывая из себя последнее тепло.

Захлопнул дверь, не желая слушать ответ. Любава ничего и не говорила, лишь смотрела на меня, будто хотела убить. Кажется, даже через плотное дерево чувствовался этот взгляд. Я и сам скоро сдохну, марать руки не придется.

Долго стоял около двери и, прижавшись к ней холодным лбом, прислушивался. К шороху платья, к тихим всхлипам, к коротким, но быстрым шагам, гаснущим в коридоре.

Ушла…

Я поплелся к камину, что давно зачах и уже не отдавал тепло. Мне бы хоть как-то успокоиться, хоть немного согреться, принять, что жизнь меня выплюнула из своего ласкового лона еще три года назад. Поверить в свою смерть и все отпустить. Замер напротив ростового зеркала, что на латунных ножках стояло около окна. Волосы высветлились до полной бесцветности. Лишь на темечке осталось несколько черных прядей, что будто смоляные ободранные ленты спадали на бледный лоб и подчеркивали тенью длинный уродливый шрам от виска до скулы.

Вот почему волосы у нее белоснежные. Любава так же замерзала, так же мучилась, но не было никого рядом, кто мог бы помочь и согреть. Или был? Не тот ли, кому она отдала свое сердце?

От ярости перед глазами поплыло. Я схватил с комода темную вазу и размозжил ее об стену на мелкие кусочки. Легче не стало. Я бесился несколько минут. Трощил все, что попадалось под руку, пока не выдохся и не упал посреди разгрома на колени.

— За что, Нэйша? — прорычал в пыльную тишину. — Что я сделал не так? За что ты меня наказываешь?

И будто в ответ рухнул тяжелый карниз, ударив меня по плечу и расцарапав спину.

Но я даже не пискнул. Завалился на бок и замер, бездумно глядя в окно.

Меня словно раздавили. Выжали кровь из тела и выбросили на пол, как тряпку. Никогда еще не чувствовала себя настолько униженной. И опустошенной.

Я же пришла помочь. Через силу, через преодоление своих принципов. А он… а он!

Накинув впопыхах платье, зло глянула на закрытую дверь.

Старший принц правда выставил меня и прогнал? Я шла сюда, зная, что он умирает, что нуждается в тепле, запрещала себе думать, как это дико и гадко выглядит, а этот… отморозок… растоптал все. Отказался, будто я последняя шалава в его королевстве. Будто хуже собаки!

Убирайся, значит?!

Моя жизнь, как оказалось, пыль в его руках. Захотел взял, захотел выбросил. Бессовестный царек!

Я всхлипнула. Прожигая деревянное полотно взглядом, все не могла уйти. Понимала, что это обоюдоострое решение, но и точно не могла сказать, почему все-таки решилась на эту низость. За себя боялась или за него?

Синар ведь прав. Все выглядит так, словно я за свою жизнь переживаю.

Монстры черной бездны!

Замахнулась. Хотелось грохнуть кулаком по двери, чтобы до бессовестного дошло! А лучше по белобрысому затылку приложится. Принц высветлился до корней, только прядка и осталась от его каштановых волос.

О Нэйша! Я ведь была по ту сторону холода, знаю, как это больно и мерзко, и сегодня искренне хотела помочь Синару.

Не ради себя. Нет. Ради… него приходила.

Не оценил. Решил, что бегаю по первому зову в его постель, чтобы свою шкуру сохранить.

Хватит.

Я ринулась прочь, убегая от жестокости Синарьена. Убегая от своих чувств и нелепых проснувшихся эмоций. Они причиняли боль, и я не справлялась. Словно трескалась и, крошась, рассыпалась. Сго-ра-ла…

Сбежала к себе, спряталась под одеялом, будто это укрытие поможет. Дрожала и плакала, не считая времени. В груди выло диким зверем. Сердца колотились и разгоняли кровь до кипятка. Пальцы немели от напряжения — так сильно я стискивала кулаки.

Тонкая ткань пододеяльника жалобно захрустела под пальцами.

Ненавижу!

Злясь от беспомощности и теряя силы от усталости, я провалилась в беспокойный сон.

— Люба, скорее! Прыгай!

Девчушка-подросток на вид пятнадцати лет с темными прямыми волосами длиннее плеч, худая, невысокая, протянула мне маленькую ладонь, заглянула в лицо. Я непонимающе всмотрелась, как пляшут горячие блики в ее голубых глазах. По влажным щекам незнакомки сползали ленты блестящих слез. Опустив взгляд на протянутую руку, я отшатнулась от окровавленных пальцев и поморщилась от яркого железистого запаха.

— Ну же! Давай! — прошептала девчонка отчаянно. Тряхнула рукой, разбрызгивая капли крови. — Мы должны вместе, иначе ничего не выйдет. Любава, нет времени на раздумья. Приди в себя!

В меня будто кто-то вселился. Я не хотела, но подалась вперед и робко вложила кисть в грязные и очень теплые пальцы девочки.

И от яркой вспышки перед глазами проснулась.

Все тело ломило от дикой усталости, будто меня палками побили. Скинув ноги с кровати, я повернула голову к блеклому свету в окне. Луна напоминала разбитую плошку. Края обвисли, вывернув лимонную плоть светила наружу, а из середины разрыва сочилась ало-черная жижа. Она опускалась по темному небу и заливала горизонт, падала на город, съедая последние огни в окнах.

Город?

Прильнув к окну, вцепилась холодными пальцами в подоконник. Я не в темном замке Лимии! Что происходит?!

Обернулась.

Другая комната. Не моя. Теплые тона, много кружев и шелка, на противоположной стене яркие пейзажи, запертые в тяжелых резных рамах, высокий дубовый шкаф в углу, ковер с высоким белоснежным ворсом. И не две кровати, а одна. Большая, с балдахином и толстыми кистями, что от легкого ветра из приоткрытого окна щекотали пол.

Я повернула голову в то место, где обычно в моей комнате стояло зеркало, но его там не оказалось.

На мне другая одежда, не смятое и расстегнутое платье, в котором я решилась на унижение и пошла к Синарьену, а ночная тонкая сорочка с кружевной оборкой по горловине, длиной до пят. Странно… Провела вдоль костлявого тела ладонями, посмотрела на крошечные ладошки, тонкие пальцы, родинки на тыльной стороне правой руки, будто созвездие. Слишком маленькая и худая. Это не я! Какой-то тощий и нескладный подросток. Даже грудь еще не выросла и волосы… темно-русые.

Я бросилась к окну, чтобы увидеть отражение, и отшатнулась. Мое лицо, только моложе. Мне словно отрезали десяток лет. И глаза не белые, выцветшие и холодные, а…

— Любава, началось! — в комнату ворвалась девушка из сна. Каштановая волна волос была аккуратно стянута в косу, выделяя на худеньком бледном лице большие синие глаза. Шелковая ночная сорочка просвечивала нескладную худощавую фигурку незнакомки. — Скорее!

Она ринулась ко мне, схватила за руку и потащила в коридор. Переступив порог, я с криком вскинулась на кровати и уперлась взглядом в темноту. Горло сдавило от ужаса, а грудь перетянуло холодным жгутом.

В окно по-прежнему светила полная луна, на мне расстегнутое платье, а в груди все так же бешено мотаются два сердца.

Я быстро переоделась в чистое, более сдержанное платье, что давала мне хозяйка замка, и выбежала в коридор. В зеркало не смотрела, мне было страшно снова увидеть не себя, а странную девчушку-подростка с русыми волосами. Какие же у нее были глаза? Я не успела рассмотреть.

В темноте, растревоженная ночным кошмаром, я пропустила нужный поворот и выбежала к другому крылу. Тому, что всегда был закрыт. Еще с первого дня пребывания здесь я заметила, что хозяева и жители никогда не ходят в этот край. Он будто зачарованный, отпугивал жителей мрачностью и вязкой тишиной.

Сейчас же широкие двери призывно распахнуты, а в глубине большого зала что-то мерцало.

Я осторожно подкралась, ступая едва слышно, боясь, что меня накажут за проникновение в закрытое крыло.

По периметру круглого зала были расставлены большие зеркала. Их свет мягко пульсировал. Каждое отражение выпускало наружу серебряную нить. Они, сплетаясь, собирались в центре в светящийся пучок. На полу на коленях сидела темноволосая девушка из сна. Она быстро-быстро что-то причитала, покорно опустив голову и сложив на груди руки крестом. Молитва или заклинание, не получалось разобрать слова, лилась гудящей рекой по залу.

— Снова ты? — я шевельнула губами, но голос остался внутри меня. Будто его что-то поглотило.

Почувствовав мое присутствие, девушка вскинула голову. Ее глаза горели белесым огнем, а из груди вырывались темные сгустки. Сплетаясь с серебром, что текло из зеркал, черные канаты уплотнялись, натягивались, звенели.

— Любава, скорее! — кривясь от боли, прокричала темноволосая. — Я сама не справляюсь. Ты должна преодолеть страх… — Она судорожно дернулась, сверкающие нити из отражений, как змеи, впились в ее грудь, словно в источник, и девушка упала набок. Черные веревки растянулись и с треском разорвались, превращаясь в хлопья. Они взмыли вверх и повисли в воздухе черным снегом. Девушка затряслась, захрипела.

Одна из серебряных плетей, беснующихся в ближайшем зеркале, зацепила мое плечо, причинив ужасную боль, и впилась в эссаху. Я рухнула на колени, отчаянно дернула горячий жгут, вытягивающий из меня силу, но он оплел мои руки и обжег запястье.

Господи… помоги…

Все резко затихло, нити отцепились, боль растворилась. Все погасло, затянув нас с девчонкой в густую темноту.

Переведя дух, я шагнула ближе к центру. Дрожа и задыхаясь от шока, щелкнула пальцами. Слабый магический огонек обрисовал силуэт лежащей недвижимо девушки. Я повернула ее маленькое плечо на себя, чтобы увидеть лицо и проверить жива ли. Ее синие распахнутые глаза стремительно заливало тьмой, а из окровавленных губ вылетел тихий полустон:

— Любава, ты должна… им помочь… маме с папой.

И я снова вскинулась в кровати. На этот раз от рывка слетела на пол и ударилась рукой о край ростового зеркала. Взгляд метнулся в окно, где на фиолетовом горизонте появилось яблоко рассветного солнца.

Тяжело дыша после кошмара, я повернулась на полу и внимательно изучила бледное лицо, что смотрело на меня из отражения. Мое лицо. Мои бесцветные глаза и волосы. И прядка на виске темнее остальных. Откуда это? Я дернула ее пальцами и не веря притянула ближе, поморщилась от боли. Русая. Она русая!

Сны, сны, сны… Где их грань?

Скинув платье, я долго смотрела на пол и не могла прийти в себя. Почему прядь вдруг потемнела? У Синарьена напротив побелела. Что-то изменилось. Или я снова сплю? Пройдя в одном белье к комоду, где в резной шкатулке прятались разные заколки и серебряный гребень, я откинула деревянную крышку и какое-то время смотрела в никуда.

Кто эта темная девушка с небесными глазами? Почему я ее постоянно вижу в снах и иллюзиях? Она меня знает, я ее знаю. Неужели это утраченные воспоминания? Но они наполнены хаосом, это лишь делает хуже, не помогает вовсе.

«Помочь… маме с папой».

От этой фразы внутри все сжималось. Неужели я близка к разгадке? Неужели я найду своих родных? А вдруг они не бросали меня, а просто не могли быть рядом? Вдруг они… их… больше нет?

Я оглянулась на комнату и пристально всмотрелась в интерьер. Эта комната не из моего сна, но окно… выходит на ту же сторону замка, даже черный горный хребет вдалеке виден и черное зеркало моря у подножия. Разве что фиолетового разрыва во сне не было, и луна сейчас целая, блеклая, почти исчезнувшая в лучах утреннего солнца, не разодранная пополам.

Одна из булавок блеснула между пальцев, боль пронзила ладонь, стоило резко провести острием по коже, и кровь закапала на светлый пол.

Не сплю.

Я должна разобраться, кто эта девушка и почему меня занесло именно в этот мир. Должна понять, почему меня привязало к принцу Криты?

Чтобы разобраться, придется встретиться с демонами прошлого.

Найдя среди одежды что-то совсем неприметное, серое платье с черными кружевными вставками на рукавах, я вышла в коридор. Ощущение было жуткое, будто я попала в зацикленное временное пространство и не могу выбраться.

Намерено зашла дальше по коридору и остановилась у темного заброшенного крыла. Дверь сейчас была заперта, свет из узкого окна в коридоре едва освещал старые потертые доски.

Меня трясло от волнения и страха, но я все равно шагнула ближе и коснулась латуневой ручки. Она со скрипом поддалась, и створка с шорохом отошла в сторону.

В помещении было темно, но по очертаниям можно догадаться, что это большой зал круглой формы. Сердце дико забилось в груди, а второе запнулось, когда я вытянула руку вверх и, щелкнув пальцами со словами “омилесс”, как учила Лимия, призвала маруньи. Свет мягко озарил помещение. От шока я неосознанно ступила дальше и словила в отражении одного из зеркал свое бледное лицо. Все точь-в-точь, как во сне. Только нет девушки и нет сияния магии. Нет вылезающей из щелей тьмы.

Дверь за спиной захлопнулась от сквозняка, а огонек в руке погас.

Я судорожно сглотнула, неосознанно попятилась, но вдруг заметила в одном из зеркал легкое свечение. Пригляделась. На поверхности, что будто плавленое олово, закрутилась черная змейка. Она притягивала взгляд, не позволяла отвернуться.

Из молока зеркала вдруг выдулась голова. Сначала проявился крупный нос, впалые старческие щеки, глаза, будто антрацитовые бусины, а затем и лысина с черными узорами.

Ульваз! Но крикнуть я не успела.

Рука мага метнулась ко мне, затащив в зеркальную толщу.

Я попыталась воспротивиться, но воздух в груди закончился, а слабость подкосила ноги, будто меня срубили, как сорняк.

Чернота полилась в горло, запечатала рот, залепила глаза. Последнее, о чем я подумала — как вернуть сердце Синару? Я не хотела, чтобы он погиб из-за меня.

— Поднимайся! — грубый голос выдернул меня из тревожной дремы. — Ох ты ж бляха-кудряха, совсем белый стал! Ли! У меня поганое предчувствие на счет этих двоих!

Данил бесцеремонно дернул меня за плечо и, причиняя боль, усадил на край кровати.

Я мутно уставился на устеленный щепками и стеклом пол. Голова казалась тяжелым камнем и не хотела подниматься, безвольно повисала на грудь. Мышцы тянуло, пальцы слиплись от крови, но я все еще был жив. Удивительно. Почему не замерз?

Закрыл тяжелые веки, я медленно завалился на правую сторону, но меня выровняли и тряхнули снова.

— Синар! — хлесткая пощечина обожгла кожу, но это почти не помогло. Я все еще ничего не чувствовал. Опустошение тотальное. — Ли, что делать? Он не реагирует! Я говорил, что нужно было вмешаться. Они сначала орали друг на друга, а потом решили могилки в нашем саду умножить?

— Даня, здесь уже ничем не помочь, — голос хозяйки казался приглушенным, удаляющимся. Кажется, я снова завалился, но меня удержали, опять выровняли. — Любаву теперь не спасти… Он не сможет пойти за ней. Он сдался.

— Та хрена с два! Я видел, как он горел. Такие не сдаются. Гнутся, но не ломаются.

Меня дернуло, показалось, что плеть прилетела между лопатками и распилила спину надвое. Я вскинул голову, нашарил мутным взглядом парочку и, с трудом разлепив губы, прохрипел:

— Что… с ней?

Данил подсел ко мне, обеспокоенно заглянул в глаза и, проверив порез на шее, уходящий на плечо, покачал головой, словно на моем лице появилась надпись «ходячий труп».

— Ли, ничего не получится. Выглядит он хреново. Словно мертвец. Даже глаза выгорели, недолго ему осталось. Любаве не помочь… мне жаль.

— Нет! Молчи, Даниил! Лучше молчи… — Лимия разве что не рычала, так ярилась на дракона. Она подступила ко мне и ласково прошептала: — Синар, беда случилась. — Девушка неосознанно потянулась ладонью к плечу разноглазого, словно в поисках поддержки, но тут же одернулась и отстранилась.

Я набрал в грудь побольше воздуха и слабо подал голос:

— Говорите… что… с ней?

Хозяева переглянулись, поджали губы. Лимия увела взгляд, а Даня уронил плечи и стиснул кулаки.

— Ульваз вернулся, — низко гаркнул дракон. — Преодолел блок, который наши маги выставили вокруг замка, и…

Ли тихо вздохнула, а у меня мороз пошел по спине от услышанного, в груди заныло от пустоты.

— Говори! — просвистел я, с трудом поднимаясь на окаменевшие ноги.

Комната пошла кругом, дыхание царапало горло, но я будто отрешился от боли. Не оглядываясь на разруху и преграду в виде недомогания, двинулся к выходу.

— Он забрал Любаву, — совсем тихо добавила Лимия, но меня будто в ухо ударил колокол.

Это я виноват. Будь она рядом в эту ночь, такого не случилось бы.

Пошатнулся. Даня подставил плечо, помог выровняться, но меня все равно клонило.

— Куда… забрал?

— В межпространство…

— Что за…

— Ли, ты что не видишь? — зло прошептал Даня, едва удерживая меня на ногах. — Он еле ходит. Это бесполезно! Ему не выжить в Междумирье.

— Я вижу, — зашипела девушка, — но другого выхода нет. Они связаны. Это поможет ее отыскать. Мы не можем Любаву бросить.

Ли вдруг заметалась по комнате, черная юбка цеплялась за обломки мебели, но хозяйка ничего не замечала. Ее чудные волосы упали на мерцающие узорами щеки и спрятали беспокойные глаза, руки обняли тонкую дрожащую фигуру.

— Я чувствую, что мы должны ее спасти. Это важно. Любава мне как сестра или близкая подруга. Не прощу себе, если что-то случится.

— Куда идти? — с моим голосом творилось что-то жуткое, он пропадал и свистел. С телом было еще хуже — оно отказывалось работать. Почти как моя колесница, что которая много дней куталась в снег и не хотела двигаться. Но я двигался вопреки.

— Девочки смогли выяснить по остаточной магии, что лысый утащил ее через зал перемещений, — дракон говорил зло, будто винил себя в том, что моя невеста попала в беду. — Мы покажем. Сможешь дойти?

— Конечно, — брякнул я и, сделав неловкое движение вперед, почти рухнул лицом в пол. Удержался только за счет сильного плеча Даньки, но тот все равно закряхтел.

— Тише, не дергайся так, не удержу. Ты же центнер весишь!

— Рассказывай все, — приказал я жестко, на что Даня даже бровью не повел. Я уже и забыл, что такое быть наследным принцем и повелевать. Отец никогда не позволял отступать от цели, более того подстрекал нас с братьями на соревнования. Наверное, эта вечная гонка и научила меня собирать волю в кулак, даже когда сил подняться нет совсем.

Почему до сих пор не рухнул замертво без тепла девушки — загадка, но я понял, что многое происходящее в этом мире объяснить не смогу и не смогу оставить Любаву. Не смогу от нее отказаться. Даже если она другого любит, даже если предана ему… Не получается напрямую добиться ее чувств, будем идти по ухабам и чащам, но я просто так не сдамся. Не из-за болезни хочу Любаву. Тянет меня к ней по-настоящему и беспричинно. А когда услышал, что моя Белянка попала в лапы магу-фанатику, у меня будто башку свернуло. Вьюга в груди затрепетала, закрутилась, дернула вверх, будто спицу вставила в позвоночник, и толкнула вперед.

— Как победить эту тварь? — идти стало немного легче. Кровь разогрелась, колени перестали тянуть, а губы шевелились и не слипались.

— Никак, — сказала твердо хозяйка. — Ульваз слишком силен. От него лучшее спасение — быстрые ноги и хитрость.

Лимия шла рядом, выпрямив спину до струны. Черное платье нежно обнимало ее красивую фигуру. Она почти сливалась с мрачными стенами замка, но Даня все равно посматривал на нее с голодным блеском в глазах.

— Бежать уж точно я не буду. Мой ресурс не способен на такие подвиги, а вот хитрость пригодится. Зачем Любава этому уроду? Почему она?

— Все дело в сильной магии, — Лимия заломила руки.

— Ты хочешь сказать, что он ее…

— Высушит, да. Заберет силу себе. Он уже так делал.

— Вот же мрак! Я его задушу! Куда идти? — я поплелся быстрее, насколько позволяли закрепощенные мышцы. — Вы придумали, как отбить лысой твари башку?

— На нашем попечении около десяти магов, но никто не способен его победить, а ты вообще пуст, Синарьен.

— Мне хватит и рук, чтобы лишить его жизни, — процедил сквозь зубы.

— Голыми руками спасать девушку будешь? — Лимия почти засмеялась, но совсем не весело, а панически. — Это безумие!

— Что ты предлагаешь? — рыкнул на нее Даня. — Смириться? Ты видишь, что это единственное, что заставляет его двигаться? Собираешься убить единственную тягу к жизни? Или ему даже не пытаться, а просто лечь и сдохнуть? Я бы с удовольствием сам грохнул этого татуированного червя…

Лимия смяла перед грудью руки.

— Нет, — проговорила тихо. — Я хочу предостеречь. Умеете вы импульсивно вылетать в бурю, а потом… — она захлебнулась, в зелени глаз развернулась тьма печали.

— Ну прости меня за Унну! — вдруг затормозив, заорал Даня. Приставил меня к стене, чтобы не упал, а сам дернулся к девушке и вцепился в ее ладонь. Кинул ей в лицо: — Хватит напоминать! Сколько можно, Ли?! Я уже выжрал душу от чувства вины, всю, до последней капли, а ты не успокаиваешься. Останови агонию. Можешь ведь… Так почему тянешь?

— Ты знаешь, почему… — девушка побледнела, зыркнула на меня, намекая Дане, что они не одни, но дракон лишь отмахнулся.

— Если бы не знал, жестокая хозяйка, улетел бы от тебя подальше! А так… даю время. Пресытишься моим обществом и сама все сделаешь.

Ли совсем сникла, закусила губу до крови.

— Ненавижу тебя… — узоры на ее лице вдруг вспыхнули, а волосы тревожно задергались.

— Так убей, — прошипел Даня, наклонившись к ней ближе. — Чего тянешь?

Показалось, что набросится на хозяйку, но дракон резко отстранился, подцепил меня за плечо и потащил дальше.

Я чувствовал, что Даня срывается, лепечет непонятные мне ругательства, но с Лимией он говорит не зло, а обреченно. Между ними полыхает что-то недосказанное, что-то такое, что нам с Любавой и внезапной связью и не снилось.

— В таком состоянии лезть к Ульвазу рискованно! — крикнула Лимия вслед.

— Плевать на риски! — мы сказали это с Даней вместе и, переглянувшись, засмеялись. Он истерично, я крякающе. На большее сил не хватало.

Мы добрались до распахнутой двери, где я немного перевел дух. Размял затекшие плечи и руки, переступил с ноги на ногу. Холод не отступил полностью, но я мог хотя бы шевелиться.

— Син, быстро объясню, — пробормотал Даня, когда мы вошли внутрь, и на меня уставились десятки пар глаз. — Магии у девочек только на один заход. Найти Любаву можешь только ты, по истинной связи. Войдет в портал один человек, мощности на большее сейчас нет, все выжаты из-за… неважно, это тебе знать ни к чему. Дальше я не могу помочь — все от тебя зависит.

— Мне нужен меч, — сказал я твердо, смахивая с плеч остатки морозной слабости. Она залегла пока на дно, но стоило замереть, снова приподнимала голову. Как ядовитая змея.

— Я все приготовил. — Даня протянул мне в ладони небольшой плоский камушек на веревочке в форме прямоугольника. — Это руна паралича, раздави и брось в нужную цель. Не промахнись! Ульваза успокоит максимум на минуту. Не советую использовать без надобности, дождись момента. А это часы, — разноглазый вытянул из кармана курточки золотой кругляш размером больше инты и тоже отдал мне. Быстро показал куда нажать, чтобы открыть крышку. — Отцовские. Сохрани их, пожалуйста. Это для контроля времени.

— Спасибо. — Я нацепил шнурок с руной на шею и, спрятав часы в карман брюк, застегнул распахнутую на груди рубашку. Она была влажной, на плече и руках красовались маки — пятна крови. Мои раны и царапины стянулись и присохли, хотя и не зажили до конца, но мне было плевать. Сам виноват, нужно меньше психовать — карнизы бы не падали на голову.

— Слушай внимательно, — сказал Даня. — Через сутки, как резерв девочек пополнится, мы откроем проход снова. Найди невесту и выведи ее к исходной точке. Там не обязательно будет зеркало, Синарьен. Ты уж сообрази, куда выходить. Главное, не опаздывайте. Удерживать портал долго не сможем. Если кто-то запрыгнет вместо вас, будет катастрофа, ты понимаешь?

— Назад мы вдвоем войдем?

— Ли? — Даня умоляюще глянул на хозяйку.

Она коротко кивнула и отвернулась, будто смотреть на мужчину ей неприятно. Даня коротко выругался в сторону на ее реакцию, но снова обратился ко мне. Спокойно и уверенно.

— Поспеши, Синар, — разноглазый хлопнул меня по плечу, почти свалив, а потом протянул вещевой мешок и меч в ножнах. — Времени нет, портал едва держится. Запрыгивай. Там все наденешь и лучше не снимать одежду — Междумирье — нереальный мир, в нем можно потерять себя. Но ты справишься. Главное, к сердцу прислушивайся. А теперь… — он показал крупной ладонью на вереницу отражений, — найди нужное зеркало. Найди Любаву.

Я приблизился к сидящим на полу девушкам. Они переливчато шептали незнакомые мне заклинания. Серебряные полотна зеркал подрагивали, но их было слишком много. Я насчитал девять, пока не остановился напротив следующего. Незримая нить, что связывала нас с невестой, вдруг дрогнула в груди. Слабо, едва заметно, но шевельнулась. Серебро распустилось по поверхности портала ажурными завитками. Я потянулся рукой, шагнул ближе. Нить вновь зазвенела. Дернула больно.

— Синар, — прошептала в спину Лимия, — возвращайтесь вдвоем.

— Или не возвращайся никогда… — добавил я сдержанно, но мои слова утонули в зыбкой зеркальной толще.

Я шагнул неосознанно, словно почувствовал, как нить, связывающая меня с Белянкой, натянулась сильнее, нетерпеливо позвала.

Когда обернулся, зеркало уже закрылось, спрятав в крошечном сияющем кольце замок и собравшихся там людей.

Я чувствовал, что время ускользает, что Любава удаляется, нить трещит от напряжения, словно вот-вот порвется. И болезненный холод выжидает, когда снова сдамся, чтобы напасть и окончательно лишить рассудка.

Я откинул страхи и сомнения, сейчас важнее всего жизнь Белянки. Жизнь Любавы не могла прерваться банально от иссушения — в нашем мире так казнили только самых опасных магов-отступников и кровавых бандитов, а чаще маньяков, что убивали маленьких девочек ради забавы. Я найду невесту, даже если это последнее мое путешествие. Пусть она этого и не оценит. Пусть я не знаю, почему так сильно привязан к ней. Пусть. Она словно росток, что пробился сквозь камни, вцепился корнями, крепко держится за мое сердце и не отпускает. Сердце, которое я добровольно ей отдал.

И не жалею.

По другую сторону зеркала было сумрачно и сыро, но относительно тепло. Даже душно. Воняло гнилыми водорослями и мокрой собачьей шерстью.

Сбросив мешок на пол, я оделся, насколько быстро позволяло дряблое вымученное тело. Подышав на холодные ладони и прикрыв нос от едкого неприятного запаха, всмотрелся в густой полумрак. Разобрать, что меня ждет впереди, не получалось. Все казалось размытым и мутным, будто меня подводит зрение. Я потер глаза, но ничего не поменялось. Ощущение, словно неподалеку кипит чан воды и пар расстилается молочной рекой, обнимая каменные стены и заглушая звуки. Здесь было очень тихо. Мои тяжелые шаги исчезали, толком не появившись.

Пристегнув к поясу ремень, я проверил, что меч крепко держится, перебросил через плечо мешок и прислушался к ощущениям. Зрение и слух сейчас точно не помогут. Поможет только магия, которой у меня ни капли.

И звонкая нить пары молчала. Несколько минут я бродил по коридорам, запоминая, куда поворачиваю. Подсвеченные мелкими маруньями черные стены, отдаленно напоминали лабиринт. Так и было — через какое-то время я уперся в тупик, а чуть позже добрел до разветвления в три коридора. Пришлось искать отправную точку, потому что иначе мы назад не выберемся.

Скинув куртку, я стянул мокрую рубашку и, съежившись от липкого холода, надел курточку на голое тело. После чего оторвал лоскут от окровавленной одежды и осторожно вбил ее острием меча в щель между черными камнями. Бледное пятно мягко окрасилось золотистым сиянием. Мелкие семена магических цветов, будто жаждали появления белого цвета, затрепетали вокруг метки.

Еще один лоскут я вбил в стену в левое ответвление. Решил слушать интуицию, хотя она сегодня была крайне капризной. Золотистые спутники, размером меньше ноготка, тут же засветились вокруг белой ткани, мелко запульсировали.

Даня рассказывал, что не прирученные маруньи в дикой природе довольно опасные, могут парализовать. И если доза будет слишком большой, даже убить.

Не прикасаясь к летающим семенам, я шел дальше, но много часов подряд ничего не мог найти, ни намека на Любаву или хотя бы других людей. Хорошо хоть монстры тоже не попадались. Только духота и гнилой запах.

Казалось, что темнота упокоит меня здесь навечно. Истинная связь с Любавой упрямо молчала, а стигма на плече совсем замерзла. Мне даже почудилось, что я впервые за много дней слышу в груди биение своего сердца. А еще пальцы нагрелись, кровь забурлила в венах, стало неожиданно жарко. Я так отвык от этого, что не сразу понял, что происходит.

Но этого быть не может!

Может, только если Любава при смерти. Только если… Ульваз что-то сделал с ней.

Но тогда я тоже должен умереть. Мы реализованная пара. Почему я нагреваюсь?

Нет, с моей невестой все будет хорошо. Я тряхнул головой и приложил ладонь к груди.

— Отзовись же… знаю, что злишься на меня, но сейчас не время обижаться. Дай мне знак…

Мой шепот гас, едва вылетая изо рта. В каменных пещерах звуки обычно разлетаются иначе: они тянутся, двоятся, ломаются. Эти же темные коридоры вели себя странно — гасили все звуки и шорохи. Словно играли со мной, заводили в ловушку и, чем дальше я шел, тем уже становились проходы. Тем меньше звуков пропускали камни.

Вбивая очередной лоскут в глубокую щель, заметил, как одна из сияющих семечек переместилась со стены, пролетела надо мной и села на голову. Я замер.

Но ничего. Только легкая прохлада коснулась темечка.

Вытянув руку, я аккуратно тронул золотой пучок. Меня даже не убило, слава Нэйше. На ощупь летун был мягким, словно семечко одуванчика. От прикосновения он загорелся сильнее, заплясал, метнулся в сторону и прильнул к другим, сбиваясь в большой светящийся ком.

— Омилесс, — попробовал я приказать, как учил Даня. Маруньи не сдвинулись с места. — Максилесс!

И ничего. Они только мерцали и сидели там, где вздумается, а меня не слушались.

Интересное явление — эти семена, наши лючисы, дающие свет, работают иначе. Маруньи же непокорные, я особо и в замке не мог с ними подружиться, слушались они в основном Даньку.

Я махнул рукой на пушистиков. Нужно двигаться дальше, потому что время скачет, как венша. Глянул на часы: прошло больше шести часов. Тьма! Как же быстро летит время, когда хочется его остановить.

В груди слабо потянуло, я даже запнулся и чуть не свалился головой вперед. Приложил руку к эссахе, но ничего не произошло, нити связи не проснулись, будто наша с Любавой истинность прервалась.

Тьма, что же это за место такое? Оно словно поглощает магию, ведь я не просто так совсем не слышу невесту.

Расстегнул воротник. Жутко вспотел, по коже бежали влажные дорожки.

Жар возвращался слишком быстро, с лихвой. Я порылся в мешке и нашел флягу с водой и кусок хлеба с вяленным мясом, завернутым в бумагу. Не стал есть и пить. Любаве нужнее, оставил на потом. Спрятал все назад в сумку и, расстегнув прилипшую к телу куртку, побрел дальше.

Мелкие золотистые пушистики вскоре осмелели. Нагло садились на мою голову и плечи, и как я не отгонял их, все равно возвращались. Мне они не мешали. Напротив, освещали путь, разгоняли туман перед глазами, так что я через несколько неудавшихся попыток отмахнуться от мерцающей мелочи, бросил это дело и просто шел дальше. Не жалят, не кусают, не пытаются убить, пусть сидят, мне не жалко.

Вбивая лоскуты в камни, я проверял связь с парой каждую минуту, прощупывая эссаху ладонью, но она не откликалась, нити не набрасывались на руку, как раньше. Я дышал мелко, стараясь не тратить драгоценную влагу, потому что от жары все тело плавилось. Скинув куртку и сняв штаны, скрутил их в рулон и затолкал в мешок. Меч висел на поясе в ножнах, потому что кожа от любого соприкосновения с металлом полыхала. Только мелкие золотистые создания и охлаждали меня немного, но этого было мало.

Через несколько мучительных часов в невыносимом пекле, я уже тоскливо вспоминал былой холод и не отказался бы от кусочка льда. Силы стали топиться, как воск. Я едва переставлял ноги и боялся, что при следующем движении превращусь в песок.

Пить хотелось безумно. Опустившись на горячий камень и вытянув перед собой ноги, прижался спиной к стене, надеясь, что хоть чуток охлажусь, но она была жутко горячей. Сил отстраняться не осталось, потому терпел жжение и переводил дыхание.

Все-таки отпил немного воды, совсем маленький глоток, чтобы промочить горло, но этого оказалось мало. Сгорая от жажды, я сжал зубы и спрятал флягу в мешок. Любаве нужнее.

Перед глазами все плыло. Я видел лишь черные камни вокруг и золотые летающие пушинки и почти не верил, что найду невесту. Без магии и поддержки — это невозможно.

— Наследник Криты, — я тихо засмеялся такому определению, — Синарьен ин-тэ О’тэнли, бесславно пропал в непонятном месте, в непонятное время, непонятно за какой хрен… А все потому что не научился… Чему же я не научился? Упустил невесту, не послушал брата.

Грудь снова слабо дернуло, по коже разбежались волны моей магии. Я поморгал и попытался применить заклинание, призвать воду, но она упиралась, сверкала на кончиках пальцев и тут же с шипением исчезала.

Золотых летающих существ стало больше. Еще чуть-чуть и популяция маруний облепит меня целиком. Сколько их нужно для убийства? Но я был не против хоть какого-то общества, пусть и молчаливо-опасного.

Приподняв руку, поймал пляшущие огоньки на ладонь, позволил им сесть на предплечья, шею и голову. Притянул пальцы к глазам и тихо спросил:

— Покажите мне выход, милые существа… Но вряд ли поймете, а так хотелось помечтать.

Маруньи с едва уловимым шорохом взвились в воздух, скопились надо мной в пятно, а потом отодвинулись и перестроились в женский силуэт.

Я мог поклясться, что это была Любава. Тонкая фигурка, длинные волосы, прикрывающие крепкие бедра. Ее крошечные плечи. И руки, связанные за спиной. Золотистый силуэт развернулся, ссутулился и побрел в одно из разветвлений лабиринта, будто ему приказывали идти.

Я вскочил на ноги и, подхватив мешок, побежал за сиянием.

— Не знаю, как вы это делаете, — обратился к сияющим семенам, — но не останавливайтесь.

Я долго несся за золотистой подсказкой, задыхаясь от духоты и часто спотыкаясь от усталости. Мы петляли-петляли-петляли… Я падал, вставал, снова падал… Пришлось сделать несколько глотков драгоценной воды. Испугавшись, что не останется Любаве на обратный путь, я бросил флягу в мешок и больше не доставал ее, хотя умирал от жажды.

Мелкие помощники замерли около стены. Я бы подумал, что это очередной тупик. По выпуклой поверхности стекали черные сгустки, напоминающие смолу.

Я хотел прикоснуться, попробовать, что за гадость, но золотые огни напали на мою руку и заметались перед глазами, как беспокойные мотыльки.

— Ладно. Трогать нельзя, я понял. А как пройти дальше?

— Не сопротивляйся, хуже будет, — добродушно говорил в спину лысый маг и грубо подталкивал меня сухой рукой, чтобы шла вперед. На локте появились красные пятна от его прикосновений.

Говорить я не могла из-за кляпа, магию скованными за спиной руками не использовать. Колдовать одним взглядом еще никто не научился, потому я шла, считая последние секунды своей жизни.

Я знала, что это конец. Нелепый. А я даже не вспомнила себя…

Кто меня сможет вытащить из этой беспросветной темноты? В замке нет магов с моим уровнем дара, а Ульваз сильнее всех вместе. Да и кому я нужна, кроме принца? Которому тоже гожусь только для сохранения своей жизни. Если бы не связь, он бы и не посмотрел на меня никогда. Не дура, прекрасно осознаю это.

За границей зеркала звуки вели себя иначе, глушились, мутно расплывались. Здесь крепко воняло, будто в склепе, тухлятиной и сыростью.

Желудок неприятно стянуло и тошнота подступила к горлу, а еще я дико замерзла. Словно кровь замедлилась, словно болезнь вернулась. Если бы еще эмоции, что рвали душу, замолчали, да сердце перестало биться, уйдя к истинному, — я бы даже сказала спасибо.

Петляя каменными коридорами по ощущению несколько часов, мы вышли на небольшое возвышение, что расширялось в плоское плато, а после уходило в черную воду. Со стен в подземное озеро с неприятным чавканьем стекала странная субстанция, напоминающая смолу.

— Ткань Междумирья сгнила давно, держится на честном слове, — заговорил маг, заметив мой взгляд. — Еще немного и реальность изогнется, смешается с другими параллелями и пустотой. Погибнут все.

Я замычала и сильно дернула руки, отчего путы впились в кожу до резкой боли.

— Если я тебя пожалею и отпущу, ты все равно не выберешься. Отсюда нет выхода. Так что не трать зря силы, девочка.

Маг усадил меня на крупный булыжник у берега, нажав на плечи. Сухие наросты на его пальцах глубоко царапнули кожу.

— Какая хрупкая. — Старик потрогал проступившую рану, расковырял ее, заставляя меня выть от боли, намочил кончики пальцев в крови. Поднес к лицу и долго разглядывал их. — Оболочка тоньше хлопковой сорочки удерживает магию невероятной силы. Я заберу ее, ты не против? — спросил, переведя на меня спокойный и добродушный взгляд. Словно спасает, а не убить собирается.

Я замотала головой. Волосы от густой влаги слиплись на щеках, а от усталости и внезапного возвращения ледяной болезни мне стало дурно, потемнело в глазах, губы сковало и в горле распустился морозный пион.

— Нет-нет, сознание не теряй. Мне нужен весь резерв. — Ульваз прилепил грубые пальцы к моим вискам, прошивая колючей магией, словно разрядом молнии.

Я зарычала, вскочила с камня, но тут же свалилась на копчик и впилась в мага злым взглядом.

— Да, детка, сейчас лучше брыкайся…

Старик заулыбался, словно больной. Плавно отступил, снял с плеча наплечный мешок и достал связку камушков. Они застучали друг о друга. Я похожие видела у Данила на шее, но руны на Энтаре практически не использовались, считались слабыми, а вот артефакты приветствовались. Только для меня эта магия недоступна.

Пока старик перебирал свой скарб, меня душила ярость, а обездвиженность рук добавляла гнева. Да только холод стремительно распускал свои когти по плечам и груди, забираясь под кожу и замедляя бой сердца. Второе, которое принадлежало принцу, я не слышала, словно это темное место разделило нас с истинным, восстановив равновесие.

Ульваз что-то готовил. Раскладывал руны на каменном полу, переходил туда-сюда, вытирая грязь подолом мантии.

Я осторожно дернула связанные руки, пока старик не видит. Попытаться стоит, ведь моя магия способна хотя бы оглушить, а дальше я найду выход.

Дрался бы на равных, но нет, исподтишка, хитростью выманил. Несправедливо.

От этого я еще сильнее злилась и отчаянней дергала путы на руках. Кровь бежала по пальцам, но я все равно не сдавалась. Зря старик меня приводил в чувства, буду теперь до смерти бороться.

— Знаешь, что уныние — самый страшный враг силы? — вдруг буркнул старик, остановившись ко мне спиной около сухой стены. Нарисовал круг, перечеркнул его и в центр вдавил одну из рун. Она мягко замерцала.

Я замерла. Кажется, получилось ослабить ремень на одной руке. Еще немного. Больно как…

Дернула сильнее, разрывая волокна, а заодно и кожу.

Ульваз был в нескольких метрах и, казалось, ничего не замечает — слишком увлечен подготовкой ритуала. Это шанс. Я рвала завязки, не обращая внимания на дикую боль, и взглядом искала коридор, куда лучше побежать.

Из-за льда на ресницах, что разрастался очень быстро, разглядеть ниши в камнях не получилось. Влага и холод застилали видимость. Кажется, справа есть черный лаз, но я не уверена. Это может быть просто углубление, а те проходы, через которые мы пришли, запечатались.

Старик прочитал какое-то заклинание и, глядя на свое напольное творчество, развел ладони в стороны, широкие рукава хлопнули словно крылья. Вокруг меня вздыбилась земля, камни, заставляя встать. Булыжники вырвались вверх, скалясь в меня остриями, и по команде мага выстроились в круг, будто закрыли меня в клетку. Камни завертелись вокруг своей оси, выплескивая в стороны серебристые искры.

Путы вдруг слетели.

Я немедля вскинула руки, дернула кляп и сипло прокричала:

— Хиит! Колиджентес агуа! Репенте!

Но ни одно из заклинаний не сработало. Ни удар, ни призыв воды — моей стихии, ни прыжок.

Лысый маг даже не дернулся и не повернулся ко мне лицом. Лишь повел в стороны руками, будто сожалел, что я бесполезно трачу силы. Он окинул взглядом мрачный грот, показывая мне свой уродливый профиль, а я попробовала снова применить магию.

Ничего. Я будто высушена.

— Здесь все происходит иначе, — с улыбкой проговорил Ульваз, — и твоя магия, а тем более энтарские заклинания, которые тебе чужды, бесполезна. Ты, наверное, деточка, заметила, что связь с истинным ослабла? Почувствовала, да? Пусто стало?

Старик покачал головой, отвернулся и, присев на корточки, снова занялся рунами.

Я приложила к груди дрожащие ладони и не услышала биение второго сердца. Неужели и правда, мы развязались с Синарьеном?

— Здесь законы простой магии практически не действуют, — пояснил Ульваз, поднимаясь во весь рост и разворачиваясь ко мне. — Здесь властвует хаос и тьма. И власть. — Он растопырил пальцы. На его раскрытой ладони распустились смоляные лозы, что завязавшись в узел, превратились в мерцающую черную розу. — Чтобы управлять Междумирьем, нужны знания и умения, а ты… просто глупая девчонка из ниоткуда. О тебе никто не вспомнит. Чистая жертва — никаких последствий и ответственности. Думаешь, ты просто так сюда попала? — заулыбался псих еще шире, еще более по-сумасшедшему, все еще держа мрачный цветок в руках. — Не-е-ет. Я звал. Искал силу, способную победить… — он вдруг яростно сощурился и, замолчав, сжал кулак, отчего черные лепестки превратились в крошево. Старик восхищенно провозгласил: — Это знак небес! Невероятно. Я Лимию готовил много лет, но она в сравнении с твоей мощью — мошка.

И черные частички взмыли в воздух, а потом устелили каменный пол.

Я попыталась снова применить хоть малейшее заклинание.

Бесполезно.

— Извини, но здесь работает особенная магия, — старик показал на стену и перевертом пальцев приказал камням окружить меня теснее. Я не успела и дернуться, как оказалась в плену холодного столба.

— Пустите! — выкрикнула сипло, не в силах шевельнуться.

— Скоро связь совсем исчезнет, освободит санью, снимет защиту, а я смогу вживиться в сердцевину и выпить тебя.

— Если бы у меня были свободны руки!

— И что? — он тихо засмеялся и вернулся к приготовлениям.

— Я бы вас… Я бы…

— Кхм, не бросай слов на ветер, дитя. Ты пустышка, которой привалило слишком много счастья. Не знаю, кто тебя так щедро одарил, но эта мощь мне пригодится.

— Слабак! — зашипела я. — Только и можешь обманом, сам же — никто.

— Какие высокие речи! — гоготнул маг. — Даже Даньку напомнило немного. Он вечно так громогласно пугал, хотя сам — мелкий ящер с крыльями без особых способностей. Я его одним ногтем мог раздавить, но Лимия мешала. Теперь все изменится. Или можно подумать твой принц-пустышка силач? Пф… Блеклое ничтожество. Не смог успокоить такую примитивную магию — парную. Да что там! Не смог тебя, податливую девочку, подчинить, принудить, укротить. Кхм. И уберечь не смог. Так кто слабак?

Я потупилась, судорожно думая, как еще отвлечь старика. Вдруг выйдет использовать камни, что меня окружили, и перенаправить их в мерзкого подлеца. Да просто швырнуть в наглую рожу.

Последняя ссора с Синарьеном буквально выбила почву из-под ног, но я никогда не считала принца слабым или ничтожеством. Мне он искренне нравился и нравится. Сама не знаю почему. Но… я не готова к подобным отношениям, которые держатся только на постели. Да и как мне кого-то узнавать ближе, если я себя не знаю?!

— Вы ничего о нем не знаете, — сказала, вздернув подбородок. Старику меня не сломить, я не отдам свою силу.

— Мне он неинтересен, кхм, — хмыкнул маг. — Да и наследнику престола недолго осталось. Без пары ведь не выжить.

— Что? — я выпрямилась. — Вы говорили, развяжете нас.

— Кхм. Это невозможно, деточка. Ох, старею, неверно выразился, — он почесал кривым пальцем гладкую лысину с черными нательными рисунками и вновь принялся расхаживать около булькающей стены, размещая руны на земле. — Здесь, в Междумирье, парная магия не будет мне мешать. Кхм-кхм…

Я молча наблюдала за движениями старика и прислушивалась к странному шёпоту, что исходил от стен.

— Вы говорили, что здесь особенная магия нужна… — попыталась вывести старика на другой разговор.

— Чтобы управлять Междумирьем, нужны знания и умения, а ты… просто глупая девчонка из ниоткуда. О тебе никто не вспомнит, очень чистая жертва. Думаешь, зря ты сюда попала? — псих заулыбался шире, еще более по-сумасшедшему. — Мне просто повезло. Невероятно повезло. Лимию готовил много лет для этой жертвы, но она в сравнении с твоей открытой мощью — мошка.

— За. ем вам мо… ма…ия? — я сильно охрипла, слова размазались, но старик все понял.

— Я, знаешь ли, коллекционер, — он пожал плечами, махнул грязной полой плаща и отступил к плачущей слизью стене.

Шепот усилился — он шел откуда-то сбоку. Или сверху.

Ульваз продолжал болтать:

— Да и магия всегда пригодится и не будет лишней. Это тебе она была чуждой. Так ведь? Ты откажешься от нее добровольно, ведь об этом мечтала.

— Нет, — я смотрела в черные глаза и не понимала, что движет этим человеком. Он говорил сумбурно, неясно, будто одурманенный.

— Нет? — он дернул тонкой бровью, уголок губ поплыл вверх. — Ладно. Значит, придется забрать силой.

— Никогда. У вас не выйдет. Развяжите мне руки, и увидите настоящую мощь.

— Думаешь, я совсем дурак, да? Если говорю странно, то — глупый?

— Я… — одна рука, изорванная острыми гранями, мягко скользнула между камнями, но вторая в соседнюю щель не влезала. Протолкнуть ее глубже — обчесать кожу до мяса и сломать кости. Но я готова была на это пойти.

Пока маг отвернулся и, нашептывая заклинания, возился около текущей стены, я стерла кровь с пальцев об волосы и вставила ладошку в узкий просвет. Камни сдавили кисть, кровь из царапин засочилась сильнее. Чтобы раскрыть руки с другой стороны и направить удар на врага, мне нужно как можно дальше вытянуть их, внутри каменной ловушки я не смогу колдовать — слишком тесно. Со всей силы дернула плечо и, выворачивая его из сустава, я все-таки протолкнула вторую руку в щель.

Дикая боль затмила глаза, но я не пискнула. Сжала губы, сглотнула крик и, сходя с ума от муки, выставила окровавленные ладони перед собой. Стены зашептались сильнее, закачались. Наверное, я сходила с ума от агонии, потому что мне послышался голос Синарьена. Низкий, ласкающий…

Я прикрыла глаза и воззвала к дремлющей во мне силе, которой Патроун строго-настрого запрещал касаться.

— Боже, помоги! — прошептала одними губами. Ульваз ведь колдует здесь — и у меня получится!

— Знаешь, что будет, если пройти сквозь Междумирье? — старик, не заметив, что я частично высвободилась, коснулся пальцем смолянистой субстанции на стене. Она лизнула его кожу, окрасила кисть черными полосами, перебралась на локоть, но тут же разлетелась хлопьями, стоило магу тряхнуть рукой. Он зачарованно смотрел на стекающую гадость и улыбался, а потом вдруг насторожился, повернулся и, остановившись напротив меня, посмотрел в глаза. Перевел взгляд на мои раскрытые ладони, и его прозрачные брови поползли вверх.

— Я не сдамся! — сипло закричала ему в лицо. Кожу закололо, магия заискрила на кончиках пальцев. — Сдохни, тварь!

— Не может бы… — старик застыл, побелел, а потом рухнул набок, как бревно.

Да только я не применила магию — она рассыпалась в порох, так и не пробудившись.

— Я знал, что ты не сдашься. — Отделившись от темного угла, ко мне ступил наследный принц. Румяный, растрепанный, темноволосый и живой.

Я сплю или брежу. Он ведь выгорел от холода. И его здесь быть не может.

Синарьен быстро окинул взглядом мою маленькую темницу, обошел по кругу, пытаясь ее развалить, но она не сдвинулась. За принцем летела стайка маруний, подсвечивая его тяжелые скулы и кончики каштановых волос.

— Любава, чего ты туда забралась? — Синар ласково заулыбался. — Снаружи мало развлечений, что ли? С тобой не соскучишься, белоснежное чудо. Как тебя вытащить оттуда, а? У нас минута, чтобы уйти — руна обездвиживания у меня была одна. И она очень слабая. — Принц щелкнул крышкой часов, которые выловил в кармане штанов, и тихо зашипел сквозь зубы: — Твою ж холодную душу, меньше часа осталось. Милая, — он вскинул горячий темно-янтарный взгляд и поджал губы, — давай не будем сейчас выяснять отношения, а просто уйдем из этого места? Я готов признать, что виноват. Сотню, тысячу, тысячу тысяч раз. Примешь мое «прости»?

Я слабо кивнула. Слишком явный сон, чтобы быть правдой, принц ведь не может находиться здесь, и его волосы… они на само деле белые. И глаза — бесцветные.

Вывернутая из плеча рука сильно ныла и стремительно отекала. Я все еще находилась в клетке и не знала, как себе помочь. Разве что прыгнуть.

Вытащить из щели мою руку Синару помогали маруньи. Они ласково поглаживали опухшее плечо и охлаждали израненную кожу. Но я все равно едва не отключилась от боли, когда камни все-таки выпустили меня из плена.

— Ты сможешь, — шептал принц. — Держись, Белянка. Я шел почти сутки за тобой без особой надежды найти. Значит, и ты справишься. Значит, все не зря.

— У меня нет магии, — губы разлепились. — Я пуста.

— Я пуст три года по твоей милости, и ничего — жив еще и даже немножечко счастлив. — Он заулыбался одним уголком губ. — Давай же! Подтянись на носочках и ухватись за мои плечи — я вытащу тебя. Мне такое сооружение за минуту не разрушить, да и мечом боюсь тебя ранить. Поэтому помоги мне.

Слабость брала свое, но я понимала, что это единственный шанс уйти. Окровавленные пальцы соскальзывали с горячей кожи принца и, даже поднявшись на носочки, я едва дотянулась до его крепкой шеи.

— Не получается.

— Тебе нужно прыгнуть повыше.

— Я не удержусь, Син… — и показала ему на обвисшую, словно плеть, руку. — Даже если допрыгну, не удержусь.

— Я. Тебя. Удержу. Верь мне. — Он поцеловал мои грязные кончики пальцев и измазался в кровь. — Любава, прошу тебя.

— Ты мне снишься? Я… брежу? Ты же не такой…

— Нет, я все тот же идиот, что вчера вытолкал тебя из покоев. Все тот же придурок, что под влиянием яда оски чуть не… — принц тряхнул головой, смахивая стайку маруний с волос. — Ну же, Любава. Один прыжок, и потом ты сможешь отдыхать от меня, сколько захочешь. Я не стану тебя тревожить.

Я не смогла ответить. Его слова казались нереальными, а внешний вид невозможным, и так хотелось поверить, что он все-таки пришел за мной.

Но силы уходили, и я была на грани.

Внизу громко зарычал Ульваз, послышалось шуршание его тяжёлого плаща.

— Просыпается, — засуетился принц и, заглянув в мои глаза сквозь щель между камнями, очень быстро пролепетал: — Ты сильнее этой боли, Любовь моя. Направь на нее всю ярость и прыгни на мои плечи! Ты только прыгни — остальное я сам сделаю. — Мягкий голос был той ниточкой, что вплелась в мое сердце и штопала его раны.

Синарьен повернулся ко мне обнаженной спиной, широко расставил ноги, чтобы устоять. На его смуглой коже блестели капли пота и выделялись разводы крови, на бедре болтался длинный меч с символами королевской знати.

Тихий шепот заставил дрогнуть:

— Нэйша, помоги ей…

И я прыгнула.

Не знаю, как получилось зацепиться одной рукой за влажную кожу, ведь вторая почти не работала, но я даже сумела подтянуться. Крепкие пальцы Синара тут же сплелись с моими, будто обещая никогда не отпускать. Когда я выскользнула из каменной ловушки, прилично расцарапав живот и колени об острые края, Ульваз вдруг закряхтел что-то очень неприличное.

Не удержав равновесие, Синар рухнул на четвереньки, но меня не отпустил, лишь сместил плавно на пол и тут же помог встать на ноги.

Я выровнялась и разжала пальцы, чтобы освободить его от тяжелой ноши.

— А теперь бежим, — прошептал принц, коснувшись горячими губами моей щеки. Поцелуй получился смазанным, но я услышала, как глубоко вдохнул Синарьен, прежде чем отодвинуться.

Я не отстранилась, не шарахнулась. Эта ласка показалась очень родной и нужной, будто мы никогда не ругались в его комнате, и принц никогда меня не выгонял. Будто все происходящее — очередной сон.

— Отсюда нет выхода, — мрачно заметила я, морщась от боли в выбитом плече.

— Я найду его для тебя, — Синар закрепил на спине вещмешок, не спрашивая разрешения, поднял меня на руки и, приблизившись к боковой стене, прошептал: — Не дыши.

— Что?

— От тебя так приятно пахнет, что я слабо соображаю, а у нас слишком мало времени, чтобы отвлекаться на нежности. Задержи дыхание на минуту.

Я слабо кивнула и выполнила просьбу.

Когда мы приблизились к тупиковой стене, в стороне от стекающей в грот черноты, я выглянула из-за плеча принца и поняла, что Ульваз почти сбросил с себя путы обездвиживания и уже крутит пальцами заклинание.

Прижавшись к груди жениха, я все-таки не удержалась, выдохнула шумно, окатывая кожу принца своим дыханием, и тихо прошептала:

— Я готова попробовать, Синар. Только выведи нас отсюда. Быстрее!

Принц перевел на меня взгляд, утопив в темном золоте.

— Обещаешь?

— Обещаю, — преодолевая боль, пронзающую тело, одними губами сказала я.

И он шагнул в стену.

Меня оглушило на миг, а потом камни рассеялись, словно дым, и мы оказались в мрачном пустом коридоре.

— Здесь безопасно, — оценив помещение, спокойно сказал Синар. — На какое-то время.

К нам метнулась стайка маруний. Мелкие пушинки обняли плечи принца, а затем и меня укутали золотым сиянием.

Синарьен осторожно поставил меня на ноги, проверил, что не падаю, только потом достал флягу и, откупорив, прижал к моим губам.

— Пей и пока ничего не говори, береги силы. — Приоткрыв крышку золотых часов на цепочке, он бросил на меня взгляд. — Осталось сорок пять минут. Сейчас придётся много и быстро идти. Сможешь?

Опустив ресницы, я сделала глоток. Хотелось ещё, но заметив, что у принца сильно потрескались губы, вернула ему сосуд.

Синар не стал пить, сразу спрятал флягу в сумку, хотя я видела, как жадно по губам пробежался его язык, стоило ему бросить на меня взгляд. Разорвав остатки какой-то белой тряпки, принц подвязал мне больную руку и закрепил ее на талии. Вытащив из мешка небольшой сверток, протянул мне.

— Ешь.

— Я…

— Ты обещала слушаться, Любава, — он вскинул бровь, а я решила не спорить, размотала бумагу и вгрызлась в зубами в ароматную мякоть. С удивлением поняла, как голодна.

Половину хлеба оставила, хотя и не наелась, и протянула его принцу. Он попытался отмахнуться, но я свела брови.

— Только посмей отказать.

— Тебе силы нужнее, Любава, — стушевавшись, Синар показал на больную руку.

— Это лечится, а вот если ты упадешь от голода и не доведешь меня до выхода, я точно пропаду. Ешь!

Мы потихоньку пошли по коридору. Синар буквально заглотнул хлеб и даже облизал пальцы, а я заулыбалась.

— Что? — заметив мой взгляд, спросил принц.

— Ты же старший наследник Криты, а облизываешь пальцы, как простец или уличный бродяга.

— Я могу и твои облизать.

— Нет, спасибо, я воздержусь. Еще откусишь.

Он хрипло засмеялся, потер ладонью сухие губы.

— Можно еще воды? — попросила я.

Синар тут же скинул мешок и выудил флягу, в его глазах загорелась жажда, но он протянул сосуд мне и отвернулся. Это точно принц, которому на всех плевать? Что преследует только свои интересы и кормит только свои желания?

— Ой, — я присела, притворно ноя от боли, сжала лодыжку рукой, будто потянула ее.

— Что случилось? — наследный принц опустился рядом, прощупал пальцами мою ногу, а я пока сделала хороший глоток из фляги. — Идти сможешь или понести?

Я молчала, ведь набрала в рот воды.

— Любава… Ты притворилась? Но зачем?

Принц взглянул на меня снизу вверх, медленно поднялся во весь рост, потянулся ко мне с горячим взглядом, но тут же одернулся, сжал кулак.

Да только я подалась навстречу и коснулась его губ своими.

— Тьма… — выдохнул он отчаянно.

Его будто подломили. Рот со стоном раскрылся, а я мягко передала ему несколько глотков воды. Да только это Синарьена только раздразнило. Он целовал бешено, будто не воды хотел вовсе.

— Дурею от тебя, — прошептал между глотками и снова навалился, раздвинул языком мои губы и вклинился в рот настойчивей прежнего. — Какая же ты сладкая, Любава… — оторвавшись на миг, простонал Синарьен.

Я едва держалась на ногах. Если это сон — то я не хочу просыпаться.

Вдалеке что-то зарычало. Камни зашептались, затрещали. По земле пошла мощная дрожь.

— Пора. — Принц протянул мне руку.

Стоило коснуться его теплых пальцев, я почувствовала, как кисть со старым шрамом оплетает знакомый жар.

Но я не успела осознать, что случилось, — мы побежали.

Через несколько минут быстрой пробежки я начала задыхаться. Камни крутилась под ногами, норовя свалить, но мы не останавливались.

Страшный рык преследовал, разбавляясь щелканьем и треском. Синарьен на ходу достал меч. Часто оглядывался, но меня не отпускал.

Мы бежали по коридору вслед за стайкой маруний.

Впереди показался поворот. Яростный рев полетел нам в спину, оказавшись совсем близко. Меня будто льдом прошило насквозь, так было страшно.

— Любава, беги! Не оглядывайся!

Здесь Синар отпустил меня, толкнул, заставляя мчаться дальше, а сам задержался. Я ринулась, понимая, что буду мешаться у него под ногами, если остановлюсь.

За поворотом оказалась сияющая серебром арка. Мое отражение, приближаясь, качалось и увеличивалось на гладкой поверхности.

Свист металла рассек вязкую муть коридоров, рев усилился, и я оглянулась. Синарьен появился из-за поворота, а за ним скачала неведомая тварь. Она напоминала переростка-собаку раза в четыре больше человека с жалящим хвостом, как у скорпиона. А когда она встала на задние лапы, я поняла, что у этого монстра не четыре лапы, а восемь!

И сколько бы не рубил принц по летящим в него конечностям, они не резались, лишь звенели, отбрасывая искры, будто тварь из самой крепкой стали.

Еще шаг, и принца разрубит черным когтем или пронзит тяжелым хвостом длинной с три моих роста. На голом смуглом теле выступили яркие алые полосы ран. Синарьен покачнулся от нового тычка в бок и не сразу поднял руку с мечом. Он слабеет.

— Синар! — я бросилась к нему на помощь, раскрыла свободную ладонь, но магия не отозвалась — нужна вторая рука.

Монстр зыркнул в мою сторону и на миг заметался между нами. Потянул черным носом, принюхиваясь. Протяжно завыл, но услышав неприятный скрежет меча о камни, бросился на принца с пущей яростью.

— Любава, убирайся сквозь портал! — закричал Синар, с трудом выравниваясь и блокируясь от нападений твари. Стены содрогнулись, а зеркало портала булькнуло и значительно уменьшилось. — Я успею. — Удар. — Прошу тебя! — Уклон.

Я дернула повязку с руки, поставила ноги, как учил Патроун, и призвала водную магию. Ничего не выходило. Только искры, что и комара не убьют.

Свист меча, искры, вой зверя, крик принца — все смешалось.

Я должна справиться. Ради нас!

Хлопнув в ладони и не обращая внимания на прострелы в плече, разбудила спящую в эссахе силу и направила ее на тварь Междумирья.

Из груди вырвалось дикое белое пламя. Оно гудело и плавило волосы. Закрутив недо-пса, огненный вихрь утащил полыхающего монстра по коридору.

Когда падала, я все еще не понимала, где нахожусь, во сне или наяву, лишь закуталась в теплые объятия и отдалась спокойной колыбели тьмы.

Новогодье отмечали на Имане и Крите, на одиноком севере и перенаселенном юге Энтара. Это был праздник чистой страсти и обновления. Но я никогда не любил его, избегал всячески, закапывался в лаборатории на неделю, только бы побыть в одиночестве. Сам не знаю почему. Горло сдавливало, стоило представить некоторые из обычаев. За неделю до перехода в новый цикл над улицами города загорались алые фонари, а на окнах жители развешивали кипарисовые ветки, всегда по две, как символ пары. Нэйша — мать всего живого, по поверьям именно в эту ночь посадила зерно, и оно пустило росток — появился Энтар. Поэтому к женщинам в Новогодье было особенное отношение — благоговейное. Их носили на руках, ухаживали, любили… и выполняли любые пожелания — даже самые дикие. Я на уроках истории насмехался над этим, подкидывая шуточки, мол, без семени Шэйса, мужской части нашего мира, ничего бы не получилось, пусть девушки не зазнаются.

Новогодье у нас считалось обновлением и днем рождения мира. Пару богов считали олицетворением верности, началом всего живого, потому им в этот день отдавали жертвы в виде… эх… лучше об этом не думать. Но и на Земле, по словам Дани, отмечали начало года, как обновление, надежду и веру в будущее. Очень схоже с нашим праздником, хотя и иначе.

В эту ночь на Энтаре всякое случалось: пропадали дети, умирали замужние девы и вешались одинокие влюбленные. Жуткий праздник, если честно.

Никогда не понимал такого фанатизма, не всем ведь везло с любовью, многие оставались ни с чем. Кто-то безумно страдал и срывался на ближних, недаром Черное Новогодье оставило большой шрам на нашей истории — тогда один влюбленный псих пришел на королевский бал, зная, что заражен чернотой, чтобы отомстить графине, которая ему отказала и унизила при всех. И уже к концу никса Крита похоронила сотни великих магов, только графиня та выжила — ее болезнь не тронула. Это была страшная истерия. Всех проверяли по несколько раз, а после открытые балы во дворце проводили только под полным контролем архимагов и проверки на болезнь.

Как мы с братьями не заразились, ведь танцевали на том балу, трудно сказать. Нэйша уберегла. Но отец с тех пор не стриг бороду и платил любые деньги, пытаясь найти мага, способного убить болезнь.

Вот же оно спасение — Любава. Она помогла Ялику и Орину, значит, в ней есть нужна магия, и отец будет по-настоящему счастлив с ней познакомиться и обязательно снимет с девушки все обвинения.

Раньше я не задавался вопросом, почему меня не тянет создавать семью, отец прав — я был не готов. Но сейчас у меня стойкое ощущение, что нужно было встретить правильного человека. И неважно, что она из другого мира.

Важно лишь, чтобы она смогла увидеть во мне того самого. Нужного ей.

Утром я понял, что впервые радуюсь Новогодью, как мальчишка. Потому что мне есть о ком мечтать. Потому что знаю, кому готов себя подарить в эту ночь и чьи готов выполнить пожелания.

— Синар? — в комнату без стука вошел Даниил. Я уже привык, что он такой бесцеремонный.

Даня выглядел свежо и подтянуто, но не изменял черному цвету, будто праздник для него — нечто обыденное.

— Девушки долго будут наряжаться, — раздраженно бросил и процарапал пальцами короткие волосы на виске. — Идём хоть настойки с тобой бахнем? Чего-то у меня в горле пересохло.

— Минутку, — выдохнул я и повернулся к зеркалу, чтобы расчесать волосы гребешком.

Сегодня выбрал простую голубую рубаху с нежной вышивкой по горловине и узкие брюки из темно-бежевого хлопка. Заправил их в высокие сапоги из темной кожи, где на голенищах серебрились выбитые узоры. Талию обмотал широким поясом из чёрного атласа и его длинные хвосты с кисточками опустил с одной стороны бедер. Спасибо Лимии за наряд. Хозяйка открыла кладовую и разрешила всем поселенцам выбрать одеяние на праздник.

Волосы я приложил водой, с одной стороны стрижка была немного длиннее, но и она не прикрывала шрам, который напоминал о моем срыве под действием яда. Я до сих пор винил себя за тот случай, и хотя в Междумирье Любава простила меня, продолжал злиться на себя за слабость. Даже если у меня была бы возможность магически свести увечье, я бы отказался — хочу помнить о своих ошибках.

Невеста после нашего путешествия в темный мир пришла в себя на третьи сутки, но еще два дня почти не поднималась и не говорила. Я порывался побыть рядом с невестой, поухаживать, но Лимия попросила меня не появляться, пока не позовут, дать время. И я дал. Хотя его совсем у меня не осталось, судя по бледной коже, ежедневной холодной бессоннице и мелкой тряске рук.

Я зыркнул на себя в зеркало и поморщился от сковавшей грудь привычной стужи. В белых волосах ярко выделялась темная прядь, та, что все еще хранила в себе мой настоящий цвет. Глаза превратились в два зеркала, ни радужки, ни зрачка, и такое лекарской магией не исправить.

Да и какая разница? Белянка много лет с этим живёт, и я смогу.

В Междумирье я понял, что Любава не просто так выбрана моей истинной. Мы идеально подходим, как две половинки целого, понимаем друг друга с полувзгляда. А еще я мог согревать себя одной мыслью о ней. Надолго не хватало, но я до сих пор не сдох, только потому что думал о невесте каждое мгновение.

Приходя по ночам к комнате в дальнем коридоре, когда весь замок спал, я охранял ее сон. Иногда Любава плакала, иногда постанывала, а бывало и кричала. Но я дал слово, что не буду тревожить, пока она не будет готова, и сдержал его.

Хотя каждый раз, когда слышал ее тонкий голос, сжимался и не мог удержать себя, спешил к знакомым покоям, но снова и снова уходил ни с чем.

Хозяева строго запретили вспоминать о том, что случилось в Междумирье. Порталы девочки запечатали, зал перемещений снова закрыли и будто вычеркнули из памяти старого урода, что пытался убить Любаву. Да только я не мог забыть. И добраться до него без магии тоже не мог. Как только переступил зеркало, все вернулось на свои места: и болезнь, и пустота в груди. Но я хотя бы радовался, что Любава теперь не замерзает.

Вспомнил, как девушка напоила меня водой с поцелуем. Заулыбался. Беспокоилась обо мне. Провел пальцами по губам. Все раны при переходе в реальный мир затянулись. Даже вывернутая рука Любавы оказалась цела и невредима, вот только ее выброс магии перед выходом едва не выжег эссаху. Но я бы там лег, если б не Белянка. И это пугало. На что она готова пойти ради меня? Не первый раз ведь спасает.

Маруньи, что мне помогали в Междумирье, лететь в замок не захотели, остались по ту сторону, а позже Лимия сказала, что волшебные цветы не живут в таких местах. Что это было что-то другое. Но я же видел. И любава тоже.

— Что ты там мечтаешь? — Даня недовольно поморщился. — Идем. Честное слово, ненавижу Новый год. Каждый раз хочу набухаться и лечь спать.

— А мне казалось, по твоим рассказам, что на Земле этот праздник любят.

— Там да, но здесь… все иначе. А еще, знаешь, пусть Лимия и делает вид, что ничего не произошло, но Ульваз вернется. Я вам с невестой рекомендую побыстрее убраться домой и забыть сюда дорогу.

— Дань, что происходит? — я повернулся к разноглазому. Он хмурился и косил взгляд в окно. — Ялмез погибает, да? Только не говори, что мне лучше не знать. Достаточно намеков.

Дракон качнулся на пятках, пожевал губы, а потом вскинул взгляд и прошагал к окну.

— Видишь? — он показал рукой на зависшую в небе луну. Я пожал плечами, мол, ну светило, и что. — Во-о-от, и я ни черта не вижу. Но Лимия — другая, она утверждает, что эта небесная красавица давно расколота, и из нее в реальный мир вытекает нечто страшное. То, что уничтожит все живое, во всех параллелях.

— Не понял, — я подошел ближе и вгляделся в лимонное блюдце на густо-черном небе. Где-то на горизонте заснеженной пустоши мерцала Черта, разливая по белому полотну черничные пятна.

— И ваш, и наш, да. Все миры. — Даня щелкнул пальцами. — Никто ничего не поймет. Раз — и все пыль!

— И как это остановить?

— Был способ, но я все испортил. Точнее некто сверху, — он посмотрел в небо и скривился, — кто пожелал сделать нас с Лимией истинной парой.

— Так вот почему вы друг от друга шарахаетесь! Все дело в спасении мира?

— Слушай, Синар. — Даня повернулся и сдавил ладонями мои плечи. — Появление Любавы изменило Ялмез. Ты же видел, какие плоды выросли в нашей теплице, до этого они даже не зацветали! Это все твоя невеста сделала. Ее живая сила. И этот белый огонь. Он может спасти всех, но я боюсь представить, что с девочкой случиться, если она его применит.

— Нет, — я гневно оттолкнул его. — Я не позволю ей умереть.

Данил усмехнулся и спрятал руки в карманы брюк.

— Думаешь, я настолько изверг? Я тоже не позволю! Она мне как дочь, слишком привязался. Есть еще один способ, но, прежде чем мы его с Ли выполним, вы должны улететь домой. Я не хочу, чтобы Любава пострадала.

— И кто в этом случае должен умереть?

Даня вытащил крупные ладони из карманов и потёр их между собой, словно замерз. Посмотрел на меня, будто примериваясь, можно ли мне доверять, и вдруг пошел к двери. Не оборачиваясь, твердо сказал:

— Я. Но сегодня вопреки всему мы будем праздновать!

Мы вышли через коридор к широкой лестнице, молча спустились в главный зал, где девочки с поварихой уже накрыли стол, украсили окна бумажными гирляндами и разместили пучки маруний по периметру. Они пульсировали, словно танцевали. Марисса играла на рояле, как всегда задумчиво опустив голову, чтобы волосы перекрывали ее лицо. Орин что-то яро обсуждал с Кирсой, но взглядом был прикован к девушке у инструмента.

Другие воспитанницы Лимии окружили рояль, будто мотыльки лампу. Красивые, разноцветные, легкие. Даже орчанка Ольханна сегодня выглядела утонченно в длинном облегающем платье желтого цвета, что шикарно подчеркивало ее темно-зеленую, отдающую золотом кожу и светло-русые волосы. Шрам от ожога на щеке и губах был затонирован краской, и только сломанный левый клык выдавал тяжелое прошлое девушки. Никогда не думал, что эта раса существует на самом деле. В наших сказках они описывались всегда грубыми и неотесанными. Другой вопрос, откуда в наших сказках столько правды?

В темном замке все были с увечьями. Кто-то с наружными, кто-то явно с тяжелой судьбой и искореженной душой. Это считывалось по их сутулым спинам и болезненным взглядам. Я давно понял, что хозяйка собирала здесь тех, кому пыталась помочь.

Лимии с Любавой все еще не было. От нетерпения дрожали колени, а пальцы мелко покалывало — так хотелось увидеть невесту, прикоснуться к ней, обнять и почувствовать легкий аромат ландышей.

Я прошел к столу и подцепил наполненный бокал. Да, напиться — хорошая идея, но нельзя сверх меры, на сегодня у меня большие планы. От ожидания и тоски у меня подергивались желваки, горло першило, а мерзлая грудь гудела, требуя тепла.

— Приехали! — в холл, раскрасневшийся и радостный, влетел Ялик. Его темная дубленка по вороту покрылась снежинками. — У нас будет ёлка! Ну чем не кипарис, как на Энтаре, да? — он подмигнул мне и показал на вход.

Девочки радостно заверещали, повскакивали со своих мест, а в широкие двери сначала вошла высокая черноволосая женщина с настоящей военной выправкой и костюмом, больше подходящем мужчине. За ней грузно топал орк с оливковой кожей и черными волосами, стянутыми в низкий хвост. Шуба из длинного ворса делала его невероятно огромным, широкий меч на поясе при каждом шаге звонко стучал о металлические наклепки на штанах. Он-то и тащил по полу огромную лесную красавицу, рассыпая вокруг снежинки.

— Куда ставить? — сухо и величественно поинтересовалась вошедшая девушка. Правая часть ее лица было изуродована, один глаз молочно-мутный, второй небесно-голубой, но она не прятала шрамы, наоборот подчеркивала короткими черными волосами.

Даня отлепился от стены, где молча потягивал напиток из бокала, и показал в центр.

— Ял, тащи ведро! — буркнул он моему помощнику.

Рыжий сорвался с места, и через несколько минут, пока все разглядывали пахнущее хвоей чудо, в центр зала водрузили колючее дерево.

Девочки завозились украшать, мол, так на Земле принято, Марисса вернулась к инструменту, а я поплелся к столу, чтобы взять еще один бокал.

Перевел взгляд в сторону да так и застыл на месте.

— Блять, она решила меня в могилу свети, — рядом зашипел Данька.

Любава и Лимия спустились в зал вместе. Хозяйка из мрачной девы внезапно превратилась в роскошную женщину — в алом, как свежая кровь, платье с открытым лифом. На тонкой шее поблескивало нежное украшение из белого золота и черными камнями, серебристые волосы приподняты наверх, и от этого лицо девушки открылось, засияло яркими подкожными рисунками, будто омолодилось. Да ей сейчас не больше двадцати оборотов, они будто сестры с Любавой, даже черты похожи.

Но невеста… Я глядел на нее, будто лишенный воздуха. Не мог шевельнуться.

Закашлялся. Даня, спеша на помощь, постучал по спине ладонью и шепнул мне на ухо:

— Крепись, заморский принц. — И сам двинулся Лимии навстречу.

Я же не сводил глаз с Любавы. В платье с широкими рукавами с белоснежной юбкой и нежно-салатовом лифе она казалась нереальной. Будто настоящий ландыш. Справедливая Нэйша, как теперь ходить-то?

Спотыкаясь через расставленные стулья, под хихиканье девочек и хохотки мужчин я добрался до Любавы и протянул ей дрожащую руку.

Соскучился жутко! Остро хотелось влипнуть в нее, но я учтиво поклонился и замер, не дыша.

Она, кажется, тоже не дышала. Протянула кисть и почти коснулась моих пальцев, но вдруг забрала ее, заломила руки под грудью, ступила ближе и прошептала:

— Я должна тебе сказать, Синарьен…

Я моргнул.

— Дорогие гости и жители нашего темного замка! — заголосил Данил. — Присаживайтесь к столу. Начнем наш праздник! Никаких правил, мы просто наслаждаемся моментом. Когда поедим куропатку, будем украшать праздничное дерево, а потом Синарьен расскажет об обычаях их страны.

— Спасибо, Даниил, — прошептала Лимия и, краснея, закусила губу. — Марисса, иди к нам, позже споешь.

Девушка прекратила играть, тряхнула головой, поправила темно-медовые волосы, опуская их на лицо и закрывая щеки, плавно поднялась. Повернувшись, она бросила тоскливый взгляд в Орина, но тут же прошла вдоль стола и заняла свое место. Сникла.

Возница явно ей нравится, да только парень крутится около статной Хэльги, что скинула военный китель и вольготно развалилась на стуле, как мужлан. Но я не собираюсь вмешиваться, пусть сами разбираются.

Я провел Любаву по залу, крепко переплетая наши пальцы. Нашел свободное место и, отодвинув стул, помог невесте сесть. Она тревожно обернулась, зыркнула на сидящего рядом Ялика, что наминал мяско и закусывал зелеными овощами.

Он поперхнулся от моего тычка под стулом.

— Ой, кажется, я сел не на св-ф-фое место. Прошу прощения, ин-тэ, — он суматошно удалился и водрузил свое мягкое место около Азарки. Она сегодня тоже выглядела чудесно, да только меня занимала другая женщина, и я плавно опустился рядом, не выпуская горячую руку невесты из своей ладони.

— Синар, нам нужно поговорить. — Прошептала Любава, подавшись ко мне и обволакивая меня ароматом нежных цветов. — Наедине.

— Сейчас?

— Да, — она судорожно сглотнула. — Это срочно. Пожалуйста.

— Две минуты потерпит? Уйдем после первого стола.

Девушка коротко кивнула. Я заметил, что вторую руку она прячет под столом и прикрывает длинным рукавом кисть, тревожно кусает губы и краснеет. Что уже могло произойти? Передумала быть со мной? Решила не давать шанс?

Нужно выяснить.

— Ладно, — я встал. — Лимия, — посмотрел на хозяйку. — Даниил, — обратился к дракону. — Хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали. Для нас всех, — и обвел взглядом сидящих. За этот период они стали для меня семьей, и на какой-то миг у меня защемило в груди, будто я вот-вот с ними расстанусь и никогда больше не встречу. — Выпьем за крепкое здоровье дорогих нам людей, — и поднял бокал повыше. — И пусть Нэйша благословит вас!

Меня поддержали радостными возгласами, зазвенели бокалы, а мы с Любавой, пользуясь моментом, сбежали из зала и спрятались в библиотеке.

Зайдя в тихое помещение, я повернул невесту к себе, притянул за талию и опустился к распахнутым губам.

— Как же я скучал… Любава…

— Синар, — она уперлась ладонями в мою грудь, — кое-что случилось после Междумирья. Или там, я не знаю, как это объяснить.

— Неважно, — выдохнул я, лаская губами ее губы. Едва прикасаясь, кожа к коже, отчего невеста подрагивала и запрокидывала голову и часто дышала. — Мне все равно, какие ждут трудности. Я встану с тобой плечом к плечу и буду бороться за нас.

— Си-и-ин, — простонала она. — Я… те…

— Нет, не говори ничего, — я приложил ладонь к ее рту, останавливая слова. — Просто позволь быть с тобой.

Ее глаза улыбались, а пальчики жадно перебирали мои волосы, чуть потягивали на себя, причиняя приятную боль. Сегодня Любава не заплетала прическу, белые пряди свободной рекой растекались по маленьким плечам, и я благодарил богов за это богатство, запуская в них пальцы.

Целуясь, мы переместились к диванчику у окна. Я нежно опустил невесту на темное покрывало и какое-то время не мог выровнять дыхание. Так и висел над ней, справляясь с напряжением.

Девушка дышала глубоко и не отводила взгляда от моих губ, а когда я склонился и потянулся к завязкам платья, кивнула, разрешая.

Я стянул шелковые края с ее плеч, обнажил полушария грудей, жадно поцеловал вишни сосков, по очереди. Прикусывая их, перекатывая языком, руками продолжая раздевать Любаву.

Она же судорожно развязывала узел пояса и, не справившись, вытащила рубашку так, скинув ее через мою голову. Жадно процарапала мою грудь, задержалась пальцами на поясе — все-таки сдернула и его.

Кажется, мы потерялись во времени. Я касался ее тела, руками, языком, взглядом, слизывал запах, оставлял на нем легкие метки, а когда добрался до желанного цветка, что связал нас, провел по нему пальцами, ласково разрисовывая лепестки, позволяя алым нитям обхватить кисть. Жар, поднимаясь по спине, окатил голову и рухнул вниз живота, заставляя меня дрожать от нетерпения.

— Син… — прошептала Любава, зеркально повторяя мое прикосновение. — Ты веришь в судьбу? — заглянула в глаза, а я утонул в зеркале, покрытом влажной поволокой.

— Не знаю. А что судьба — какая-то важная дама? Я верю нашей богине.

— Нэйше? А веришь, что есть и другие высшие силы? — Любава подтянулась, обняла ладошками мои щеки. Она сегодня казалась какой-то загадочной, но и не чужой, как раньше. Словно наше путешествие в темный мир поменяли ее отношение ко мне.

— Верю. Во все что хочешь поверю, Любовь моя. Но мы отвлеклись, — я потянулся ее поцеловать, но девушка накрыла мои губы пальцами.

Я перехватил маленькую руку и нежно прикоснулся языком к тонким линиям на ладони. Любава мелко задрожала, обвила мою шею, позволяя приблизиться.

Не помню, как стаскивал брюки и поднимал слой юбок, но стоило прижаться к горячей точке, толкнуться в глубину, как Любава тонко пискнула.

— Нет-нет… только не сейчас! — впившись в мои плечи тонкими пальцами, проколола кожу до крови и заметалась подо мной. — Сина-а-ар, я… не успела… я…

И растаяла в моих руках, будто дым, оставив после себя сладкий шлейф ландышей и горячую боль в груди.