Тепло. Время от времени легкий ветерок налетает на сонную тайгу, и от его дыхания тут же пробуждаются деревья, таинственно шепчется листва. Слышнее журчит лесной ручей, словно звенят на ветру серебряные колокольчики. А вот доносится из чащи размеренное «тук-тук». Это старается трудолюбивый дятел, неустанный лесной барабанщик. Стоит ему замолкнуть, как раздается протяжный посвист какой-то другой лесной пичуги. И все эти громкие и негромкие голоса сливаются в единый, мощный и прекрасный голос тайги, неизменно вызывающий священный трепет в человеческой душе.

По тайге петляет узкая тропа — люди проложили ее здесь в незапамятные времена. Сколько их прошло здесь, сгибаясь, бывало, под тяжелой поклажей, не счесть — об этом красноречиво свидетельствует жертвенник, величавый обон, сложенный по камешкам на самой вершине горного перевала.

На перевал медленно въехал всадник. Не замечая открывающейся отсюда красоты, хотя стоит конец лета со всем его буйством и разнообразием красок, путник спешился, перевел дух и добавил к обону свою лепту — маленький камешек:

Предоставив лошади спокойно пастись, человек опустился на корточки и вытащил из-за пазухи большой бинокль с чисто протертыми стеклами. Отчетливо, как на ладони, разглядел он летник, раскинувшийся вдоль берега Сайнусны-Гол — все семь аилов. Там, внизу у подножья гор, пасется скот, целые россыпи многоцветных точек, какими кажутся отсюда животные. Это, конечно, свидетельствует о зажиточности если и не всех, то некоторых обитателей летнего поселка.

«Вот они, мои однохотонцы, земляки! — пробормотал человек и навел стекла на первый аил. Он наблюдал за ним долго, покуда не занемела рука. — У Цамбы, видно, обед готовят. Можно к нему заглянуть, чашку чая-то всегда там поднесут». Цамба считается крепким хозяином — у него скота больше, чем у других, Цамбе сорок восемь лет, у него есть жена Дэжид, сын Чойнроз и старик отец Сонго. Цамба — халхасец, уроженец Наран-сомона, — что в Гоби-Алтайском аймаке.

Человек снова поднес к глазам бинокль, навел его на северную окраину летника, где стоит небольшая юрта-пятистенка. Владелец юрты — внук покойного князя Гомбо. Зовут его Ломбо. А вот и сам Ломбо! И его дочь Няма, и ее внебрачный сынок Пилийнх. Смотреть на эту семейку совсем не интересно, и бинокль проследовал дальше. «Ага, женушка моя чай варит! — восклицает наблюдатель. — Хорошо бы сейчас осушить чашку ароматного горячего напитка, да на боковую. Опять она, негодница, развела огонь на сыром кизяке, черный дым валом валит. Ну, погоди у меня!»

Человека, помышляющего о чае, зовут Тувааны Дамбий. Вместе с ним живут его жена Бадам и дочка Цэвэл, девушка почти на выданье.

Дамбий долго разглядывает свой аил. Ему видно, что на крыше его серой юрты с узкой дверью, на трех деревянных подносах сушится творог, арул. Что и говорить — хорошая приманка для птиц. Чтобы отгонять их, над юртой развевается флажок из нескольких длинных ленточек. Вот из юрты появилась дочь Дамбия с новым подносом творога и водрузила его на левую половину крыши. Дамбий рассердился: стоило ему отлучиться из дому, как женщины успели все молоко проквасить, глядишь, и к чаю ничего не оставили. «Уж я вам задам!» — воскликнул он, вскакивая на ноги.

Семь аилов, кочующих вместе, в этих краях называют по-разному. Для одних это хотон богача Цамбы, для других — хотон Дамбия. Ну а третьи, насмешники, прозвали эти аилы хотоном чавганцы Лундэг, старухи, у которой за душой нет и ломаного гроша.

В хотоне, как уже говорилось, семь аилов, но число семь не вызывает у Цамбы доверия. По его убеждению, семерка — цифра несчастливая. Поэтому Цамба пристроил к своей юрте еще одну, маленькую, о трех стенах, наподобие сарайчика, и когда спрашивают, сколько юрт в его хотоне, отвечает — восемь. Знающие суть дела посмеиваются: семеро здоровых, а восьмая — хромая!

Дамбий спрятал бинокль и, прежде чем вскочить в седло, постоял немного, поддавшись наконец обаянию летнего дня. Затем сел на коня и стал спускаться с перевала по крутой тропе. На душе у него было покойно, и с губ полетела песня:

Распевал Дамбий громко, во весь голос, и звуки его песни поднимались высоко в горы, к заснеженным вершинам, куда редко ступает нога человека. По разгоряченному лицу арата, смуглому, с высокими скулами и широким лбом, уже тронутым легкой сетью морщин, покатился пот, темные глаза сощурились, губы расплылись в довольную улыбку.

Тропа вывела всадника на плоскогорье, затем и в речную долину, где мирно паслись стада, а детишки, играя в лошадки, весело носились друг за другом. Соседка на берегу проворно сбивала шерсть, и Дамбий направился к ней, думая, что вот и пришло, видно, время валять войлок, что надо бы в этом году исхитриться и самому свалять не менее трех кусков.

— Пусть будет прочным твой хлыст-сбивалка, пусть станет шелком сбитая шерсть! — промолвил он, подходя.

— Да исполнится твое благопожелание! — приветливо ответила женщина, поднимая голову от работы. В эту минуту дворовые псы вдруг захлебнулись лаем. Дамбий оглянулся — перед ним пронесся конь с лежащим поперек седла всадником, без шапки, в красных шелковых штанах, измятых и замусоленных. Дамбий сразу признал мертвецки пьяного Чойнроза, единственного отпрыска Цамбы. Конь на полном скаку влетел на мелководье и сбросил свою ношу в зеленую ряску под одобрительное гиканье ребятишек. «Совсем испортился малый», — сердито сплюнул Дамбий и погнал коня к своей юрте.

Бадам, супруга Дамбия, была занята делом — кроила дэл из куска недорогой шелковой ткани. Муж пожелал ей успеха, получил в ответ ласковый взгляд и уселся на коврике. Жена поднесла ему чашку чая, но только он сделал глоток, как за дверью раздались шаркающие шаги, по которым Дамбий сразу узнал старого Сонго, отца Цамбы.

— С возвращением тебя, Дамбий, — прошамкал старик. — Как твои посевы нынче? Ты ведь на поле ездил? Небось хорошего ждешь урожая?

— Вы угадали, Сонго-гуай, — ответил Дамбий, ожидая, когда гость усядется поудобнее, чтобы угостить его чаем. — Урожай нынче хорош. Ну, а вас с чем поздравить? Какие новости?

— Повадился к нам серый, управы на него нет! Буланого иноходца помнишь? Его хозяин — Лувсанпэрэнлэй. Так вот, волчище с ним расправился, с буланым-то. Лувсанпэрэнлэй ругается на чем свет стоит.

Выслушав эту новость, Дамбий нахмурился, но не бесчинство зверя согнало с его лица улыбку, а упоминание имени владельца буланого коня, Лувсанпэрэнлэя. Едва Сонго-гуай отбыл, как Дамбий озабоченно произнес:

— Послушай, женушка, как бы у нас беды какой не случилось.

— Какой беды? — вскинулась Бадам. Ее моложавое, все еще миловидное лицо слегка побледнело. — О чем ты?

— Да все о том же. Слушок-то все громче. Недавно мне снова сказывали… — Он оборвал себя на полуслове и прислушался, но за дверью все было тихо. — Нашу дочку опять в хотоне Лувсанпэрэнлэя видели.

— Да что ты говоришь! — ахнула Бадам. — Этого еще не хватало. Лувсанпэрэнлэй нашей дочке чуть не в деды годится.

— Глупая! Конечно, не для себя он, а для сына своего невестку приваживает. Говорят, старшую-то у него уже просватали, выходит, очередь теперь — сына женить.

— Не бывать этому! — вскинулась Бадам. — Лувсанпэрэнлэй слова не вымолвит без того, чтобы не выругаться. Что за радость жить в такой семье? Одни слезы. Нет, не видать им нашей дочери, как своих ушей!

Слова благоразумной жены несколько успокоили Дамбия, и он принялся за чай, не позабыв сдобрить его толстым, в два пальца, куском топленых сливок.

После обеда Дамбий и Бадам занялись каждый своим делом, но мысли и у него и у нее невольно вертелись вокруг Лувсанпэрэнлэя. Перед супругами стояло пухлое масляное лицо соседа, вспоминалась его мерзкая привычка браниться по делу и без дела. И откуда он слова-то такие вытаскивал на свет божий? Одно другого грубее да гаже. Недаром земляки прозвали его «чернословником». И был людям вред от этой его скверной привычки. Помнится, как-то осенью Лувсанпэрэнлэй устроил угощение в честь открытия сезона кумыса и здорово подпоил старика Туваана. Поднося Туваану в который уж раз чашу архи, Лувсанпэрэнлэй заметил, что руки у старика трясутся и водка выплескивается через край. И вдруг рассвирепел хозяин. «Ты что же это, такой-сякой, кропишь мне вслед водкой вместо молока? Да пади она на твою паршивую голову! А теперь выметайся и чтоб духу твоего здесь не было». Дело было к ночи. В темноте конь Туваана споткнулся, старик вывалился из седла, ударился об землю, да дух из него вон. С тех пор пристала к Лувсанпэрэнлэю позорная кличка, и что бы с кем дурного ни приключилось, люди во всем винили злой язык чернословника. Словом, было теперь над чем призадуматься Дамбию и Бадам.

Хотон Лувсанпэрэнлэя расположился на берегу реки Убур. Сегодня в хотоне шел пир горой: Лувсанпэрэнлэй отдавал замуж свою старшую дочь Мядаг.

высказывала доброе пожелание женихова родня. Дружным хором отвечали родные и близкие невесты:

Со стороны родственников жениха тут же раздавалось:

Веселье было в самом разгаре, и грустил здесь лишь один человек — Чойнроз по кличке «Отпетый». Вернее сказать, не грустил, а завидовал жениху. «Чем я хуже этого сопляка? — возмущенно думал он. — И девицы хороши, что они, ослепли, такого славного молодца, как я, не замечают? А ведь я — парень что надо, с огоньком! Чтоб ему пусто было, Лувсанпэрэнлэю, этому ублюдку с двумя подбородками! Он меня за человека не считает, а я еще когда сватался к его Мядаг! И что же? Шиш мне в ответ показали. Пренебрегли мною, как старым высохшим бурдюком. А теперь Лувсанпэрэнлэй отдает свою спесивую дочку в жены этому хлюпику Галдану, сыну Онхор-Зундуя!»

На другой день после того, как Галдан и Мядаг сыграли свою свадьбу, Чойнроз, шатаясь по окрестностям, заехал в хотон Хурэнжамбала. Возле одной юрты он заметил несколько коней на привязи и решил завернуть на огонек, хотя настроение у него было прескверное. Спешиваясь, он заметил, как девушки, доившие кобылиц, весело переглядываются. Конечно, это они над ним, Чойнрозом, смеются. Еще бы им не смеяться над неудачником, у которого невесту из-под носа увели.

В юрте он застал развеселую компанию, которая приветствовала появление нового гостя нестройными выкриками. И снова Чойнрозу показалось, что над ним потешаются.

— Чего ржете? — закричал он с порога. — Да я, если хотите знать, счастлив, что не женился на дочери Лувсанпэрэнлэя. А как он меня упрашивал!

Люди в юрте и не помышляли о Чойнрозе, когда он обрушился на них.

— Да вы знаете, кто я такой? Я — Чойнроз, сын богача Цамбы! — не унимался буян и вдруг ринулся вон из юрты так же неожиданно, как и появился.

— Эй, кто тебя обидел, парень? — понеслось ему вслед. Но Чойнроз уже не слышал. Покажет он теперь этому Лувсанпэрэнлэю! И погнал коня по бездорожью. Бедная лошадь, привыкшая к неистовым выходкам своего хозяина, вмиг доставила его в хотон Лувсанпэрэнлэя. Чойнроз с утра, конечно, пропустил маленькую, но сейчас, издали увидев своего обидчика, толстого, рослого, струхнул и решил для храбрости добавить немного. Он повернул к юрте чавганцы Нямы и потребовал, чтобы она налила ему самой крепкой трижды перегнанной водки. Перепуганная старуха, у которой в любое время дня и ночи можно было разжиться спиртным, забормотала что-то насчет того, что и двойной перегонки водка очень крепка, а для Чойнроза и ее будет многовато, однако долго спорить с ним не стала. Проглотив залпом напиток, разом опаливший ему внутренности, Чойнроз ощутил прилив необыкновенной храбрости и направился к Лувсанпэрэнлэю, просунул всклокоченную голову в дверь его юрты.

— Лувсанпэрэнлэй, выходи! Да пошевеливайся, ты, мясная закуска! Сейчас я тебе покажу, где раки зимуют! Узнаешь меня? Я — сын богача Цамбы!

Никто ему не ответил, и парень, пнув стоящий у двери рулон войлока, ввалился в юрту.

Лувсанпэрэнлэй был не один, он принимал у себя новых родственников. Видит бог, он не хотел скандала, но пусть Чойнроз пеняет на себя.

— Мне нечего смотреть, где зимуют раки. И кто я, всякий скажет. Солидный, семейный человек. У меня дети взрослые. А ты кто? Не знаешь? Тогда спроси у своего отца. Показал бы я тебе, но пачкаться не стану. Да ты и не мужик вовсе, где тебе жену да детей завести!

И Чойнроза оглушил громкий смех — это гоготали гости Лувсанпэрэнлэя. Он шагнул было к хозяину юрты, однако ноги у него подкосились — самогонка чавганцы оказалась крепкой, как она и утверждала. А тут еще Лувсанпэрэнлэй взял его, как паршивого ягненка, под мышку, вынес за дверь, закатал в кусок старого войлока и бросил усмиренного таким образом буяна в сторонку. На прощанье сказал:

— Тебе в самый раз в пеленки мочиться, сопляк, а не мужчиной быть. Рассмотри себя получше, да не бойся: через скатку войлока никто не увидит, чем ты занимаешься.

Наступил вечер. Оставив бесплодные попытки выбраться из душного войлока, Чойнроз наконец заснул и храпел так, что девушки, явившиеся на вечернюю дойку, то и дело покатывались со смеху. Их звонкие насмешливые голоса разбудили неудачника. А тут еще, как на грех, явился и Лувсанпэрэнлэй.

— Надо перепеленать малыша, — с важным видом заявил он и подмигнул девушкам. А те и рады позубоскалить. Войлок раскатали. Не глядя на обидчика, Чойнроз поднялся с земли, со стоном расправил затекшие члены. Сопровождаемый издевательскими смешками, поплелся к коновязи. Ничего, Лувсанпэрэнлэй еще горько пожалеет о содеянном!

Наутро Чойнроз места себе дома не мог найти и решил съездить поохотиться на тарбаганов. Схоронился в глубокую рытвину и замер неподалеку от тарбаганьих нор. Осторожные зверьки долго не показывались на свет, и Чойнроз потерял терпение, когда в полдень из ближайшей к нему норы высунулся старый матерый тарбаган. Высунулся, да тут же и исчез. От такой неудачи хотел было Чойнроз домой податься — не везет так не везет, да разморило его на солнышке. Лежит он себе, сладко похрапывает и не видит, как привлеченный странным звуком неподалеку от него столбиком встал старый тарбаган. От удивления зверек залился громким лаем. Чойнроз проснулся, схватился было за ружье, но не успел курок спустить, а уж того и след простыл. Конечно, все это наваждения ненавистного Лувсанпэрэнлэя. Видно, его проклятия будут отныне преследовать Чойнроза всю жизнь. Парень злобно скрипнул зубами. «Нет, меня голыми руками не возьмешь! Лувсанпэрэнлэй сполна заплатит мне за неслыханное унижение. Влеплю ему кусочек свинца в одно место, будет знать!»

Приняв это опасное решение, которое принесло Чойнрозу много страданий, он отправился выполнять его. Любит его отец приговаривать: ты у меня, сынок, настоящий мужчина. Оказывается, отец врет — люди считают Чойнроза сопляком и обращаются с ним хуже некуда. А узнает отец про его позор — житья сыну не даст… Такие вот мысли теснились в голове парня на пути к ненавистному аилу. И тут Чойнроз увидел Лувсанпэрэнлэя — тот ехал ему навстречу. Маленькая кобыла под ним семенила с усилием — ноша была явно ей тяжела. Чойнроз вскинул ружье и закрыл глаза, но рука стрелка дрогнула, и когда он открыл глаза, всадник вместе с кобылой лежали на земле. Как это могло случиться? Если уж без бахвальства, то самые смелые замыслы Чойнроза об отмщении не шли дальше желания хорошенько припугнуть Лувсанпэрэнлэя. Вскинув ружье, парень, конечно, хотел промахнуться, самое большее — попасть в холку лошади. Не понимая еще, что произошло непоправимое, Чойнроз заслышал вдалеке конский топот и пустил своего скакуна рысью. Он гнал и гнал бедное животное по крутой тропинке в горы, пока оба они, лошадь и всадник, не выбились из сил. В голове у Чойнроза на всю жизнь запечатлелся лежащий на земле Лувсанпэрэнлэй. Человек, которого он, видимо, убил. Сколько верст отмахал Чойнроз, сколько рек перемахнул, — не помнит. В ужасе перед этим несчастьем спешился наконец на речном берегу и без сил упал на землю.

Известие о преступлении Чойнроза, убившего наповал лошадь под Лувсанпэрэнлэем, быстро распространилось по всей округе и дошло до аймачного управления милиции. Земляки были возмущены до крайности.

«Застрелить лошадь — это все равно что опозорить родные края», — говорили старики. Наставляя детей, ни отцы, ни матери ее забывали указать, к чему приводит озорство и безделье, и помянуть Чойнроза недобрым словом. А бедняга Цамба не знал, куда и глаза девать от стыда. «Не человека ты вырастил, а настоящее чудовище», — говорили ему люди в лицо. А Чойнроз? Надо ли говорить, что он был арестован и выслан в места не столь отдаленные — на перевоспитание.

Для жителей берегов реки Сайнусны-Гол наступила пора валять войлок. Больше всего войлока изготовляли в семье богача Цамбы. Он торопился. Из-за постыдной истории с сыном упустил много ценного времени. Но горе горем, а дело делом. Собственно говоря, приспело и время жатвы. Но до нее, следуя привычному ходу работ, следовало успеть свалять войлок. «На днях войлоком займемся», — сказал жене Цамба, и его слова незамедлительно стали известны в летнем поселке. Причем каждый понимал их по-своему. «Пора возвращать Цамбе шерсть, которую мы занимали у него в прошлом году», — догадывались одни. «Цамба хочет, чтобы взамен теленка, которого мы у него взяли, мы помогли бы ему в валяльных работах», — смекали другие.

Цамба хитер, он хорошо знает потребности своих земляков, точнее, в чем у кого нужда, и старается помочь. Ну, а ему нужны рабочие руки. Многое Цамба делает по подсказке своего отца Сонго. По его совету из года в год излишки войлока Цамба обменивает на маточный скот. Некоторым он дает льготу: ладно, на этот год оставьте матку себе, доите сами. А уж на следующий мне верните, да смотрите, чтобы с приплодом была. Люди благодарны Цамбе — почти в каждой юрте куча ребятишек, для них молоко — первое дело, а молочного скота в хозяйствах мало. Получает Цамба своих маток осенью, но ему это выгодно. Почему? Да очень просто. Весной, когда наступает бескормица для скота, должник сам примет приплод и выкормит. А недосмотрит — Цамбе заботы мало, бери молодняк, где хочешь, а должок возвращай. Да и шерсть с маток должники принесут Цамбе. Конечно, о своих выгодах Цамба распространяться не любит, напротив, твердит об убытках, о собственной доброте, о помощи, которую всегда готов оказать землякам. И они ему благодарны. А хозяйство Цамбы процветает. Процветает чужим трудом. В том-то и весь секрет!

В день, назначенный для валянья войлока, земляки собрались на берегах речек Ар и Убур. Люди приехали, захватив с собой еду. Все привезенное сложили в общий котел.

После первой подбивки Цамба наполнил чашу кумысом, поднес ее Дамбию и попросил сказать благопожелание. И Дамбий торжественно произнес:

— Замечательное благопожелание! — признали земляки, и каждый из них покропил из своей чаши несколько капель на новый войлок, чтобы был он красив и прочен. Цамба же взял несколько длинных конских волосков и вплел их в край войлока — своеобразный опознавательный знак.

Волочить первый вал войлока припрягали верблюда, обладавшего самым мягким ходом, а вести его было поручено Цэвэл, дочке Дамбия, с детства приученной валять войлок.

Намотанный на деревянную шпулину и обвязанный конской шкурой, войлок с шуршаньем волочился по земле. А пока прокатывали первый вал, соседи угощались — ели жирную сладкую говядину, запивали кумысом. Потом снова сложили шерсть для валки, а следили за волоком совсем молоденькие девушки и юноши. Дети носили воду с речки, чтобы время от времени смачивать кошмы.

Ко всем, кто нынче валяет войлок, продолжают прибывать гости. Больше всего их у богача Цамбы. Иные привезли с собой туго набитые мешки и дорожные сумки. Передавая их хозяину, лукаво подмигивают: принимай, мол, летний «чаек». Чаек весело побулькивает в больших флягах и издает резкий запах свежеперегнанной водки.

Дэжид, супруга Цамбы, колдует у костра. Не разгибая спины, она готовит чай и закуску, изредка вытирая рукавами разгоряченное лицо. Бока ее затрапезного дэла так и лоснятся — забывшись, Дэжид вытирает о них масляные руки.

К Дамбию тоже приехали помощники и тоже с сумками. Впрочем, гостей у него — раз-два и обчелся. И привезли они не бутылки со сладкой водочкой, а немудреный инструмент для работы — веревки, рогульки, шпулины.

Внезапно Дамбий заметил, что к Цамбе, расположившемуся почти рядом с ним, жалует еще один гость. Это, представьте себе, Лувсанпэрэнлэй. Благопожелание он выкрикнул громко и звучно, не успев с коня слезть. Впрочем, спешиться прибывшему не так-то просто — слишком он тучен и неповоротлив. Новый гость произнес:

Не только Дамбий, но и все, кто был поблизости, уставились теперь на Лувсанпэрэнлэя. Что-то произойдет сейчас между ним и Цамбой. Надо ухо востро держать.

При всеобщем молчании Дамбий счел необходимым ответить на приветствие.

— Недурное благопожелание! Но если оно и на мои уши рассчитано, то мне сроду столько войлока не навалять.

— Ничего, ты еще не стар, успеешь! — усмехнулся Лувсанпэрэнлэй, направляя коня в сторону, где сидел Цамба.

— Кто это тут умничает? — хмуро спросил тот, словно только теперь заметил и еще не узнал прибывшего. — Ах, это вы, уважаемый Лу? Как поживаете?

В голосе Цамбы — притворная любезность. Дамбий приметил, как лицо у него сперва побледнело, а потом покрылось большими багровыми пятнами, на крупном мясистом носу проступили круглые бусины пота.

— Как поживаю, спрашиваешь? Жив еще, не помер, и все вашими молитвами, — захохотал Лувсанпэрэнлэй, усаживаясь поближе к плошкам с молочными блюдами.

«Явился, проклятый, на мою голову. Из-за него мой сын теряет теперь в колонии свои золотые деньки. Черт бы побрал этого жирного бугая!» — подумал Цамба и, спохватившись, как бы мысли его не отразились на лице, суетливо принялся угощать своего кровного обидчика и недруга.

— Уважаемый Лу, откушайте сперва мяса, а вот и айрак. Он у нас нынче удался. А мы, видите, делом заняты. У вас тоже, верно, войлок валяют?

Лувсанпэрэнлэй не притронулся к еде и думал про себя так: «Несдобровать тебе, скотина, если откажешься платить за лошадь, убитую твоим сыночком. Намекну где следует, что ты, скорее всего, подстрекал Чойнроза на убийство…» Он неторопливо вытащил из-за пазухи трубку, тщательно выколотил из нее остатки пепла, постукивая о передок сапога.

— За угощенье благодарствую, — ответил он вслух. — Притомился я что-то, да и не надо мне чужого. За своим добром я приехал к вам, Цамба!

Лувсанпэрэнлэй замолчал, раскуривая трубку и искоса наблюдая, какое впечатление произвели на Цамбу его слова.

Цамба, конечно, и без того догадался, зачем пожаловал гость, но вида не подал и нарочно заговорил совсем о другом.

— Виды на урожай нынче хорошие, уважаемый Лу. Пшеница у всех уродилась богато.

— Вот, вот, — подхватил Лувсанпэрэнлэй, — а мне не на чем зерно с поля перевезти. Вот я и приехал к вам с надеждой, что вы меня выручите. Прошу хорошую лошадь, крепкую и не старую.

— Какую лошадь? — прикинулся простачком Цамба.

— Полно, хозяин, полно! Неужто вы позабыли, что из вашего ружья ваш собственный отпрыск застрелил моего отличного иноходца?

— Я тут ни при чем, — помолчав, ответил Цамба. Он налил себе полную чашку кумыса и пил его не спеша, крупными глотками. — Отец за сына не ответчик.

— Ах, вот как ты рассуждать стал! Так я же просто-напросто в суд на тебя подам. Мало того, что не сумел парня своего человеком вырастить, так еще ружье ему в руки вложил: стреляй, сынок, в людей. Хорош папаша, нечего сказать. Только не радуйся, найдется и на тебя управа.

Лувсанпэрэнлэй говорил жестко, от мнимого почтения к собеседнику и следа не осталось.

— У человека шея длинная, есть что под закон подставить! — скривив губы, захохотал Цамба, — Ладно, так и быть, бери себе взамен жеребца мою игреневую лошадку.

— Игреневую? — сразу смягчился Лувсанпэрэнлэй. — Ту, что ты купил у желтолицего Дугэржава?

— Ту самую!

— Дешево хочешь отделаться, приятель. Добавь-ка еще хороший кусок войлока! Лошадь не слишком-то резвая.

— Быть по-твоему! Нет, погоди, не возьмешь ли вместо войлока жеребенка-двухлетку? Войлок нынче мне самому нужен.

Дальше Дамбий не расслышал — два старых пройдохи склонились друг к другу и продолжали разговор шепотом. Впрочем, через некоторое время стало понятно, что оба они понимают: Чойнроз — парень неплохой, а уж до чего храбрый — один выходит на волка. Иноходца же, конечно, подстрелил он без злого умысла, просто несчастный случай.

— Эх, Цамба, Цамба, — не вытерпел Дамбий, — вот ты своего сына за бойкость превозносишь, а до сих пор не осознал, к чему она, эта бойкость, привела!

Цамба не успел ответить — в эту минуту появился новый всадник — Магнай, сын Лувсанпэрэнлэя. Назначенный недавно баговым агитатором, он теперь все время проводил в разъездах по аилам. Прослышав, что араты собираются сегодня валять войлок, решил воспользоваться этим случаем и провести беседу. Однако и он, как положено при начале больших дел, произнес импровизированное благопожелание:

«Вот как! Вслед за папашей и сынок пожаловал. Ну что за люди! Покоя от них нет», — сердито подумал Цамба. Дамбий тоже с неприязнью прикинул про себя: «Хитер, ох, хитер Лувсанпэрэнлэй. Надоумил сына приехать, знает, что здесь Магнай без помехи сможет с моей Цэвэл поговорить. Только ведь и я не дурак, глаз не спущу с дочери. Не хватало нам такой родни, как Лувсанпэрэнлэй!»

Люди окружили Магная. Было видно, что ему здесь рады.

— Приветствуем агитатора! Рассказывай новости. Что на белом свете делается?

— Отец, здравствуйте! — поздоровался Магнай с Лувсанпэрэнлэем. — Никак не ожидал вас тут застать, — оживленно заговорил парень. Магнай искренне был рад отцу, ясно было, что с отцом он давно не виделся. Эта догадка несколько успокоила Дамбия.

— Самая свежая новость, товарищи, вот какая: в наших краях уже три хотона кооперировались, создали сельскохозяйственное объединение…

Цэвэл, дочка Дамбия, погонявшая верблюда с войлоком, еще издалека приметила рыжую лошадку Магная. Лицо ее вспыхнуло, сердце затрепетало, как пойманный воробышек. Эх, кабы стать невидимкой, броситься к любимому, прижать к сердцу. Цэвэл теперь буквально тащила за собой верблюда-смирнягу, чтобы поскорее разделаться с этим проклятым войлоком…

Они познакомились в прошлом году. Аилы, кочующие по берегам здешних рек и объединенные в один баг, решили строить себе новое зимовье в местности Колодезная падь. На постройку от каждого аила было выделено по одному человеку. Среди строителей оказалась и Цэвэл, дочка Дамбия. Сам Дамбий отправился по делам в аймачный центр, не дожидаться же его всем миром, вот и пришлось дочери отца заменить.

По приезде старшие принялись размечать место для будущих хашанов, младшие развели костры и начали было готовить еду, когда выяснилось, что в местности со столь многообещающим названием за водой придется ходить неблизко — километров шесть, а то и все десять до ближайшей речушки. Кто-то из стариков протянул Магнаю латунный котел с двумя ручками по бокам.

— Воды надобно принести. Однако одному тебе будет несподручно. Забирай Цэвэл, вместе и идите.

— Вот уж нашел, кого по воду посылать! — засмеялись остальные. — Их дело молодое, нескоро мы воды дождемся.

Магнай слегка смутился.

— Разве у нас нет ведер?

— Опростоволосились, не захватили.

Магнай и Цэвэл до самой реки шагали молча, не глядя друг на друга. Только когда наполнили котел водой и обнаружилось, что сосуд этот протекает, Цэвэл подняла глаза на Магная:

— Что же теперь делать?

— Глиной замажем.

— Глиной? — изумилась девушка. — Разве она удержит воду? Вот так сообразил!

Она оторвала от косынки кусочек ткани и тщательно заделала дыру. Теперь донесем.

Магнай на миг задумался. Нет, ничего лучше он придумать не мог! Жаль, что течь прекратилась, иначе с каким удовольствием он сказал бы Цэвэл: «Разве тряпка удержит воду? Ну и глупышка же ты!»

— Почему же говорят, что глина берега держит? — спросил он. — Разве это не так?

— Мужчина всегда найдет, что сказать, — улыбнулась Цэвэл. — А другую поговорку ты слыхал: вода любой берег подмоет?

Котел с водой оказался чересчур тяжел для не очень-то крепких девичьих рук. Они и километра не отшагали, как Цэвэл запросила передышку.

— Сделаем вот что, — предложил Магнай. — Я сам понесу, а ты пойдешь рядом и будешь под дырой держать черпачок, вода все-таки просачивается. А когда подойдем ближе, воду из черпачка перельем обратно, котел и будет полон!

С этими словами Магнай водрузил котел себе на голову. Прошли несколько шагов, и Цэвэл заметила, что вода протекает Магнаю прямо на шапку.

— Постой-ка! — воскликнула девушка.

Магнай вздрогнул от неожиданности и не удержал котел. Он накренился и окатил парня с головы до ног. Ох и смеялись же они оба! Пришлось возвращаться к реке. Как ни старалась Цэвэл не упустить ни капли воды, котел опустел наполовину, когда молодые люди вернулись к кострам. Старик Галдан удивился:

— Что, хозяин Алтая воды для нас пожалел? Ее тут на донышке!

— Кто бы принес полный котел, коли он дырявый? — обиделся Магнай.

— У меня котел был целехонек! — закричал другой старик, его владелец. — Наверняка вы дорогой баловались и уронили его на камни, вот и пробили дно.

— Видно, что трещина старая, ты, вероятно, сам когда-нибудь уронил свой котел, — заступился за молодых людей Галдан, любивший справедливость.

Хозяин котла тут же обратил свой гнев на старуху жену, оставшуюся дома. Это ее недогляд. Но уж он задаст ей жару, когда вернется.

Сейчас все внимание было обращено к агитатору. Магная слушали, затаив дыхание, позабыв о войлоке. Только Цэвэл стеснялась бросить недоделанную работу. «Поторапливайся! — чуть ли не со слезами погоняла она медлительного верблюда. — Знаешь, мне тоже хочется послушать, что рассказывает агитатор!»

— Эй! — крикнула она, подходя к людям. — Я свое закончила, давайте следующий вал закатывать!

— Надо вернуться к работе, — сказал Магнай. — Мы закончим разговор позже.

Войлок развернули. И вместо хорошо укатанной кошмы увидели люди сплошные клочья.

— Это твоя вина! — громко воскликнул Магнай, глядя прямо на Цэвэл и не скрывая своего осуждения. За Цэвэл заступились — лучше и старательнее ее никто не выкатывает войлок. Здесь виноваты укладчики. Кто укладывал шерсть? Цамбе стало не по себе — больше всех возился с нею отец Сонго. Отчего же получилась такая кошма? И вдруг его осенило — это же проделки Лувсанпэрэнлэя, он положил заклятье на войлок.

Цамба обратил разгневанный взгляд на своего недруга, надеясь распознать на пухлом гладком лице его следы злорадства. Но как ни старался, разглядеть не мог — оно было совершенно невозмутимо, как всегда. «Нет, брат, меня все равно не проведешь! — сердито думал Цамба. — Мы знаем, кто тут причиной неудачи. Сроду такого войлока не получалось». Вслух Цамба произнес, в упор глядя на Лувсанпэрэнлэя:

— Тут дело неспроста, — на что тот и ухом не повел.

— Пил-гуай, давайте теперь вашу шерсть валять, — предложил Цамба. — А я завтра продолжу, надо шерсть получше приготовить.

К великой радости Цэвэл, ее на этот раз не заставили идти за верблюдом, хотя старый Пил по неизвестным причинам отказался от своей очереди. Ну, а Дамбий, лишенный на этот случай предрассудков, не отказался. У него войлок получился на славу, и Цэвэл с удовольствием поставила в уголке свою метку. Потом неслышно вернулась к костру и уселась за спиной Магная, стараясь не упустить ни слова из того, что рассказывал агитатор. Но поскольку она пропустила начало беседы, то теперь ей не сразу открылась суть дела.

Между тем люди обменивались непонятными репликами:

— Еще надо посмотреть, что из этого получится.

— Мы, наверное, не сможем, как они.

Первым вскочил на ноги Дамбий, потом Цамба, за ним — Пил, а затем и остальные. Из их дальнейшего разговора Цэвэл наконец уразумела, что агитатор призывает земляков объединиться, создать сельскохозяйственный производственный кооператив.

— Много лет назад мы уже пробовали создать колхоз, ничего из этого не вышло, — грустно говорили старики, — видать, и сейчас это пустая затея.

— А все-таки объединение — дело стоящее, — возражали ему некоторые, впрочем, далеко не все.

Когда Дамбий подхватил свой войлок, чтобы отнести его к юрте, Цамба поднял на него завистливый взгляд и тут заметил необычную метку, вышитую Цэвэл. Метка получилась в виде буквы «М».

— Странная метка! — воскликнул Цамба. — Чье же это имя в вашей семье начинается с этой буквы? — Дамбий вопросительно посмотрел на дочь.

— В чем дело, Цэвэл?

— Я хотела, чтобы получилось «моя метка», — испуганно пролепетала девушка. Нельзя ей было отказать в находчивости, но и отца провести тоже нелегко.

— Может быть — Магная? — сердито брякнул при всех Дамбий. — Ну, не знаю, это я так, — спохватился он, заметив, как налились слезами темно-карие с красивым разрезом глаза дочери.

Вечером к Дамбию заглянул старый Сонго. Так, без всякого дела, просто, чтобы еще раз посетовать на Лувсанпэрэнлэя, которого принесла нелегкая не ко времени. Он знает такие проклятья, от которых все идет через пень-колоду. По словам старика, в шерсти, из которой не получился войлок, неведомо каким путем оказались свалявшиеся клочья со шкуры их старого рыжего пса.

Единственное дневное светило, солнышко наше, прежде чем опуститься за горы Шаргын-Гоби, бросает последние косые лучи на посевы пшеницы по берегам реки Намалзах-Гол. Сейчас здесь тихо, даже вода, которая поступает с реки на поля по узким канавкам, темная, с примесью ила, бежит совершенно бесшумно.

Порывы ветра на полях раскачивают торчащие тут и там пугала. Здесь они играют роль не только устрашителей птиц и стражей зерна, но и показывают, на какие мелкие наделы разделено поле — на каждом клочке свое пугало.

Река Намалзах-Гол — красавица отнюдь не полноводная, но по здешним меркам она — гигант. Поэтому люди и выбрали ее берега под посевы, лучших мест в этом краю не найти. Осваивать землю трудно, здесь она неподатливая, и участки получились крошечные, каждый, как говорится, чуть больше одеяла. Если посмотреть на них с перевала хребта Хара-Азрага, то есть Черного жеребца, поле напоминает коврик в пестрых, неодинакового размера заплатках. На поле, помимо пугал, есть маленький ток для обмолота зерна, да еще несколько плохоньких шалашей и небольших палаток. В страдную пору от этих жилищ исходят синеватые дымки — это курится конский навоз. Дым отгоняет комаров и мошкару.

Отсюда вниз по реке лежит Халиун-Ам — Выдровая падь, а за ней — просторные полупустынные степи Шаргын-Гоби. Но земледельцам такие просторы ни к чему — освоить их, разумеется, они не в силах. Аратов вполне устраивают небольшие участки. Всех земледельцев-то человек десять, а все их поле — не более двенадцати гектаров.

Пора жатвы. Хозяева один за другим, кто на подводе, а кто и пеший, с котомкой за спиной, тянутся на поле. Среди них чавганца Лундэг. Нет, жать она не может, куда ей. Зато она собирает упавшие колосья — отходы велики: жнецы как ни стараются сжать все под корешок, инвентарь у них примитивный — многое оставляет, тут уж не теряйся. Вот старухи да дети и не теряются.

Жарким августовским утром старая Лундэг прибрела на поле с кучей мешочков. Дорога нелегко далась старухе: по лицу ее градом катится пот, а рука, сжимающая посох, дрожит мелкой дрожью.

Но как бы там ни было, а Лундэг первая появляется на жнивье. Всех жнецов она подразделяет на две категории: одни — жадные и старательные, другие — ленивые и нерадивые. Первых она не любит. Еще бы! После них и зернышком не поживиться! А уж Дамбия да Пила старуха просто терпеть не может: оба подберут у себя все, до последнего колоска. Но нынче на участке Пила Лундэг обнаружила множество мышиных нор. Вот кто ее выручит — мыши-полевки. Наверняка эти шустрые зверьки запасли себе зерна. Пил нынче что-то сплоховал — оставил норы нетронутыми. Как только старик уберется восвояси, Лундэг выгребет из нор все зерно. Впрочем, Пил об этом знает. Заметив мышь, он всякий раз провожает ее словами: «Твои припасы, голубушка, старушка Лундэг съест зимой, а тебе придется класть зубы на полку, поняла?» Старухе и в голову не приходит, что Пил нарочно не трогает нор, чтобы не лишить ее маленькой радости.

Перед началом жатвы люди носят на поля воду, тщательно смачивают остья, чтобы не обламывались колосья. Но есть и приверженцы сухого сбора зерна, которые просто срезают одни колосья, оставляя высокий стебель нетронутым…

В августе река-благодетельница сильно пересыхает, и тут уж каждый хлебороб старается сам за себя — запастись водой, забежать вперед других.

В этом году влаги особенно мало. Надо подолгу дожидаться, пока на дне реки скопится воды столько, чтобы можно было чем-нибудь зачерпнуть.

Цамба поднялся чуть свет. «Надо по воду съездить, покуда все спят», — решил он.

«Если сегодня не натаскать воды, завтра будет поздно, не доберу нескольких котлов зерна», — думает Дамбий, вскакивая чуть свет.

«Надо бы водой запастись», — еще с прошлого вечера не выходит из головы старого Пила.

Два батрака Цамбы запрягали быков, чтобы ехать к реке, когда из шалаша выскочил Дамбий и тоже принялся запрягать.

— Куда это вы собрались, уважаемый сосед? — с нескрываемой неприязнью поинтересовался Цамба, вертя в руках лопату и, словно невзначай, преграждая дорогу упряжке соперника.

— Как куда? По воду! — невозмутимо отвечает Дамбий.

— Мы раньше вашего на ногах, и наша очередь первая.

— Меня тоже никто не лишал права воду черпать! — не сдается Дамбий. — Тебе, Цамба, верно, во сне снится, что ты всюду и везде должен быть первым.

— Да я, если хочешь знать, сегодня и спать-то не ложился. — Цамба словно невзначай поднял лопату. В то же мгновение Дамбий прыгнул к Цамбе и выхватил его оружие.

— Перестань, Дамбий! Дай сюда!

— Ты сам перестань!

— Ну и брехливый же ты пес!

— От небрехливого ишака слышу.

Так началось в этот раз ежегодное, ставшее традиционным «соревнование» двух соседей. А точнее сражение за воду. Один стремился опередить другого, каждый думал только о себе. Так уж повелось с незапамятных времен. Безмолвный свидетель этих битв — огромный валун, который возвышается среди поля. О нем даже легенда сложена.

Когда-то занимались здесь хлебопашеством три человека, три равных по силе богатыря. Всякий раз их битва за воду не давала никому перевеса. И тогда один из них, разозлившись, принес с гор огромный валун и бросил его в реку, чтобы преградить воде доступ на поля. Валун наполовину засосало илистое дно, и не было никакой возможности сдвинуть камень с места.

Легенда легендой, но и в новое время камень этот насмотрелся потасовок и наслушался предостаточно брани борющихся за воду земледельцев.

Цамба и Дамбий вцепились один в другого не на шутку, только пыль столбом поднялась. На шум этой свары выскочил из своей палатки старый Пил, принялся было разнимать драчунов, да куда там! Тогда Пил прибегнул к старому испытанному средству — на такой случай у него припасен был уж в бутылке с длинным узким горлышком. Когда ничто другое не помогало, старый насмешник швырял ужа в дерущихся, и они отскакивали друг от друга в мгновение ока. «Наверняка драку затеял Цамба, начну с него!» — решил про себя Пил и ловко сунул скользкую змею за шиворот Цамбе. Тот с воплем пустился наутек и скрылся в своем шалаше. За ним следом топал Дамбий. В шалаше, построенном на скорую руку, Цамба так дергался и извивался, что хрупкое сооружение не выдержало и обрушилось на хозяина. Очутившись под войлоком, Цамба взревел не своим голосом:

— Да не стой ты, Дамбий, столбом, помоги скорее! Поезжай забирай всю воду, только сначала спаси меня! Эта тварь заползла в штаны, помоги мне развязать ремни на щиколотках.

Дамбий стал героем дня. Правда, по милости Цамбы на лбу у него красовались две здоровые шишки, которые сильно вздулись и посинели, зато Цамба остался без отличных черных кожаных ремешков, которыми подвязывал внизу свои штаны. Куда делся уж, неизвестно, только там, где искали, его не обнаружили. Однако злоба на Дамбия у Цамбы все росла и росла.

Люди жали хлеб, а бедняга Цамба заново ставил себе шалаш. Оводы и комары кусали его нещадно. Совсем обессиленный, он наконец забрался под крышу и припал губами к чашке с кумысом. Пил он до жжения в желудке, пока не почувствовал, что сейчас лопнет. Тут в открытую дверь он заметил Пила, проковылявшего к своей палатке. Чей-то голос спрашивал:

— Где же твой ужака, Пил?! Ужака — хозяин лусов?

Голос Пила донесся до Цамбы слабо, но все-таки он расслышал ответ.

— Уполз куда-то, — негромко отвечал старик. — Да я не тужу, похоже, вскорости ужи нам не понадобятся.

После традиционной схватки прошло несколько дней. Цамба возвращался из степи, куда ездил разыскивать своих верблюдов. Подъезжая к ниве, заметил на току необмолоченный хлеб Дамбия. Видимо, темнота застала хозяина врасплох, пришлось отложить обмолот до утра. Ох уж этот Дамбий! При одном его имени заглохшая было ненависть с новой силой вспыхнула в сердце Цамбы. После недавней потасовки все тело у Цамбы ныло — разве не справедливо будет, если Дамбий поплатится за то, что одержал над ним верх?

Спешившись и оставив коня подальше от воды, Цамба, соблюдая всяческую осторожность, подкрался к току. Никем не охраняемое зерно притягивало к себе Цамбу, как магнит. На току он присел на корточки, спрятавшись за груду колосьев. Осторожность прежде всего — из ближайшей к току палатки отчетливо доносились людские голоса. Ба, да ведь речь идет о нем, о Цамбе! Он даже шею вытянул, чтобы послушать. Впрочем, мог бы и не прислушиваться — пока ничего хорошего о нем не говорили.

— А как повис уж у него на шее, тут Цамба и пустился что было духу. Трусоват он, братцы, — гудел чей-то густой голос. Ответом ему был взрыв смеха. «Вот негодяи! — вскипел про себя Цамба. — Человеку и так несладко, а они еще насмехаются. Лучше бы спать ложились, чем попусту гоготать!»

— А ремешки-то, ремешки на штанах у него так и полопались, — вставил ехидный тенорок. — Видать, тот уж был ужицей, ну и пригрозил: снимай портки, иначе я тебе!

Обида хлестнула Цамбу по лицу — наверняка и сам Дамбий сидит среди этих зубоскалов да со смеху покатывается. Ладно, Цамба сейчас устроит Дамбию веселую жизнь — пустит ему красного петуха. Он порылся за пазухой и достал спички. Чиркнул, а спичка-то не зажглась — видать, поистерся коробок. Ну да ладно, у запасливого Цамбы должны быть другие спички.

Он стал лихорадочно шарить за пазухой и вдруг услыхал знакомый-презнакомый голос. Это Дамбий!

— А мне, ребята, жаль Цамбу. Человек он по натуре мягкий, зла долго держать не умеет и дурного никому не желает.

Цамба задумался. Дамбий за него вступился? Нашлись у него для Цамбы добрые слова, и вся компания прекратила этот разговор. Да, лучше убраться отсюда восвояси, тем более что других спичек Цамба так и не нашел, да и вредить соседу ему в общем-то расхотелось. Он украдкой выбрался из своего убежища и направился к лошади. Наклоняясь, чтобы освободить передние ноги коня от пут, он сделал это неловко, и все его ушибы заныли с новой силой, заставив вспомнить их виновника. «Какая ж я, однако, бестолковщина, — от души выругался Цамба. — Совсем из ума выскочило — ведь спичку можно было зажечь и о подошву гутула!» Кряхтя, он вскарабкался в седло и сердито погнал коня к своему шалашу.

До чего же хороша наша земля под желтыми лучами осеннего солнышка! Словно золотистый, прозрачный покров на нее наброшен!.. Но чувствуется в осенней красоте некая грустинка, пронзительная щемящая нотка, что напоминает о бренности бытия: хороша осень, но проходит и она. Провожая ее, сухо шелестят, шепчутся степные травы, а деревья в тайге кропят ей вслед ворохами ярких листьев. Высоко в горах по ночам тонкая корка льда схватывает водоемы, и становятся они не прибежищем, а ловушками для зазевавшихся водоплавающих птиц. И для каждого из нас осень значительна по-своему. Почему же так по-разному входит она в человеческую жизнь? Для Цамбы, например, осень — это зерно и новый войлок. Для Дамбия — пора клеймения скота. А для Загда, приятеля Дамбия, осень — сплошной праздник: то и дело прикладывается Загд к чашке с кумысом да отлынивает от работы. Что же касается Ванчига — торговца, земляка Цамбы, Дамбия и Загда, то различает он в осенних звуках звон серебра. Возит Ванчиг осенью в город заготовленные летом дрова и сбывает их по хорошей цене нерасторопным горожанам, что не позаботились о зиме заблаговременно.

Но сколь ни различны дары, которые несет людям осень, для всех она — замечательное время года.

Осенью человек по обыкновению подводит итоги, пожинает плоды своих трудов. «Восемь войлоков, шесть десятков котлов зерна, — подсчитывает прибыль рачительный хозяин Цамба. — Беспокоиться не о чем, себе на потребу половиною обойдемся, остальное пусть лежит в закромах». Игральные кости, которые служат хозяину счетами, он делит на две равные кучки и, пребывая в хорошем расположении духа, приговаривает: «Косточку налево, косточку направо!» Хороши у него игральные кости цвета сандалового дерева. Цамба смотрит на них с нежностью.

«Скоро наступят холода, — думает, в свою очередь, Дамбий. — Успеть бы проклеймить весь молодняк. Скотина без клейма — легкая добыча для иного пройдохи. Есть, впрочем, такие ловкачи, что могут и клеймо подделать, да только двух одинаковых клейм не бывает. Похожие — да, но не одинаковые… Словом, надо поторопиться».

«И чего это гуси так разгорланились, — ворчит про себя Загд. — И без них ясно, что осень кончается, зима на носу. Прощай веселые вольные денечки. Опустели ведра и кувшины с кумысом. Но не стоит огорчаться раньше времени — где-то в дальнем углу юрты припрятан, кажется, полный бурдюк. Вот бы до него добраться!» Размечтавшись, огородник Загд твердо обещает в случае удачи зажечь перед бурханами неугасаемую лампаду, наполнив ее самым лучшим коровьим маслом.

Стоит один из последних благодатных дней, когда солнце еще пригревает, но уже и не жжет. На душе у людей спокойно — зерно собрано и высушено, войлок изготовлен, заблудившийся скот разыскан, молоко, шерсть и волос в установленном количестве сданы государству. Теперь можно бы и вздохнуть посвободнее, да куда там! Надо клеймить скот, чтобы на каждой животине была отметина — это мое! «Мое» — властное слово, обретшее силу в предшествующих поколениях. Чтобы не спутать с чужим, клеймил свой скот Туваан, отец Дамбия, точно так же поступал отец Туваана — Гунга, и отец Гунги — Лосол, и отец Лосола — Дугэржав… Длинная эта цепочка уводит в глубь веков. Каждый скотовод хранил в глубине души неистребимый образ личного клейма: так и стояло это клеймо у него перед глазами. Вот и сейчас каждый из хозяев всех семи аилов помышляет об одном — поскорее проклеймить свой скот, чтобы, боже упаси, никто не мог покуситься на его собственность.

Однохотонцы собрались подле юрты старого Пила. Каждый принес с собой в подоле хорошо высушенного аргала: когда он горит, от него идет синий дымок. Для костра потребно самое хорошее топливо — железные клейма должны сильно раскалиться. Аргал вспыхнул, как порох, и вот уже в небо потянулись синие шлейфы дыма, словно подарочные хадаки. Каждый хозяин ткнул в костер свое клеймо — головкой в огонь, рукояткой наружу. Клейма у всех разные, но каждое призвано утвердить один принцип — это мое! Всего их тут пять штук, и торчащие во все стороны рукоятки напоминают расставленные пальцы человеческой пятерни, только каждый палец существует сам по себе, владелец каждого клейма борется за жизнь в одиночестве.

Головки одна за другой начинают раскаляться. Первой заалела маленькая изящная головка в виде полумесяца. Это клеймо принадлежит Баасану, про которого говорят, что он на два дома живет. Затем наступает очередь другого клейма, тоже полумесяцем, но большего размера. Владелец сего прославленного орудия — торговец Ванчиг.

Потом меняет свой цвет клеймо старого Пила. Оно насажено на фасонистую ручку, начищенную до блеска, и имеет форму рыбы.

Четвертым поспевает клеймо, принадлежащее Цамбе. Оно круглое, с изображением наконечников двух пик.

— Эй, дядюшка Цамба! — кричит девчонка, из тех, что вечно вертятся у взрослых под ногами. — Ваше клеймо готово!

Вместе с Цамбой к костру неторопливо подходит Дамбий. Его клеймо отличается тяжелой рукояткой и рисунком, изображающим одну из букв древнеиндийского алфавита, какую именно, никто не помнит — это клеймо ведет свое происхождение из глубины седых веков.

— Пусть разогреются получше, — важно изрекает Дамбий. — Спешить не следует.

Никто не возражает. Люди знают, что плохо накаленное клеймо не прожжет кожу на должную глубину и тогда, глядишь, начинай всю работу сызнова. Скоту лишняя боль, и человеку — дополнительные хлопоты.

Да, с Дамбием все согласны. Спешить действительно не следует. Личное клеймо не только подтверждает право частной собственности, оно еще и удостоверяет это право со всей наглядностью, тешит душу частного собственника. И если, скажем, на крупе у лошади, хозяином которой является Дамбий, красуется тавро в виде буквы древнеиндийского алфавита, то точно такое же таится и в глубине его души. Невидимое простым глазом, оно тем не менее определяет все помыслы и поступки своего хозяина.

К жителям побережья реки Сайнусны-Гол пожаловал их ближайший сосед Лувсанпэрэнлэй. Едва его резвый конь переступил границу хотона, как всадник учуял резкий запах паленого и невольно сморщился. Лошадь тоже зафыркала, замотала головой так, что пришлось на нее прикрикнуть. А запах и в самом деле стоял мерзкий, от него першило в горло, а на глаза наворачивались слезы. Тем не менее Лувсанпэрэнлэй воскликнул: «Ого, как вкусно пахнет!», ибо прежде всего, конечно, он подумал о хорошем обеде. Видимо, в хотоне зарезали овцу и теперь палят голову и ноги. Наверняка свежий бульон уже готов. Лувсанпэрэнлэй погнал коня. Подъезжая к юртам, он увидел, что в хотоне клеймят скот. «Фу, какая, однако, тут вонь, черт ее побери!» — разочарованно воскликнул он и тут же прикусил язык — нехорошо нарушать правила приличия, когда приезжаешь в чужое стойбище, и начинать приветствие хозяевам с непотребных слов. Лувсанпэрэнлэй оглянулся по сторонам и вздохнул с облегчением — на него никто не обратил внимания.

— А, это вы, уважаемый Лу! — первым заметил приезжего Цамба. Он только что пригвоздил клеймо к ляжке бычка-сарлыка и на миг оторвался от своего занятия.

— Завидую я вам, — отозвался гость. — У вас работа идет, а у меня клеймо сломалось. Вот приехал просить помощи.

— Отчего же не помочь! — отозвался Цамба. — У нас этим делом ведает Дамбий. К нему, значит, и обратитесь.

— Вот-вот, я так и думал, что без Дамбия тут не обойтись.

Дамбий, занесший в этот миг свое клеймо над крупом вырывающейся из рук молодой строптивой кобылки, услышал свое имя, вздрогнул и промазал. «Ах, чтоб тебя!» — выругался он, швыряя клеймо в огонь и направляясь в сторону, где Цамба и гость уселись покалякать. Лувсанпэрэнлэй тут же вытащил из-за пояса свое клеймо и протянул Дамбию. Тот повертел клеймо в руках. «Кажется, оно имело форму орла?»

— Верно! — воскликнул Лувсанпэрэнлэй. — Теперь орел на сову смахивает. Можно его починить? Я специально за тем и приехал.

Выполнить просьбу гостя Дамбию ничего не стоило. Однако с тех пор, как он заподозрил Лувсанпэрэнлэя в намерении женить своего сына на его единственной дочери, он утратил к нему всякие дружеские чувства и старался держаться от него подальше. Поэтому он решил схитрить.

— Починить — минутное дело. Да вот беда, нет у меня паяльника. А без паяльника ничего не получится. Вот разве другой мастер, например, Жамба Костлявый.

— Должен быть у тебя паяльник, — нахмурился Лувсанпэрэнлэй. — Лучше сказал бы прямо, что не хочешь чинить.

Паленым пахнет нынче в каждом хотоне, араты клеймят лошадей, быков, коров и верблюдов. Овец и коз, мелкий рогатый скот метят щипцами. От их сквозных прокусов на ушах у животных выступает кровь… В хотоне Цамбы люди довольны — дело близится к концу. Больше других ликует огородник Загд. Правда, его все чаще зовут теперь Зеленым Загдом — вконец человек обленился и возне с землей предпочитает дружбу с зеленым змием. Загд заранее предвкушает, какой пир будет у них в хотоне по окончании работы. Отпустят с привязи дойных кобылиц и примутся холостить молодняк, но это не беда — последний в этом году кумыс и молочная водка, приготовленные загодя, будут литься рекой. И свежего мяса будет вдоволь. А как же — вон возле одной из юрт натянута веревка с петлями, а к ней привязаны предназначенные на убой шесть овец и коза. Бедняги стоят смирно, не подозревая о своей печальной участи. Методично жует жвачку старый черный баран-лысуха с белой меткой на ухе в виде серьги. Он пойдет под нож с широкой прочной рукояткой, который принадлежит Дамбию. Рядом с бараном его товарка, черноголовая овца с меткой в форме зарубки на конце стрелы. Овце предстоит отправиться в большой медный котел Цамбы. Подле нее — годовалый ягненок, меченный рисунком, напоминающим переметную суму. Хозяин его — торговец Ванчиг. Далее к веревке привязан баран, принадлежащий Баасану. На ухе животного метка — острый уголок. Эту животину дожидается чисто выскобленное корыто. А еще стоит на привязи сероголовый баран желтовато-бурого окраса с большими крутыми рогами. Его недавно привел сам Загд. Конечно, он мог обойтись и захудалой козой, но сероголовый столько раз испытывал на хозяине прочность своих рогов, что тот решил им пожертвовать. И последняя жертва — козел, принадлежащий чавганце Лундэг. Его заколет нож с кривым лезвием, по которому проложен желобок.

Загд и Лундэг сейчас не у дел — нет у них крупного скота, а с мелким они давно управились, поэтому им остается только спокойно дожидаться праздника. Последний осенний забой скота означает не только окончание основных работ, которые производятся в это время года, но и знаменует собой наступление времени, когда араты откочевывают на зимние пастбища.

Когда Дамбий заканчивал клеймить скот, стало смеркаться. Оставалась одна трехлетняя корова-нетель с разными рогами, один выше другого. В прошлом году, когда клеймили скот, телка куда-то исчезла и объявилась совсем недавно. Находке в аиле порадовались, но только не супруга Дамбия. Бадам не любила эту корову: вечно она норовила забрести в чужое стадо. Однажды в разгар лета пришлось Бадам отмахать по жаре и пыли добрый десяток верст в погоне за ослушницей, а та все не давалась в руки. Утратив надежду поймать строптивое животное, женщина запустила в него увесистым камешком размером в чашку. Бадам — левша, и левая рука у нее очень сильная. Камень угодил телке в левый еще не окостеневший рог и отсек самый кончик. Искривленный рог стал расти книзу. Вот и получилось, что правый рог у коровы смотрит в небо, а левый — в землю.

— Ладно, — согласился Дамбий на требование жены проучить нетель. — Припечатаю ей тавро прямо на рог.

Он коротко размахнулся и опустил клеймо… прямиком на собственную левую руку, державшую обломанный рог. Забыл ли Дамбий про короткий рог или не заметил, что весь этот рог утонул у него в ладони, только сразу же после замаха животное рванулось прочь, а хозяин очутился на земле, вопя не своим голосом, словно его ужалил скорпион. Дочка подобрала с земли тавро и проворно сунула в ведро с водой, а когда Дамбий опустил туда руку в надежде унять боль холодом, вода успела хорошенько разогреться.

— Зачем ты бросила тавро в воду? — зарычал он на дочь. Действительно, в холодной воде боль отступила бы. А еще было бы лучше, если бы в ведре было кобылье или коровье молоко.

В хотоне, где живет Дамбий, самая большая и богатая юрта принадлежала Цамбе. Сейчас оттуда доносится сиплый голос, произносящий благопожелание. Праздник в хотоне начался.

Хотон собирался откочевывать.

— Пора! — сказала однажды утром Бадам. — Погляди вокруг, муженек, все травы повыгорели, не на чем глаз остановить.

— Верно, — согласился с женой Дамбий. — Когда тронемся? Впрочем, лучше посоветоваться со священными книгами, пусть подскажут благоприятный день. Только нынче не просто сыскать человека, который взялся бы за предсказание.

Бадам плечами пожала — пусть муж поступает нынче по-своему. Да и что она могла возразить? Прошлой весной, едва они собрались переезжать на весеннее пастбище, Дамбий надумал свериться с гороскопом. Тогда она решительно возразила: «Снег почернел, чего еще ждать? И когда ты только перестанешь верить во всякую чепуху? Выезжаем завтра утром». Дамбий молча согласился, а в пути случилась беда. Когда переезжали замерзшую речку, лед под одним из нагруженных быков провалился. Они едва сумели выволочь его на сушу. И все равно животное не могло идти дальше, так как здорово зашибло ногу. Ух, как разбушевался тогда Дамбий, хоть в петлю лезь. «Я говорил тебе, надо выбрать подходящий день! — вопил он, размахивая руками. — Теперь беды не оберешься!»

Этот случай был еще слишком свеж в памяти Бадам, поэтому она сочла за благо помалкивать. Хозяин юрты — что сомонный дарга: как скажет, так тому и быть.

— К кому же обратиться? — задумчиво спросил Дамбий, которого кротость супруги порадовала и удивила. — Может, пригласить старика Жаала?

— Какая разница? Только зачем так далеко ходить? Лучше позови старуху Лундэг, — усмехнулась Бадам.

Вот тебе и покорная супруга! Дамбий рассердился.

— Что она знает, эта чавганца? Здесь нужен человек, понимающий священные книги. Нет, я еду к старику Жаалу, и точка!

И Дамбия как ветром вынесло из юрты.

Поглядев мужу вслед, Бадам снова усмехнулась и принялась за дело — ей предстояло перегнать последний в этом году котелок молочной водки. Женщина приготовила две посудины — одну большую, конусообразную, для гонки спиртного, другую поменьше — для его сбора. Совершай привычную работу, она не подозревала, что чьи-то глаза пристально следят за каждым ее движением. Это были глаза соседа, Зеленого Загда. Жена его отлучилась по хозяйству, и он, оставшись один, тотчас проделал по маленькой дырочке в левой и правой стенах юрты и стал поочередно пристраиваться то к одной, то к другой. Через левое отверстие ему хорошо было видно, что делается возле юрты Дамбия и Баасана, через правое — Цамбы и Ванчига. Загд благоразумно не показывался на глаза хозяевам, покуда не наступал самый ответственный момент в приготовлении молочной водки — сбор готовой горячительной жидкости. Тогда он приосанивался и отправлялся в гости. Ему всегда перепадала первая проба. «Нос у Загда запах спиртного за полуртона учует», — посмеивались его земляки.

За последнее время во внешности Загда произошли заметные изменения. Лицо его приобрело устойчивый красноватый оттенок, черные брови поблекли, поседели, словно их пеплом присыпало. Да и здоровье начало сдавать. Но не такой человек Загд, чтобы обращать внимание на эти пустяки. И разве бесплатно снимает он пробу со свежей самогонки? Отнюдь нет! На такой случай у него всегда имеется в запасе благопожелание. А кому же не по сердцу доброе слово? Впрочем, сочинять благопожелание по случаю перегонки спиртного — пожалуй, самое выдающееся, если не единственное достоинство Зеленого Загда.

У Бадам идет последняя перегонка, когда появляется сосед. Она сидит у порога спиной к нему, и тем не менее узнает его по шагам.

— Надеешься на рюмочку? — с иронией интересуется она, не оглядываясь.

— Ха-ха-ха! — смеется Загд. — Уважаемая хозяюшка, вы узнали меня по шагам, а я вашу водочку по сладкому аромату, так что мы квиты. — С этими словами он направляется в юрту с явным намерением водвориться на самое почетное место — напротив входа.

— Сколько лет водку при тебе гонят, а ты все никак обычай не усвоишь, странный ты человек, — взъерепенилась Бадам, сердито поправляя прядь выбившихся из-под ситцевого платка непокорных волос — Кто это без приглашения на почетное место усаживается, а?

Загд — человек не гордый, он может сесть и снаружи — возле перегоночной трубки, в которой так заманчиво булькает прозрачная жидкость.

— Очень нужны мне тут посторонние, — ворчит Бадам. — Нет, рано ты сюда заявился, слишком рано, Загд. Надо бы повременить, сейчас еще не водка идет, а первая очистка.

Но попробуйте обмануть Загда! Он уверен — идет водка. Недаром же он следил за всеми операциями и ошибиться не мог. Заметив, как дрожат у него руки, хозяйка говорит:

— Хорошо ли, когда мужчина на спиртное так падок? Боюсь, Загд, что скоро у тебя снова поменяется прозвище, люди станут звать тебя трясогузкой. Одумался бы ты, пока не поздно.

Но Загд не слушает добрых наставлений, он выкладывает свое благопожелание:

— Э-э, перестань гундеть у меня под ухом! — обрывает Бадам непрошеного краснобая. — Надоело!

Дело кончается тем, что хозяйка все-таки наливает ему водки. Выпив, Загд убирается восвояси. Между тем к Бадам начинается настоящее паломничество. Приходящих интересует одно — где теперь Дамбий?

— Отправился искать подводы, — мы откочевываем. А вы?

— Раз вы, значит, и мы.

— Так, так…

— А мы хотели просить его о помощи, сами знаете, рабочих рук при перекочевке всегда не хватает.

Бадам согласно кивает головой, но о том, что Дамбий собирается определить день отъезда по гороскопу — ни гу-гу. И люди расходятся, так и не выяснив, могут ли они рассчитывать на помощь Дамбия.

Дамбий возвращается домой под вечер. При нем ездовые лошади и подводы. И, конечно, Жаал тут как тут. Преисполненный чувства собственной значимости, старикашка ведет себя как знатный гость: велит сварить ему самого жирного мяса, насытившись, расстегивает дэл и устраивается отдыхать, потребовав для себя массу услуг. Наконец Дамбий робко осведомляется, когда же гость примется за дело. Старик приподнимается на подушке.

— День, когда вы задумали кочевать, для вас неблагоприятен. Вы же выбрали по незнанию день черной овцы, который считается днем небесных дев и сулит беду — можно в течение года лишиться всего скота.

— Вот как! — восклицает Дамбий и многозначительно грозит пальцем жене. — Послушайся я тебя, как прошлый год, мы бы разорились.

Вообще-то Дамбий почти никогда не грозил людям пальцем, однако сейчас он очень взволнован. Но Бадам нет дела до настроения мужа, и она не желает скрывать свое возмущение, обратя его на гостя:

— Хороший ли день, плохой ли, вы-то откуда знаете, Жаал-гуай? Ведь вам столько лет, что вы, пожалуй, все давным-давно перезабыли.

Ну и дерзкая же супруга у Дамбия! Он с опаской косится на старика и говорит жене грозным шепотом:

— Думай, прежде чем зря языком болтать. Уж не хочешь ли ты сказать, что Жаал-гуай все это придумал сам? Ему это было бы не под силу.

— А чьи же это выдумки? — громко спрашивает Бадам. Дамбий чуть не стонет от досады.

— Он говорит то, что написано в книгах, — бросает он и оборачивается к старику: — Не обращайте на нее внимания. Как говорится, волос долог, да ум короток.

— В каких таких книгах? — не унимается Бадам.

— Дамбий, есть у тебя священная книга? — слабым голосом спрашивает Жаал.

— Как не быть! — Дамбий извлекает со дна сундука старую замусоленную книгу и подает старику.

— Книга Луйшадзы. Ею даже ученые интересуются, — наставительно произносит тот. — Держи, женщина, и читай сама, вот здесь, — и он наугад отчеркивает пальцем место на засаленной странице, испещренной старым монгольским шрифтом.

Дамбий сует нос в книгу.

— Тут ничего не разберешь, все слилось.

— Разобрать можно.

— Не стану я себе голову ломать, — упрямится Бадам. — Я училась новой письменности, значит, ваши поучения, написанные старым шрифтом, не для меня вовсе.

— Ладно, я сам прочту, коли вы не можете, — говорит Жаал и торжественно произносит, уставившись к книгу: «День черной овцы — день небесных дев. Рискнувший предпринять откочевку в такой день, за один год лишится всего скота».

— Слышала? — сердито спрашивает Дамбий жену. — Ты хочешь, чтобы нас постигло несчастье?

— Какой же день тогда выбрать? — сдается Бадам.

«Наиболее благоприятный, — день быка, когда на землю спускается посланник благодати, — снова читает старик. — В такой день кочевка пройдет благополучно».

Дамбий тут же принимает решение — они снимутся с места в день быка и ни минутой раньше. Правда, до него остается еще шесть суток, и погода за это время может испортиться, но глава семейства стоит на своем, несмотря на заявление Бадам в случае ненастья пожаловаться на мужа и Жаала председателю бага.

Давно уже земля вокруг обрядилась в белые зимние одежды. Озера и реки стали неподвижны, скованные мощным ледяным панцирем. Вода сопротивлялась долго, но в конце концов покорилась: холода — противник серьезный.

Жители с побережья реки Сайнусны-Гол обосновались на зимнике, кое-как оправившись после драматического происшествия в горах. Этот зимник обживался уже добрых два-три десятка лет. Вокруг него скопились целые горы навоза, в иных местах громоздящиеся выше юрт.

В морозы мелкий рогатый скот жмется к человеческому жилью, а когда становится и вовсе невтерпеж, овцы и козы набиваются в юрты. Лежат они смирно, вылизывая друг у друга шерсть и приглушая таким образом сосущее чувство голода.

Зимовка для семьи Дамбия началась как обычно. Из года в год члены ее по очереди выпасали крупный скот, а мелкий бродил сам по себе. Изредка проверяли, все ли верблюды и лошади целы. Иногда во время проверки обнаруживали замерзшее животное. Жалко, слов нет, но рабочих рук в хозяйстве недоставало, где уж тут уберечь каждую голову скота! Случалось, животное исчезало бесследно, и, обнаружив на гребне горы заледеневший труп, каждый хозяин думал, не его ли это скотина погибла? Распознать было трудно. Даже волки не могли добраться до мяса погибших, которые превращались на морозе в камень. Надо было дожидаться тепла. Ну, а тогда падаль становится легкой добычей, первыми за нее принимаются черви и насекомые.

Труднее всего зимовал скот, не нагулявший жира в теплое время года. Часто, не дожидаясь, пока скотина падет, ее забивали. С первыми теплыми днями, возвещавшими близкую весну, животные приносили приплод. Днем солнышко уже пригревало, однако вечером морозило, и молодняк начинал замерзать. Тогда люди брали новорожденных в юрты, где становилось так тесно, что и присесть не оставалось места. Было жарко и шумно, остро пахло мочой животных, но хозяева не жаловались, напротив, ходили радостные и веселые. Пусть плодится скот, а уж они постараются сохранить и выходить молодняк.

По таким вот издавна сложившимся законам должна была завершиться зимовка и в этом году. Однако нынешняя зима посеяла смятение в душах Дамбия, Цамбы и их земляков.

Началось с того, что в самом начале зимы из аймачного центра возвратился домой Баасан Туда-сюда. Обычно, как уже говорилось выше, он зиму жил в городе, работая по найму в разных учреждениях, а летом вкушал сладость жизни в худоне. Он и теперь в конце осени распрощался с женой и детишками до теплых дней. И вот его внезапному возвращению удивился весь хотон. На расспросы Баасан отвечал, что вернулся, мол, с важным поручением, в подробности не входил, и земляки ломали голову над его загадочным поведением. Недоумевал и Дамбий. «Наверняка, — говорил он своим домочадцам, — Баасан приехал с чем-то серьезным. Недаром он тут важной птицей расхаживает. Говорят, он служил в солидных учреждениях, вплоть до аймачного исполкома». В этих словах была известная доля правды — позже выяснилось, что Баасан и впрямь служил там в должности завхоза. Было ясно также, что Туда-сюда поднаторел в государственной службе и по части разных законов и порядков мог дать сто очков вперед самому опытному и смекалистому из своих земляков.

На другой день кое-что прояснилось. Баасан поднялся спозаранку, разбудил всех соседей и предложил им хорошенько расчистить стойбище, выложить камнями его границу. Получилось неплохо. Пока люди работали, сам организатор их коллективной деятельности покрыл свою юрту поверх войлока новенькой белой бязью. Но на этом инициатива горожанина не иссякла. Еще через день он снова созвал соседей и повел их на край стойбища, где велел выдолбить глубокую яму. Земля не поддавалась, люди бранились, но бросить работу не решались — в их понятии Баасан был городским начальником, распоряжения которого — закон. Только старая Лундэг ослушалась приказа. Она-то раньше всех догадалась, для чего роется яма. «Там будет отхожее место, вот что, — заявила она старику Сонго. — Только уж меня увольте, я не кошка ямками пользоваться». И старик вполне с ней согласился.

Приезд Баасана внес смятение в зимний распорядок жизни, когда люди ложатся спать рано, едва стемнеет, а встают поздно. Короток зимний день. Пока истопится очаг и хозяйка выгребет золу, а детишки повычистят сажу из труб да приготовят новую охапку дров на растопку, глядишь, солнце уже село за гору. Тут самое время укутаться поплотнее в меховой дэл да поиграть час-другой в кости или шашки. Это не понравилось Баасану: «Отсталые же, однако, люди живут в нашем хотоне», — сказал он себе, словно впервые увидел, как они проводят время.

Теперь самое время рассказать, почему Баасан вернулся домой, да еще принялся приобщать своих земляков к совместному труду и всяческому благоустройству. А случилось вот что. Уже не год и не два Туда-сюда возвращался на лето к семье на свежие молочные продукты да на кумыс. Осенью, когда он снова появлялся в аймачном центре, для него всякий раз находилась новая работа. Баасан побывал и курьером, и истопником, что его вполне устраивало. Но нынче его блаженству пришел конец. В аймачном исполкоме, куда он снова сунулся в поисках должности, за него принялись всерьез. Партийная ячейка, в которой Баасан состоял на учете, так проработала летуна на собрании, что от него пух и перья полетели. Вот уж действительно, говорили, на два дома человек живет: одна нога у него увязла в частной собственности, а другая пытается устоять на государственной почве. На первый взгляд он вроде бы служащий, а приглядишься — типичный мелкий хозяйчик. И такое двойственное положение по меньшей мере странно для члена партии, и, пожалуй, даже несовместимо с этим высоким званием. Он, видите ли, взял себе за правило блаженствовать все лето на лоне природы, жить за счет жены и детей. Да он просто эксплуататор, вот что! И в то время, когда по всей стране развернулось массовое кооперирование, Баасан, член партии, палец о палец не ударил для того, чтобы приобщить своих земляков к идее коллективного хозяйствования.

Сперва Баасан слушал критику вполуха, но выступавших было много, и никто не сказал о нем ни единого доброго слова. Это вселило в него сперва смутное беспокойство, которое под конец переросло в настоящую панику. Когда же последний оратор потребовал исключить его из партии за неблаговидные действия, душа Баасана ушла в пятки. Он немедленно попросил слова.

— Товарищи, ваша критика вполне справедливая, я такой и есть, — начал он, опустив голову.

— Какой же именно? — раздалось с места.

— Баасан Туда-сюда. Свою вину осознал только сейчас! До этого не нашлось никого, кто бы объяснил мне, что я живу неправильно.

— Но ты же летун, что ни год, то у тебя новая работа, — возразили ему.

— Понимаю, понимаю. Но свои недостатки я исправлю, только оставьте меня в партии. Я вернусь на родину и постараюсь сделать все, чтобы мои земляки кооперировались и изменили свою жизнь к лучшему.

— Сколько же у тебя земляков?

— Семь хозяйств.

— Из семи аилов объединения не получится.

— Не сбивайте его, товарищи, — перекрывая голоса, сказал секретарь партийной ячейки. — Семь хозяйств — это целая производственная бригада, она может присоединиться к какому-нибудь ближайшему объединению.

Такова краткая история возвращения Баасана в родной хотон. Естественно, что о ней он предпочитал не распространяться, тем более, что действительно решил приобщить своих соседей по хотону к методам социалистического хозяйствования.

Однако новоявленный энтузиаст понятия не имел, какие шаги следовало предпринять в первую очередь. Каждое утро он собирал людей в своей юрте и начинал агитировать. «Мы отстали от всего света, — говорил он. — Нам надо объединиться». «Мы не возражаем, — отвечали ему, — но с чего начинать-то?» Этот вопрос неизменно загонял Баасана в тупик, и он снова заводил свое: «Нам надо объединиться».

Однажды поутру, когда родители пошли на очередное собрание к Баасану, Цэвэл осталась дома одна. Подложив под чистый лист бумаги книгу в твердом переплете, она приготовила карандаш и задумалась. Минуту назад все казалось так просто: бери бумагу, садись и пиши письмо, тебя в этот миг никто не видит, значит, и стыдиться нечего. Отчего же в таком случае смуглое, миловидное лицо девушки залил яркий румянец? Ну как же — она решила написать Магнаю, все ему объяснить…

Неделю назад Баасан втянул Цэвэл в одно дело, которое обернулось не так, как хотела того девушка.

Под вечер того дня с неба сыпался густой пушистый снег, и на сердце у Цэвэл было грустно. Как и сегодня, она была одна в юрте. «Хотя бы агитатор наш заглянул, — подумала девушка о Магнае. — За весь месяц ни разу не удосужился навестить родной хотон».

— Ну и погодка! — внезапно появившись на пороге, прогудел Баасан и зябко потер руки.

— Проходите, пожалуйста, — вежливо пригласила вошедшего Цэвэл. — Какие в мире новости? Жаль, нет у нас радиоприемника. Я, правда, заказала его в аймачном центре, но раньше весны его, видно, не получишь. Живем как в глухом лесу. Вот и агитатор наш давно не показывается. Наверняка боится трудной дороги.

— Кто у нас агитатор? — поинтересовался Баасан. — А-а, Магнай, я уж было запамятовал. Надо ему хорошенько напомнить.

Девушке стало не по себе — ей хотелось только одного — повидаться с Магнаем, а получалось так, будто она на него пожаловалась.

Баасан задумался. И впрямь, хорошо было бы, окажись тут агитатор. Уж он объяснил бы людям, что к чему, тогда и Баасану не пришлось бы ломать себе голову над тем, как растолковать идею коллективизации.

— Правда, пригласите его! — с неожиданным чувством попросила вдруг Цэвэл.

— Сделаем, сестренка, вот что: я напишу письмо, а ты его подпишешь — «скотоводка Цэвэл». Это подействует сильнее.

Цэвэл кивнула в знак согласия. Если, получив письмо, Магнай появится здесь, она готова подписать что угодно. Да и что в этом особенного? Никто не знает, что она любит Магная, в том числе и он сам… А ей хочется послушать о событиях в стране и за рубежом.

Баасан написал письмо, она прочитала его, не особенно вникая в смысл, только б, не дай бог, он не заметил, как она волнуется, и поставила свою подпись. Баасан тут же запечатал письмо и отослал с нарочным в сомонный центр.

Прошла неделя. Агитатора все не было. И вот Цэвэл мусолила в одиночестве карандаш, не решаясь начертать имя Магная на бумаге. Залаяли собаки. Она встала, приоткрыла дверь и выглянула — к хотону издалека приближался всадник. В последние дни она уже много раз обманывалась в своих ожиданиях и теперь, не разглядев как следует верхового, сердито захлопнула дверь. А еще говорят, любимый чувствует, когда его ждут… Да разве можно ждать постояннее и вернее, чем поджидала Магная Цэвэл? Ждала со всей силой своей первой любви, ждала во сне и наяву. А он и не чувствует, как в маленькой юрте на заснеженном зимнике высоко в горах тоскует по нему сердце девушки. Хорошо бы стать сказочной невидимкой, слетать к милому на волшебном посохе, шепнуть ему: «Дочь Дамбия с побережья реки Сайнусны-Гол полюбила тебя всем сердцем. Ты для нее — единственный в мире, самый лучший, самый близкий человек. Это для тебя она украдкой от посторонних глаз вышивает цветным шелком нарядный кисет». Или нет, пожалуй, надо сказать иначе: «Где твои глаза, Магнай? Девушка по тебе сохнет, а тебе и горя мало. Больше года прошло с той встречи, как впервые почувствовало ее сердце сладкую тревогу. Приглядись же повнимательней к Цэвэл, дочери Дамбия, может статься, и ты полюбишь ее».

От этих мыслей Цэвэл становилась храбрее, и мечты уносили ее в далекие дали… Вот Магнай узнаёт о ее чувстве и сам проникается к ней любовью. Молодые люди объясняются, потом играют свадьбу в новой белой юрте, красивой и просторной. Вот Цэвэл своими руками настилает крышу из белоснежного войлока. А потом — потом она держит на руках крошечное существо, каждая черта которого — повторение отца, Магная.

«Я, кажется, письмо собиралась писать, — спохватилась Цэвэл. — Конечно, конечно… Так, а с чего начать? Я ведь никогда не писала писем молодым людям». Взгляд девушки случайно упал на конверт, заткнутый между стропилами и войлоком. И она потянулась за ним. От кого это отец получил письмо? Ах, вот оно что! Это пишет их дальний родственник. Что ж, Цэвэл возьмет это послание за образчик. Старательно подражая ему, девушка начала было перечислять небогатые события своей жизни, перечитала написанное и почувствовала, как от собственных строк повеяло скукой. Она отложила в сторону чужое письмо. Она напишет по-своему, как сумеет. Но где найти слова, чтобы выразили всю глубину ее чувства? Может, поискать в книгах?

— Эй, хозяева, собак придержите! — послышалось вдруг за дверью. О, небо, да это же голос Магная! Цэвэл сорвалась с места и бросилась из юрты. Уж не почудилось ли ей? Нет, не почудилось, перед нею и в самом деле был Магнай. Он соскочил с коня, поздоровался и с широкой улыбкой добавил: — Баговый агитатор Магнай по вашему вызову явился!

«По вашему вызову!» Эти чудесные слова звучали у Цэвэл в ушах, когда она глядела, как Магнай отворяет дверь в ее юрту, когда она торопливо вносила в юрту сухой аргал и растапливала печурку.

В юрте Магнаю тут же попался на глаза чистый лист бумаги, на нем в самом верху была всего одна строчка: «Хотела бы я сказать слова, чистые как снег, твердые, как скала, длинные, как реки…»

— Ты написала? — удивился он. — Кому же предназначены эти замечательные слова? А, понимаю, личная тайна, прости, что прочитал.

Красная, как мак, Цэвэл бросилась к листку и разорвала его в клочья.

— Прости, — еще раз повторил Магнай. — Прости, что вмешался куда не следует… А начало у письма замечательное, жаль, что ты разорвала листок… Дорого бы я дал, чтобы узнать, кто получит от тебя письмецо. — «Тебе оно предназначалось, только тебе, догадайся же, дорогой», — мысленно отвечала ему Цэвэл, но Магнай не догадался. Стиснув зубы, девушка подбрасывала топливо в горящий очаг.

— Ладно, шутки в сторону! Ты, я гляжу, мастерица писать письма. Наша областная газета с твоей легкой руки прославила меня как плохого агитатора. Ты бы лично меня покритиковала, а то сразу в газету пишешь. — Магнай расстегнул кожаную сумку и протянул девушке газету. — Вот, полюбуйся! Там, на второй странице, заметка под рубрикой «Письма трудящихся».

Понятно, это Баасан постарался… Не в сомонный центр отправил он письмо Цэвэл, а прямо в аймак, в редакцию газеты. Такой оборот дела удивил Цэвэл. Но содержание письма осталось почти неизменным, если не считать, что его немного сократили.

— Я не хотела, чтоб письмо было напечатано, — попыталась оправдаться девушка. — Ты не сердись, пожалуйста.

— С чего ты вообразила, что я сержусь? — удивился Магнай. — Ты правильно написала: араты, что живут у реки Сайнусны-Гол, оказались отрезанными от всего мира на своей дальней зимовке. И агитатор месяцами к ним носу не кажет. Тоже верно. Так о чем же тебе хотелось послушать, обитательница берегов Сайнусны-Гол?

Она не ответила. Подвел ее Баасан! Вот и верь после этого человеку! Получилось неловко — она ославила Магная на всю округу, он ей этого ни за что не простит.

Она присела у печки — ее жерло было забито аргалом. Цэвэл явно перестаралась. Огонь уже начал задыхаться. Она встала на колени и стала раздувать. Горький дым валил из дверцы, и, наверное, поэтому слезы застлали Цэвэл глаза. Она боялась смотреть на Магная. Неужто теперь все кончено? Наверняка! Разве можно любить девушку, которая критикует тебя на страницах печати?

Неизвестно, как завершилось бы это свидание, которого с таким нетерпением ждала Цэвэл, если бы ее не выручили соседи. Узнав о приезде агитатора, они один за другим потянулись в юрту Дамбия. Магнай аккуратно сложил газету и спрятал в сумку.

— Все собрались? Можно начинать? — спросил он просто.

Парень добросовестно выполнял задание, полученное от багового председателя вместе с крепким нагоняем. Это у него называлось: действовать по следам критики скотоводки Цэвэл. Магнай рассказывал о текущем моменте, отвечал на многочисленные вопросы аратов, раздавал им свежие газеты. Тем временем в хотон прибыл еще один человек с двумя верблюдами.

— Это кинопередвижка из сомонного центра, — объявил Магнай. — А с ней — киномеханик. Он покажет вам интересную картину. По моей просьбе, — скромно добавил он.

Новость была встречена с нескрываемым восторгом. Одна Цэвэл чувствовала себя по-прежнему неловко и постаралась укрыться за чужие спины, когда вновь прибывший киномеханик, парень разбитной и веселый, после первого же знакомства объявил, что может всех сфотографировать, а коли у кого нет денег, он может получить за труд натурой.

Охотников увековечить себя на бумаге нашлось, как и следовало ожидать в глуши, немало. Но Баасан и тут вмешался. Зачем сниматься поодиночке, не лучше ли всем вместе? Все согласились, кроме старой чавганцы Лундэг. Она вообще отказалась фотографироваться и поплелась домой. Кому, в самом деле, нужна ее фотография? Кажется, за последние двадцать лет карточка ее нигде не понадобилась.

Два дня агитатор провел в хотоне, и все это время там царил настоящий праздник. Баасан видел в том свою заслугу: не отправь он письмо за подписью Цэвэл в газету, ничего бы не было — ни кино, ни интересных разговоров, ни свежих газет. Улучив момент, он завел с Магнаем такую беседу:

— Мы хотели бы создать объединение. Правда, хозяин одного из аилов отказывается, зато остальные шесть согласны. Как вы на это смотрите, товарищ агитатор, можем мы создать свое коллективное хозяйство?

— Дело ваше верное. А с тем, кто отказывается, вы разговаривали? Пробовали убедить его не оставаться в стороне от общего дела?

— Говорил, да все без толку.

— Верно, от одних разговоров пользы мало, — согласился Магнай. Немного подумав, посоветовал: — Вам надо на деле доказать преимущества коллективного труда, тогда люди сами в объединение потянутся. Живое дело — вот самый убедительный аргумент. Значит так — попробуйте распределить между семьями все основные работы…

Долгое время еще разговаривал Магнай с Баасаном. Агитатор сказал, что по весне, если будет на то согласие хотонцев, они могут стать членами объединения, которое создано по соседству.

Все время, которое Магнай провел в хотоне, он был занят по горло и лишь перед самым отъездом забежал к Цэвэл попрощаться.

— Ты правильно меня раскритиковала, я теперь буду часто к вам приезжать. Кстати, письмо-то ты написала? Можешь со мной отослать. Не бойся, не потеряю, спрячу его в сумку, а в сомоне собственноручно сдам на почту.

В ответ на его чистосердечное предложение Цэвэл только головой покачала. Ее волнение выдавали руки, нетерпеливо теребившие кончик косы. «Некому мне писать, кроме тебя. Можешь ты это понять?» Так стучало ее сердечко. Но губы не разжались, чтобы выдать самое заветное.

— Ты, может быть, думаешь, я прочитаю? — спросил Магнай. — Зря, тайна переписки у нас охраняется законом. Возможно, ты права, не доверяя мне, хотя в своих беседах чужие тайны я никогда не раскрываю.

Цэвэл вышла его проводить. Юноша легко вскочил в седло.

— Будь здорова, до скорой встречи! — сказал он весело, но глаза у него были грустные. Натянув поводья, он оглянулся. Цэвэл стояла в дверях юрты, приложив к губам ладонь, словно стараясь сдержать крик. «Да что это с ней?» — подумал Магнай.

После отъезда агитатора Баасан развернулся во всю ширь. Первым делом он настоял на строгом распределении трудовых обязанностей между жителями хотона, словно все они уже стали членами объединения. Дамбию поручили ухаживать за всеми верблюдами. Старому Пилу — подметать стойбище, расчищать снег и вывозить мусор. Цамба стал пасти скот, в основном коров и быков. Загд и Ванчиг — мелкий рогатый скот. Сам Баасан решил заготовлять на всех топливо.

Каждый невольно стремился показать другим, на что он способен, и вкладывал в порученное ему дело все свое умение и сноровку. Один только Цамба поначалу выказал явное неудовольствие — теперь у него совсем не остается времени на то, чтобы всласть посидеть после обеда за игрой в кости. Но постепенно и Цамба перестал ерепениться, заметив, что земляки начинают на него подозрительно коситься.

Остальные помалкивали, хотя предприятие, затеянное Баасаном, казалось им в диковинку. Но общее дело мало-помалу начало рождать у людей и общие мысли. «Ну и работенку мне подыскали, не обрадуешься, — с обидой думал про себя старый Пил, проворно орудуя метлой с наполовину вылезшими прутьями. — С какой стати я обязан за всеми грязь подчищать? Но если хорошенько поразмыслить, другие пасут мой скот и заготовляют для нас со старухой топливо. Так что, похоже, я не внакладе».

Тот же Цамба, поначалу уверовавший, что его превратили в настоящего батрака, обязанность которого — гнуть спину на всех, в том числе на завзятого лежебоку и лодыря Загда (это казалось особенно обидным), постепенно смекнул: ведь тот же Загд теперь гоняет его овец на пастбище и обратно, а их у богача Цамбы побольше, чем у всех остальных хотонцев, вместе взятых.

Итак, почти у всех жителей хотона, за которых так ретиво взялся Баасан, в конце концов мысли сошлись на одном — работать сообща, объединившись, куда выгоднее и легче, чем вести единоличное хозяйство в одиночку. Да если еще разумно распределить обязанности внутри маленького коллектива, то и совсем хорошо. Один только упрямец Дамбий считал иначе.

Протест возник в его душе после того случая, когда из общего стада верблюдов исчезли два крупных здоровых самца, принадлежащих Цамбе.

Прошло несколько дней, верблюды не объявлялись. Делать нечего, надо было Дамбию отправляться на розыски. В то утро, когда предстояло это сделать, Дамбий проснулся затемно и, чтобы не разбудить жену, долго лежал, стараясь не шевелиться.

В нем живут и постоянно борются друг с другом два совершенно разных человека. Первый умница и добряк, его произвели на свет хорошие люди, неутомимые труженики. Его противник — человек жестокий, неуступчивый, денно и нощно помышляющий о своем добре — как его сберечь да приумножить. Этот Дамбий силен, хотя простым глазом и невидим, ибо сотворила его пресловутая частная собственность — отара овец, немного другого скота, да сундук с имуществом. В постоянном споре этих двух разных Дамбиев первый чаще всего терпит поражение.

Итак, лежит себе Дамбий на кровати под затейливо выстеганным женой теплым одеялом, уставился в потолок и предается безмолвному негодованию. «С какой стати ты должен бегать за верблюдами богача Цамбы? Пока отыщется пропажа, своих коней загонишь. Да еще присматривай за верблюдом-кастратом старухи Лундэг. А какая тебе от того польза? Никакой», — обращается второй Дамбий к первому. «Погоди, приятель, — урезонивает первый. — Все ли так беспросветно? Кто пасет твоих овец и коров? Кто заботится, чтобы у тебя было вдоволь топлива для очага? Цамба, Ванчиг и Загд! Да еще Баасан. Та же Лундэг отлично вычинила твои гутулы. Полюбуйся еще раз, они стоят у твоей кровати. Выходит, ты работаешь на людей не впустую».

Так вот и спорит Дамбий сам с собой, а между тем наступило утро и в незапертую дверь ввалился Баасан. Вот уж кому тоже не спится.

— Чего тебе спозаранку не сидится дома? — не слишком-то приветливо встретил хозяин соседа. Но Баасан и ухом не повел.

— Дело к тебе есть, Дамбий. Собираюсь ехать в город, чтобы объявить где следует, что мы вступаем в объединение. Надеюсь, ты вступаешь?

— Гм… Как все, так и… — он не договорил. Второй Дамбий властно повелевал первому соблюдать осторожность и не давать опрометчивых обещаний. — Конечно, если теперешнее наше житье назвать объединением, стоит подумать.

— И все-таки? — настаивал Баасан.

— Со вступлением повременю, пожалуй. — Он сказал это таким тоном, что Баасан, не терявший надежду уговорить его, сразу прекратил разговор на эту тему. «Странный человек ты, Дамбий, — мысленно сказал он хозяину. — Тебе бы только другим палки в колеса ставить».

Но давно ли Баасан был ничем не лучше Дамбия? Небось и сейчас жил бы на два дома, если бы не взялась за него партийная ячейка. Стараясь выполнить свое обязательство — вовлечь аратов в объединение, Баасан незаметно и сам увлекся этой идеей, свыкся с ней, и ему теперь казалось странным, что не он сам до нее додумался. Впрочем, не обошлось здесь и без примеси тщеславия — Баасан надеялся присоединить к своему хотону еще несколько соседних аилов, кочующих за ближними горами. В таком случае он прославится как создатель коллективного хозяйства и, глядишь, его изберут председателем объединения. С такой должностью он справится, опыт хозяйственной работы у него есть, работал же Баасан некоторое время завхозом. Правда, аилы, что кочуют за скалой Шонтон-Хад, слышно, собираются сами объединиться. Надо их опередить, чтобы не жители побережья реки Сайнусны-Гол к ним потом влились, а наоборот.

Обескураженный отказом Дамбия, Баасан вернулся домой. Впрочем, огорчался он недолго. Вскоре мысли его приняли иное, более приятное направление. Как следует назвать будущее объединение? «Искра Алтая» или «Из искры возгорится пламя»? Надо бы подыскать хорошее литературное название — «Утренняя заря» или, скажем, «Как закалялась сталь». Это название книги. А кто же ее написал? Ага, вспомнил — Николай Островский. Но, может быть, для объединения подойдет название попроще? Это дело следует хорошенько обмозговать. В конце концов, проблема не в названии. Интересно, когда же выбирают председателя? Вероятно, уже после создания кооперативного хозяйства, на общем собрании. Аймачный комитет партии и другие руководящие инстанции должны учесть опыт работы Баасана в государственных учреждениях, где она всегда была связана с решением больших ли, малых ли — какая разница! — хозяйственных вопросов, и поддержать его кандидатуру. Конечно, теперь и речи не может быть о том, чтобы исключить Баасана из партии. В случае чего свой же коллектив за него и вступится. Одни напишут в аймком партии, другие — в ревизионную комиссию, отстоят своего председателя. Когда же прибудет из города большое начальство, Баасан станет показывать ему свое крупное объединение, в котором будет состоять не менее семисот аилов, и скромно скажет: «А ведь начинали мы всего семью аилами…» Нет, не семью, а шестью, ведь Дамбий заупрямился. Может, он еще передумает? А что, если Баасана не изберут председателем? Ну что ж, кручиниться он не станет, сам понимает — не хватает ему образования, да и культура, надо признаться, не на должном уровне. Но как бы там ни было, следует срочно известить власти, что его земляки, им, Баасаном, сагитированные, готовы вступить в объединение. И он решил действовать дальше.

Баасан велел всем собраться в юрте у Цамбы. Араты пришли все как один: несмотря на то, что последнее время над ним подтрунивали и звали «Баасан-объединение», в глазах земляков он по-прежнему оставался официальным лицом, представителем городских властей.

— Я вот по какому поводу собрал вас, — начал Баасан и вдруг замолчал, ибо заметил рядом на столике тарелку с топлеными пенками, до которых был большой охотник. Он тотчас сунул в рот здоровый кусище. Говорить с набитым ртом было неловко, и Баасан торопливо зачавкал, оглядывая тем временем присутствующих.

Вот сидит Цамба, с невозмутимым лицом, как у бронзового божка, что красуется в юрте на самом верхнем сундуке. Цамба старательно выколачивает в кулак свою трубку с длинным, чуть ли не в целую пядь, мундштуком. Трубка эта — гордость владельца, стоит дорого. Такая по карману лишь весьма состоятельному человеку.

Рядом с Цамбой, напоминающим жирного тарбагана в осеннюю пору, старый Пил кажется совсем тщедушным. С нескрываемым удовольствием втягивает он носом зеленый нюхательный табак. И как только пряная ароматная пыльца начинает щекотать слизистую оболочку, Пил громко и от души чихает на всю юрту.

Крутолобый, угрюмоватый Дамбий, сцепив на животе крепкие заскорузлые руки, задумался, уставившись прямо перед собой в одну точку.

«Думай, думай, — мысленно советует ему Баасан. — Авось надумаешь не откалываться от земляков, не портить мне погоду».

Дожевав и небрежно обтерев губы, Баасан торжественно продолжил свою обдуманную речь, которую сам же вдруг и прервал в угоду собственному чревоугодию:

— В единстве — великая сила. Мы теперь стали братьями. Сейчас я по вашему поручению отбываю в сомонный центр, а там и прямо в аймак — доложить, что мы создаем, на добровольных, разумеется, началах, свое коллективное хозяйство. Можно мне упомянуть, что ваш Баасан для этого немало постарался? Вопросы будут?

Вопросы были.

— Разве из одного хотона получится настоящее объединение?

— Пришлют ли из центра знающих людей, которые помогли бы нам хозяйство наладить? Не наделать бы ошибок, как тогда, в тридцатые годы.

— Знаете что, друзья мои, — оттопырил нижнюю губу Баасан, — нынче по указке сверху вступать в объединение никого не неволят. Но если сами араты выступят с такой инициативой, партия и государство их поддержат. Только зачем же нам человек из города? Разве среди нас не найдется достойного возглавить объединение?

Баасан, ожидавший поддержки собственной кандидатуры на пост председателя, немного удивился, что араты пропустили мимо ушей его вопрос. Ответом ему было общее молчание. Потом вдруг раздался дребезжащий голосок старого Пила:

— Так ты, Баасан, поспрошай в городе-то насчет дельного человека, ладно?

— Хорошо, спрошу, — скучным голосом ответил Баасан.

— Ну вот и ладно, — прошамкала старуха Лундэг, зябко кутаясь в ветхий, выцветший дэл из дешевенькой ткани. — Ты уж в городе-то похлопочи за нас, сынок.

«Вот старая карга, — сердито подумал Баасан. — Совсем ослепла, что ли? Чем я-то ей плох?» Реденькие брови на его опечаленном лице недоуменно полезли вверх.

— Что ж, тогда я поехал…

— Погоди, Баасан. Что же это за объединение такое из семи хозяйств? — заявил Цамба. Кое-кто из мужчин поддержал его.

— А мы присоединим к нему аилы, что кочуют по ту сторону Шонтон-Хад, Остроконечной скалы, — возразил Баасан.

— С какой стати? Кому захочется иметь дело с их горлопаном Чунгом? Или, скажем, Довин — тоже скандалист известный. Они с женами-то своими поладить не могут, а ты надумал хозяйствовать с ними сообща.

— Людей можно перевоспитать, — важно ответил Баасан. Он уже держал наготове исписанный лист бумаги, который извлек из старенькой потертой планшетки. Немного поколебавшись, положил его на стол и обеими руками взъерошил давно не стриженные, уже тронутые первой сединой, но еще густые волосы.

— От вашего имени, товарищи, я составил этот документ. Сейчас я его зачитаю. И всякий, кто с ним согласен, пусть поставит под этим документом свою подпись.

Ниже были перечислены полные имена аратов: Лочингийн Баасан, Онийн Цамба, Тувааны Дамбий, Бутачийн Пил, Бямбын Загд, Лувсангийн Ванчиг, Лоопойн Лундэг.

— Начинаем подписывать. Чур, я первый! — воскликнул Баасан. Он тщательно вывел свое имя, отодвинул бумагу, дважды проверил написанное и только тогда передал карандаш другому. Подписали все, кроме Дамбия и Цамбы.

— Объясните товарищам, почему отказываетесь, — попросил Баасан, не ожидавший, что вроде бы согласный со всем, что он говорил, Цамба пойдет на попятный.

— Я колеблюсь, — пробасил Цамба.

— Вы хорошенько подумали?

— Чего мне думать-то? Как я понял, в объединение вступают добровольно, а не из-под палки. Если не вступлю, мне за это ничего не будет.

— Да вы с Дамбием два сапога пара! — огорчился Баасан. — Несознательные вы, товарищи. Даже старуха Лундэг вас обоих здесь перещеголяла. Впрочем, я не прав. Вы отказываетесь вполне сознательно, и я скажу об этом, где следует.

— Говори, говори. Только дурного умысла у нас нет. Сейчас соблюдается принцип добровольности, так в чем нас можно обвинить?

— Ладно, — махнул рукой Баасан. — Послушаем, что вы запоете, когда останетесь в одиночестве.

Покуда Баасан ездил в сомонный центр, в хотон Цамбы приехал посланец от аилов, кочующих по ту сторону скалы Шонтон-Хад. Послушать его араты опять собрались у Цамбы.

— Наши аилы, — сказал гость, — вместе с частью дворов, что кочуют на склоне западных гор, создают объединение. Скоро к нам приедут представители из аймака, чтобы помочь организовать ведение коллективного хозяйства. Вот мы и подумали: не сочтете ли вы себя обойденными, если останетесь в стороне от этого дела? Присоединяйтесь к нам, мы рады будем.

— Наш Баасан только что поехал в сомонный центр, чтобы зарегистрировать наше собственное объединение, — ответили гостю. Тот недоверчиво улыбнулся:

— Семь хозяйств — разве это объединение? Если хотите работать в коллективном хозяйстве, вливайтесь в наше объединение, иначе за бортом останетесь, не разрешат вам таким малым числом в отдельное хозяйство выделяться.

Разговор продолжался осторожно, араты старались выяснить все, что их интересовало: сколько хозяйств объединилось, сколько отказалось. Они узнали, что соседи создали довольно крупное хозяйство, в него вошли сто аилов, и только один хотон предпочел остаться в стороне.

— Ну, записывать вас? — спросил гость.

— Давай пиши, — подал голос торговец Ванчиг после продолжительного общего молчания. Его примеру последовали остальные, но Цамба с Дамбием и тут воздержались.

Зима еще держалась крепко, но солнце все дольше пригревало землю, и вот появились на горных склонах первые плешины, одуряюще запахло оттаявшей прошлогодней полынью и растущей прямо из-под снега заячьей травой. Чудесный, неповторимый запах! Он бывает только весной. Из года в год, из века в век возвещает он пробуждение природы. По утрам, иногда до самого полудня, подымается от земли голубоватый влажный парок. И хотя до прихода настоящего тепла здесь, в Гоби, еще далеко, соседи Дамбия по хотону снялись с места и отбыли на весенние пастбища сразу же после цаган-сара. Подбил их на раннюю перекочевку все тот же неугомонный Баасан. До аймачного центра он тогда не доехал — уже в сомоне ему разъяснили, что лучше будет, если он и его земляки присоединятся к ближайшим соседям вместо того, чтобы создавать самостоятельное хозяйство.

Итак, великие замыслы Баасана рассыпались в пух и прах. Теперь нечего было и мечтать, что его поставят руководить объединением. Люди вокруг говорили, что на такую работу государство посылает людей с образованием. А какое у Баасана образование? Однако чем черт не шутит. А вдруг все-таки его назначат как активиста. И он с удвоенной энергией принялся трудиться на ниве коллективизации. В последнюю минуту перед тем, как хотон снялся с места, неожиданно сошел с, казалось бы, твердых позиций Цамба — он поедет со всеми. Этого следовало ожидать — одному Цамбе, даже если все его чада и домочадцы будут работать от зари до зари, со своим хозяйством не управиться. А земляки помогут.

Но сломить упрямство Дамбия, несмотря на уговоры жены и дочери, не удалось. Дамбий был глух и слеп. Он желает кочевать сам по себе, и баста!

Дамбий, надо отдать ему должное, умеет выбрать для весеннего пастбища самое подходящее место. И выгоны с густым травостоем приглядит, и вода неподалеку будет. Даже пронзительные ветры, так часто случающиеся в Гоби, на выбранном участке словно бы и не заставляют людей и животных дрожать от холода.

Дело это непростое, особенно в горах, где расположено большинство весенних пастбищ. Здесь в глубоких распадках и ущельях до самого лета, а то и круглый год льдисто поблескивает слежавшийся снег. Да и погода в этих краях чаще всего неустойчивая, полная капризов и всяческих неожиданностей. Ей ничего не стоит, например, в ласковый весенний денек, понуждающий забыть о всякой осторожности даже бывалых скотоводов, разразиться снежной вьюгой или крупным, губительным градом. А как часто сели сметают в горах все живое на своем пути! Страшен скотоводу и его другой извечный неприятель — волк. Отощавший за зиму зверь наглеет, и тут уж держи ухо востро, иначе вмиг не досчитаешься глупого ягненка или приотставшей от отары молоденькой ярочки. Вот и старается хозяин и облюбовывает на весну стойбище, такие места, где в случае необходимости может укрыться скот. Как всегда, Дамбий выбрал себе весеннюю стоянку — лучше не придумаешь.

В его хозяйстве царит оживление — от скота получен хороший приплод. Теперь все семейство — сам Дамбий, жена его Бадам и дочка Цэвэл озабочены тем, как сохранить и вырастить молодняк без потерь. Рабочих рук в хозяйстве не хватает. Сам хозяин присматривает за коровами и лошадьми. Бадам занята дойкой отелившихся коров, а Цэвэл так загружена работой по уходу за молодняком, что выпасать отару, например, некому, и овцы пасутся без всякого надзора. Раньше, когда семья жила в хотоне рядом с другими аилами, всегда находилась возможность объединиться и пасти скот вместе или по очереди. А теперь даже старухи Лундэг под рукой нет. Вечерами, когда Дамбий валится с ног от усталости, внутренний голос нет-нет и шепнет ему, что, дескать, зря он, опытный скотовод, оторвался от своих, на что Дамбий возражает, что такая жизнь все-таки лучше, чем в объединении, куда пришлось бы сдать свое добро, нажитое с неимоверным трудом, и наблюдать, как тянутся к нему жадные руки разных бездельников.

Когда окотились последние овцы и козы, Дамбий вздохнул с облегчением. Но отдыхать было рано, предстояло холостить скот. Дамбий и прежде замечал, что последние годы в его хозяйстве молодняк рождается все чаще мужского пола. И это огорчало его: конечно, куда выгоднее иметь больше маток, тогда прирост стада происходит быстрее. Подсчитывая ягнят и козлят, которых предстояло кастрировать, Дамбий угрюмо хмурился. На память ему пришла прошлая осень. Араты согнали тогда весь скот для этой операции на краю хотона. Прямо на земле разостлали войлочные коврики, выставили на них угощенье и, по старому обычаю, дабы все прошло благополучно, приношение богам — зерно в чашках, молоко в ведрах. Некая толика этого приношения перепадала мычащему и блеющему племени.

Считалось, что у Дамбия легкая рука, его то и дело просили подсобить, и он важно восседал на своем войлоке, натачивая маленький нож, и без того острый, как лезвие бритвы. Ему подносили ягненка, и орудие его справлялось с задачей в мгновение ока, и было при этом, как говорилось в благопожелании, быстрее стрелы, легче пера.

Нынче же Дамбий все будет делать в одиночку, и на душе у него скребли кошки…

Дамбий заканчивал работу, когда на окраине его стойбища появились сарлыки с грузом. Уже по укладке Дамбий сразу догадался, кто решил стать его соседом, облюбовав, как и он, это место для весенней стоянки. Первого сарлыка тянул на поводу ехавший перед ним всадник в коричневом шелковом дэле. «Куда несет нечистая сила этого скандального Лувсанпэрэнлэя, — сердито подумал Дамбий, — вот уж, как говорится, послал бог соседушку, хуже некуда». К Дамбию пришла жена.

— Ты выбрал для отары нового барана-производителя, а старого не охолостил, — напомнила она. Значит, снова Дамбию приниматься за дело. Он про себя порадовался небольшой отсрочке — нельзя ему оторваться от работы, чтобы немедленно приветствовать нового соседа. Однако жаль было холостить старика, который несколько лет был хозяином отары. Да ничего не поделаешь — два производителя в одном стаде не уживаются. Дамбий на миг смутился, когда, схватив барана за крутые рога, заметил, как из зеленых глаз животного выкатилось две слезы. Или это только почудилось Дамбию? Взяв себя в руки, он взмахнул ножом и разом превратил самца в валуха.

Когда Дамбий выпрямился, семейство Лувсанпэрэнлэя деловито ставило юрту. Как ни огорчило его появление соседей, он решил, что пренебрегать обычаем нельзя, и подошел приветствовать прибывших.

— Да получится у вас юрта правильная, стройная! — вежливо пожелал он хозяевам.

— Да исполнится ваше благопожелание! — живо откликнулась супруга Лувсанпэрэнлэя. Ее муж ничего не сказал в ответ — для этого он казался слишком занятым и смотрел вверх, прикидывая, хорошо ли подогнаны уни возле дымового отверстия. Однако на лице у него было написано: «Нет чтобы раньше подойти да помочь! А теперь, когда юрта вышла приплюснутой, явился насмешничать!»

Тем временем домочадцы его продолжали устраиваться на новом месте. Прежде всего в юрту внесли высокие деревянные сундуки и поставили в глубине, против входа — один большой сундук на другой, а между ними еще один — плоский, изъеденный временем. Неизвестно, как он выносил лежащую на нем тяжесть. Объем среднего сундука вроде бы невелик, однако в нем хранятся все семейные ценности. Внутри аккуратнейшим образом сложена целая сотня маленьких хадаков. По старому поверью именно это число длинных полосок шелковой ткани обеспечивает их владельцу полное благоденствие. Кроме хадаков в сундуке лежит кожаный недоуздок и веревка — символ устойчивого скотоводческого хозяйства. Есть там и еще одно сокровище — бутылка водки с длинным узким горлышком. Ее ни разу не открывали после сотворения мира, поэтому неизвестно, водка ли там на самом деле или просто затхлая водица.

Справа в юрте приспособлено несколько планок, чтобы вешать одежду, конские путы. Ниже прилажены две подставки из тамариска, на одной из них красуется серебряная уздечка. Тут же на земле поставлен вместительный металлический сосуд для кумыса.

Слева в юрте стоят кровати. Некогда украшавшие их спинки золоченые и серебряные узоры поблекли и кое-где истерлись до основания. На кроватях — груды рабочих дэлов, забрызганных молоком и бульоном, с нашитыми у воротов простыми латунными пуговицами.

В ногах у самой широкой кровати (на ней почивает сам хозяин) установлены два деревянных ящика, один на другом, так что получилось подобие шкафа. В нижнем отделении Бэгзлхам, супруга Лувсанпэрэнлэя, держит разные мелочи для рукоделия — нитки, иголки, клей, подметки и войлочные заготовки для гутулов. В верхнее отделение составляется посуда: чашки, стаканы; тут же и сетка для сбора меда, сушеный творог в маленьких мешочках. Рядом со шкафом — нагромождение тазов, котлов и чайников. Вот, собственно, и все. Сколько раз в году ни перекочует Лувсанпэрэнлэй, столько раз вещи с завидным постоянством водворяются на свои строго заведенные места.

Но вот семья управилась с расстановкой домашнего скарба, и Бэгзлхам приготовилась стряпать. В это время пригнали задержавшийся в пути скот. Лувсанпэрэнлэй покосился на Дамбия и вроде бы только теперь его заметил.

— Ах, Дамбий, — ласково произнес он, — будь другом, заколи нам овцу, сам я нынче здорово уходился. А ты, жена, укажи ему которую.

Бэгзлхам, устроившаяся у очага, встрепенулась было, но с места не сдвинулась.

— Какие еще указания! Знаешь что, Дамбий, выбери любого барашка в конце отары. Я пошла бы с тобой, да мне несподручно.

Никакого особо симпатичного барашка Дамбий не обнаружил и остановил свой выбор на лысом баране со звездочкой на лбу. Он отвел его за юрту и зарезал, и лишь после этого, пуская кровь, с ужасом обнаружил на шее у барана плетеный ошейник. Неужто он заколол барана — хранителя стада? Так оно и есть! Значит, быть беде. Лувсанпэрэнлэй сроду ему этого не простит, да еще порчу наведет на все хозяйство Дамбия. Нельзя ли что-нибудь предпринять?

Дамбий с опаской осмотрелся. Ни души. Мысль у него лихорадочно работала. Надо отрезать голову и ноги, сбегать домой, заколоть свою овцу и подложить… Он принялся выполнять задуманное. Пот градом катился по лицу, руки дрожали. Внезапно рядом раздался голос Бэгзлхам.

— Хорошо, Дамбий, ступай теперь в юрту, ты свое дело сделал.

— Сейчас, сейчас, — растерянно пробормотал Дамбий, чувствуя, что от беды не уйти. Действительно, не успел он и шагу ступить, как появился Лувсанпэрэнлэй.

— Давай, я сам дальше. — Он наклонился над животным и вдруг глухо вскрикнул:

— Что ты наделал?

— Я — что… Мне сказано: выбрать посимпатичней барашка, ну мне и приглянулся вот этот.

От злости у Лувсанпэрэнлэя на глазах слезы выступили.

— Чтоб ты высох на корню вместе с дэлом и гутулами, — принялся он костить Дамбия. — Зарезать хранителя стада! Что теперь будет с нами? Ты, негодница, указала Дамбию на этого барана?

— Успокойся, приятель, тут уж моя вина, — буркнул Дамбий, приходя в себя. — Видит бог, я не нарочно. Отдам тебе любую овцу.

— Сам ты овца! — еще больше рассвирепел Лувсанпэрэнлэй. — Разве можно заменить барана-хранителя? Ах, чтоб тебе пусто было!

Так закончилась первая встреча Дамбия с его новыми соседями. И Дамбий окончательно утратил душевное равновесие.

Невесело было ему на весеннем стойбище. Привыкший жить в большом хотоне, он сперва очутился в одиночестве, а потом и того хуже — обрел ненавистника соседа. Если смешать два мутных потока, образуется один грязный. От соседства двух занозистых характеров тоже добра ждать не приходится. Только Цэвэл искренне обрадовалась появлению Лувсанпэрэнлэя. Должен же сын навещать своих родителей, думала девушка и со дня на день ждала появления Магная. Какое же это счастье — снова увидеть его и услышать… Но время шло, а Магнай и глаз не казал к отцу с матерью. Цэвэл понятия не имела, чем он теперь занят. Может, не работает больше агитатором, может, поступил на службу? Ей бы расспросить Лувсанпэрэнлэя о сыне, но она не смела, стеснялась.

Бадам сперва тоже была недовольна появлением соседей, но постепенно привыкла. И то сказать — было теперь с кем словом перемолвиться. А главное, она, по здравому размышлению, ничего не имела бы против женитьбы Магная на Цэвэл. Чем плоха ее дочка, в самом деле? Трудолюбивая, и личико у нее миловидное, и глаза ясные… Бадам первая догадалась о ссоре Магная с родителями. Они наотрез отказались вступить в объединение и откочевали, покинули свой хотон.

Да, не мила стала Дамбию жизнь. Вырванный из привычной среды, он все чаще горько сожалел о том, что рискнул расстаться с земляками-однохотонцами, людьми по-своему ему близкими. Конечно, он пытался убедить себя, что поступил правильно, но стоило ему только взглянуть на большую фотографию, что красовалась в массивной рамке над сундуком, как сомнения принимались жестоко терзать его душу. На фотографии — его бывшие однохотонцы, с легкой руки Баасана запечатленные бойким киномехаником. Теперь их лица день и ночь смотрят на Дамбия, но убрать фотографию у него не хватает духу. В центре снимка — Баасан. В принципе, он человек неплохой. Столько зим в городе провел, а ведь ни чуточки не зазнался. Вот он острым взглядом из-под тяжелых, набрякших век уставился прямо на Дамбия. Длинные, чуть не до плеч, волосы, прямой короткий нос, узкая полоска губ и вдобавок две родинки на щеке. Прическа еще так-сяк, а уж родинки куда больше пристали бы какой-нибудь кокетке.

От пристального взгляда Баасана Дамбию немного не по себе, и он начинает разглядывать Цамбу. Бедняга Цамба, сказать по правде, красотой не блещет. Приплюснутый нос, голова горшком. Маленькие пухлые губы вечно полуоткрыты, и видны крупные желтоватые резцы, выдающиеся вперед. Из-за этих-то резцов Цамба здорово смахивает на упитанного тарбаганчика.

Нескрываемое осуждение чудится Дамбию в глазах Цамбы, и он принимается рассматривать физиономию Пила. Морщины безжалостно испещрили худое, скуластое лицо старика с запавшими щеками — знать, насмотрелся Пил на своем веку всякого. В молодости, говорят, довелось ему жить в самой Урге, слышать последний ритуальный звон во многих столичных храмах. Пил беспрестанно нюхает табак, от этого кончик носа у него приобрел устойчивый желтый цвет. Любит старик нацепить на нос очки в массивной латунной оправе, и здесь, на снимке, он, конечно же, в очках. «Ай да Пил Четыре Глаза! — подумал Дамбий. — Как живой получился!» Старик не любил это прозвище, он предпочитает, чтобы его называли Пил Водяные Стекла. Почему водяные? Да потому что прозрачные. Это — во-первых. А во-вторых, старик всерьез утверждает, что очки улучшают ему зрение и даже память. Как-то раз Дамбий примерил эти хваленые водяные стекла, и ничего хорошего из этого не получилось: у него страшно закружилась голова. Вот и теперь Дамбию становится не по себе, и он вглядывается в свое собственное лицо. На фотографии оно задумчиво, даже хмуро, это лицо, которого уже коснулось, так сказать, дыхание осени. Кажется, совсем недавно был Дамбий веселым, живым парнем с блестящими глазами и ослепительной улыбкой. Когда он служил в армии, товарищи любили его за ровный, общительный нрав. Лучше не вспоминать. Что было, то давно быльем поросло. Дамбий трогает себя за подбородок. У него тяжелая челюсть, о такой говорят — квадратная.

Он отступает от фотоснимка, щурится, чтобы рассмотреть его получше. Но сколько ни смотрит, все ему кажется, соседи-однохотонцы вопрошают с молчаливым укором: «Почему ты, друг, нас оставил? Сколько зим, сколько весен вместе кочевали, а теперь отделился ты от людей… Навсегда ли?»

Дамбий невесело усмехается, крепко потирает крутой лоб. На радость ли, на беду ли принял он свое решение? Жизнь покажет.

В конце зимы долина реки Халиун-Гол совершенно безлюдна. Летом тут кочуют араты, а сейчас безраздельно хозяйничают метели и ветра. Вот и сегодня с самого утра не на шутку разгулялась вьюга. Играючи выворачивает обнажившиеся корни караганы, легко поднимает и закручивает в воздухе столбы снега и пыли. Попадись ей сейчас одинокий путник — несдобровать бедняге: в два счета с пути собьется. Пуржит так, что собственного носа не видно.

И надо же такому случиться, чтобы именно сегодня, в метель, судьба занесла в долину двух всадников. Они стараются ехать стремя в стремя. Тот, что повыше и покрупнее, время от времени стараясь перекричать ветер, спрашивает своего спутника:

— Скоро будем на месте?

— Скоро, осталось совсем немножко. Мужайтесь.

Вот и весь диалог. Но как он ни краток, а на зубах у всадников начинает противно скрипеть песок.

— Товарищ председатель, мы почти у цели. — Это говорит Сурэн, местный житель. Он натягивает повод, и конь охотно замедляет ход.

Еще несколько долгих минут продолжается их борьба с метелью, пока, наконец, тот, кого назвали председателем, не разглядел в мятущейся мгле смутные очертания двух плохоньких серых юрт. Неужто это и есть центральная усадьба? Председатель напряг зрение, надеясь увидеть что-нибудь еще, но тщетно: больше ничего разглядеть не удалось.

— Значит, здесь? — уточнил он.

— Да, председатель. Не удивляйтесь, объединение-то образовано всего дней пятнадцать назад.

Новый порыв ветра швырнул в лица путников полные пригоршни песка, колючего, словно иглы. «Как здесь работать?» — без всякого энтузиазма подумал председатель. Досадливо морщась, он нахлобучил шапку до самых бровей и в краткий миг затишья увидел вдруг на одной из юрт маленький красный флажок. Несмотря на ненастье, он весело трепетал на ветру. Так манит к себе сердца огонек в ночи. И будто бы теплом повеяло от этого флажка, а на душе у председателя немного полегчало.

Этого человека зовут Дооху. Еще несколько дней назад он работал заместителем председателя исполкома депутатов трудящихся Гоби-Алтайского аймака. Путь в долину реки Халиун-Гол он проделал по собственному желанию с целью занять предложенный ему выборный пост главы только что созданного в этих краях производственного объединения. Спутник его, которого зовут Сурэном, всего неделю назад избран секретарем партячейки того же коллективного хозяйства.

При виде так называемой «усадьбы» в душе у Дооху возродились самые худшие предположения, о которых он почти позабыл во время трудной дороги. Разумеется, так он и знал: коллективное хозяйство создали закоренелые единоличники. Долго, видать, они раздумывали, как им поступить. За это время коллективизация по всей стране в основном завершилась. Значит, работа будет неимоверно трудной… Правда, трудности не страшили Дооху — за плечами у него солидный опыт работы. Четыре года назад, когда вышел первый призыв партии к опытным государственным, партийным и хозяйственным кадрам идти работать в коллективные хозяйства, он написал заявление в числе первых. Он тогда после службы в армии был зампредом исполкома в Хубсугульском аймаке. За четыре года Дооху поставил новое объединение на ноги, его имя пользовалось там глубоким уважением, и с большой неохотой он перешел работать, снова зампредом, в Гоби-Алтайский аймак. Не то чтобы не по душе была ему эта работа, но тянуло в глубинку, и поэтому, когда вышел второй призыв партии, Дооху решил и на него откликнуться.

Путники спешились у юрты с флажком. Наверное, здесь размещается правление хозяйства, подумал Дооху, привязывая коня к коновязи. Конь звонко заржал, ему тут же ответил другой, но из юрты никто не появился. Однако попахивало дымком, внутри, видимо, топилась печь. Пришлось войти без приглашения.

— Здравствуйте, дедушка! — раздалось над ухом сладко задремавшего Пила. — Принимайте гостей.

Старик проворно вскочил на ноги.

— Добро пожаловать, добрые люди, присаживайтесь. — Он схватил рукавом кипящий чайник с печурки, наполнил до краев две выщербленные пиалки и почтительно поднес гостям. Только после этого он спросил, куда путники держат путь.

— В ваши края, дедушка. Что здесь у вас нового? Объединение создали, верно?

— Верно. Хлопот теперь полон рот. Скот мы обобществили, суеты стало много, да толку мало. Не знаем, как дальше-то быть. На моем веку такое уже не в первый раз — в тридцатые годы тут было создали артель «Красный сеятель», только сеять было нечего, вот ее я распустили. Надо думать, нынче дело пойдет иначе, сейчас все хотят новую жизнь строить.

— Где же люди из правления? Вы что, один здесь?

— Нет у нас никакого правления. Ждем вот из города грамотного, знающего человека. Надо бы, чтоб помоложе был да порасторопнее. Говорят, приедет он добровольцем по призыву партии. Слыхали?

— Слыхал.

— Вот-вот!.. И значит, дает он партии слово поднять объединение в самые короткие сроки?

— Верно, — подтвердил Дооху. Мягкие складки на лице Пила собрались к глазам, в них мелькнули веселые искорки. Но председатель не почувствовал никакого подвоха.

— Бедняга он, этот наш будущий председатель, — горько вздохнул Пил. — Пусть загодя прощается с партийным билетом, ничего у него не получится.

— Почему вы так считаете, дедушка? — вскидывается Дооху. — Объясните поподробнее.

— Можно, — согласился старик и тут же стал серьезным. — Народ у нас здесь трудный, с ним сразу каши не сваришь.

— Ну, ну, рассказывайте, — попросил Сурэн.

— Судите сами. Состоит, к примеру, в нашем объединении некий Загд. Какой из него работник, если он без хмельного дня прожить не желает? Жена всю жизнь на этого бездельника спину гнет, а ему хоть бы что. И управы на этого пропойцу не сыщешь, чтоб ему пусто было! А еще Цамба есть. Человек он непростой, и хорошо понимает, от чего ему и какая польза. И характерный же человек! Вечно со всеми ссорится, в семье у него одни скандалы. Как же он с нами-то в одном хозяйстве уживется, когда с собственным отцом поладить не может? И таких, как эти двое, в объединении много. Разве добьешься с ними чего-нибудь путного? Вот я и говорю — что у нового председателя, что у парторга нашего партбилет в кармане долго не залежится. А еще…

— Погодите, дедушка, — прервал старика Дооху. — Пьяницу можно от вина отвадить, скандалиста утихомирить. Человек за свою жизнь, бывает, не один раз переменится.

— Уфф! Не знаю, — нахмурился Пил. — Когда недавно мы обобществляли скот, я отдал три десятка голов, а старикашка Довдон выбрал себе из моего стада хорошего валуха, заколол и съел. Я — к нему. Ты, такой-сякой, зачем это мою животину извел? А он мне в ответ: не у тебя, мол, старый дурак, взял, у объединения. Вот тебе и весь сказ.

— И чем же дело кончилось? — спросил Сурэн.

— Известно чем, — грустно улыбается старый Пил. — Повздорили маленько, друг дружку за грудки подержали. Я ему дэл порвал, он тоже в долгу не остался. Ну, а вы, молодые люди, куда, собственно, направляетесь?

Дооху ответить не успел — в юрту вошли новые люди, временное руководство молодого объединения.

— Здравствуйте, председатель, только что узнали о вашем приезде. Как доехали?

— И вы здравствуйте, — отозвался Дооху. — Доехал хорошо, спасибо.

— Вот ведь какая незадача, — сказал один из вошедших. — Нам поместить-то вас негде. Здесь, сами видите, всего две юрты, небольшой аил. Вот если немного подальше отсюда, к югу, проедете, так увидите юрту торгового агента Бонхора. У него вам, председатель, будет неплохо.

— Не беспокойтесь, устроюсь как-нибудь здесь, — ответил Дооху. — Лучше скажите, часто ли у вас такие дикие вьюги задувают?

— Почти каждый день.

Завязалась беседа. Прибывшие принялись рассказывать, что в объединение вступили аилы, кочующие в трех разных сомонах: Баянском, Наранском и Тумэньском. Люди еще мало знают друг друга, их разделяет большое расстояние. Нужен сперва оседлый пункт. А вьюги да бураны — здесь дело привычное.

Словно в подтверждение последних слов, песок с силой забарабанил по северной стене юрты.

Старый Пил слушал этот разговор с открытым ртом. Как же это он опростоволосился? Думал, приезжие — люди посторонние, и наболтал им тут лишнего. Но вот он несмело вставил:

— Ветры в наших краях дуют, как тыщу лет назад, управы на них нет, сколько они земли вымели — хватило бы всю долину метровым слоем засыпать.

— Э, дедушка, погодите, настанет час, мы эти вьюги хорошенько обуздаем, приручим, если хотите.

— Приручите? — с недоверием переспросил старик. — Как же это, сынок?

— Найдем способ. Обсадим, к примеру, долину деревьями, они образуют мощный заслон воздушным потокам, и станет здесь тихо. А тогда и сады и леса насадим.

— Ой ли! — покачал головой Пил, но спорить не стал: рано или поздно председатель сам убедится, что на этой земле ничего не растет, одни колючки да карагана. Если саженцы посадить, ветер с ними живо расправится. Может, он думает — семенами? Тогда долго ждать. Ему, Пилу, во всяком случае, при жизни ни садов, ни лесов в этой пустыне не дождаться.

…Под вечер приехали секретарь ревсомольской ячейки, учетчик и другие. Их не удержала метель, собрались, словно одна семья у общего очага.

Слабый свет, днем проникавший в юрту через дымовое отверстие, потускнел и померк. Пил зажег две свечки. Дооху и Сурэн не уставали расспрашивать людей о состоянии нового хозяйства.

— Очир-гуай, может, вы скажете? — дотошно допытывался председатель. — Как скот обобществляли? Что за люди состоят в объединении, много ли аилов осталось за его пределами?

— Члены партии уже распределили между собой обязанности? — интересовался Сурэн.

Очир, секретарь сомонного исполкома, стеснялся новых людей, отвечал не сразу. От усердия на носу его выступили крупные капли пота. Вот он вытер лицо и полез в сумку. На свет появилась толстая ученическая тетрадь в клеенчатом переплете.

— По состоянию на 27 февраля 1959 года в объединении состоит триста пятьдесят один двор, тысяча сто человек.

— Вы лучше своими словами, Очир-гуай, — мягко попросил Дооху, — Цифры нам более или менее известны.

— В наше объединение народ пришел добровольно, — обескураженно помолчав, снова начал Очир, — однако, если копнуть глубже, кое-что вылезает наружу…

— Ну-ну, — подбодрил Очира председатель. — Людей побудили на то разные причины, хотите вы сказать? Понимаю. Одни пошли наперекор женам, другие поступили, как все, третьи сделали это вполне сознательно, не так ли?

— Верно, — обрадовался Очир и, отбросив официальный тон, заговорил горячо и быстро: — Собрали мы, значит, на общее собрание всех, кто подал заявление о приеме в объединение. Поименно зачитали список и утвердили его. Затем дали объединению название. Потом распределили обязанности, кто чем будет заниматься, обобществили скот. Вышел на этом собрании большой шум. Это когда встал вопрос о том, где быть центральной усадьбе. А затеял спор арат по имени Цамба. Он решительно потребовал, чтобы поселок был заложен в долине реки Сайнусны-Гол, то есть там, откуда он сам родом. «Это слишком далеко от аилов, которые кочуют в Баян-сомоне», — не менее решительно возразил Ханчин, уроженец этого сомона. «Торговец Ханчин, ты только и думаешь о собственной выгоде, — разошелся некто Баасан. — Я основал объединение, мои хотонцы первыми его образовали, значит, нам и выбирать, где быть усадьбе. В долине реки Сайнусны-Гол, вот что! И нечего тут реветь, словно стадо верблюдов». Баасана осадил какой-то толстяк, не помню его имени. Он заявил, что все это враки, что первыми начали создавать объединение его земляки, кочующие по ту сторону скалы Шонтон-Хад.

— На чем же вы остановились?

— Вопрос остался открытым, отложили до вашего приезда, дарга. Вот завтра поедем с вами по аилам, может, картина и прояснится.

— Решено, — сказал Дооху. — Какие еще проблемы? — тут же задал он новый вопрос, не давая Очиру передышки. Растерянно поглядывая на Дооху, тот продолжал рассказывать.

— Когда дело дошло до обобществления скота, несколько отсталых аратов не выдержали и забрали обратно свои заявления. Кто именно, спрашиваете? Пожалуйста: Лувсанпэрэнлэй, Дондив… Нашлись и другие.

— Чем они объяснили свой выход?

— Одно твердили: это, мол, дело добровольное, неволить их никто не имеет права. Разговоры пошли: «Надо бы успеть при жизни свою говядину съесть, покуда ее разные голодранцы не расхватали». Дальше — больше: отдельные араты, правда, таких очень мало, украдкой начали свой скот забивать и даже сбывать на сторону. Иногда аратки своих мужей к этому понуждают.

— Вот-вот, — вступил в разговор один из аратов, — и моя тоже заладила одно, как сорока: режь скотину, и точка!

— Что ж, вы так и пошли на поводу у жены?

— Зачем же! Поучить даже хотел маленько, да рука у меня тяжелая, зашибешь ненароком, кто отвечать будет? Ведь не вы же!..

— Еще есть у нас здесь один тип, Цамбой прозывается, — продолжал Очир, — богач не из последних. Скота у него много, сам щеголяет и в будни в шелковом дэле. Когда стали его скот на баланс в объединение принимать, он отобрал из своего табуна лучших коней и угнал в такую даль, что ни глазом не видать, ни рукой не достать.

— Что же это он так?

— А что? Заладил свое: легче, мол, своих лошадок сгубить, чем дождаться того дня, когда нищая старуха Лундэг на них гарцевать будет!.. Словом, председатель, вашей работенке не позавидуешь, живьем заест.

— Ну, не совсем так. Где это видано, чтобы человека у нас дали заживо съесть, — возразил Сурэн. — Но трудности, конечно, предстоят огромные, скрывать нечего.

Очир крепко потер левый висок и продолжал:

— Да чего уж там, председатель, из-за этого объединения семьи у нас распадаться стали. Жена, случается, наотрез отказывается последовать примеру мужа вступить вместе с ним в коллективное хозяйство. На этой почве — скандалы, ну и, глядишь, уже в разные стороны смотрят.

— И у меня чуть до полного разрыва со старухой не дошло, — покачал головой старый Пил, высовываясь из-за печки. При слабом свете свечей лицо его показалось Дооху вырезанным из темного корявого дерева.

— Как же вам, дедушка, удалось и семью сохранить, и стать членом объединения? — улыбается Дооху.

— Я — хозяин строгий, всем известно. Только старуха моя заикнулась, что будем мы с ней, дескать, обузой объединению, как я рассерчал, попросил одного парнишку от нашего имени написать заявление о приеме и отдал. Вот и все дела. Старуха с тех пор и рта не раскрыла. Хотя, по совести говоря, я смутно себе представляю, что такое коллективное хозяйство. И вступать в него я не собирался. Так что, выходит, вступил назло своей старухе.

— Значит, ваша супруга сделала доброе дело, — улыбнулся Дооху. Ему с первого взгляда стал чем-то симпатичен этот дед, наверное, своей непосредственностью, — Надо вашей жене спасибо сказать.

— Да неужто? — ахнул старик.

— Кто же из вас, товарищи, секретарь ревсомольской ячейки? — спрашивает председатель.

— Это я, — откликается Магнай. До сих пор он молча сидел у самых дверей, стараясь не пропустить из беседы ни единого слова. Внимание председателя смутило его, и парень потупился.

— Что это с вами? — недоуменно поднял брови Дооху.

— Магнай, наш ревсомольский секретарь, тоже изрядно пострадал, — сказал Очир, а Магнай тут и вовсе залился краской.

— Каким же это образом? — спросил Дооху, глядя то на одного, то на другого.

— Родители его наотрез отказались вступать в объединение и откочевали далеко в горы. Вот Магнай и стыдится, тем более, что сам долгое время агитатором был. Да вы, председатель, не сомневайтесь: Магнай — парень правильный, передовой. Это отец и мать у него отсталые.

Дооху внимательно всматривается в лицо Магная. У дверей и вовсе темно, и председателю не видно, как полыхает румянцем красивое скуластое лицо юноши, как выступает на лбу его пот и заполняет ложбинку, которую образует единственная поперечная морщина. «Только приехал новый человек, и уже все мои недостатки ему расписали, — в смятении думает Магнай. — Но не могу же я силком загнать родителей в объединение, не такие уж они недалекие, какими хотят казаться. Придет время, осознают, что были неправы, и вступят».

— Кстати, возник такой вопрос, — продолжает Очир. — Магная мы приняли в объединение, как говорится, безлошадным. Родители ему скота не выделили. Можно ли в принципе принимать людей, у которых ничего нет?

— Разумеется! Если у человека нет имущества, руки-то у него всегда при нем. Обобществит свой труд. Труд, товарищи, это тоже своего рода капитал, да еще какой!

— Вот это правда! — подает голос старый Пил. — Кто работает, у того и губы в масле.

— Много ли в объединении молодежи и ревсомольцев? — интересуется Сурэн.

— Почти половину членов объединения составляет молодежь, а ее большую часть — ревсомольцы.

— Славно, славно! — радуется Сурэн. — С молодежью можно горы своротить.

— Итак, немало еще хозяйств осталось за пределами объединения, — подытоживает Очир. — Для членов партии работы здесь достаточно. Организация труда в объединении, распределение трудовых обязанностей — проблема за проблемой встает…

Дооху слушает и думает, что надо непременно добиться, чтобы каждый член объединения участвовал в организации и ведении общественного хозяйства. Дело пойдет на лад, когда люди на своем личном примере убедятся в преимуществах коллективного хозяйствования. Да… А чтобы животноводство развивалось, нужно о земледелии заботиться, ох как нужно!

Слушает Очира и Сурэн, а сам прикидывает, как лучше организовать работу с каждым членом партии и со всеми вместе, с чего начинать.

Давно наступила ночь, когда люди спохватились, что неплохо было бы провести остаток ее в постели. Очир забеспокоился — в юрте не было кровати, нельзя же такого человека, как Дооху, на полу укладывать. Он нахлобучил на голову меховой малахай и направился к выходу.

— Куда же вы, товарищ Очир? — окликнул его Дооху. — Час поздний, неровен час, заблудитесь.

— Иду кровать для вас раздобывать. Вам же спать не на чем.

— Что я, девушка, по-вашему? Нет, не неженка я… Как и вы, вырос в юрте, так что не валяйте дурака, а раздевайтесь, спать пора, — засмеялся Дооху и принялся разматывать пояс. По его же инициативе в юрте устроили одно большое спальное место для всех. Заметив, что его собираются выделить, уложить отдельно, он решительно запротестовал:

— Товарищи, ночь холодная. Чтобы не замерзнуть, лучше лечь потеснее, поближе друг к другу.

Очир, улегшийся было в почтительном отдалении, тотчас же подхватил свой матрац и устроился рядом с Дооху.

— А вы что же, старина, у дверей легли? — спросил Дооху у Пила. — Вас там наверняка продует. Забирайте свое одеяло и идите сюда, на гостевое место, здесь вам будет удобнее.

Пил было встрепенулся — подумал, не затлело ли у него одеяло от нечаянной искры, а когда разобрался, с места не тронулся — в северной части юрты положено спать гостям, тем более, что Дооху уже там устроился.

— Оставайтесь на своем месте, председатель, — сказал Магнай, — а я с дедушкой поменяюсь местами. — Не долго думая, он поднял старика на руки и перенес на свой войлочный коврик. Вскоре из-под одеяла донесся дребезжащий старческий тенорок:

— Зачем вы со мной столько возитесь, братишки? Ведь я, как дряхлый верблюд, никому не нужен. — В голосе Пила стояли слезы.

— Бросьте, старина! — улыбнулся Дооху. — Нашему государству дорог каждый его гражданин.

Пил зажмурился так крепко, словно веки его смазали клеем. Он долго не мог уснуть, пытаясь осмыслить все, что говорил председатель. И слова-то какие нашел, слова… «Нашему государству дорог каждый его гражданин». Как это хорошо сказано! Значит, он, старый Пил, уже проживший свой век на земле, тоже нужен стране? Выходит, что так. Председателю виднее. У него чистая душа, добрая. Наверное, у Дооху есть старый отец… Интересно, будь Пил на месте председателя, конечно, если вообразить себя молодым, как бы он повел себя? И старик со стыдом признался самому себе, что уж он-то распорядился бы разбить отдельную юрту для своей особы, не отказался бы от разных почестей. «Нынче совсем другие времена настали, прошлое уходит безвозвратно!» — с этой мыслью старый Пил погрузился, наконец, в сон и уже не слышал, как Дооху, погасив свечу, вполголоса сказал Сурэну:

— Дайте срок: объединение встанет на ноги, мы своих гостей не так принимать будем, мы для них настоящую гостиницу построим.

— Непременно, непременно, — сонно пробормотал Сурэн, и в юрте воцарилась тишина.

Когда наступило утро, кони Дооху и Сурэна стояли уже оседланные. Пурга улеглась, день обещал быть ясным, однако очень холодным. Но уж лучше мороз, чем песок в лицо. После чаепития Дооху и Сурэн поехали дальше, каждый в свою сторону, потому что для ускорения дела они условились объехать аилы порознь и на месте познакомиться с людьми, с обстановкой, в которой им предстояло работать.

Провожая начальство, старый Пил сокрушенно сказал:

— Вся дверь в юрте облезла, а ведь ее красили только в позапрошлом году.

Дооху невольно обратил внимание на дверь: большие щели, остатки краски — жалкое зрелище. Оно почему-то больше всего вдруг подействовало на Дооху. «А и впрямь мне придется очень трудно», — подумал он, вскакивая в седло.

Понукая своего коня, председатель взял курс к северо-западным горам, а Сурэн — к хребту Хара-Азрага.

Перед взором председателя открылась безлюдная, словно вымершая ледяная пустыня Шаргын-Гоби. Далеко-далеко впереди она уперлась в невысокие куполообразные горы, напоминающие гигантские перевернутые чаши, выстроенные в ряд. Это был хребет Сутай. С востока к нему примкнули горные цепи Тайширского хребта, его склоны поросли густым лесом, который сбегает в глубокую лощину. Там располагаются земли нового объединения. Справа от хребта Сутай и лежит хребет Хара-Азрага.

Окидывая взглядом местность, председатель думает о предстоящем землеустройстве объединения — в лощине, если она не особенно глубока, надо завести пашню. Долину Шаргын-Гоби следует обнести деревьями — меньше будут хозяйничать здесь буйные ветры. Овец и коз удобнее выпасать в горах справа, крупный рогатый скот — слева. Ну а верблюдам лучше всего в предгорьях. Центральную же усадьбу целесообразнее всего расположить у южного склона горы Халиун, в долине реки того же названия. Дооху кажется, что лучше места и не придумать: находится оно в самом центре округи, и дорога от него в аймачный центр удобная.

Если верить календарю, в этих краях уже должна начинаться весна. Но весной даже не пахло, напротив, мороз поджимал так, что Дооху опустил уши у своей барашковой шапки и поплотнее закутался в теплый дэл. И все-таки промерз до костей, пока дорога не привела его в лощину. У первого же аила он туго натянул поводья.

Покуда привязывал коня, из юрты донеслись до него возбужденные голоса. Похоже, он приехал не вовремя: люди внутри шумно выясняли отношения. Дооху переступил порог и увидел, что хозяева не просто бранятся, но перешли уже к боевым действиям. Глава семейства бегал вокруг очага, стараясь увернуться от преследований своей достойной половины, пытавшейся дотянуться до мужа кочергой. Черное пятно сажи у плеча на его желтом шелковом дэле красноречиво говорило о том, что агрессивные поползновения женщины были небезуспешны.

Появление гостя хозяева обнаружили только тогда, когда он громко и настойчиво повторил свое приветствие. Как ни в чем не бывало супружеская чета дружно уселась у очага, пригласив вошедшего последовать их примеру.

— Не удивляйтесь, уважаемый, — сказала женщина, вытирая вспотевшее лицо и с трудом переводя дух. — У нас тут свои неприятности. Нам скрывать нечего.

— Что случилось-то? — участливо спросил Дооху, довольный, что в юрте воцарился мир.

— Знаете ли, в прошлом году сын у нас был осужден по одному пустяковому делу. Но ведь не век же парню в колонии сидеть, глядишь, скоро выпустят. Ну, я и берегла для него несколько голов скота… чтобы было ему, как вернется, с чего жизнь начать. А мой Цамба, — тут рука ее опять потянулась к кочерге, а названный Цамбой благоразумно отодвинулся поближе к двери, — от большого-то ума возьми да и вступи в объединение. Вот беда!..

— Что же тут худого? — удивился Дооху. В тепло руки и лицо у него стали отогреваться, и он с наслаждением расстегнул ворот, чтобы прогнать последние остатки холода.

— А что хорошего? — удивилась хозяйка, высоко поднимая редкие брови. — Он же и тот скот, что я для сына берегла, в общее хозяйство отдал. Вернется сынок — объединение назад скота ему не отдаст.

— Утихомирилась бы ты, Дэжид, — робко вставил Цамба, опасливо покосившись в сторону супруги.

— Вы добровольно вступили в объединение? — спросил председатель. — Что побудило вас это сделать?

— Ну да, ясно, что добровольно, когда иного выхода у нас не было, — забормотал Цамба. — Все вокруг вступили в объединение, рабочие руки взять неоткуда, а за скотом смотреть надо. У нас его было много, не пропадать же добру, вот и пришлось вступить… Вступили, как в полынью бросились.

— Снявши голову по волосам не плачут, — неожиданно запела Дэжид ту же песню. — А что бы мы делали, если во всей округе некого нанять овец пасти?

Она налила гостю чаю, предложила еду. Дооху наскоро выпил и засобирался дальше: ему все было ясно с этим семейством. Цамба вовсе не был таким недотепой, которым пыталась его выставить жена: когда в большом хозяйстве богача перестало хватать рабочих рук, он вступил в объединение, обобществив половину скота, а с другой половины ему, как члену объединения, государство скостило все налоги. Разве не выгодно? Но как же это проглядел Цамба, что часть лучшего их скота, который Дэжид мечтала передать сыну, попала в общественное стадо? Опростоволосился, бедняга! Супруга долго не даст ему забыть об этом.

Дооху распрощался с хозяевами и, сделав несколько коротких заметок в блокноте, направился к их соседям, Это было семейство торговца Ванчига. Хозяин аила с головой ушел в сборы — намеревался вскорости отбыть в аймачный центр.

— Вы, верно, только что из города? — словно невзначай поинтересовался он у гостя.

— Угадали, — ответил Дооху, замечая, как вдруг оживился хозяин. Ванчиг принял председателя за простого путника, поскольку, рассудил он, должностные лица в одиночку по незнакомым краям не шастают, а потому пустился на откровенность. Правда, он сперва поинтересовался, по каким делам занесло гостя в их края, но что-то насторожило Дооху, и он ответил уклончиво, что следует, дескать, по своим делам. Этого оказалось достаточно, чтобы Ванчиг спросил:

— Какие нынче цены в аймаке на овец?

Дооху украдкой оглядел убранство юрты. Чего только там не было — и ковры, и украшения, и хорошая посуда. Наверняка, хозяин барышничает, набивает карман за чужой счет. Предположение это разозлило Дооху, и он решил схитрить.

— Овцы на рынке в аймаке нынче не в цене. Предложение превышает спрос. Знаете, теперь многие пытаются продать овец, которые должны быть переданы в объединение.

— Я же говорила тебе, что не одни мы такие умные! — сердито бросила Ванчигу жена.

— Ну а все-таки, цены-то какие стоят? — настаивал хозяин.

— Да зачем вам знать? Или вы хотите продавать?

— Хочу и имею на то полное право. Все, что положено, я сдал в общее хозяйство, а личным хозяйством волен распоряжаться по собственному усмотрению.

— Тогда мы можем с вами сговориться. Сколько у вас голов на продажу?

— Десяток, и все жирные бараны. Отдал бы по сто пятьдесят.

— Значит, всего полторы тысячи тугриков?

— Да, да, — нетерпеливо закивал Ванчиг. — Если вам дорого, могу немного уступить, оптовому покупателю.

Дооху достал свой блокнот.

— Скидки не прошу. Я, видите ли, заготовляю овец на мясо для рабочих одного завода. Назовите свое имя, я запишу и вернусь с транспортом, вывезу овец. Тогда, разумеется, и деньги получите.

— Вот и отлично, — засиял Ванчиг. — Меня найти легко, кочую в этих краях, прежде-то все больше в долине реки Сайнусны-Гол, а нынче вот к объединению прибился.

Дооху пытливо посмотрел на Ванчига. Не может ли он сказать, кто еще из членов объединения собирается скот продавать, десять баранов — не велика покупка, речь пойдет о сотнях голов. И Ванчиг охотно назвал несколько имен, которые Дооху тут же взял на карандаш.

— Всего, выходит, восемь аилов? — уточнил председатель.

— Восемь, восемь, — подтвердил хозяин.

«Значит, столько же здесь и барышников, — решил про себя Дооху. — Сейчас — восемь, постараемся, чтобы вскоре ни одного не было…»

От Ванчига председатель попал в семью Баасана. Хозяина дома не оказалось. По словам его супруги, он во главе бригады заготовителей топлива отправился в горы.

— Как вам нравится в объединении? — спросил Дооху хозяйку. Цанжид охотно ответила, что нравится. До прошлого года ей приходилось трудненько — муж каждую зиму в аймаке работу себе находил, а она с детьми надрывалась в хозяйстве. Теперь Баасан, похоже, остепенился, живет с семьей. В объединении муж и жена оба чабанят, работа вполне посильная, так что и детям тоже легче приходится.

Тут появился старый Сонго. Он уставился на гостя с любопытством.

— Из аймака?

— Оттуда.

— Скажи, сынок, чего нам ждать от этого объединения? К чему мы придем?

— Оно превратится в крупное хозяйство, а жизнь у всех членов объединения будет счастливой. Обеспеченность, уверенность в завтрашнем дне — вот что оно принесет людям.

— А что оно сможет дать, объединение-то? И сколько? — не унимается Сонго.

Дооху охотно поясняет:

— Кто сколько заработает, тот столько и получит. Кто не работает, тот не ест. Понятно, дедушка?

Сонго сразу скисает.

— Плохи, выходит, мои дела, сынок.

— Почему же? — удивляется председатель.

— Стар я стал и слаб. Последние десять лет харчевался у сына. Кто же будет меня в объединении кормить?

— Объединение берет на себя заботу о стариках и детях, так что успокойтесь. А не захотите без дела сидеть, найдем вам работу по силам.

— Есть у нас два человека — Лувсанпэрэнлэй да старик Жаал. Оба они утверждают, что в объединении нет и быть не может никакого равенства. Одни внесут свой скот на общий кошт, а другие, у которых скота или вовсе нет, или малость какая, станут черпать из общего-то котла полной мерой, как было в тридцать втором году… Тогда всюду колхозы да коммуны создавали, а что вышло? Теперь, случаем, того же не будет?

— Нет, — твердо обещает Дооху. — Сейчас не тридцать второй год. Араты объединяются добровольно, они убедились, что кооперация — единственный верный и надежный путь к общему благосостоянию.

На четвертые сутки, завершив объезд аилов, председатель и секретарь партячейки устроили общее собрание членов нового объединения. Они съехались в долину, туда, где было намечено заложить центральную усадьбу, а пока стояли две большие юрты. С раннего утра потянулись на усадьбу конники. Легко несли всадников крепкие невысокие лошадки, степенно покачивали седоков величавые верблюды густого палевого окраса. Шум голосов, конское заливистое ржанье огласили окрестность.

Усевшись за низким столиком, стоящим в почетном месте юрты, Дооху открыл собрание. Рядом с председателем с невозмутимым лицом сидел Сурэн, с удовольствием и вместе с тем с тревогой замечая, что народ все продолжал прибывать. Скоро в юрте для тощей змеи места не останется. Договорились, что приедут представители аилов, но всем охота послушать, вот валом и валят. Протискиваясь в юрту, люди не стесняются выказывать удивление. «Неужто и впрямь такой большой начальник, как Дооху, будет председателем нового объединения?» «Чем ему плохо жилось в городе?» «Наверняка наш председатель в чем-то провинился, вот его и разжаловали — к нам послали, в этакую глушь». «Да не председателем он прислан, а представителем аймачных властей». О Сурэне говорят меньше, и это немного задевает его самолюбие. Внезапно до него доносится: «Вон тот хмурый вчера был у нас в аиле. Хорошо говорил, складно. Спиртного ему поднесли, так едва пригубил, видать, непьющий…» Сурэн не сдержал довольной улыбки — дошел и до него черед.

В юрте становилось жарко. Плыл к потолку синеватый табачный дым. К его запаху примешивался терпкий дух нюхательного табака и сырых дров, сваленных у горящего очага для просушки.

Последним в юрту ввалился Ванчиг. Расталкивая сидевших и стоявших, он прямиком направился к столу и, невзирая на недовольные возгласы, уселся почти рядом с Дооху, сделав вид, что не расслышал, как кто-то бросил ему: «Видать, наш Ванчиг здорово задницу свою уважает, вынь да подай ей лучшее место рядом с начальством».

— Давайте знакомиться, — громко и звучно произнес Дооху. Голоса сразу стихли. — Меня зовут Гомбын Дооху. Добровольно приехал, чтобы вместе с вами поставить на ноги новое объединение. А это — товарищ Сурэн, его рекомендуют секретарем партийной ячейки. Давайте поступим по всем правилам и выберем президиум.

Когда с формальностями было покончено, Дооху принялся разъяснять задачи, стоящие перед новым сельскохозяйственным кооперативом. Араты слушали, не спуская глаз с председателя, стараясь постичь простой и вместе с тем глубокий смысл его слов.

— Наше коллективное хозяйство, — говорил Дооху, — образовано не по воле одного человека, а по вашему собственному желанию, дорогие товарищи. Значит, это ваше собственное общее хозяйство. Правильно я говорю, араты?

— Правильно! Как же иначе? — понеслось со всех сторон.

— Наше объединение образовано одним из последних в стране, — продолжал председатель. — Другие коллективные хозяйства уже успели набрать силу, и это обстоятельство для нас — важный положительный фактор. Почему, спросите вы. А потому, что мы можем и будем использовать их опыт, брать из него лучшее и остерегаться повторения ошибок. Отсюда же вытекает и определенная трудность — наше объединение должно в короткий срок догнать своих старших собратьев. Для этого каждому из нас придется хорошенько потрудиться.

Председатель сделал паузу, и тут же посыпались вопросы. Видимо, последние его слова задели людей за живое.

— Как быть, если человек очень стар?

— Инвалидам дадут посильную работу?

— Как быть слепому?

Минуту или две горланили так, будто все члены объединения — старики и инвалиды. Но таких, в сущности, было немного, и Дооху, убежденный, что путь в объединение открыт для всех, серьезно ответил:

— Каждый будет делать то, что он может. Но здоровым, трудоспособным людям придется работать не покладая рук, ибо никто не должен жить за счет другого. Поймите, товарищи: мы с вами обобществляем не столько скот, сколько труд. Отсюда и ценность коллективного имущества. Никто не должен его расхищать. С расхитителями мы поведем самую суровую, непримиримую борьбу.

— Круто гайки закручиваешь, председатель, — бросил кто-то в глубине сизого полумрака.

«Придется продать весь скот до последнего ягненка», — зашептал кто-то совсем близко. Интересно, кому это понадобилось продавать? Однако выяснять это Дооху некогда: он стал рассказывать о порядке оплаты труда — каждый член объединения получит столько, сколько заработает, ни больше, ни меньше. Потом зачитал списки производственных бригад и их распределение по пастбищам. Люди не возражали — места были родные, исхоженные с детства вдоль и поперек.

— А теперь, — с особым, торжественным выражением в голосе произнес Дооху, — я хотел бы поговорить с вами о будущем нашего объединения. Центральная усадьба станет у нас со временем благоустроенным поселком. Для этого мы создадим специальную строительную бригаду, будут у нас свои плотники, столяры, штукатуры. И еще организуем земледельческую бригаду — в ваших краях народ издревле приучен понемножку сеять зерно, вот и возродим эту традицию в более широком масштабе — отведем под пашню все земли, что лежат в долине реки Халиун-Гол.

Возгласы удивления были ответом председателю. Разве освоить столько земли?

— В одиночку — никому из нас не освоить, а сообща справимся. Правильно я говорю, араты?

— Правильно, людям нужно зерно. Мучного не поешь, откуда силы возьмутся?

— Значит, будем пахать и сеять, — твердо сказал председатель.

Когда организационные вопросы были исчерпаны, дело осталось за малым — выбрать объединению название. Но тут-то и разгорелись самые жаркие споры, пока Дооху не внес свое предложение: пусть название даст самый старый и уважаемый всеми арат. Таким оказался столетний старец Амба. Несмотря на преклонный возраст, это был живой, энергичный человек с белыми, как снег, усами. Все, что касалось объединения, очень интересовало его, и он не поленился приехать на собрание, хотя путь был неблизкий.

Когда назвали его имя, старик тотчас же поднялся на ноги. Он был явно польщен.

— Дети мои, вы оказали мне немалую честь. Но тут дело тонкое, речь ведь идет не о том, чтобы наречь ребенка, а дать одно общее имя вам всем, дети мои. — Старик остановился в глубокой задумчивости. — Вот мой совет — назовем-ка новорожденного «За коммунизм». Впрочем, вам решать, не мне. Да ведь вместе и легче. Как говорится, дружные сороки изюбра одолеют.

Ответом старику были дружные аплодисменты — каждый думал: «До чего просто! И как мне первому не пришло это в голову».

Сурэн сказал:

— Решено. Не посрамим же имени, которым нарек наше детище самый старый и мудрый арат в округе. Будем работать во имя коммунизма, товарищи.

Поднялся Баасан и попросил слова.

— Место под центральную усадьбу выбрано окончательно? Не лучше ли заложить ее в горах? Там виды красивые открываются, и речка протекает — Сайнусны-Гол.

— Тогда уж лучше в местности, где я живу, — тотчас же перебил кто-то Баасана.

— Нет, в сомоне Буди удобнее всего.

— Может, прямо у дверей твоей юрты усадьбу основать? — ехидно заметил кто-то высоким тенорком.

— Чем плохо здесь? Высокие холмы здесь прикроют усадьбу от ветров, — вступил в спор Дооху.

— Худое вы задумали, — послышался тревожный голос, по которому Дооху узнал старика Пила. — Нельзя здесь строиться.

— Что, нечистая сила водится? — не выдержал Дооху.

— Эх, сынок, сынок! Да на этом самом месте уже пять раз строительство начиналось, и ни одно не закончилось.

— Какое еще строительство? — удивился Дооху, и не только он — большинство земляков Пила с недоумением посмотрели на старика.

— Слушайте же, — обидчиво поджал губы Пил. — Некогда выстроили здесь буддийский храм. Он сразу развалился.

— Так уж и сразу? — в юрте раздался дружный смех. Старик пожевал мягкими губами:

— Мы для того и революцию совершили, чтобы храм тот смести с лица земли.

Снова взрыв хохота.

Пил переждал смех и упрямо продолжил:

— Здесь стоял полк охраны внутренней безопасности, присланный из аймака. Тоже долго не задержался.

— После подавления контрреволюционного мятежа полк вернулся в аймак, — возразили старику, но тот и ухом не повел.

— Потом здесь основали колхоз. И он тоже распался!

— Не колхоз, а коммуну!

— Пусть так, но она распалась, факт! Значит, это четвертое, что не устояло на этом месте, — сказал хитрый старик. — А в-пятых, тут хотели аймачный центр строить, да вовремя передумали, иначе и его постигла бы та же участь.

Последние слова Пила заставили всех призадуматься. Кое-кто припомнил, что и впрямь когда-то ходили слухи о строительстве в этой долине аймачного центра.

— На сей раз должно получиться, — сказал Цамба. Он впервые на этом собрании подал голос.

Видя, что спор затягивается, Сурэн решил положить ему конец. Он попросил внимания и долго толковал о преимуществах долины реки Халиун-Гол — удобный подъезд, защищенность от северных ветров, примерно равная отдаленность от всех бригад. В конце концов, здравый смысл одержал верх — последнее слово осталось за Сурэном. Правда, Пил и еще несколько аратов его возраста остались недовольны, но постарались это скрыть за невозмутимым видом, который сохраняли до конца собрания. «Зимнее солнце не греет, старый человек бесполезен», — с горечью думалось Пилу.

За Дооху голосовали единогласно. Теперь можно было бы и разойтись, но тут председатель вдруг сказал:

— Вот и стали мы единой семьей. Прежде всяк знал свое маленькое хозяйство, нынче же у нас одно, зато крупное. Шутка сказать, в нашем объединении более тысячи человек, а в общественном стаде — более тридцати трех тысяч голов скота. Однако мне известно, что кто-то хочет поживиться из общественного котла, продать на сторону один-другой десяток овец.

Дооху не смотрел на Ванчига, но тот сразу почуял, откуда ветер дует.

— Так можно же продать скот, который остался в личном пользовании? — решил торговец предупредить свое разоблачение.

— Но тот десяток жирных баранов, которых вы определили на продажу по сто пятьдесят тугриков за голову, числятся на балансе объединения, не так ли?

— А вот и нет! — торжествующе воскликнул Ванчиг.

— Мы уточним, — пообещал Дооху. — Скажите, Ванчиг, кроме этого десятка, у вас еще осталось в личном хозяйстве какое-то поголовье?

— Нет, — притворно вздохнул Ванчиг, — ни единой овцы, клянусь вам.

— Что же получается? — огорченно воскликнул председатель. — Скот оставлен в личном хозяйстве арата для того, чтобы зимой у него было мясо. Если вы весь его продадите, вас должно будет обеспечить мясом едва-едва образовавшееся объединение. К тому же дурной пример заразителен, ему могут и другие последовать. Значит, начнем проедать основной капитал?

— Верно, председатель! Этот бесстыжий всегда готов за чужой счет проехаться! — закричали араты. Ванчига долго стыдили, тот огрызался и, наконец, чертыхаясь, стал пробираться к выходу.

Люди разъезжались по домам небольшими группами, обсуждая дорогой все слышанное на собрании. Говорили и о председателе, обменивались впечатлением, которое он на них произвел. Точно так же, оставшись вдвоем, Дооху и Сурэн подводили итоги собрания.

Вот уже несколько дней, как Лувсанпэрэнлэй поставил юрту по соседству с Дамбием. И ведут себя два хозяина вроде бы так, как положено соседям — по очереди выпасают овец, вместе о топливе заботятся. Однако червоточинка в душе Дамбия, появившаяся в тот день, когда Лувсанпэрэнлэю вздумалось обосноваться рядом с его аилом, все разрасталась, а после одного случая превратилась в изрядную ссадину.

Однажды, когда солнце уже зацепилось за отроги западных гор, но еще не скрылось из виду, Дамбий завалился на кровать и продался невеселым размышлениям. Покоя не давала ему мысль о том, что явно поспешил он оторваться от однохотонцев. И вот сегодня он признался себе в этом. Действительно, какая муха его укусила? Да, пожалел свой скот, ну а другим разве не было жалко своего? Постепенно привык бы. А теперь он как овца, отбившаяся от стада. Рук в хозяйстве мало, одному прожить трудно… Вечно будешь зависеть от этого толстого сквернослова и хулителя Лувсанпэрэнлэя. А как иначе? Очень уж трудно расставаться с тем, что наживалось потом и кровью.

Дамбий тяжело вздохнул. Перед тем как лечь, он выпил две пиалы горячего чая, и теперь ему было жарко. Он провел ладонью по влажному лбу. Огрубевшие пальцы не чувствовали морщин, но Дамбию и без того известно, какими глубокими бороздами пропахала ему кожу жизнь. Дамбий не любит вспоминать прошлое, но сегодня он словно снял узду с памяти, и она повела его за собой, в глубь десятилетий.

Родители Дамбия умерли рано, и сироту взял к себе один богатый аил. Вскоре мальчонка стал настоящим батраком. Шли годы, и Дамбий был уже юношей, когда глава семейства, обрюзгший жирный боров, до революции крупный феодал, оказался замешанным в подготовке контрреволюционного мятежа в монастыре Амарбуянт и в 1932 году, после разоблачения заговора, бежал через китайскую границу. Бежал ночью со всеми чадами и домочадцами, «позабыв» о Дамбии — дело было глухой полночью, когда юноша, умаявшись за день, видел десятый сон. Если бы в семье богача не называли Дамбия родственником (ведь близким не платят за работу!), предательство хозяина не так поразило бы его. На смену отчаянию пришла ярость. Парень поджег старенькую покосившуюся юрту и вдруг услышал жалобное блеянье — в юрте ночевал ягненок, а Дамбий его и не заметил! Он выхватил ягненка из пламени, прижал к груди этот опаленный трепещущий комок жизни и побрел в сторону реки Намалзах-Гол, вдоль которой, он знал, были посевы. В пути заходил он в аилы, выпрашивал молоко и кормил малыша. Ночевал в степи под открытым небом. У реки он появился в самый разгар полевых работ. Дамбий надеялся получить работу, но таких охотников, как он, было тут предостаточно. Не нашлось ему ни работы, ни пристанища. Он сделал было попытку собирать оставшиеся после уборки колосья, но его тут же обозвали ворюгой, и он отступился. Отощал он вконец, и ягненок его стал совсем заморышем, когда над Дамбием сжалилась одна старуха. Она посоветовала ему терпеливо дождаться, когда жнецы совсем оставят поля, и тогда уже собрать потери. «Только, сынок, терпение нужно большое, зернышко по зернышку, авось и наберешь кучку». Она взялась присматривать за ягненком, кормить его мучной болтушкой, пока Дамбий будет по полям бродить. Какой же это был каторжный труд! Дамбий ползал по земле на коленях, каждую пядь земли чуть ли не сквозь пальцы просеивал, чтобы не пропустить ни зернышка. Все тело у него ныло, на коленях появились волдыри и мозоли. В ту осень у бедных мышей-полевок да птиц был грозный конкурент, ухитрившийся лишить их зимних запасов. Десять котлов зерна насобирал Дамбий — с этаким добром можно было начинать жизнь сызнова. Правда, до весны было далеко, предстояло еще пережить долгую и суровую зиму. И он пережил — нанялся батраком, выполнял самую черную и трудоемкую работу. Своего ягненка кормил уже травой, не ленился добывать ему из-под снега корешки дикого лука и чеснока. К весне ягненок стал взрослым, и хозяева отказали Дамбию от места: «Твой баран — ублюдок, — заявили они напрямик, — глянь, какой у него хвост, вроде собачьего, он нам всю отару перепортит. Холости его либо убирайся вон!» Превращать доброго барана в валуха Дамбий отказался наотрез. Он, мол, пригодится ему для собственной отары. Хозяева смеялись до слез: «У тебя нет даже самой захудалой овечки, а ты туда же — отара!»

Забрал юноша своего барана и пошел в другой аил. Но и там его постигла неудача — никто не хотел брать на работу батрака с таким бараном.

Время шло к посевной, большую часть зерна Дамбию пришлось извести на еду. Из оставшихся трех котлов два он продал и купил взамен двух ягнят, будущих маток. Так он стал обладателем небольшого стада. А когда пришла пора пахоты, погнал свою маленькую отару в долину реки Намалзах-Гол. Там, у подножия холма, соорудил себе подобие шалаша и твердо решил обзавестись клочком пашни. Для этого ему пришлось поднимать целину, а как ее поднимешь голыми руками? Он просил людей одолжить ему кирку и лопату, но почти всегда натыкался на отказ — инструмент был здесь дорог, а он мог его притупить или сломать. Когда ему везло и в руках оказывалась лопата — мир не без добрых людей, — он работал, не разгибая спины, стараясь сделать как можно больше, покуда у него не отбирали орудие. Чаще же он ковырял землю гвоздем или плоским камнем. Видя, как он припадает к земле, многие считали, что парень спятил. Действительно, «аил» его производил странное впечатление — маленькое жалкое стадо, худой навес из веток, жалкий исковерканный клочок земли. Еще случались заморозки, а Дамбий ходил босиком, не чувствуя холода. Глаза его сердито сверкали из-под густых, вечно нахмуренных бровей.

Но как бы там ни было, а посеял Дамбий свой котел зерна, и земля отблагодарила его сторицей за каторжный труд — урожай на поло юноши выдался невиданный для здешних мест. Один из хлеборобов, порадовавшись за Дамбия, дал ему любопытный совет:

— Ты, сынок, напоминаешь мне меня самого в молодости. Приметил я, что руки твои никакой работы не боятся. Сделай вот что — попробуй на другой год посеять вот этакий ячменек. — С этими словами арат показал Дамбию ячменный колос с шестью усиками на макушке. — Приходилось тебе встречать такой? — Юноша только удивился: колосьев с шестью усиками ему до сих пор не встречалось.

— Уберут люди зерно, ты не поленись, прочеши как следует жнивье. Встретишь такой колосок, пусть даже с одним уцелевшим зерном, подбери: на другой год вырастет из него колос с семьюдесятью одним зерном. На большой сбор не рассчитывай, а только те зерна, что соберешь, с другими не смешивай, и на следующую весну посей отдельно.

Вдоль и поперек пропахал Дамбий на коленях поля после уборки урожая. Колючая стерня резала ему руки и ноги, но он упрямо искал необычные колоски. Миска зерна высокоурожайного злака была ему бесценной наградой.

Поздней осенью юноше удалось обзавестись плохонькой юртой. А там и овцы принесли приплод. Оказалось, что баран, от которого открещивались здешние владельцы отар, был высокопородным чамаром[4].

На следующий год уродился у Дамбия отменный ячмень, и впервые он вздохнул свободно. Благосостояние, которого он постепенно достиг, досталось ему тяжелым трудом, и ни на минуту Дамбий не забывал об этом. Женитьба, рождение дочери, борьба за сохранение стада в трудные зимы — вот вехи, которыми был отмечен дальнейший жизненный путь Дамбия. Чтобы не допустить падежа, в дождь и в стужу, в метель и в жару не знала покоя его душа, и чем труднее ему приходилось, тем прочнее прикипало его сердце к нажитому добру. Казалось — отдай он свой скот в общественное стадо объединения, вся жизнь его пойдет прахом, ибо лишится Дамбий всего, чего он достиг за долгие годы не прекращающейся ни на день упорнейшей и суровой борьбы за существование. А внести свое зерно в общий котел? Семена у него отборные, одно к одному, и каждое взращено на земле, политой его соленым потом.

От невеселых размышлений, нагнавших на лоб Дамбия целую стаю морщин, его отвлек заливистый лай собак. Кто-то приехал. Дамбий поднялся с постели и посмотрел в приоткрытую дверь — у юрты соседа спешивался всадник.

Привязав коня, Магнай вошел в отчий дом. Однако Лувсанпэрэнлэй встретил сына без особого восторга — на приветствие ответил нехотя и тут же язвительно спросил:

— Как дела в объединении? Все еще принимают туда босяков? Или тебя уже выгнали, как неимущего?

Магнай рассердился.

— Что вы говорите, отец! Я приехал убедить вас вступить в объединение. Не о себе, так обо мне подумали бы. Я был агитатором, теперь меня избрали секретарем ревсомольской ячейки. А мой отец — закоренелый единоличник.

Лувсанпэрэнлэй засмеялся.

— Вступать или не вступать, сынок, это дело добровольное.

— Значит, вам наплевать на родного сына? — взорвался Магнай. — Говорите прямо — прислушаетесь вы наконец к моим словам?

Лувсанпэрэнлэй даже на месте подскочил от такой сыновней непочтительности.

— Придержи-ка язык! Чем тебя наградит твой ревсомол, если тебе удастся меня в объединение загнать, а?

Но Магнай не сдался. Упрямство у него было отцовское.

— Меня можете поносить сколько угодно, а ревсомол не задевайте. А коли вы своей же пользы понять не желаете, я сам вас перевезу в объединение.

— Действуй, сынок! Сворачивай юрту и отправляйся. А твой родной отец останется в степи под открытым небом. Да я сдохну, но с места не двинусь!

Магнай оторопело уставился на родителя.

— Вы… собственник вы несчастный! — выкрикнул он, глотая подступивший к горлу ком горечи. — У вас гнилое нутро!

В отчаянье от собственных слов Магнай опрометью кинулся к выходу. Ему вдогонку неслось:

— Я — собственник, а ты — сын собственника, от гнилого гнилое и рождается. Яблоко от яблони недалеко катится.

Заткнув уши руками, Магнай опустился на землю, чтобы перевести дух и немного прийти в себя. Разве он собирался ссориться с отцом? Вовсе нет, он приехал уговорить отца вступить наконец в объединение. Вышла нелепая ссора. Теперь к родителю ни на каком коне не подъедешь. Не таких упрямцев, как Лувсанпэрэнлэй, доводилось уламывать Магнаю в бытность его баговым агитатором. А тут нашла коса на камень.

Глотая злые слезы, Магнай до боли прикусил губу, и в этот момент на глаза ему попалась дочка Дамбия, которая гнала овец с пастбища — вечерние сумерки незаметно вступили в свои нрава. Эх, не вовремя подвернулась Магнаю под руку кроткая Цэвэл. «Семейка Дамбия — тоже все собственники. Не будь ее, мой папаша остался бы в одиночестве. А Цэвэл? Она же ревсомолка! Почему она не убедит отца вступить в объединение? Вот как выполняет она общественный долг! Придется ей об этом напомнить».

Магнай толкнул плечом дверь, вошел в юрту и уселся в правой ее части. Дамбий, возившийся у очага, поднял голову.

— А, это ты, Магнай, здорово!

— Дядюшка Дамбий, — напрямик заявил Магнай, — почему вы сами в объединение не вступили, да еще и отца моего совратили с пути истинного? Не стыдно вам?

Дамбий ушам своим не поверил — едва порог переступил гость сопливый, слова приветного не произнес, а туда же, со старшими таким грубым тоном разговаривает.

— Ах ты, щенок этакий! Кого это я совратил, а? Да твой папаша сам ко мне прибился. — От гнева Дамбий побагровел, внутри у него все клокотало, словно искра упала в сухое сено. Цэвэл стало стыдно за отца — не подобает ему, человеку немолодому, из себя выходить. Но и Магнай хорош — нагрубил Дамбию. Она открыла было рот, чтобы упрекнуть Магная за резкость, как тот упредил ее:

— А ты куда смотришь, ревсомолка Цэвэл? Почему вместе с отцом сбежала из хотона? Неслыханный проступок. Насколько мне известно, кроме тебя, так ни один ревсомолец не поступал. Куда же ты совесть свою подевала?

Атака была внезапной, и девушка растерялась. Слезы обиды выступили у нее на глазах. Ее любовь к Магнаю, надежды на взаимность — неужто всему этому конец?

— Что за жестокая шутка! — пробормотала она едва слышно. — Разве можно мне оставить родителей? Я у них единственная дочь.

Магнай поднялся с места. Что он находил хорошего в этой девушке? Ссутулилась и застыла в какой-то неуклюжей позе. Нашла в чем родителей поддерживать, горе-ревсомолка!

— Если ты, Цэвэл, не вступишь в объединение, мы исключим тебя из ревсомола, — жестко отчеканил Магнай и направился к двери.

— Счастливого пути, — гремел за его спиной голос хозяина. — Мало тебе, паршивец, что задурил девчонке голову, так ты ей еще и угрожаешь? А вот я тебя, щенок, проучу хорошенько! — И Дамбий схватился за недоуздок.

— Вы — типичный собственник! — не остался в долгу Магнай. — Думаете, что и дочь — ваша собственность? Что можно помыкать ею, как угодно?

Магнай выбежал из юрты Дамбия вне себя от возмущения. Ни минуты он больше не задержится в этом проклятом стойбище, и нечего было Цэвэл бросать на него умоляющие взгляды. Прочь отсюда!

Непослушными пальцами Магнай отвязал коня, вскочил верхом и погнал что есть мочи. Из юрты выскочил Лувсанпэрэнлэй, чтобы благословить, как полагается, отъезд сына. Надо было покропить ему вслед молоком, но, как на грех, молока под рукой не оказалось, зато попался кувшин с простоквашей, и пока отец стряхивал на землю рукой тяжелые капли кислушки, перед ним возник сосед. Желваки так и ходили под кожей щек, выдавая крайнюю степень раздражения Дамбия.

— Вот как, значит, Лувсанпэрэнлэй! Сговорился ты со своим сынком со свету меня сжить? Ну-ну, ешь меня живьем, да только гляди, не подавись.

— Дамбий, приятель, что это ты так разгорячился? Успокойся да объясни, в чем дело? — оторопело проговорил Лувсанпэрэнлэй, едва не выронив из рук кувшин.

— Сам вступать в объединение не желаешь, так зачем на меня сваливаешь, что я, дескать, тебе палки в колеса ставлю, а? — понизив голос, зло спросил Дамбий.

— Ты-то здесь при чем? — искренне удивился Лувсанпэрэнлэй.

— Твой Магнай бросил мне такое обвинение, как его понимать?

— Отец за сына нынче не в ответе. Разве ты сам не видишь, что он бросил родителей и глаз сюда почти не кажет? Как говорится, мысли отца всегда с сыном, а мысли сына высоко в горах кочуют.

— Верно, — озадаченно пробормотал Дамбий. — Хотел твой выкормыш, чтобы и я остался без дочери. — С этими словами он круто повернулся и зашагал прочь.

— Если дети хотят, чтобы родители вступили в объединение, может, стоит последовать их совету? — донесся до него голос Лувсанпэрэнлэя.

И снова вспыхнуло гневом сердце Дамбия. Он обернулся и, постегивая себя недоуздком по гутулу, произнес с чувством уязвленного достоинства:

— Ты учить меня вздумал, как ребенка? Так вот, откочевывай отсюда на все четыре стороны, можешь ехать и вступать в объединение. А не откочуешь, я сам отсюда уеду, только ты меня и видел.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Лувсанпэрэнлэй. — Далеко ли ты уедешь? Если захочу, я тебя все равно найду.

Дамбий возвращался к своей юрте и поглядывал на небо — интересно, какая погода будет ночью? Если лунная, он украдкой откочует, вот и все.

Близилась полночь. Лувсанпэрэнлэй возлежал на кровати, вперив взор в открытое тоно, в котором весело поблескивали далекие звездочки. Тишина вокруг, первозданный покой. Не спалось Лувсанпэрэнлэю, растревожили его душу события прошедшего дня. «Куда же этот негодный Дамбий грозится уехать? Уж не сам ли в объединение подастся? С него станется. Этот на все пойдет, лишь бы мне хорошенько насолить». Кочевать одному Лувсанпэрэнлэю вовсе не улыбалось — трудно жить в полном одиночестве. Лувсанпэрэнлэй поморщился. Звезды подмигивали ему, говоря, что жизнь прекрасна, что время идет вперед и не стоит цепляться за прошлое, а оно тут как тут — так и поплыло перед внутренним взором Лувсанпэрэнлэя точно так же, как это было днем с его соседом.

…Случилось это много лет назад, и, помнится, в тот год стояло великолепное лето. Однако в здешних местах было неспокойно — люди поговаривали, что вот-вот начнут создаваться коллективные хозяйства. Слухи подтвердились, и когда действительно стали возникать первые колхозы, Лувсанпэрэнлэй вступил в один из них без особых колебаний, хотя, как и большинство аратов, не очень-то четко представлял себе, какой будет новая жизнь. В общественное стадо он передал две сотни самых лучших своих баранов. Лувсанпэрэнлэя прозвали за это красным революционером. Председателем колхоза был тогда молодой и, видать, совсем неопытный парнишка, который требовал «полного обобществления». Под ним подразумевалось, что все члены коллективного хозяйства должны питаться сообща из одного котла и спать под одной крышей. Насчет еды было все ясно, а вот общий ночлег организовать председателю не удалось — люди не помещались все в одной, даже самой большой юрте. Как же его звали, того председателя? Догноон Чоймбол, вот как… Впоследствии оказалось, что был он правым уклонистом и исчез бесследно. Поняв, какие насаждаются порядки, Лувсанпэрэнлэй спохватился и хотел было выйти из колхоза, но председатель устроил большой шум, обвиняя красного революционера в несознательности. И Лувсанпэрэнлэй остался. С ужасом он наблюдал за тем, как ежедневно на прокорм членам коллективного хозяйства забивалось по пять его баранов. «Что вы делаете? — воспротивился Лувсанпэрэнлэй. — Это же мои животные!» «Отсталый вы человек, — пристыдил его председатель. — Разве вы потомственный дворянин или феодал из бывших? Нет? Так, может быть, вы кулак-кровопийца? Если да, то вас придется уничтожить как класс, ясно? Вашего здесь ничего нет, все общественное. И каких животных пустить на еду, решает у нас не один человек, а весь коллектив. А он в основном из бедняков состоит да батраков. Попробуйте-ка их кормить плохим мясом, они у нас живо восстанут».

После этого разговора Лувсанпэрэнлэй отступился. Вскоре от двухсот его баранов осталось на свалке восемьсот копыт, а потом пришел день, когда и колхоз распался. После дележа имущества Лувсанпэрэнлэю достались заезженный коняга со сбитыми копытами и ребрами, выпирающими, словно обручи, да старый — кожа да кости — холощеный верблюд.

Разорившийся дотла, Лувсанпэрэнлэй был вынужден искать поденной работы в богатых аилах. Много воды утекло, много пролито было пота, пока не стал он снова на ноги. Горький опыт прошлого предостерегал его от повторного обобществления скота. «Кто знает, не повторится ли история?» — нашептывал ему предостерегающий голос. Конечно, он вступил бы в объединение, но прежде хотел бы понять, что там будет за жизнь. Если объединенцы эти опять разбазарят общественный скот, Лувсанпэрэнлэю после этого уже не оправиться, чай, не молоденький. Вступишь — и окажешься как лиса в капкане. Тогда будешь целиком зависеть от органов социального обеспечения…

Тревожные мысли одолевали и его соседа, который уже не расставался с мыслью этой ночью украдкой покинуть стойбище. Он по горло сыт обществом этого завзятого скандалиста и сквернослова. Теперь небось люди считают их закадычными дружками, а на самом деле Дамбий и знать не хочет своего соседа.

Когда Дамбий начал снимать веревки, крепившие верхнее покрытие юрты, жена его всполошилась:

— Что ты делаешь, муженек? А как ночью ветер подымется? Завалится юрта.

— Мы откочуем ближе к рассвету. Ты, жена, займись скотиной.

— Соседи тоже вместе с нами, конечно?

— Тихо! Одни соберемся… Хоть куда поедем, только бы избавиться от соседушки.

— Побойся бога, Дамбий! Куда это годится-то. Ведь мы с соседкой-то сошлись накоротке последнее время. Как я потом этой Бэгзлхам в глаза посмотрю?

— Ладно, вы — старые приятельницы, только ты поторопись. Я решения не изменю.

Жене пришлось подчиниться. Они молча увязывали веревками домашний скарб. Цэвэл помогала родителям как во сне — из головы у нее не выходил Магнай. Как часто сокровенные мечты разрушаются из-за вторжения грубой действительности! Еще совсем недавно Цэвэл была счастлива тем, что живет на одном стойбище с родителями Магная. Надеялась, что приедет Магнай навестить стариков, и она увидится с любимым. Увиделась, ничего не скажешь! Магнай хорошенько отчитал ее. Как он сказал? «А ты куда смотришь, ревсомолка Цэвэл? Почему вместе с отцом сбежала?» Да будь ее воля, она давно бы уже состояла в объединении. Но можно ли пойти своей дорогой, ослушаться родителей, которые вскормили ее и вспоили. Конечно, здравый смысл давно подсказывал Цэвэл, что пора бы ей поговорить с отцом и матерью о возможности жить по-новому, убедить их порвать с частнособственническими традициями. Хорошо ли, в самом-то деле, оставаться одним, в стороне от общих дел. Повести за собой родителей — разве не в этом состоит ее ревсомольский долг? Голос рассудка был строг и неумолим, в сущности, то же самое сказал ей вчера Магнай. Что он теперь подумает об их семье, когда узнает, как они ночью откочевали? Откочевка украдкой, без сообщения соседям, всегда считалась недостойным поступком. Ее милый постарается, конечно, забыть Цэвэл и женится на какой-нибудь славной девушке из объединения, зачем ему дочка закоренелого единоличника. И он будет рассказывать о Цэвэл молодой жене, они вдвоем посмеются над ней. «Какая же я несчастливая», — сетовала про себя Цэвэл, украдкой смахивая слезы.

Несмотря на то, что бо́льшую часть ночи Лувсанпэрэнлэй провел без сна, он чуть свет был уже на ногах. Бэгзлхам еще не разжигала огонь в очаге, когда он вышел из юрты. Стоял утренний полумрак, но он не скрыл, что отныне семейство Лувсанпэрэнлэя пребывает на стойбище в одиночестве — там, где еще вчера прочно стояла юрта Дамбия, осталось на земле только огромное круглое пятно.

— Что за чертовщина? — громко воскликнул Лувсанпэрэнлэй. — Куда они подевались?

— С кем ты тут разговариваешь? — поинтересовалась супруга, высунув голову в дверь.

— Иди сюда, жена, полюбуйся, каковы наши соседи, чтоб им пусто было, откочевали!

— Не может быть! — Женщина пулей выскочила из юрты. Но факт был налицо — на всем стойбище теперь стояла одна-единственная юрта, их собственная. — Стыд-то какой, стыд! — запричитала верная спутница Лувсанпэрэнлэя, горестно всплескивая руками. — Знать, плохими людьми мы оказались, достойными такого пренебрежения.

— Успокойся, жена! — прикрикнул на нее Лувсанпэрэнлэй. — А то смотри у меня. Лучше пересчитай скотину, вся ли на месте, да прикинь, не забрали ли они наше топливо.

— Будет тебе, Лу! — пыталась урезонить мужа взволнованная женщина, дрожащими пальцами поправляя выбившиеся на лоб волосы.

— Делай, что тебе говорят! — уже не крикнул, а завопил Лувсанпэрэнлэй, отворачиваясь в сторону, чтобы скрыть закипевшие на глазах слезы жгучей обиды.

По узкой, едва приметной тропинке, вьющейся по долине реки Халиун-Гол с севера на юг, на бархатисто-черном коне ехал всадник. Бодрая песня так и рвалась с его губ, пробуждая ото сна окрестности.

Звонкий голос поющего поднял из кустов зайца — вскочил и замер, готовый задать стрекача. С веток вспорхнули какие-то пичужки и подняли гам.

Вдали показались очертания юрт, и Магнай, а это был он, оборвал песню и присвистнул от удовольствия. Мысли его вернулись к предстоящим делам. Магнай уверен — усадьбу объединения «За коммунизм» должна строить молодежь. Она составляет большинство членов объединения, следовательно, от нее сейчас зависит, какой станет новая жизнь. Советская молодежь в свое время воздвигала Комсомольск-на-Амуре, совершив геройское дело, которым восхитился весь мир. У молодежи объединения «За коммунизм» задача в данном случае скромнее — построить благоустроенный поселок в безлюдной степи и вдохнуть в него жизнь. Однако энтузиазма здесь потребуется не меньше. Поселок можно будет так и назвать — Молодежный. На днях в серьезном разговоре с секретарем партячейки Магнай высказал предложение о строительстве поселка силами молодежи. «А ребята знают о твоем предложении?» — спросил секретарь. «Еще нет, но уверен — они меня поддержат». «Собирай молодежь и заручись их поддержкой», — посоветовал парторг. Магнай обещал. Слышал бы Сурэн-гуай, как Магнай вчера разговаривал с бедняжкой Цэвэл! Ему так хотелось вовлечь ее в общее дело! Нечего сказать, вовлек… При одном воспоминании о собственном недостойном поведении у Магная начинали гореть уши. А ведь Цэвэл немного нравилась Магнаю…

На усадьбе заметили приближение всадника, и навстречу ему сразу выехало несколько верховых — молодежь встречала своего вожака.

Собрание ревсомольской ячейки проходило бурно. Сперва Магнай выявил, есть ли среди молодежи люди строительных профессий — плотники, каменщики, маляры, столяры. Таких оказалось немного. Да и с образованием дело обстояло не блестяще — у кого начальная школа, у кого кратковременная служба в армии. Кое-кто из ревсомольцев засомневался — справятся ли они со строительством. Вот поднялся с места юноша в шелковом дэле, отряхнул полы. Девушки заулыбались — так поступали их деды и бабки, когда хотели отогнать нечистого духа.

— Меня зовут Жалсарай, — назвался юноша. — Я хочу спросить: на усадьбе один дом будет или несколько разных построек?

Ревсомольцы засмеялись — конечно, много будет зданий разного назначения.

— Сколько же времени будем строить усадьбу, если, к примеру, наша семья — родители и шестеро детей два года строили простой сарай.

— Ты, наверное, ленив больно! — зашумело собрание. Смущенный Жалсарай поспешил сесть на место.

Приступили к голосованию. Ревсомольцы единогласно постановили — взять на себя строительство усадьбы. Воздержался лишь один Жалсарай. «Не уверен, что у нас получится», — пробормотал он и больше ничего не добавил.

Присутствовавшие на собрании Сурэн, а также член бюро ревсомольской ячейки предложили написать об этом коллективном решении в Центральный Комитет ревсомола.

Зачитали вслух и стали горячо обсуждать текст обращения. Молодой учитель Базаррагча заметил, что в тексте много лишних слов и его следует тщательно отредактировать. Замечание было принято.

— Кто еще хочет сказать? — спросил Магнай. С места поднялся один юноша.

— В обращении мы упоминаем, что, мол, первым делом построим на усадьбе баню. Не лучше ли все-таки сперва контору поставить, где разместится правление, руководство общественными организациями? Над зданием будет колыхаться красный флажок, а над входом прибьем вывеску: «Правление объединения «За коммунизм». Тогда каждому все будет ясно.

— Пожалуй, и впрямь лучше сперва контору построить, — неуверенно сказал Магнай, поглядывая на секретаря партийной ячейки.

— Контора может немного обождать, — сказал Сурэн, попросив слова. — Только представьте себе: возвращаетесь вы со стройки грязные, пыльные, а помыться где? Как свежесть и бодрость после работы восстановить? Вот то-то же! На смену кочевому быту идет новая жизнь. Чистота станет неотъемлемой потребностью каждого. А новая жизнь, она не обязательно начинается с конторы. Словом, полезнее начать строительство с хорошей бани. И еще — с красного уголка. Потом школу построим и магазин. Где начальство будет располагаться, спрашиваете? Не дело ему сидеть на одном месте, оно должно быть там, где кипят настоящие дела. Где люди, там, значит, и руководство. А контора может разместиться пока в юрте. Впрочем, решайте, молодежь, сами, мое дело — дать вам совет.

— Кто за то, чтобы принять предложение Сурэн-гуая и утвердить обращение в целом? — спросил Магнай. Ответом ему был сплошной лес поднятых рук.

В ближайшие же дни место, отведенное под центральную усадьбу объединения «За коммунизм», превратилось в большую строительную площадку. Молодежь дружно приступила к работе. Жгли известь, месили для кирпича глину — дело нашлось каждому. Все казалось внове парням и девушкам, которые впервые вкусили великое чувство причастности к общему делу. Собранные из разных мест, они знакомились друг с другом, присматривались, находя в общении невиданное прежде удовольствие. Разумеется, не все шло гладко. Когда, например, стали рыть котлован для фундамента под баню, появились первые признаки недовольства.

— Слишком высокое место выбрали для строительства, сюда не только машина, человек пеший не доберется, ноги переломает. Вкалывать тут нелегко будет. Не лучше ли скот пасти у родного батюшки? — открыто ворчал кто-то из парней.

— Пора перекур устроить, ребята, что мы, каторжные, что ли, несколько часов кряду скалистый грунт долбить? — вторил ему другой. Впрочем, такие разговоры сразу угасали, стоило поблизости появиться Магнаю.

Работать действительно было тяжело. Почва каменистая, а мерзлота сделала ее совсем неподатливой. Новенькие ломы и кирки, закупленные для строителей, моментально тупились. Надо было бы жечь костры и оттаивать лед, но топлива было в обрез, и против мерзлоты главным оружием становились энтузиазм и физическая сила.

Одну из строительных бригад возглавил Магнай. Он работал не покладая рук, не обращая внимания на мозоли, зато часто оглядывался по сторонам, держа в поле зрения все основные участки работ. К вечеру дело заметно сдвинулось с места — из котлована было вынуто порядочное количество земли.

Когда стемнело, молодежь собралась в одной юрте. Пили чай, не забеленный молоком, развязывали узелки с домашними припасами, угощали друг друга сухим печеньем, арулом, вяленым мясом. Что значит молодость! Забыта дневная усталость, которая, казалось, могла пригнуть человека к земле, расправлены плечи, задорно и весело блестят молодые глаза.

— Ребята, есть предложение! — перекрывает общий гомон чей-то звучный голос. Все взоры устремляются к крепкому пареньку с умными, как у лисы, глазами.

— Вы меня, Черного Санжу, знаете? — спрашивает он.

— Знаем, знаем, тебя же в бюро ячейки недавно выбирали. Так что у тебя за предложение?

— А вот какое… — Паренек лукаво улыбается. — Когда построим красный уголок, давайте подготовим к его открытию концерт своими силами.

— Своими? — несется по юрте возглас удивления. — Мы же ничего не умеем. Лучше пригласить артистов из города.

— Но говорят же: в каждом человеке живет актер. И это действительно так. Я уверен, у каждого из нас есть какой-либо талант!

— Вот ты и покажи свой талант! — кричит Санже парнишка по прозвищу Липучка — он вечно пристает ко всем с дотошными вопросами. — Что ты умеешь делать на сцене?

— Покажу. Но уговор дороже денег: после меня и ты покажешь, и другие, — смеется Санжа. Внезапно лицо его становится серьезным, и вот в юрте раздается бархатистый и очень красивый голос:

Песня разрастается, потом стихает, и в юрте на некоторое время воцаряется тишина.

— Хорошо! — от души хвалит исполнителя паренек по имени Дорж. — Теперь, Липучка, твоя очередь.

Названный столь неблагозвучной кличкой вдруг ощетинился:

— Ты бы, Дорж, поменьше язык распускал. Тебя вот тоже Лохмачом называют.

Дорж беззлобно смеется — волосы у него до плеч, и в душе он считает, что прозвище ему дали справедливо. Впрочем, расставаться с долгой гривой он не собирается, полагая, что она к лицу ему.

— Ладно, сейчас я спою, а потом тебе не отвертеться.

Песни и смех звучали в юрте до полуночи. Само собой, решение готовить по вечерам концерт художественной самодеятельности было принято.

Наутро работа возобновилась, но кое у кого прыти поубавилось — с непривычки ныла спина, побаливали натруженные мышцы. Откровенно стал отлынивать от работы Липучка. Завидев Магная, он скорчил болезненную мину и схватился за живот. Этого притворщику показалось мало, и он повалился на землю, испуская жалобные стоны.

— Что с тобой? — перепугался не на шутку Магнай.

— Ох, дарга, у меня температура, разрешите мне пойти в юрту и прилечь.

— Посмотри на него, дарга, — возмутился напарник. — Разве он похож на больного?

Магнай пригляделся — перепачканное глиной розовощекое лицо парня зародило в нем сомнение.

— Не слушайте его, — причитал Липучка.

— А я и не слушаю. Сейчас приведу доктора, пусть осмотрит тебя на месте.

Притворщик сделал вид, что обрадовался:

— Большое спасибо, врач, конечно, освободит меня от работы. Но не лежать же мне на земле, так и концы отдать недолго.

Магнай повел «больного» в юрту. Тот немного полежал под теплым одеялом, но ему скоро стало скучно, он разыскал Магная и потребовал отпустить его домой.

— Повидаю отца, а там и помирать можно, — с дрожью в голосе заявил он.

Магнай вышел из себя.

— Ты завтра же будешь здоров, и перестань чепуху молоть. — Он не слыхал, что пробормотал в ответ Липучка — его внимание привлекли еще двое ребят — они оставили работу и сидели один подле другого.

— С вами-то что случилось? — сердито бросил им Магнай.

— Смотри сам. — Они показали секретарю руки, на которых вздулись кровавые волдыри.

— Хуже девчонок, — начал было Магнай, но спохватился — руки-то у ребят действительно стерты. — Ладно, ступайте и лечите ладони.

— Мы завтра же станем на работу.

— Вот и хорошо!

Но ничего хорошего из того, что Магнай освободил от работы двух парнишек, не вышло. К Магнаю тут же подскочила одна из девушек.

— Почему эти двое уходят с работы?

— Я разрешил. У них волдыри кровавые.

— Волдыри? А у меня?

Магная окружили со всех сторон. У всех ладони были стерты. Секретарь понял, что допустил ошибку, отпустив с работы парнишек, и попросил позвать их обратно. Когда юноши, переминаясь с ноги на ногу, предстали перед секретарем, он снял с рук свои рукавицы, которые взял у Санжи, и вручил им.

— Надевайте по очереди и за работу, чай, не малые дети, привыкать надо к трудностям, они у нас с вами еще впереди.

После обеда работа продолжалась в прежнем высоком темпе и была в самом разгаре, когда на центральную усадьбу приехал новый человек — статный красивый юноша на резвом коне. Некоторые, знавшие его прежде, зашумели:

— Глядите, кто к нам пожаловал! Скотовод Чойнроз собственной персоной!

— Чойнроз из Наран-сомона, известный задира и хулиган.

Не обращая внимания на возгласы, которые трудно было принять за искренние приветствия, Чойнроз прямиком направился к Магнаю.

— Здравствуй, секретарь!

— Здорово! Когда вернулся?

— На днях. Отсидел свое, теперь о будущем надо подумать. — Чойнроз с опаской покосился по сторонам — кругом были люди. — Нельзя ли нам поговорить с глазу на глаз?

Магнай воткнул лопату в грунт и повел Чойнроза в юрту. В полумраке помещения он не заметил, как побледнело лицо у отпрыска Цамбы, иначе догадался бы, как волнуется парень перед разговором.

— У меня большая просьба, — бесстрастно проговорил Чойнроз, — Возьми меня в свою молодежную бригаду.

Этого Магнай никак не ожидал. Шатун и бездельник, бандит, покушавшийся на жизнь его отца, просится в бригаду! Ишь, какой прыткий! Да он здесь всю молодежь перебаламутит.

Магнай поджал губы, его скуластое прямодушное лицо стало каменным. Чойнроз поспешно сказал:

— Я — не тот Чойнроз, которого здесь знали раньше. Другим человеком стал. И мой отец нынче — член объединения, не отказывай мне, секретарь! — последние слова парень произнес умоляющим голосом отчаявшегося человека. Он почувствовал отказ и не ошибся.

— Так просто я не могу решить этот вопрос, — осторожно ответил Магнай. — Во-первых, сам ты еще не член объединения, во-вторых, не член ревсомола. Желающих поступить к нам очень много! Мы же, принимая в бригаду, отдаем предпочтение ревсомольцам.

— Прошу верить мне — я буду очень стараться! — Чойнроз сцепил руки, пытаясь унять охватившую его дрожь.

— Пока не могу, — отрезал Магнай.

— Но у меня хорошая характеристика… — слабым голосом возразил Чойнроз. Магнай его больше не слушал. Вернувшись к мосту работы, он стал яростно копать грунт — он был недоволен собой. Правильно ли это — не давать парню участвовать в общем деле? Он и так уже достаточно наказан.

К Магнаю подошли товарищи.

— Зачем Чойнроз появился?

— На работу к нам просился.

— А ты что?

— Отказал.

— Правильно сделал, он же человека едва не убил! Нечего ему делать в нашем коллективе.

— А не рано его освободили из заключения?

Последний вопрос долетел до Чойнроза, развязывавшего поводья у лошади. Чувствуя, что вот-вот не выдержит и расплачется при всех, он вскочил на коня и погнал его, не разбирая дороги.

— Нахлестывай коня, нахлестывай, — неслось ему вслед, — конь-то у тебя свой, не из объединения, иначе мы тебе показали бы, как с животным обращаться!

Семейство Дамбия, тайно откочевав в местность, известную под названием «Верблюжья шея», принялось устраиваться. Поставили юрту, разложили в ней немудреные пожитки. Потом пришло время выгонять отару на пастбище, и Цэвэл послушно отправилась за овцами. Бадам осталась дома хлопотать по хозяйству, а Дамбий пошел в табун за ездовой лошадью. Шагая по изрытой ветрами почве, он думал о том, что наконец-то избавился от нежелательного соседства. Конечно, Дамбий рисковал — Лувсанпэрэнлэй может напустить на него порчу своими проклятиями. Если с Дамбием в ближайшее время произойдут какие-нибудь неприятности, значит, тот и впрямь обладает способностью изводить людей. Но и эта мысль не пугала теперь Дамбия — пусть случится беда, лишь бы подальше быть от Лувсанпэрэнлэя. Дамбий засмеялся от удовольствия. Закинув голову, он несколько минут постоял, с наслаждением вдыхая свежий степной воздух.

Оседлав коня, Дамбий выехал на одну из проселочных дорог с намерением навестить своих дальних родственников, по слухам, кочевавших в этих краях. Однако первый же встречный сообщил ему, что все они вступили в объединение и теперь перебрались на новое место. Вторым встречным оказался не кто иной, как бывший однохотонец Загд по прозвищу Зеленый.

— Как ты поживаешь, Дамбий? — спросил он, обрадованным неожиданной встречей со старым земляком.

— Сам знаешь, в одиночку кочевать не больно весело, — угрюмо отозвался Дамбий.

— Да вступай же ты в объединение! Я отдал свой скот, и не жалею, у меня его было немного, да и то весь какой-то ледащий. Сейчас вот держу путь в аймачный центр, меня послали раздобыть там кое-что из стройматериалов. Ты слышал, молодежь нашей округи взялась строить центральную усадьбу? Сейчас там дым коромыслом стоит. Ты бы заглянул как-нибудь, право. Говорят, по трудодням будут деньги платить и продукты давать, жена у меня дояркой заделалась, так что моя семья теперь благоденствует. — Загд давно не произносил таких длинных монологов. Он тяжело вздохнул и извлек из сумки бутылку молочной водки.

— Со встречей, значит, нас, Дамбий! — Он налил ему весело булькавшей жидкости в старую серебряную чашку, которая также нашлась в сумке, и протянул двумя руками. Дамбий, как и положено, принял угощение двумя руками, обмакнул в водку кончик пальца, прыснул в небо, дабы умилостивить духов, и залпом осушил чару.

Загд тоже выпил свою долю.

— Мне пора. А ты, приятель, прикинь на досуге, может, и надумаешь к нам присоединиться, милости просим. Сам смекай — платят по труду, а ты — работящий, как вол, заработаешь кучу денег.

Он ускакал, и радость, возникшая в душе Дамбия от встречи с Загдом, сразу померкла. Объединение представилось ему теперь неким вездесущим явлением: все только о нем и говорили… Оплата по труду — это, конечно, хорошо, но только покуда ты молод и сила играет в мускулах, а как состаришься, чем жить станешь?

Возвращаясь к своему новому стойбищу, Дамбий издали заметил, кроме своей, еще одну юрту. Неужто у него от выпитого в глазах двоится? Он подстегнул коня. Нет, водка была не виновата, на стойбище действительно выросла новая юрта. «Неужто судьба ниспослала мне товарища по кочевью, то-то радость!» Да и как не радоваться? Трудности одинокого кочевья навалились на семью сразу же по прибытии на новую стоянку. Но, видать, не под счастливой звездой родился Дамбий — вслед за ним на новое место собственной персоной прибыл Лувсанпэрэнлэй. Глухое отчаяние овладело Дамбием. Выпитая водка придала смелости — он направил лошадь прямо к коновязи соседа. Рывком отворил дверь.

— Хочешь со света меня сжить? Привязался, как чесотка. Давай сыпь своими проклятиями, будь ты неладен!

Повергая Дамбия в великое удивление, Лувсанпэрэнлэй смиренно ответил:

— Ты поступил со мной не по-людски, сосед. Но я за это зла на тебя держать не стану. Давай заживем по-хорошему.

— Тогда я лучше в объединение вступлю.

— А что ж? И я за тобой следом. Меня тоже, я думаю, примут.

— Уж не сынок ли твой велел меня допечь? — подозрительно спросил Дамбий, сбавляя тон.

— С чего ты взял? — искренне удивился Лувсанпэрэнлэй, пожимая плечами. Не говоря больше ни слова, Дамбий шагнул вон из юрты, преследуемый натужным смехом хозяина.

В эту ночь Дамбий долго лежал без сна. Незаметно подкралась тоска и овладела им исподволь, как потемки юртой. Как всегда в таких случаях, Дамбий затеял долгий спор сам с собой.

Первый Дамбий спрашивал: какой же скот отдать в общественное стадо? Может, согнать без разбора, да и дело с концом?

Другой Дамбий усмехнулся: без разбора? Как бы не так! Легче расстаться с пестрой лошадью, она под седлом ходит плохо, спина у нее слабая. Да еще с жеребенком-двухлеткой, который не отличается выносливостью. А себе оставить несколько послушных лошадей, обладающих хорошей скоростью. Овечью отару тоже надо пересмотреть как следует. Обобществить животных, что похуже. Главное, баранов сбагрить, а маток придержать, матка, она выгоднее барана, она приплод дает. Да и баранов отдавать жалко — все у Дамбия хороши, какого ни возьми.

Первый Дамбий: стыдись! Неужто собираешься отдать обществу только то, что тебе самому негоже? Твои товарищи не одобрят плохого поступка.

Другой Дамбий: молчи, совесть! Какой скот свести в объединение — дело хозяйское. Я с юных лет горе мыкал, чтобы обзавестись стадом. А в объединении какие-нибудь бездельники живо проедят все мое достояние. Им только подавай на дармовщинку. И с зерном как быть? Придется и его на семена ссыпать. А у Дамбия не зерно, а чистое золото.

Спор между двумя Дамбиями наверняка продолжался бы до рассвета, и трудно сказать, за кем осталось бы последнее слово. Во всяком случае не за тем, кто не выдержал и захрапел с лошадиной силой. «Умаялся, родной, дума его замучила, — прошептала Бадам, накрывая мужа теплым одеялом. — Да еще этот Лувсанпэрэнлэй навязался на нашу голову, без него тошно!»

Наутро, едва прикоснувшись к еде, Дамбий оделся и поехал на центральную усадьбу объединения. Там он быстро отыскал Магная и торопливо, словно опасаясь растерять свою решимость, сказал ему:

— Не попомни зла, Магнай, виноват я — обидел тебя зря, ты же хотел мне добра…

Дамбий произнес эти слова шепотом, чтобы не слышали окружающие. Магнай, не обремененный этой заботой, громко засмеялся:

— Что вы, дядюшка Дамбий, я и думать об этом забыл. Честно говоря, я и сам был хорош.

— Ладно, — уже смелее заговорил Дамбий, — значит, так, сынок, напиши-ка ты за меня одно заявление, — и он достал из-за пазухи аккуратно свернутую тетрадь.

— Какое заявление?

— О приеме меня и всех членов моей семьи в объединение «За коммунизм».

Магнай удивился и обрадовался. Взял тетрадь, уселся на камень и тут же начал писать. Еще одна победа человека над самим собой. Магнай понимал, что решение вступить в объединение далось Дамбию не просто, и не донимал его лишними словами, хотя на языке у него так и вертелся один вопрос: когда же появится на центральной усадьбе Цэвэл, дочка Дамбия — ее огорченное лицо с полными слез глазами нет-нет да и вставало перед мысленным взором Магная. Напрасно он обошелся с ней круто.

— Скажите, дядюшка Дамбий, а что мой отец? Он не собирается тоже вступить в объединение?

Вопрос о Лувсанпэрэнлэе, столь естественный для его сына, был неприятен Дамбию — ведь он вконец раздружился с отцом Магная.

— Мы поссорились маленько, — схитрил Дамбий. — Я откочевал было в местечко Верблюжья шея, а за мною батюшка твой, — опять тут как тут. Он сказывает: если Дамбий вступит в объединение, то и он, мол, не заставит себя ждать.

— Это серьезно?

— Куда уж более.

— Тогда я заодно напишу заявление и от его имени.

— Погоди, Магнай, — перепугался Дамбий. — Пусть тебе отец сам скажет о своем решении. Ждать недолго, он вот-вот здесь появится.

Взяв заявление, по всей форме написанное Магнаем, Дамбий отправился на поиски председателя объединения. Тот ему обрадовался и сказал, что дело верное, Дамбия непременно примут.

Домой Дамбий вернулся умиротворенный. Глаза его блестели, в широкой улыбке поблескивали ровные белые зубы. При виде мужа Бадам тоже засияла, даже щеки у нее порозовели. Женщина словно помолодела на десяток лет. Вернувшаяся с пастбища дочь сразу обо всем догадалась и разделила радость родителей. Что до Дамбия, то на душе у него было так легко, словно с плеч свалилась огромная тяжесть.

— Теперь, дочка, все мы — члены объединения.

— Поздравляю, отец, — ответила Цэвэл, поднося руку к груди, в которой сильными толчками билось сердце. Она тоже чувствовала себя окрыленной. Так чувствует себя, наверное, птенец турпана, впервые ощутивший способность подняться в воздух.

— Снеси-ка это письмо Лувсанпэрэнлэю, — попросил Дамбий, вручая Цэвэл смятый треугольник. Девушку не надо было просить дважды. Она взяла письмо и опрометью бросилась к соседям. По дороге она украдкой прижимала к щеке бумажный треугольничек, на котором дорогой рукой было выведено: «Отцу от сына Магная». Передав послание, она побежала на пастбище к своей отаре. «От сына Магная!» — громко сказала она повернувшему к ней голову круторогому черному барану. Но что взять с глупого животного? Баран — он и есть баран, и в человеческих чувствах не разбирается. У дороги Цэвэл заметила большого сарыча, расправившего крылья для полета. «От сына Магная!» — крикнула она птице и побежала вприпрыжку, словно девочка. Потом, немного успокоившись, запела:

Хорошая это была песня, душевная, и как кстати пришлась.

Через несколько дней, оставив жену дома, Дамбий вместе с Цэвэл погнали скот в объединение. В основном это были животные, составлявшие худшую часть поголовья в хозяйстве Дамбия. Коровы были старые, малодойные либо вовсе бесплодные. Приблизительно так же распорядился хозяин и с лошадьми и с овцами. В личном пользовании остались у него самые отборные животные и высокопородные производители. «Интересно, кому поручат пасти мой обобществленный скот?» — думал Дамбий. Он надеялся, что араты из других сомонов, незнакомые с ним и с его хозяйством, не смогут раскусить его хитрость.

Однако надежды Дамбия сильно поколебались, когда к нему подошел его бывший однохотонец Баасан и отрекомендовался членом комиссии по приемке скота.

— Здорово, Дамбий! — приветствовал он земляка. — Наконец-то и ты с нами. Правильно сделал, что вступил. У нашего объединения большое будущее.

— Что уж тут говорить, земляк, — усмехнулся Дамбий. — Без кооперации социализм не построишь.

Баасан даже оторопел от проявления такой сознательности. Вот вам и частный собственник!

— Ну, посмотрим, какой скот ты пригнал, — пробормотал Баасан, внимательно оглядывая стадо.

— Приходится расставаться с добром, которое взращивал годами, невзирая ни на дождь, ни на снег, — стараясь казаться равнодушным, произнес Дамбий, но сердце его вдруг тревожно сжалось. Эх, не надо было хитрить, а сдать в объединение хороший скот. Этот активист Баасан, если что, ославит его на всю округу.

— Помнится, земляк, у тебя были хорошие животные, — сказал он, с сомнением покачивая головой: меня, мол, не проведешь.

Тут подошли остальные члены комиссии, и приемка скота началась. Баасан, воспользовавшись случаем, украдкой шепнул председателю: «Мы с Дамбием были соседями. Он пригнал скот похуже, а лучший для себя оставил». Дооху призадумался. Если Баасан говорит правду и факты подтвердятся, можно отказать Дамбию в приеме в объединение. Но можно принять и попытаться перевоспитать. Дооху остановился на втором. «Пристыдите этого жулика и отправьте домой», — угодливо шепнул Баасан. Дооху почему-то рассердился: «Я сам знаю, что делать». Баасан обиженно замолчал.

Когда регистрация скота закончилась, Дооху подозвал к себе Дамбия. «Сейчас мне достанется», — с ужасом подумал Дамбий, чувствуя, как ноги у него прирастают к земле. «Так тебе и надо. Разоблачать нечестных — мое правило», — прочитал он на торжествующем лице Баасана, заметившего, конечно, смятение Дамбия.

— Объединение приняло ваш скот на свой баланс, — спокойно сказал Дооху. — Теперь забирайте его и возвращайтесь домой. Правление поручает вам пасти животных, которые теперь принадлежат нашему коллективу. Желаю успеха.

— Вот спасибо! — искренне обрадовался Дамбий. Такое решение показалось ему справедливым — кому как не хозяину лучше других знать свою скотину, ее особенности и повадки.

К Дооху подскочил маленький сухой старикашка.

— Послушайте, председатель, мне же был обещан скот на выпас.

— В другой раз, уважаемый, в другой раз, — ответил Дооху. Самым недовольным оказался Баасан. «Наверняка наш Дооху какой-нибудь дальний родственник Дамбию. Мне, как члену партии, молчать не пристало, я всех тут выведу на чистую воду».

Дамбий вернулся домой с легким сердцем. Правда, у него зародилась смутная догадка, что председатель провел его, но он старался об этом не думать. И все бы сошло гладко, если бы его умница жена не съязвила:

— Забракованный тобою скот к тебе же и вернулся, нам в наказание.

— Помолчи, когда тебя не спрашивают! — крикнул Дамбий, но Бадам только головой покачала — муж кричал на нее исключительно в тех случаях, когда был зол на самого себя.

Так или иначе, Дамбий переступил порог новой жизни. Да, как говорится, настоящая жизнь, начинается после свадьбы. И трудно заранее предсказать, какой будет она, эта новая жизнь.

На центральную усадьбу объединения «За коммунизм» съехались опытные земледельцы. Они издавна сеяли зерновые в долинах здешних рек. Среди прибывших — наши старые знакомые: Цамба, торговец Ванчиг, старик Пил да новый член объединения Лувсанпэрэнлэй. Он решился на вступление не сразу же, по примеру Дамбия. Увидев, что Дамбий пригнал свой скот обратно, Лувсанпэрэнлэй понадеялся, что и с ним будет так же. Однако сданных им в объединение лошадей и большую часть овец передали на выпас бывшему батраку. Лувсанпэрэнлэю такое решение пришлось не по вкусу, он ходил злой, и сейчас, приехав на усадьбу, не скрывал своего дурного настроения. Он хмуро, вполуха слушал, что говорит председатель.

— Я слышал, товарищи, что вы — хорошие земледельцы, — сказал Дооху. — Сегодня нам с вами надо выбрать основные земли под посевы. Ваше мнение?

— В долине реки Намалзах-Гол!

— Шинэусны-Гол!

— Сайнусны-Гол!

Мнений было много. Дооху задумался. Очевидно, у него было собственное представление о том, где завести коллективную пашню.

— Что, если мы подымем земли в долине реки Халиун-Гол? Между двумя холмами — Хотгор и Гудгэр.

— Но это невозможно! — вскочил с места Лувсанпэрэнлэй.

— Сидите, сидите, товарищ. Так почему же невозможно?

Дооху оглядел собравшихся. Старики громко охали, качая головами.

— Очень просто — земли там прорва, и нам ни за что не осилить эти просторы. Меня считают крепким хлебопашцем, но и мне никогда не удавалось засеять земли больше, чем сеет обычно один аил для собственных нужд.

— Можно я скажу? — вызвался Цамба. — Столько земли силами всего аймака не поднять. А коли вы рассчитываете, что это сделаем мы, горстка людей, я сразу же отказываюсь участвовать в подобном «развитии земледелия».

— Воды для орошения не хватит. Все реки в разгар лета пересыхают, — вставил свое слово Ванчиг. — А я еще не видел, чтобы растения хорошо росли и плодоносили без влаги.

— Кто еще хочет высказаться? — спокойно поинтересовался Дооху. Ни один из веских, казалось, доводов его не смутил.

— Размах у вас, председатель, больно велик, — сказал старый Пил и наивно спросил: — А кто же уберет выращенное зерно? Его столько намолотят, что и хранить негде будет. Да и кому нужна такая прорва зерна?

— Кто еще? — спросил председатель. По его виду не было заметно, что он разделяет опасения Пила. — Тогда позвольте мне. Кажется, вы, товарищи, земли испугались. Это прежде, когда вы хозяйствовали каждый в одиночку, можно было бояться. Например, много ли надо было земли вам, товарищ Лувсанпэрэнлэй? Семья у вас маленькая — вы сами, сын Магнай да супруга Бэгзлхам.

— Точно, — ответил Лувсанпэрэнлэй, пораженный, откуда Дооху знает всю его семью наперечет? Да и каждого, кто здесь присутствует, он зовет по имени. Ну и память у председателя!

— Так вот. Теперь у нас семья стала большая, — продолжал Дооху. — Более тысячи едоков. Но ведь мы не только едоки, мы прежде всего работники. Следовательно, общими усилиями нам и землю подымать. И зря некоторые беспокоятся, что зерно некуда будет девать — тысячу человек прокормить — дело не шуточное. Поселок у нас растет, люди приобретают новые, нужные нам специальности. Они нам — свой труд, а мы им — зерно, хлебушек. Значит, никто из вас не подсчитывал, каковы потребности объединения в зерне? А я подсчитал. Слушайте же. Сейчас в объединении триста дворов, тысяча сто восемь человек. В общественном стаде насчитывается тридцать три тысячи голов скота. Если каждая семья израсходует на питание в год десять голов, этого стада не хватит и на десять лет. Кроме мяса, нам нужны и другие предметы потребления — например, мука, хлеб. Пил-гуаю необходим нюхательный табак. Дэжид, супруге Цамбы, — шелк на новый дэл, детишкам Баасана — обувь, игрушки. Хорошо было бы каждому двору обзавестись радиоприемником, швейной машинкой, сепаратором. Одними доходами от животноводства, которое поставлено у нас еще очень слабо, нам не обойтись. Воду мы найдем. Например, на горе Ариун-Будаа большая впадина заполнена водой. Не хватит, будем бурить скважины, применять искусственное орошение. Мало того, изменим течение отдельных рек, заставим их работать на наши поля.

— Я давно слышал, что землям, о которых здесь идет речь, цены бы не было, если их обводнить. Но разве можно повернуть течение реки вспять? — спросил Лувсанпэрэнлэй.

— Одному не под силу, а сообща — справимся, — ответил Дооху. — Все ли согласны с моими доводами? Вот и отлично. Мы сейчас же организуем бригаду землекопов и приступим к прокладке канала. Бригадиром предлагаю назначить товарища Лувсанпэрэнлэя.

— Лучше бы не меня, а Дамбия, у него к земле особый талант, — проворчал тот, но Дооху и внимания на это не обратил. Так Лувсанпэрэнлэй стал бригадиром, и бригада его начала готовиться к земляным работам. Получила необходимый инструмент и продовольствие сразу на несколько дней. До начала работ члены бригады решили навестить свои аилы, предупредить семьи о предстоящей длительной разлуке.

Землекопы один за другим отвязывали коней от коновязи возле маленькой серой юрты, служившей конторой, и спешили по домам. Торопился и Лувсанпэрэнлэй. Сперва лошадь его шла рысью, потом, подстегнутая, перешла в намет. Всадник привстал в стременах, подставляя лицо резкому холодному ветру. Лувсанпэрэнлэй испытывал противоположные чувства. Он был доволен, что стал бригадиром, каким-никаким, а начальником. Это было знаком доверия ему со стороны правления, а кому же не дорого доверие? С другой стороны, его пугала ответственность, всю тяжесть которой он предвидел заранее. Это ведь только в сказке горы легко сходят с места, а реки меняют русла. Быстрый ход коня мешал Лувсанпэрэнлэю думать, и постепенно он перевел его на легкую рысцу. Теперь холодный ветер уже не так обжигал лицо, ехать стало теплее. Будет ли слушаться Лувсанпэрэнлэя его бригада? Придется следить за каждым своим словом, чтобы ненароком какое ругательство или проклятие в трудную минуту с языка не сорвалось. Председатель, конечно, нарисовал заманчивую картину, умеет он красно говорить, да ведь сказать легче, чем сделать. Ну, а если не справимся мы? Весь спрос будет с бригадира. И зачем он только согласился на эту должность!

Лувсанпэрэнлэй так задумался, что не заметил, как подъехал к своему стойбищу. Очнулся, когда к нему с громким лаем бросились собаки. «Э, да у нас гости», — заметил он подле юрты оседланного коня и тут же узнал в нем лошадку, на которой ездит Магнай.

Разгоряченный ездой, а еще больше — собственными рассуждениями, Лувсанпэрэнлэй перешагнул порог родного жилища. В очаге потрескивал аргал, распространяя живительное тепло. Пахло только что заваренным чаем и свежим маслом. Магнай сидел у очага и старался освободить клеймо от ручки, на которую оно было насажено.

— Ты зачем это коллективное добро портишь, а? — сердито спросил Лувсанпэрэнлэй, заметив, что на полу лежат уже несколько разобранных инструментов.

— Да не ломаю я, — миролюбиво возразил Магнай. — Нам не хватает инвентаря для земляных работ. На эти ручки насадим металлические наконечники, чтобы можно было грунт долбить. Кое-кто из наших ребят отправится на рытье канала.

Густые черные брови Лувсанпэрэнлэя сбежались к переносице.

— Ну и молодежь нынче пошла! На словах готовы по небу летать, а на деле не знаешь, чего от них и ждать. Канал они будут рыть! Да ваши изнеженные пальцы поутру на морозе штаны застегнуть не могут, а туда же — каналы рыть, землю копать!

— Вовсе не такая у нас молодежь, как вы говорите, отец.

— Да уж, не такая, черт бы вас всех побрал, — неожиданно вышел из себя Лувсанпэрэнлэй и тут же прикусил язык: он бригадир и ругаться ему не положено. — Просто хочу сказать, что мое поколение было более выносливым, чем нынешнее. Ты слышал, наш председатель задумал изменить течение реки Чицрагийн-Гол? Считает, что его объединению под силу заставить реку течь туда, куда ему захочется.

— Правильнее говорить, отец, не его, а наше объединение. И то, что не по силам одному человеку, люди сделают сообща.

— Погоди, сынок, дай мне досказать. Если повернуть Чицрагийн-Гол в нужном нам направлении, она наткнется на северо-западе на крутой холм. Как она его минует? Или через него перепрыгнет?

Магнай задумался. Отец, не дожидаясь ответа, взял из рук жены деревянную пиалу с душистым чаем и, едва не ныряя в нее носом, принялся прихлебывать. Он был расстроен, но старался не показать этого.

Через несколько дней в небольшой пади на берегу реки Чицрагийн-Гол раскинулся небольшой лагерь. Рабочие объединения съезжались сюда на лошадях и верблюдах. Одним из первых прибыл председатель Дооху в ярком дэле и барашковой шапке с кожаным верхом. Лицо его обветрилось, загрубело. Он сразу же отправился на берег реки, скованной ледяным панцирем. Хорошенько осмотрев местность, позвал бригадира.

— По-моему, прокладку канала лучше всего начать именно отсюда, здесь удобная излучина.

— Рядом проходит русло старого заброшенного канала. Может, его использовать?

— Очень уж узкое, не годится. К тому же и глубина старого русла маловата, во время разлива оно не удержит паводка.

Председатель был прав, и все-таки у собравшихся здесь людей очень мало было веры в свои силы. Неужто они смогут покорить эту реку и эту промерзшую землю, и, наконец, гору, которую придется обходить?

— Не будем же терять времени, товарищи. Сегодня поставим юрты и палатки, устроимся, а завтра с утра — за работу. Иначе не успеем дать воду пашне к предстоящей посевной. Нам с вами предстоит вырыть канал длиной в четырнадцать километров.

— Сможем ли мы? — усомнился Цамба. С его пухлого круглого лица последнее время так и не сходило изумление.

— А как быть с холмом? Нам через него реку не перебросить.

— По предварительным исследованиям, которые здесь проводились в прошлом году геологами аймака, река, стекая с гор, прежде чем занять свое место, уходит именно под этот холм. Мы соединим подземные воды с новым каналом.

Лувсанпэрэнлэй промолчал.

На прокладку канала народ прибывал с каждым днем. Звенели ломы и кирки. В морозном воздухе далеко вокруг разносились звуки мощных ударов по мерзлому грунту. Природа неохотно сдавала людям позиции. Дело продвигалось чрезвычайно медленно — каждый вершок вглубь, а рыть надо было на два метра, давался ценой огромных, нечеловеческих усилий. Лувсанпэрэнлэй глазами бригадира наблюдал, как люди порой, беспорядочно сгрудившись на одном месте, мешают друг другу. Ему пришло в голову изменить порядок работы, выделив каждому рабочему определенный участок. Работа пошла веселее — никто не хотел попасть в отстающие. Правда, через некоторое время кое-кто из аратов стал двигаться помедленнее, жалея себя. Дооху и Сурэн, работавшие наравне со всеми, заметили, что Цамба не столько работает, сколько отдыхает, всем своим видом показывая, как он устал. Председатель и парторг взяли кайло и лопату и принялись помогать отстающему на его участке. И тут же какой-то арат посмотрел на Цамбу с явной насмешкой и громко воскликнул: «Посмотрите-ка на Цамбу, араты! Ему участок отвели с гулькин нос, однако он и тут ухитряется чужой труд использовать!» «Вот дрянь языкатая! — подумал Цамба, косясь на Дооху с Сурэном, которые, делая вид, что не слышат насмешника, продолжали долбить упрямую землю. — А что, если руководство возьмет меня на заметку?» Как ни ленив был Цамба, а оказаться хуже всех ему не хотелось. Лом быстрее замелькал у него в руках. Вскоре ему стало жарко, даже пот прошиб. Словом, заработал Цамба на совесть, к нему вернулась ухватка опытного земледельца, неоднократно на своем веку поднимавшего вековую целину. Внезапно он поймал себя на мысли — да ведь он вкалывает, словно для себя. «Что мне от этого канала? Угомонись, старый дурень», — сказал он мысленно и на миг перевел дух. Никто вокруг него не обращал на Цамбу никакого внимания. В трудовом едином ритме сгибались и выпрямлялись спины. Глухие удары ломов, иногда — скрежет, когда попадался камень. Шумное, горячее дыхание людей. Цамба вдруг устыдился: «Остальные тоже работают не в собственном хозяйстве. А начальство? Оно и подавно могло бы отсиживаться в теплой юрте». И Цамба, подобрав повыше полы дэла, с удвоенной энергией взялся за дело.

В сумерках, перед возвращением в юрты и палатки, объединенцы оглянулись на результаты своего труда. Речной лед был затоптан сотнями шагов, мерзлая почва жалкими кучками лежала на снегу. И это все за целый день тяжелой работы!..

— Этак нам и года не хватит, чтобы канал вырыть, — грустно сказал стоящий рядом с председателем арат.

— Товарищи, это же только начало. Не надо падать духом. В эти дни мы проходим самый трудный участок — возле реки, но чем дальше мы будем от нее удаляться, тем будет легче. Почва пойдет не такая каменистая. Не надо огорчаться, нет ничего сильнее человеческих мускулов и непреклонной воли к победе.

Несколько опытных землекопов поддержали Дооху — по мере удаления от речного берега почва будет становиться все податливее.

Люди набились в палатки, но сегодня на всех мест не хватило. Тогда несколько юношей устроились на ночлег под открытым небом.

Дооху лежит в прокуренной юрте на жестком, как камень, тюфяке вместе с другими землекопами. Несмотря на чудовищную усталость, сон бежит от него. И хочется ему, немолодому уже человеку, очутиться сейчас в своей городской квартире, с женой и детишками. Как они там, без него? Сразу же, как только обзаведется мало-мальски сносным жильем, он привезет семью в объединение. А все-таки хорошо было бы сейчас очутиться дома. У него там две большие светлые комнаты, паровое отопление и электричество. Мягкая удобная постель с шерстяным одеялом. Поутру, хорошенько выспавшись, Дооху, бывало, успевал и гимнастику сделать, когда ее передавали по радио, и умыться подогретой водой, и неторопливо позавтракать. Потом садился в машину, дожидавшуюся его у подъезда, и ехал на работу. В кабинете тоже теплынь, уютно, книги, бумаги — все в полном порядке. На тумбочке, подальше от сквозняков, комнатные цветы. В конце месяца он получал зарплату, свыше тысячи тугриков. Райское было житье, что ни говори!

Дооху грустно вздохнул и тут же приказал себе: «Не расслабляться! Не то станешь похож на этакую бабу-мещанку. Опомнись, ты же посмотрел сейчас на свое прежнее положение глазами мелкобуржуазного обывателя. И вовсе твоя старая должность не была синекурой, трудностей и там хватало. Но ты дал слово партии посеять в глухой степи семена новой жизни, способствовать превращению мелкого собственника в строителя социализма». Дооху приподнялся на руке. Вот рядом с ним сладко похрапывает пожилой арат. Его крупные ступни в шерстяных носках высунулись из-под одеяла, а гутулы лежат под головой. Он и во сне придерживает их на всякий случай обеими руками. «Боится, чтобы кто не стянул», — догадывается Дооху. Сколько же еще придется поработать, чтобы люди стали верить друг другу как себе самому!

Рядом с юртой громко переговариваются молодые ребята. Дооху слышит каждое их слово, хотя ветер пронзительно свистит в сухих камышах.

— По всему видать, снег пойдет.

— Надеюсь, нас откопают поутру.

— Летом здесь красотища, глаз не оторвешь, не то что сейчас.

— Ребята, мне не спится. Может, поиграем во что-нибудь?

— Спи, неугомонный! Завтра вставать чуть свет, еще людей перебудим.

«Хорошее время молодость, — думает Дооху. — Юному да смелому и горы по плечу!» Примерно так же думает Цамба, которому тоже не спится.

— Что, председатель, никак не заснете?

— Почти засыпаю, Цамба. Скажите, речка Устчирца-Гол в летнее время и впрямь хороша, как говорят?

— Что верно, то верно, председатель. Вода в ней что твой минеральный источник, целебная! Неподалеку отсюда, за излучиной, лес — хороший, крепкий лес. Его называют лесом Норовбанзада. У нас, на Алтае, лучше леса не сыщешь.

— Значит, подходящее место для того, чтобы построить дом отдыха для наших объединенцев?

— Подходящее! — вздохнул Цамба. — Но я сроду не слыхивал, чтобы объединение строило дом отдыха. Я всегда считал, что такие дома создаются только государством.

— Не слыхали, так услышите. Мы построим дом отдыха, чтобы вы, члены объединения, набирались там сил и здоровья.

— Да исполнится задуманное! — тихо прошептал Цамба. У него вдруг шевельнулось теплое чувство к председателю, который о них, простых аратах, так заботится. Ведь не корысти же ради задумал он строить дом отдыха. А Дооху закрыл глаза и, пустившись в подсчеты, зашевелил губами: «Так… Для начала, скажем, три комнаты, значит, понадобится пятнадцать коек и столько же подушек… Столовая, вот что нужно будет наладить в первую очередь…» Вскоре он сбился со счета, сон сморил его. Так и заснул Дооху с легкой улыбкой на губах.

Рано утром спящих в палатках разбудили громкие голоса тех, кто провел ночь на открытом воздухе. «Вставайте, нас снегом замело». И впрямь, ночью выпал снег, выбелил землю так, что люди с трудом отыскали свои участки. Настроение у всех упало — снег означал, что сегодня усилий придется затратить много больше, чем вчера. А что же, кроме напряженного труда, может противопоставить человек попыткам природы перечеркнуть уже достигнутое им и таким образом помешать строить новое?

Разгребая снег, чтобы добраться до почвы, торговец Ванчиг злился. Куда легче и выгоднее собирать аргал и продавать его горожанам. Эта мысль показалась ему вдруг настолько заманчивой, что он решил привести ее в исполнение. Он ни минуты больше не желает оставаться на строительстве этого проклятого канала. Лично ему канал не нужен. Ванчиг уходит. Выгонят из объединения? Ну и что? Жил он раньше без него, обойдется и впредь.

Задумано — сделано. Ванчиг с силой воткнул лопату в сугроб и направился к работавшим бок о бок Дооху и Сурэну.

— Вот что, товарищи начальники, вашим объединением я сыт по горло. Здоровья у меня нет, я домой хочу. Лучше умереть под родной крышей…

Дооху отер ладонью разгоряченное лицо, переглянулся с Сурэном.

— Разве объединение только наше, а не ваше в том числе? Если заболели, другой разговор. Умереть вам никто не даст, доктору покажем.

— Не нужен мне ваш доктор. Напьюсь дома горячего бульона, сразу поздоровею.

— Да ты, приятель, худое что-то замышляешь! — усмехнулся Сурэн, глядя в темные со злым прищуром глаза Ванчига. — Что ты нам голову морочишь?

— Что задумал, то и задумал, не ваше дело! — грубо ответил Ванчиг, которого воспоминание о горячей домашней пище укрепило в решении любой ценой избавиться от «этой каторги». Повернувшись спиной к Сурэну, он переваливающейся походкой направился к коновязи.

— Мы привлечем тебя к ответственности! — опомнившись, крикнул Сурэн. — Если человек ведет себя как последний трус…

— Да привлекайте на здоровье! — обернулся Ванчиг. Он вскочил верхом и в ярости так рванул поводья, что конь с перепугу шарахнулся в сторону, а седельная лука лопнула. Ванчиг выругался.

— Это из-за вашего объединения я стал нищим, — бросил он на ходу. Старый Пил, украдкой наблюдавший за действиями Ванчига, не удержался:

— Неужто торговец Ванчиг по миру пойдет? Вот бедняга!

— Эй, Ванчиг, твой участок работы будет тебя дожидаться, за тебя никто копать не собирается! — в сердцах крикнул Дооху. — Пей свой бульон, выздоравливай и возвращайся сюда! — Он обернулся к аратам, стараясь скрыть досаду и раздражение. — Ничего, товарищи, не обращайте на него внимания. Рано или поздно, сделает Ванчиг свою работу, за это я ручаюсь.

Но, несмотря на уверенность председателя, кое-кто подумал: «Как же, держи карман шире! Теперь Ванчига ничем на работу не заманишь». Тем временем отъехавший уже на порядочное расстояние Ванчиг развернул коня обратно. «Возвращается, одумался!» — оторопело сказал кто-то. Но не тут-то было! Ванчиг примчался к палатке, забрал оттуда позабытую впопыхах переметную сумку и снова, ловко вскочив в седло, погнал коня. Вслед Ванчигу неслись насмешки:

— Забыл, купец, свой товар!

— Куска масла, видать, жалко ему стало, вернулся, чтобы другой кто не съел. Вот жадина!

Араты пошумели еще немного и вернулись к работе. Канал, который они строили, должен был стать важнейшей артерией их новой жизни. Неужто Ванчиг воображает, что вступит в эту новую жизнь, не приложив ни капли усилий для ее созидания?

После обеда секретарь партийной ячейки уехал на центральную усадьбу, где в бригаде молодых строителей тоже случилось непредвиденное.

Позапрошлой ночью члены молодежной строительной бригады внезапно проснулись, разбуженные необычным гулом, который заполнил долину реки. Первым вскочил на ноги паренек по прозвищу Липучка. Откровенно говоря, он вовсе не спал, дожидаясь, покуда не уснут покрепче его товарищи. Парень собирался дать тягу со стройки. С непривычки у него ломило спину, руки покрылись волдырями — орудовать ломом оказалось не так легко, как он считал сначала. Кроме того, впервые очутившись далеко от дома, ему нестерпимо захотелось вдруг вернуться под родной кров, отдаться заботам родителей. Открыто заявить о своем желании у него не хватило духу, и он решил бежать украдкой под покровом ночи. Он сделал бы это на сутки раньше, но той ночью нечаянно заснул, а когда протер глаза, было уже утро. Зато этой ночью, памятуя о неудаче, он то и дело щипал и дергал себя за мочки уха, чтобы отогнать сон. Он бодрствовал, когда в долине раздался грохот.

— Эй, ребята! — позвал он. — Машины идут или гром гремит?

Но никто не отозвался. Намаявшись за день, его товарищи спали так, что хоть из пушек пали — не разбудишь. Смекнув, что удобный миг наступил, Липучка подхватил тайком уложенный еще с вечера мешок и, осторожно переступая через спящих, добрался до двери. Помешкал секунду в кратком единоборстве с закравшимся было в сердце сомнением, но тут же отогнал от себя тревожные мысли и шагнул в темноту.

Небо сильно вызвездило, и беглец без труда добрался до склада на краю усадьбы: там были сложены завезенные из города товары для лавки, которую предполагалось открыть в поселке.

Притаившись за грудой ящиков, паренек оглянулся — по долине с мощным рокотом шла колонна машин. Ярко горящие фары разгоняли темноту, в которой утопала долина. Появление колонны было Липучке на руку. Как только машины поравняются с ящиками, он постарается незаметно вскочить в кузов одной из них и, таким образом, отбудет из поселка с полным комфортом. Эта мысль ободрила Липучку — одно дело топать пешком, и совсем другое, когда будешь удаляться на хорошей скорости.

Он забросил мешок за спину и тут из мешка, как на грех, выскочила алюминиевая кружка и со звоном ударилась о ящик, стянутый металлической проволокой. По этому сигналу перед беглецом в ту же секунду выросла грозная фигура сторожа.

— Стой! Кто тут? Стрелять буду.

Парень, нагнувшись было, чтобы поднять кружку, почувствовал, как могучая длань сгребла его за шиворот.

— Ах ты воришка! Ну погоди у меня! — приговаривал сторож, разглядывая пойманного. Липучка зажмурился от обиды и страха. Вот незадача. Еще не хватало, чтобы его заподозрили в краже! Тут головная машина поравнялась со складом, пленник резко рванулся, освобождаясь из рук сторожа, и помчался за машиной.

— Держи вора! — завопил сторож, стреляя в воздух. Машина остановилась, а за ней и вся колонна. Водители повыскакивали из кабин.

— Что тут случилось, дедушка?

Молодежь в палатках наконец проснулась. Первыми на место происшествия примчались парни из палатки, которую только что покинул Липучка. А тот, не замеченный ни сторожем, ни водителями, ибо успел спрятаться за машину, проворно смешался с толпой.

— Здесь сейчас чуть весь склад не разворовали, — плачущим голосом объяснял сторож, растерянно оглядываясь по сторонам. — Я бы поймал вора, кабы не машины.

Осмотрели склад. Все оказалось на месте. Прочесали окрестности — ни души.

— Уж не померещилось ли тебе, дед? — посмеивались люди. Волнение улеглось, и кто-то из водителей сказал:

— Вовремя нас сторож-то остановил, могли бы мы невзначай и мимо проехать. Это усадьба объединения «За коммунизм»? Мы привезли вам строительные материалы.

Все тут же позабыли про какого-то вора и стали на разгрузку. Перепуганный насмерть парнишка понемногу пришел в себя. Увидев в толпе девушку по имени Ундрах, свою землячку, которая на днях обмолвилась, что сильно тоскует по дому, подошел к ней и предложил бежать вместе, и немедленно.

Через несколько минут оба были уже за пределами поселка. Утром, заметив их исчезновение, ребята похохатывали: «Видно, отстал от нас Липучка, а Ундрах от него не отстала». Магнай места себе не находил от расстройства. Ну, ладно, Липучка, он не ревсомолец, элемент малосознательный, недаром водился с этим головорезом Чойнрозом. Но Ундрах-то, Ундрах! Она же ревсомолка, и работала не хуже других. Как она могла решиться оставить стройку?

— Наверняка этот Липучка сбил девчонку с толку. Я вчера видел, как они о чем-то шептались, — сказал кто-то из ребят.

— Просто Ундрах решила выйти за Липучку замуж, — ухмыльнулся другой. — Вот они и сбежали свадьбу себе устраивать.

— Могли бы и нас пригласить, — заволновались вдруг девушки. Упоминание о свадьбе в их глазах придавало побегу Ундрах некий романтический налет: чего не сделаешь ради любви!

— Оставьте глупости, — возмутился Магнай. — Причины бегства нам пока не ясны, но поступок их никак нельзя одобрить. Кстати, отчего это у вас в ходу разные обидные клички? Нет у нас товарища по имени Липучка, его зовут Тувдэнгийн Сумъя.

Сразу стихли насмешки, посерьезнели лица ребят.

— Случается, отдельные люди пасуют перед трудностями, бегут от работы, не считаясь даже с тем, что путевку на стройку Им выдал ревсомол. В неблаговидном поступке Сумъи и Ундрах есть и наша вина. Не присмотрелись к ним, не перевоспитали. Неизвестно, может, кто-нибудь еще последует их дурному примеру.

— Ну уж нет! — обиженно загудели ревсомольцы.

— В таком случае лучше сказать прямо — не могу, и точка. Так будет гораздо честнее, — продолжал Магнай. Но ребята больше не слушали его. Да и что они могли сказать? Единственным верным ответом был труд. Поэтому они, засучив рукава, принялись за работу. Магнай все понял. Улыбаясь, он пошел разыскивать Дашняма, редактора ревсомольской стенной газеты. Пусть Дашням, не откладывая в долгий ящик, нарисует карикатуру на беглецов и хорошенько раскритикует их в стенной газете, особенно ревсомолку. А еще пусть перепишет обязательства, которые перечислены в ревсомольских путевках, и наклеит где только можно. Не лишне еще раз напомнить ревсомольцам, что они взяли на себя высокий долг перед родиной, перед коллективом.

Сумъя и Ундрах долго бежали, не чуя под собой ног от страха, словно волки за ними гнались. У каждого сердце колотилось так, что только чудом не выскакивало из груди. Девушке особенно было не по себе. Заяц ли пробежит своей стежкой, прошелестит ли крылами потревоженная птица или мелькнет вдали блуждающий огонек — Ундрах всего пугалась, вскрикивала. У Сумъи душа в пятки уходила, и он начинал жалеть, что связался с такой трусихой. Но если Ундрах хранила молчание, ему казалось, что иметь попутчицу вовсе не так уж плохо, все таки живая душа рядом.

Некоторое время спустя они зашагали торопливым шагом, не оглядываясь и не смея дать себе отдых, подгоняемые холодом и страхом. Время от времени Сумъя вглядывался в бледное лицо своей спутницы и подбадривал:

— А ты молодцом держишься. Потерпи маленько, дорогу я хорошо знаю. Утром будем дома.

Ундрах доверчиво слушала паренька. Она знала его с детства — их семьи кочевали рядом. Она уже выбилась из сил, когда небо на востоке посветлело. Обрадовалась: скоро они будут на месте. Но вот совсем рассвело, и Сумъя с ужасом обнаружил, что они заблудились. Внимательно приглядывался он к следам на свежем снегу, пока наконец не понял, что они с Ундрах сделали по крайней мере пять кругов неподалеку от поселка.

— Все пропало! — невольно воскликнул он. — Мы всю ночь плутали!

Ундрах сжала губы, но против воли вся затряслась от судорожных всхлипываний. Слезы обиды и досады хлынули из ее глаз.

Как же это могло случиться? Они бежали, потом шли всю ночь, не переводя дыхания, а брошенный ими поселок лежал перед ними, как на ладони. Оттуда, если кому вздумается посмотреть в бинокль, будет видно, как горе-беглецы топчутся на месте, а Ундрах к тому же льет слезы в три ручья.

Сумъя живо представил себе, как товарищи по очереди рассматривают их в бинокль и хохочут, хохочут до упаду. Стало беглецу не по себе при этой мысли, и шмыгнул он, как заяц, под голый костистый куст саксаула.

— Иди сюда, Ундрах! — нетерпеливо позвал он девушку, которая словно окаменела.

— Никуда я больше не пойду, — ответила она, громко всхлипывая, — Я… я вернусь в объединение, к ребятам.

— Это как же так? — оторопело уставился он на Ундрах прищуренными глазами. Смотреть открыто ему мешало солнце — оно уже взошло над горизонтом и зажгло снег бесчисленными, нестерпимо яркими огоньками.

— Я возвращаюсь! — упрямо повторила Ундрах, — а ты — как хочешь.

«И я бы вернулся, — с горечью подумал вдруг Сумъя. — Однако меня она не зовет с собой. Да и с какими глазами возвращаться-то? Стыда не оберешься, каждый пальцем начнет тыкать, еще какую-нибудь кличку тебе придумают… Нет, задуманное надо до конца доводить».

— Ступай, ступай, — скривил он губы. — Тебя там ждут не дождутся.

— А это мы еще посмотрим! — Девушка больше не плакала. Ее покрасневшее лицо опухло, стало некрасивым. Но она приняла решение, и это придало ей новые силы. — Ухожу я, прощай!

Не оглядываясь на растерянного Сумъю, Ундрах решительно повернула к поселку. Через минуту Сумъя догнал ее.

— Не дури! Обратно дороги нет.

Ундрах брезгливо сбросила его руку со своего плеча.

— Не прикасайся ко мне! Ступай сам куда желаешь! А я назад хочу, в свою бригаду. И зачем я только тебя послушалась!

— Но ведь у тебя мать тяжело больна.

Ундрах остановилась.

— Откуда ты знаешь? Почему раньше не сказал?

— Вчера из наших краев приезжал в правление один старик, от него и слышал. А не сказал — беспокоить не хотел тебя лишний раз.

— А ты не врешь?

Сумъя поглядел на маленькую закоченевшую фигурку девушки, на ее поникшие плечи и почувствовал, как что-то кольнуло его в самое сердце.

— Послушай, сестренка! Может, и не тяжело больна твоя матушка. И конечно, не одна она в юрте, рядом с нею твой отец, в случае чего врача вызовет из города. Однако давай все же для собственного спокойствия навестим родных и вместе вернемся в объединение. Подождем попутную машину. А вечерком, тоже на попутке, снова будем в бригаде. Идет?

Сумъя взял ее за руку и, как ребенка, повел за собой. Ундрах повиновалась. Вскоре щеки у нее снова посинели от холода. Пришлось сильно, пока не побагровели, растереть их снегом. Девушка морщилась, но молчала.

Проезжая дорога оказалась пустынной, лишь вдалеке смутно маячила фигура одинокого всадника. Беглецы уселись на обочине. Сумъя порылся в мешке, протянул девушке кусочек вяленого мяса.

— Нынче же и вернемся, — время от времени повторял Сумъя. Но в голове у него вертелась тысяча вопросов. Как объяснить позорное бегство? Что его на это толкнуло? Семейные обстоятельства? Неправдоподобно. Попроси он отпуск на пару дней, ему дали бы его непременно.

— Какой старик рассказывал тебе, что моя мать больна? — спросила вдруг Ундрах.

— Балбий-гуай.

Они надолго замолчали, думая каждый о своем, но у обоих на душе было одинаково нехорошо.

Всадник тем временем подъехал ближе. Неужто кто из знакомых аратов? Сумъя присмотрелся, готовый податься в сторону, и вдруг подпрыгнул от радости, узнав в седоке давнишнего своего приятеля Чойнроза.

— Какая приятная неожиданность! — приветствовал он путника, поднимаясь ему навстречу. — Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуй, Сумъя, — обрадовался тот, останавливая лошадь и проворно соскакивая на землю. — Никак не ожидал встретить тебя на дороге!

Чойнроз и Сумъя стояли один против другого, стараясь уловить перемены, которые обычно замечают люди друг в друге после долгой разлуки. В детстве они были неразлучны, а когда стали постарше, слава озорника, укрепившаяся за Чойнрозом, стала задевать самолюбие его дружка, и Сумъя из кожи лез вон, стараясь подражать приятелю. Впрочем, особого успеха не добился — родители Сумъи глаз с него не спускали. А славное тогда было времечко, ничего не скажешь! Бывало, оседлают коней, которые порезвее, и ну носиться очертя голову по степи, нагоняя страх на красавиц из соседних хотонов да отбиваясь от стойбищных собак.

Когда Чойнроза осудили, Сумъя долго не находил себе места, тосковал по товарищу. И теперь дрогнувшим от радости голосом спросил:

— Ну что, выпустили тебя?

— Срок вышел, — нахмурился Чойнроз. — Мы с тобой обо всем попозже потолкуем. Я, брат, многое испытал, многое передумал. Хочу новую жизнь начать. Погоди, погоди, а сам-то ты что невесело глядишь? И одежда на тебе не та, и шапка… А конь, где твой конь? Что случилось? — Он покосился на подошедшую девушку. — Да ведь это Ундрах! Здравствуй, соседка!

Девушка кивнула и опустила голову. Сумъя глубоко вздохнул и вдруг решился:

— Скажу тебе правду — мы сбежали со стройки. Ехать нам не на чем, ноги от усталости подкашиваются, особенно вон у нее, она еле стоит.

— Сбежали? — Чойнроз недоверчиво посмотрел на приятеля. — Может быть, отпустили вас ненадолго?

— Нет, сбежали мы, — упрямо повторил Сумъя, кусая губы. — Ты помог бы нам, Чойнроз, лошадь раздобыть, хоть одну на двоих.

— Да что за нужда погнала вас? — не унимался Чойнроз.

— Смотри, коли ты такой любопытный. Видал? — Сумъя протянул Чойнрозу ладони, покрытые волдырями и кровавыми мозолями. — Скажи, можно работать такими руками?

Чойнроз покачал головой, но было непонятно, одобряет он поступок Сумъи или же, напротив, осуждает. Внезапно он предложил:

— Знаешь что? Давай потолкуем. Расскажу тебе в двух словах, как я в трудовом лагере жил.

Чойнроз уселся между Сумъей и Ундрах и заговорил горячо, сбивчиво. Чувствовалось, что пережить ему пришлось немало.

— Ну так вот… Черт меня попутал подстрелить лошадь Лувсанпэрэнлэя. Ты не подумай, в самого хозяина я, конечно, не метился. Но, сам понимаешь, мог свободно в него угодить. Так что осудили меня за дело. Пришлось, как вы оба знаете, отбыть из отчего дома на трудовое перевоспитание. Работу мне дали на одной очень крупной стройке. Размах, я вам скажу, потрясающий — отродясь не видел такого скопища машин и механизмов: одни кирпич и раствор подвозят, другие поднимают их на высоту нескольких этажей. У меня с непривычки голова кругом пошла. Стал я сперва подносчиком кирпича. Забрался на высоту, а думы все об одном — как бы с этой высоты вниз не грохнуться. Старался на землю не смотреть. Принимаю, помнится, кирпич, передаю его мастеру, ведущему кладку, глаза закрываю — страшно! Один раз осмелел было, глянул вниз, и впрямь чуть не загремел. Первое время усталость так и гнула меня к земле, руки, как твои сейчас, все в волдырях да в ссадинах были. К тому же по дому скучал, ох как скучал!.. По ночам снилось мне степное приволье, наши с тобой выезды верхом… А через неделю сбежал со стройки парнишка один, его со мной вместе прислали и на работу ставили. Я сперва ему позавидовал. А потом стало нам известно, что он заблудился, долго пролежал на снегу, схватил воспаление легких, и, когда пришла помощь, было уже поздно. Очень я тогда горевал о нем, да и сейчас жалею: глупо у парня все получилось. Однако с того дня стал и я о побеге мечтать. Приятелю не повезло, а мне повезет, думал я. Ждал удобного момента. Только момент этот все не наступал. Время шло, и как-то незаметно, день за днем, начал я привыкать к стройке, к новым людям, к деловому ритму жизни. Мало того, однажды с удивлением обнаружил — нравятся мне новые мои обязанности. Появилась уверенность, что делаю полезное людям дело. Кожа на руках затвердела, мышцы стали силой наливаться. А вскоре доверили мне самостоятельно кладку выводить. Тут у меня и подавно словно крылья за спиной расти начали. Сам посуди — мы с бригадой за несколько дней возводили целый этаж. Однажды поднял я мешок с песком и вдруг обнаружил, что могу без особого труда закинуть его за спину… Появились у меня там и друзья, а добрых знакомых — множество. Мы жилые дома строили. Так вот, новые жильцы часто приглашали нас, строителей, к себе на новоселье или провести с ними вечер запросто, по-дружески. И на почетное место тебя усадят, и перед другими гостями расхвалят… Мне всякий раз за себя стыдно становилось — знали бы эти люди, сколько озорства лежит на моей совести!.. О побеге я больше не помышлял, работа целиком захватила меня. По выходным с нетерпением ждал понедельника, вынужденное безделье утомляло. На моем счету было уже пять строительных специальностей, и меня освободили досрочно. Приглашали на столичную стройку, только я подумал, что самое приятное — это возводить дворцы счастья у себя на родине. И вот я здесь. Да что с тобой, Сумъя? Ты совсем окоченел. Давай немного поборемся.

Приятель, слушавший Чойнроза с унылым видом, вмиг преобразился. Бороться — это он с детства любит.

— Согласен! — живо вскочил на ноги Сумъя. — Только предупреждаю честно: пока тебя тут не было, мне на сомонных соревнованиях присвоили звание «сокола»[5]. Дай в прошлые годы, если помнишь, я над тобой, Чойнроз, всегда верх одерживал.

Сумъя широко расправил плечи — желание покрасоваться перед Ундрах придало ему решимости. Ловким движением схватил он Чойнроза за локти, но, к огромному его удивлению, тот ловко вывернулся, и вот уже шея Сумъи оказалась в железных клещах и стала неотвратимо склоняться к земле.

— Погоди, — тихо взмолился он. — Давай начнем сначала, я не успел хорошенько размяться.

Чойнроз охотно согласился. Но и во второй раз сомонному «соколу» не повезло. Чойнроз в два счета расправился с ним. Хорошо, что не было вокруг зрителей, кроме Ундрах, довольно равнодушно наблюдавшей за схваткой, а то прозвали бы незадачливого «сокола» «любителем езды на животе».

— Ладно, сдаюсь, — добродушно сказал Сумъя, отряхивая снег с дэла. — У тебя стальная хватка. А ну, покажи мускулы!

Чойнроз с готовностью засучил рукав. С восхищением и завистью ощупал Сумъя упругие, налитые силой мышцы.

— Вот это да! Как тебе удалось обзавестись такими?

— Я же тебе сказал — на стройке, — улыбнулся Чойнроз, перематывая свой пояс — Знаете, что я вам обоим посоветую? Возвращайтесь-ка назад, еще не поздно. Лошадь раздобыть — нетрудная задача. Да только по мне — лучше сейчас во всем повиниться. Пройдет немного времени, привыкнете, а у тебя, Сумъя, мышцы не хуже моих станут. Вот тогда мы с тобой и поборемся. Сам себя зауважаешь.

Сумъя задумался.

— Эх, была не была, возвращаемся! — махнул он рукой.

Чойнроз с грустью посмотрел на друга.

— Завидую вам, ребята, у вас есть работа. А вот меня пока никуда не берут.

— Как не берут? — удивились Сумъя и Ундрах. — Рабочих рук всюду не хватает.

— Отказал мне Магнай, секретарь ваш. Да и остальные его поддержали: не место, мол, таким, как Чойнроз, на молодежной стройке. Вот и возвращаюсь домой не солоно хлебавши. Что, не слыхал разве?

Сумъя густо покраснел — забыл, что ли, Чойнроз, что сегодня утром его не было уже на стройке, с ночи еще сбежал… А если бы при нем погнали Чойнроза, неужто не подошел бы он к приятелю, не поддержал бы?

— Ладно, мир не без добрых людей, устроюсь где-нибудь еще. Но обидно, — продолжал Чойнроз, — Магнай опасается моего прошлого. Что ж, моя вина, мне за нее и расплачиваться… Погодите, никак мотор тарахтит. Так и есть — «газик».

Чойнроз выскочил на середину дороги, поднял руку. Машина притормозила.

— Далеко ли до центральной усадьбы объединения «За коммунизм»? — спросил водитель.

— Считайте, что рядом. Возьмите, пожалуйста, попутчиков, им надо поскорее попасть в поселок.

— Повезло вам, у нас есть свободные места. Только твоему коню придется, пожалуй, пешком добираться, — засмеялся водитель.

— Да не обо мне речь. Вот ваши пассажиры, — Чойнроз поманил Сумъю и Ундрах. — Что же вы стоите как вкопанные? Торопитесь, рабочий день давно начался.

— Пошли? — Сумъя посмотрел на Ундрах, медленно поднял с земли свой мешок.

Из кабины выглянул незнакомый человек. У него была густые черные брови, светлая кожа, твердая складка губ. Глаза смотрели внимательно и дружелюбно, но чуточку устало. Человек ободряюще улыбнулся, пригласил:

— Садитесь, молодежь, да поехали.

— Не стесняйтесь, — шепнул Сумъе водитель. — Это секретарь Центрального Комитета ревсомола, человек простой и приветливый, сами убедитесь.

У бедняги Сумъи ноги приросли к земле, и у попутчицы тоже. Им хотелось провалиться сквозь землю. Судьба сыграла с ними очередную шутку.

— Что же вы? — подбодрил секретарь. — Поживее. Вот у нас и полна машина. Трогайте, водитель.

— Да неужто это ты, дочка? — раздался над ухом Ундрах такой знакомый, такой родной голос — Вот это встреча!

Забираясь в «газик», Ундрах заметила на заднем сиденье пассажирку, но в полумраке кабины не разглядела лица. Вот беда-то! Меньше всего на свете Ундрах хотела бы встретиться сейчас с матерью! От неожиданности девушка потеряла дар речи. Даже не поздоровалась как следует. Сумъя же благоразумно отвернулся и внимательно глядел в окно — ему тоже не хотелось встретиться взглядом с соседкой. «Хорошо бы сейчас в тарбаганью нору забиться», — стучало у него в голове.

Машина тронулась. Мать порывисто прижала к себе Ундрах, поцеловала в висок.

— Откуда ты шла, родная? Я еду тебя навестить, соскучилась. Мне повезло — встретила попутную машину.

— Это ваша дочь? — удивленно обернулся секретарь. — Как я понимаю, она работает на строительстве поселка, не так ли?

Последний вопрос относился, главным образом, к Ундрах, но та молчала, вместо нее с гордостью ответила пожилая аратка:

— Да, представьте себе, моя дочь одна из первых получила ревсомольскую путевку. У нас в хотоне каждый день ее вспоминают. — Женщина не замечала, в какое смятение повергает дочь каждое сказанное ею слово. И тут из глаз девушки брызнули слезы. Материнское сердце подсказало женщине, что с Ундрах происходит что-то неладное. А Сумъя мечтал стать сейчас невидимкой. Как он выкрутится из положения, в которое попал по собственной глупости? Да еще наврал Ундрах, что мать у нее заболела. Не будь этой последней лжи, Ундрах давно была бы в поселке. Зададут же ему ревсомольцы жару, да еще в присутствии секретаря ЦК!

— Послушай, сынок, — услышал он взволнованный голос матери Ундрах, — может, ты объяснишь мне, что происходит с моей дочерью?

— Расскажу, когда приедем, — непочтительно буркнул он.

— Чего дожидаться-то, — недоумевала женщина. — Говори сейчас.

— Оставьте его в покое, мама! — всхлипнула Ундрах. — Я сама все расскажу, повремените.

На сердце у Сумъи вдруг потеплело, — он догадался, что девушка решила не выдавать его. «Этого я вовек не забуду, милая Ундрах», — благодарно сказал про себя он.

Секретарь, как бы со стороны наблюдавший за поведением пассажиров «газика», по-видимому, о многом уже догадался: натворили двое дел, а потом спохватились, сожалеют. Раскаяние полезно, оно, как ливень, смывает с человека все наносное, подумал он, незаметно улыбаясь.

На центральной усадьбе царило оживление. Молодежь, объявившая этот день днем высокой производительности труда, работала, не жалея сил. Едва начался рабочий день, как из города пришла телеграмма — к ним едет секретарь Центрального Комитета ревсомола. Магнай собрал молодежь на короткий митинг, и ребята решили по-своему отметить это событие — трудились весело, с огоньком. То здесь, то там плескались на ветру короткие алые язычки почетных вымпелов. Не по себе было, пожалуй, одному Магнаю. Проклятое невезенье, думал он, к нам гость, а у нас со стройки бегут… Хуже положение трудно себе представить. Какой позор! Ох, попадись ему сейчас под руку этот злосчастный Липучка — тьфу, привязалась противная кличка — этот Сумъя! Задал бы ему Магнай перцу, долго помнил бы. Только далеко он теперь, не дозовешься. С Ундрах проще — пригласим ее на заседание бюро ячейки, на общее собрание, исключим из ревсомола — пусть выкладывает на глазах у всех ребят ревсомольский значок и билет. Но и с себя самого строго спросит Магнай. Что скажет, узнав про побег, секретарь ЦК ревсомола? «Дорогие товарищи, — упрекнет он Магная, — вы решили создать новый, социалистический поселок, а сами людей не умеете воспитывать, они у вас со стройки разбегаются». И это будет правда. Что ж, Магнай свою вину признает, за чужие спины прятаться не станет.

Руки Магная, укладывавшего кирпич, двигались автоматически, а мысли его были настолько поглощены предстоящей встречей с секретарем, что он не сразу понял, отчего так расшумелась бригада.

— Магнай, да подними ты голову! На дороге — «газик». Похоже, что к нам, — докричались его наконец.

— Верно, машина. — Магнай с трудом вырвался из оцепенения, присмотрелся — на дороге, ведущей к центральной усадьбе, в клубах снега, смешанного с пылью, двигалась машина.

— Ответственные за участки работы, ко мне! — крикнул Магнай. — Доложите, сколько сделано с утра!

Пока он торопливо сводил воедино полученные данные, «газик» успел въехать в поселок и остановиться прямо у строительной площадки, рядом со стендом, на котором красовался свежий выпуск стенной газеты. Секретарю ЦК сразу бросились в глаза крупные буквы, больше самого заголовка: «Внимание, внимание! Сегодня ночью со стройки сбежали двое — Сумъя и Ундрах. Они опозорили…» Остальные слова были не видны — их заслонили собой собравшиеся встречать гостя юноши и девушки. Он оглянулся на своих пассажиров. Женщина еще разбирала по слогам: «Вни-ма-ние», а парень и девушка, видимо, успели прочесть дальше и сидели ни живы ни мертвы. Секретарь в душе посочувствовал матери. Его так и подмывало бросить этим двоим: «Смотрите, что вы натворили!» Но он ничего не сказал, верный своей привычке — никогда не отчитывать на людях. Он только мягко улыбнулся женщине и со словами: «Вот мы и на месте», — вышел из машины. Магнай сразу догадался, что гость видел стенгазету. Эх, не так следовало бы встретить секретаря. Лицо его пылало, когда он отвечал на крепкое рукопожатие. Но слова приветствия так и замерли у Магная на губах: из машины раздался громкий крик. Потом у всех на виду из «газика» кубарем вывалился Сумъя. Пытаясь держаться как можно достойнее, он с независимым видом принялся разминать затекшие колени. Но вот еще несколько мгновений — и из машины выскочила растрепанная и красная Ундрах — платок съехал набок, черные густые волосы всклокочены. Девчонка ревела во весь голос. И наконец, показалась разгоряченная полная женщина, ловко орудующая чем-то, весьма смахивающим на хворостину. И откуда только эта палка взялась? Мать еще и еще раз вытянула ею дочку по спине.

— Поглядите-ка на эту беглянку! — исступленно кричала она срывающимся на плач голосом. — Родителей опозорить не постыдилась, ну погоди у меня, я тебя научу людей уважать, век будешь помнить!

Ребята стояли тихо-тихо. Магнай сердито хмурился, крепко, до боли сцепив руки, а секретарь ЦК отвернулся, чтобы не расхохотаться.

Через несколько минут состоялся митинг.

— Центральный Комитет ревсомола, — сказал секретарь, — поддерживает инициативу молодежи объединения «За коммунизм» создать собственными силами современный социалистический поселок и принял по этому поводу специальное постановление. — И он зачитал документ. — Вас, товарищи, вдохновил подвиг советских юношей и девушек, — продолжал он после того, как стихли громкие крики «ура», — построивших знаменитый Комсомольск-на-Амуре. Правильно! Учитесь у советской молодежи и помните: поселку, который вы строите, суждено в будущем жить при коммунизме. Стоит поэтому приложить все силы, чтобы сделать его красивым и удобным, чтобы уже сегодня жизнь в нем радовала людей. А еще помните, что о вас теперь знает вся наша страна. Так что не подкачайте, друзья мои, покажите пример самоотверженного труда. Центральный Комитет Революционного союза молодежи возлагает на вас большие надежды, оправдайте же их!

Потом горячо выступал Магнай, руководители участков и совсем молоденькая девушка, только что закончившая восьмилетку. И наконец, звонкая молодежная песня, как вольная птица, расправив широкие крылья, взмыла ввысь над речной долиной. Она летела все выше и, надо думать, вскоре достигла снежной шапки устремившейся в небо горной вершины Сутай.

Высокий гость осмотрел строящийся поселок. Ему рассказали, что первой в нем будет готова баня. И никого это не смущало, не отпугивало прозаичностью цели. Все понижали: без бани, без личной гигиены культурной жизни не построить. «Начнешь тело отмывать, глядишь, отмоешь и душу», — любят говорить старые, умудренные жизнью араты.

Во второй половине дня прибыли новые гости — корреспонденты и фоторепортер, представлявшие молодежную прессу. Задержавшись в пути из-за поломки машины, оба стремились наверстать упущенное. Ундрах не на шутку струхнула, когда к ней с большим блокнотом в руках подскочил симпатичный юноша и потребовал, чтобы она назвалась и рассказала ему все, он подчеркнул это слово, все о своей работе в бригаде. Сердце у девушки упало — получалось, что тучи у нее над головой продолжали сгущаться — о ее неблаговидном поступке вскоре узнают все читатели «Молодежной правды».

— Послушайте, — попыталась она спасти положение. — Не стоит об этом писать. Я больше никогда, вы слышите, никогда не повторю своей ошибки. Ну, хотите, я поклянусь?

— Какой ошибки? — растерянно переспросил юноша. Он недавно окончил факультет журналистики в одном из советских университетов и сейчас проходил на родине свою первую серьезную практику. — О чем это вы?

— Право, не надо, прошу вас, — пролепетала Ундрах. Губы ее улыбались, но на глазах выступили слезы.

— Тогда позвольте хотя бы сфотографировать вас. Я приглашу…

— Товарищ репортер, — подскочил к ним парень из бригады, где работала Ундрах. — Не протягивайте ее в газете, она не будет больше, мы за нее ручаемся.

— Отставить! — скомандовал корреспондент, махнув девушке-фотографу, чтобы та перестала целиться на Ундрах объективом. — Тут что-то произошло. А жаль.

Ундрах убежала и благоразумно держалась в сторонке, но это не уберегло ее уши от плоской шутки. Кто-то при гостях бросил:

— Вот достроим баню, и в мужское отделение первым запустим Сумъю, а в женское — Ундрах. Пусть грехи отмывают.

Чей-то тенорок добавил:

— Вместе бежали, пусть уж вдвоем и моются.

Она вспыхнула от стыда, но не заплакала — напрасно о ней так говорят, она себя еще покажет с лучшей стороны — будет работать другим на зависть.

В ожидании членов бюро Сурэн сидел у только что разожженной печки и еще негнущимися с мороза пальцами листал свою записную книжку. Его взгляд задержался на давнишней записи, сделанной, когда объединение только зарождалось. Он перечитал короткую фразу: «Привлечь к работе в общественном хозяйстве каждого!» А дальше шли пометки бисерным почерком — о том, как эта задача выполняется. Немного помедлив, Сурэн добавил к написанному еще одну запись и внезапно поймал себя на мысли, а не обманывает ли он сам себя? По его записям как-то само собою получалось, что не привлеченных к работе в хозяйстве не осталось. Не рано ли он успокаивается? Вот, к примеру, Ванчиг. Он давно уже сбежал в аймачный центр и до сих пор носу не кажет. Да и где-то за западными горами кочуют два аила. Где они сейчас? Чем занимаются? Сурэн подумал и поставил на этой странице большой вопросительный знак.

На следующей странице значилось: «Построить современный поселок». Ну, с этим вроде бы все в порядке. И освоение целинных земель тоже началось.

Еще одна страница перевернута. Взгляд Сурэна падает на странную запись: «Произвести перекочевку!» Не каждый поймет, что он, секретарь партячейки, имел в виду. Тут, понимаете ли, идет борьба за оседлость, а он о какой-то перекочевке толкует. Но Сурэн отлично помнит, какой смысл вкладывал в эти слова. Люди должны перекочевать из сферы частной собственности к коллективизму. И это будет их последним великим кочевьем.

Слабо скрипнула дверь, и в юрту вошел Баасан. Он, как всегда, был подтянут и опрятен. На нем чистый дэл серого цвета, перепоясанный новым шелковым поясом; в каждом движении сквозит уверенность в себе и некоторое пренебрежение к окружающим, даже нижняя губа как-то по-особому высокомерно оттопырена, словно он чем-то недоволен.

— А, Баасан! — приветствует вошедшего Сурэн. — Проходите, проходите! — А сам исподволь разглядывает его. Всем хорош Баасан — всегда собранный, энергичный и за общее дело горой. Да вот беда — чересчур ретиво рвется в начальство, любит людьми командовать, где нужно и не нужно, да и прихвастнуть охотник. Только об одном и мечтает — как бы заделаться важной персоной, чтобы люди отличали, чтобы слушались во всем.

С тех пор, как было создано объединение, Баасан во многом переменился к лучшему. Но если б Сурэну сказали, что это произошло не без его влияния, он, пожалуй, рассмеялся бы. Просто Сурэн привык всегда находить в людях лучшее, то самое прекрасное зернышко, которое при должном уходе способно превратиться в замечательный росток. А в Баасане таким зернышком была его органическая неспособность оставаться в стороне от важных дел. Он всей душой тянулся к новизне, не мыслил себя без общественной работы. Вот почему, когда его выбрали членом бюро партячейки, он просто переродился. Баасан охотно возглавил бригаду по добыче строительной глины в пади Суужээ-Ам и трудился не покладая рук. Он так доволен был новым назначением, что в первый день работы надел свой самый нарядный дэл и заявился в падь с тремя медалями на груди.

Не успел секретарь расспросить Баасана, как идут дела в новом карьере, как один за другим в юрту вошли остальные члены бюро. Пора было открывать совещание. Как и ожидал Сурэн, первым взял слово Баасан.

— Товарищи, — важно начал он, — на меня возложена огромная ответственность за строительство поселка. Нельзя не признать, что моя бригада отлично справляется с поставленной задачей — обеспечением стройматериалами фронта работ. — Это выражение — «фронт работ» — Баасан только недавно вычитал в каком-то журнале и не замедлил взять на вооружение. Произнеся свою тираду, он немного помедлил, чтобы насладиться произведенным эффектом, но все помалкивали, и он многозначительно добавил: — Кирпич, известь, камень, дерево — вот чем мы обеспечиваем стройку!

— Ты нам зубы не заговаривай! Давай по существу, — теряя терпение, перебил Баасана секретарь. — Какова выработка за сегодняшний день? Все ли заявки строителей выполнены?

— Ну, с этим у нас все в порядке. Я план перевыполняю. Только вот плохо, что значительная часть стройматериалов не использована на стройке. Она превратилась в… как бы это сказать… — Баасан запнулся, подыскивая впечатляющее словцо, — в замороженный капитал! Но мы не унываем и продолжаем работу в ударном темпе. Я заготовлю столько досок и кирпича, что…

— Вы бы, товарищ, поскромней, — усмехается Сурэн. — Не вы один работаете — вся бригада. Поменьше ячества, пожалуйста. А насчет замороженного капитала — это вы зря. Нашим планом предусмотрен хороший задел. Ведь строительство только начинается. Подождите — еще не угонитесь за строителями.

— Вы правы, товарищ секретарь. Я неудачно выразился. Точнее будет сказать — мы сделали хороший запас материалов.

— С этого и надо было начинать сообщение. А кирпич вы обжигаете сакманным способом?

— Разумеется! Председатель аймачного комитета ревсомола к нам приезжал, лично демонстрировал, как обжиг вести. Должен сказать, этот молодой человек оказался настоящим докой по кирпичному делу. А правда, что сакманный метод впервые появился в Болгарии?

— Правда. И кто же у вас руководит обжигом извести, кто заготовкой камня и кто формовкой кирпича?

— По вашему совету руководить данными участками я назначил членов партии. Сам же возглавил наиболее ответственный участок — формовку кирпича.

— А как обстоит дело с агитработой? Проводили беседу по материалам последнего пленума партии? Установили наконец радиоприемник? — спросил Сурэн, пропустив мимо ушей очередную похвальбу Баасана.

— Тут у нас слабовато, — упавшим голосом отозвался Баасан. — Приемник есть, но не работает. Питание кончилось. Беседу в ближайшее время проведем.

— Почему не сообщили до сих пор, что приемник неисправен? Забота о настроении людей — первое дело. Скажите насчет приемника Дашняму, после заседания, конечно. А стенгазету выпустили или хотя бы боевой листок?

Под натиском секретаря партбюро Баасан как-то разом сник. Теперь ему больше всего хотелось стушеваться, стать незаметней.

— Мы не смогли достать бумагу и краски для стенгазеты, — едва слышно пробормотал он.

— Так позаботьтесь об этом сегодня же. Заодно получите и стенд, на котором будете вывешивать материалы, освещающие передовой опыт. У вас есть ко мне вопросы?

— Нет, — вяло протянул Баасан. — Ах да, чуть было из головы не вылетело. Знаете ли, мне, как бригадиру, нужна собственная печать. Какой я начальник без печати? — Баасан подергал себя за жидкие усы и просительно взглянул на Сурэна.

— О чем вы только думаете, Баасан! Ну, зачем вам печать? Мы и так вашей подписи доверяем. Вы бы лучше подумали, как наладить учет и отчетность в бригаде. А теперь заслушаем руководителя животноводческой бригады.

«Хороший у нашего секретаря блокнот, — думал тем временем Баасан. — Мне бы тоже такой нужен, но лучше в кожаном, а не в клеенчатом переплете. Будь у меня такой блокнот, я, так и быть, первым делом записал бы: «Наладить учет и отчетность в бригаде».

К Баасану быстро вернулось хорошее расположение духа, и он приготовился с интересом слушать сообщение другого бригадира.

Животноводческую бригаду сформировали в объединении не так давно. В нее вошли семьи, кочующие неподалеку от центральной усадьбы. Занималась она главным образом выпасом овец и коз. Бригадир, высокий, средних лет человек с озабоченным лицом, быстро поднялся с места — он давно с нетерпением ждал своей очереди. Сказав несколько общих слов о делах бригады, он без всякого перехода вдруг запальчиво выкрикнул:

— Мы — самый разнесчастный народ во всем объединении. Нет нам ни покоя, ни отдыха!

Сурэн даже руками всплеснул:

— Вот неожиданность! Объясните, что случилось.

— Приехали бы сами да поглядели. С утра до вечера на наших пастбищах — посетители. Хуже других приходится хотону старого чабана Чултэма. За ним закреплена отара в шестьсот голов. Чултэм — работник опытный, один из лучших. Работы у него по горло, а ему мешают. И когда все это кончится?

— Кто же вам мешает? — озадаченно спросил Сурэн.

— Да араты из нашего объединения. Приезжают к Чултэму сразу по трое-четверо, и начинается: «Как тут наши бедные овечки поживают?» или: «Почему мой баранчик отощал?» Кто во что горазд корят несчастного старика: и нерадив, дескать, и молочком от общественных овец пользуется. Сам Чултэм — человек покладистый, отмалчивается больше, зато у супруги его не язычок, а бритва. Вот и заваривается каша. Где уж тут спокойно работать. Чуть что за мной посылают. Я думал, когда принимал бригаду, что я — бригадир. Куда там! Я — милиционер, и мое дело — разнимать спорщиков. Так не может продолжаться, прошу вашей помощи, товарищ секретарь.

— А вы, товарищ, надеялись, что вчерашний единоличник легко избавится от своих привязанностей? Это процесс постепенный. Надо шире развернуть разъяснительную работу среди населения. Опирайтесь на поддержку членов партии, понемногу положение изменится, вот увидите. Я к вам заеду на днях.

Сурэн понимал, что заседание может затянуться надолго, его, как и остальных, ждали неотложные дела, но он не прерывал выступающих. Большие трудности испытывала специальная бригада, занятая разведением породистых овец. Ей требовался квалифицированный зоотехник, и Сурэн решил сразу же после совещания переговорить с Дооху насчет заявки в город. Подводя итоги, Сурэн вернулся к своей старой мысли — каждый член объединения обязан трудиться в общественном хозяйстве с полной отдачей сил. Но не так-то просто довести эту, казалось бы, простую истину до ума и сердца всех людей. Лозунг «У нас работают все» должен быть подхвачен остальными объединениями аймака.

— Что вы на это скажете, товарищи? — спросил Сурэн.

— Правильно, — ответили ему. — Только не слишком ли мы замахнулись — на весь аймак?

— Нет, не слишком. Вот, к примеру, наша молодежь выступила с замечательной инициативой — построить новый, социалистический поселок. Этот почин одобрен Центральным Комитетом ревсомола и скоро станет известен всей стране. Глядишь, нашему примеру и другие последуют.

Довод показался собравшимся убедительным, и они выразили желание заслушать проект обращения ко всем объединениям аймака. После некоторых дополнений и уточнений приняли проект в целом.

— И последний вопрос. Нужно, чтобы члены нашего объединения всерьез взялись за изучение основ экономики, зоо- и агротехники. Без знаний мы все равно что без воды и воздуха.

— Но кто станет нас обучать? Вы сами?

— Почему бы и нет? Экономикой я всегда интересовался, даже курсы специальные окончил. В свою очередь, вы передадите полученные знания нашим аратам.

На том и порешили.

На другой день ни свет, ни заря Сурэн заявился к бригадиру животноводческой бригады.

— Поехали к Чултэм-гуаю, — предложил он.

— Согласен, но предупреждаю — удовольствия мало получите, — засмеялся бригадир, явно довольный приездом секретаря.

— Не за тем едем, — спокойно возразил Сурэн и жестом предложил бригадиру поторопиться.

Бригадир скакал на своем коне, немного опережая Сурэна, — он показывал дорогу. Небо только начинало сереть, и на нем четко выписывались отдельные горные вершины. Тишина и покой располагали к раздумью.

Сурэн должен был признаться себе, что в душе немного побаивается предстоящей встречи. Вот уже десять лет, как он на партийной работе. Но всякий раз, когда предстоит разговор с малознакомым человеком, он не может сдержать волнения. И не потому, что недостаточно уверен в себе — опыт, как ни говорите, у него немалый. Он, Сурэн, отлично знает свою слабость — слишком любит командирский тон. Это у него осталось от армейской службы. Он долго прослужил на границе, и, видимо, неплохо, если в мирное время был награжден значком «Отличник пограничной службы». Ему нравилась армия с ее четкой субординацией и дисциплиной. Приказали — выполняй, и никаких отговорок! А тут что ни человек, то загадка. Удастся ли разгадать ее, подобрать ключик к душе — вот в чем трудность.

— Товарищ бригадир! А ну запевай! — вдруг скомандовал Сурэн.

Бригадир недоуменно оглянулся, и на его обычно невозмутимом лице, которому твердая складка губ и густые сросшиеся брови придавали особую мужественность, появилось выражение почти детской растерянности.

— Я бы спел, да голоса нет, товарищ секретарь, — отозвался он, сдерживая резвый ход лошади. — Да и песен я не знаю. Две-три строчки, не больше.

— Ни за что не поверю! — засмеялся Сурэн. — В ваших краях, что, свадеб не бывает? Не знаю, как здесь, но у меня на родине каждый мужчина должен спеть на свадьбе не меньше трех песен.

— И у нас так же, но, к сожалению, не только на свадьбах любят погорланить. Кому не лень гонят из молока водку, а уж пьют зачастую безо всякой меры. Напьются — и знай себе распевают песенки. Я тут, знаете, что надумал? У аратов следует конфисковать всю посуду, годную для перегонки молока: котлы, кастрюли, те, что побольше. Развести жаркий костер и все туда побросать — пускай плавится!

— Отменный получился бы костерок, — кивнул Сурэн. — Только, боюсь, как бы одного ретивого бригадира заодно с посудой в переплав не пустили. И косточек от него не останется.

Но «ретивый бригадир» и ухом не повел.

— Если вам это не нравится, — серьезно продолжал он, — предлагаю так организовать труд в объединении, чтобы ни у кого минуты свободной не оставалось, да и разъяснительную работу поднять. Например, только рассядутся люди выпить и закусить, а к ним — агитатор: пожалуйте, мол, на беседу. Как не пойти? Тут уж не до застолья. Снова собрались, по рюмкам начали разливать, а тут — новое кино привезли, милости просим. И так раз за разом. Глядишь, пропадет охота бражничать.

В этот момент, словно живая иллюстрация к словам бригадира, из-за ближнего холма появился всадник, неуверенно сидящий в седле, — явно под хмельком.

— Вот он, пожалуйста! — с возмущением воскликнул бригадир, поджимая губы. — Вы бы пристыдили его, товарищ секретарь.

Всадник натянул поводья, поздоровался.

— Все пьянствуешь, Чойнроз? — сурово спросил бригадир. — Смотри, это до добра тебя не доведет.

— А что прикажете делать, бригадир? Сколько можно без дела болтаться? Сил моих больше нет! Вот и запил.

— Сам посуди, могу ли я без разрешения начальства принять тебя в свою бригаду? — недовольно поморщился бригадир.

— Где оно, ваше начальство? Небось из своего кресла даже большую гору не видит. А мы — люди маленькие, не до нас ему.

— Больно ты расхрабрился, приятель, — строго остановил бригадир Чойнроза. — Вот секретарь партячейки, можешь с ним поговорить, коли приспичило.

Хмель разом сошел с Чойнроза, но раздражение не убавилось.

— Меня зовут Цамбын Чойнроз, — глухо сказал он, обращаясь к Сурэну. — Верно, выпил я, но, честное слово, самую малость. А почему? Да потому, что не дают мне работы в родных краях. А все они виноваты, вот эти бюрократы! — Чойнроз указал кнутовищем на бригадира.

«Ах ты щенок! — мысленно ругнулся бригадир, стараясь, однако, не терять самообладание. — Бывают же такие людишки — сами накуролесят, а другие — расплачивайся!»

Секретарь выслушал сбивчивый рассказ Чойнроза, а когда тот кончил, задумчиво произнес:

— Тебе не нашлось работы, и выходит, от этого ты впал в отчаянье?

— Верно, начальник! Много лет я в рот не брал спиртного. Да и сейчас выпил капелюшечку. С непривычки развезло, извините.

— И все-таки отложим на время наш разговор. Возвращайся домой, отоспись хорошенько, а потом приезжай на центральную усадьбу. Разыщешь меня, и мы обо всем потолкуем. Обещаю, без работы не останешься. В наше время, да чтобы пропадала без дела пара молодых здоровых рук? Ерунда!

Они уехали, а Чойнроз остался стоять с бессильно повисшими вдоль туловища руками — теми самыми, которые секретарь назвал «молодыми, здоровыми». Некоторое время он беззвучно шевелил губами. Однако вскоре опомнился и закричал вслед Сурэну и бригадиру, отъехавшим уже на приличное расстояние:

— Спасибо вам! Я непременно приеду! — И пришпорил коня, низко припав к шелковистой черной гриве.

— Видали, товарищ секретарь? Что ни день, то повод для выпивки: то стрижка овец, то забой скота, то валянье войлока.

— Чойнроз обращался к вам с просьбой о приеме в бригаду? Почему не взяли?

— Да как его примешь? Единственный сынок богача Цамбы, отчаянный забияка и дебошир. Чуть было человека на тот свет не отправил. Повезло — пуля угодила в кобылу, а не в хозяина. Несколько лет назад эта история наделала много шума. Недавно Чойнроза освободили, вроде бы досрочно. Говорят, он в колонии работал хорошо, а все равно доверия у меня к нему нет. Он уже ко мне приставал: поручите, мол, отару пасти. И в полеводческую бригаду просился. Да только как бывшему заключенному общественное добро доверить?

— Значит, говоришь, покушался на жизнь человека?

— Стрелял в нынешнего бригадира полеводов Лувсанпэрэнлэя. Эх, хороша у него была лошадка! До сих пор Лувсанпэрэнлэй о ней забыть не может.

Сурэн внимательно глянул на сурового бригадира.

— Считаешь, Чойнроз неисправим?

— Думаю, что да, — буркнул тот, упрямо вскидывая подбородок, и подстегнул коня, давая понять, что больше не желает говорить на эту тему.

— Ну, это мы еще посмотрим, — вполголоса ответил Сурэн, обращаясь скорее к себе, чем к бригадиру. — Даже в самом пропащем человеке есть крупица добра, которая способна пересилить зло.

Солнышко уже светило вовсю, когда путники наконец добрались до стойбища Чултэм-гуая. Близился полдень, и стадо еще не выгоняли на пастбище. В хотоне было многолюдно, как в праздники. Бригадир нахмурился.

— Смотрите, товарищ секретарь, что творится! До сих пор овцы не кормлены. Форменный беспорядок!

Бригадир был прав. Хотон бурлил, словно река в паводок. Еще со вчерашнего вечера сюда стали съезжаться непрошеные гости, а нынче с утра пораньше и вовсе будто плотину прорвало. Первым еще с вечера пожаловал торговец Ванчиг, недавно вернувшийся из аймачного центра — семья отказалась за ним последовать, а какая же жизнь без семьи? Попросился в животноводческую бригаду, обещал честно трудиться. Приняли его с испытательным сроком.

Однако об этом условии Ванчиг напрочь позабыл, когда прошлым вечером заявился в стойбище Чултэма. На радушное приветствие хозяина он ответил грубой бранью:

— Видать, по вкусу вам пришлось молочко от моих коз? Ишь какое брюшко себе нагуляли, Чултэм-гуай!

— Да ты никак спятил? — удивился Чултэм-гуай, поджарый крепкий старик с острым взглядом. — Нужно мне твое молоко! Я всю продукцию сдаю объединению. И где, ты разглядел у меня живот? Сроду толстым не был, у нас в роду все сухощавые.

— Э-э, — угрожающе протянул Ванчиг, — я не такой простофиля, как вам кажется. Завтра я сам подою своих коз.

— Не положено! — вскипел вдруг Чултэм. — За всю скотину отвечаю я. И козы теперь вовсе не твои, а общественные. Возвращался бы ты, мил-человек, в свою бригаду, не мешал работать.

— Ну, мы еще поглядим, чья возьмет, — зловеще ответил Ванчиг, располагаясь на ночлег в почетной части юрты, всем своим видом показывая, что не намерен дожидаться приглашения хозяина.

И все прочие араты, что заявились в хотон старого Чултэма, предъявляли те же претензии: наверняка животновод присваивает молоко от сданных в общественное стадо животных.

Подъехав к юрте Чултэма, Сурэн и бригадир стали свидетелями забавной сценки: на краю хотона, обхватив за шею старого безрогого барана с облезлой шкурой, его бывший владелец заливался горючими слезами. Новенький шелковый хадак, которым хозяин обмотал шею животного, то и дело соскальзывал, и плачущий поправлял его дрожащими руками, что-то приговаривая сквозь слезы, ласково и грустно.

— Эй, что случилось? — крикнул Сурэн, привстав в стременах.

Человек узнал секретаря, утер слезы, высморкался и, продолжая изредка всхлипывать, пояснил, что старик Чултэм задумал выхолостить его любимца.

— Да это ж беззаконие, товарищ секретарь! Разве можно так безответственно обращаться с собственностью объединения? Он, что ли, вырастил этого барана? Так чего распоряжается? Накажите Чултэма за самоуправство, чтоб другим неповадно было чужих баранчиков губить.

Сурэн ответить не успел — спотыкаясь и загребая песок, к ним бежал старый Чултэм. Забыв поздороваться, старик выкрикнул дрожащим от обиды голосом:

— Твой баран, будь он трижды неладен, старше меня, от него маткам один вред, бесплодными они остаются от такого производителя!

— Мой баран еще в полной силе! Погляди, сколько у него потомства. — Арат показал на несколько годовалых баранов с проплешинами на лбу.

— Эх, Загд, Загд! Совести у тебя нет! — сокрушенно воскликнул Чултэм. — Из-за твоего красавца в прошлом году в нашей отаре половина маток остались яловыми. Случайно несколько ягнят на свет появилось, и то слабенькие. Какое может быть потомство от старого производителя! — И, окончательно войдя в раж, сердито прибавил: — И у старых родителей дети рождаются заморышами. Не иначе, как твои родители были в преклонных годах, когда тебя на свет произвели, этакого бестолкового.

— Что, что? — от возмущенья Загд едва не поперхнулся, слезы мгновенно высохли, руки сжались в крепкие кулаки.

Бригадир сделал знак Сурэну — пора вмешаться.

— Послушайте, Загд-гуай, сдается мне, Чултэм прав. Нам надо улучшать породу животных. Осенью мы для этой отары приобретем нового барана-производителя. Кроме того, скоро создадим передвижной зоопункт, будет проводиться искусственное осеменение животных.

— Фу, гадость какую выдумали! — фыркнула за спиной Сурэна какая-то старуха. — Что это еще за искусственное осеменение?

Сурэн оглянулся — он и не заметил, как его плотным кольцом окружили люди. Он услышал, как другая старушка сердито одернула первую:

— Не понимаешь, так не встревай!

— Выходит, вы, товарищ секретарь, одобряете Чултэма? — растерянно спросил Загд.

— Одобряю! — коротко ответил Сурэн, намереваясь наконец спешиться. Он успел заметить, как исказилось от боли лицо Загда, словно не над бараном, а над ним самим должна была быть произведена та самая операция.

— Эх! — воскликнул он, воздевая руки к небу. — Видать, бесславно оборвется корень жизни славного барана.

Ни Сурэн, ни бригадир больше не слушали его. Обходя пастбище в сопровождении хозяина, они сочувственно внимали его жалобам.

— Пожалейте, меня, старика. Совсем со света сживают, покоя никакого нет. А сколько проклятий обрушилось на мою седую голову! И как она еще на плечах держится! Судите сами: что ни день, то незваные гости, и у каждого своя претензии. Почему овечки отощали, почему у барашка копытце сбито? А уж когда на днях беда случилась — матка нечаянно придавила новорожденного, мне судом не в шутку пригрозили. А у меня, между прочим, рабочих рук позарез не хватает. Чем старика честить, лучше помогли бы. Ан нет! Только надзирать горазды. Тут еще один радетель свалился на мою голову. Овечек, дескать, его родимых, чищу плохо, недоглядел, в глине они где-то вымазались. А главное, им нужно давать побольше дикого чеснока, они к этому привыкли. Ну где, спрашивается, я возьму этакую прорву чеснока, чтобы на всех хватило? Соответственно отвечаю, а тот: «Значит, надумал молоко и мясо присваивать, то-то опасаешься, что чесноком будет пахнуть». Мало того, он решил весь молодняк, который мы приняли от его овец, проклеймить. Не могу же я с ним драться, он мужик дюжий. Да вот и он сам, полюбуйтесь.

Они остановились подле плотного мужчины, ловко орудовавшего раскаленным клеймом на длинной ручке. Его раскрасневшееся от жара и усердия лицо с выдающимися вперед зубами узнали сразу. Это был Цамба.

— Здравствуйте, Цамба-гуай, — приветствовал его Сурэн. — Чем это вы занимаетесь?

— А, это вы, товарищ секретарь! — В голосе Цамбы звучит явная растерянность, — Видите ли, решил поставить клеймо молоденьким барашкам.

— Зачем вам эта морока?

— Эх, товарищ секретарь, как же иначе я свою скотину от чужой отличу, особенно когда вырастет?

— Животные еще малы, чтобы клеймить, подождали бы, покуда окрепнут, — вставил бригадир.

— Дождешься, пожалуй, что их в котел отправят, — осмелев, возразил Цамба. Вид у него был устрашающий. В руках клеймо с налипшими на него клочками шерсти, руки и лицо в брызгах крови. Но Сурэну вдруг стало жаль Цамбу — нелегко человеку отречься от старых привычек. Он сказал как можно мягче:

— Цамба-гуай, бросьте вы это дело. Не мучайте ягнят, никуда они не денутся и без клейма, неужто в бригаде за ними не присмотрят как следует?

В этот момент Цамба ловко ухватил очередного ягненка и пробил ему клеймом черное бархатистое ушко. Ягненок жалобно заблеял, а Цамба недоуменно уставился на Сурэна.

— Как это никуда не денутся? Чай, не впервой сюда наезжаю. На днях собственными ушами слышал, как жена Балдана, чабана из этого хотона, пожаловалась супруге другого чабана, что, мол, одна из овец в ее личном хозяйстве окотилась мертвым ягненком. А та ей в ответ: «Подумаешь, беда какая! Схорони своего незаметно, а у матки из общественного стада отними маленького да к своей подложи». Я потом проверил: моя матка осталась без ягненка. Я кинулся к Балдану. Гляжу, мой лысый ягненочек их матку сосет. Хотел отнять, но бабы так на меня накинулись, что я уж и не рад был. Вот и решил: свой молодняк клеймить буду, чтобы не растаскивали его по личным хозяйствам.

Слова Цамбы заставили Сурэна призадуматься.

— Как получается, что молодняк из общественного стада забирают в личные хозяйства? — строго спросил он бригадира. — За это будем наказывать! — Он взглянул на Цамбу, на его разгоряченное лицо, усыпанное бусинами пота, на маленькие глаза, с настороженным выжиданием смотревшие на секретаря. — Вы, пожалуй, правы, дорогой товарищ. Общественный скот надо метить. Только не личными клеймами, а клеймом единого образца, чтобы никому не повадно было зариться на общественное добро.

— Клеймо надо изготовить попроще, — вставил бригадир.

— Например, в форме небольшой сережки, будет просто и красиво, — отозвался Цамба. Предложение Сурэна ему пришлось по душе.

Разобрав еще несколько споров и убедив аратов больше не вмешиваться в распоряжения бригадира, а главное, дав твердое обещание установить строгий контроль, Сурэн и не заметил, как наступил вечер. Пришлось поездку в соседний хотон отложить на утро. К полудню погода разгулялась, хотя рассвет был хмурым.

В потоках солнечного света зазолотились редкие кустики трав, что росли пообочь извилистой дороги, убегающей к горам Ар-Жаргалант. В другое время Сурэн непременно спешился бы, чтобы полюбоваться живописным пейзажем, но сейчас его мысли все еще были заняты увиденным в хотоне Чултэма.

В свое время, будучи слушателем курсов для руководящих работников, Сурэн с недоверием отнесся к утверждению лекторов об особых трудностях в преодолении частнособственнических традиций в сознании людей. Тогда казалось все просто: победил социализм — следовательно, исчезла почва для таких традиций. Как же он был тогда наивен! Теперь он понимает, что это значит, когда арат приезжает в общественную отару и говорит: «Я соскучился по своим овечкам». И любая работа из рук валится у такого арата, покуда не убедится он, что с овцами все в порядке. От иных бригадиров часто можно слышать жалобу: собственных маток чабаны выдаивают так, чтобы осталось молоко ягнятам, а остальных маток опустошают до последней капли, чтобы побольше сдать молока. Ну, подохнет десяток-другой ягнят, невелика беда. Всегда найдется причина, чтобы списать убыль. Психология — тонкая штука. Контроль надо усилить, работу организовать так, чтобы не оставалось ни малейшей лазейки для охотников до общего добра.

Сурэн, увлеченный своими мыслями, не сразу услышал, как у него за спиной звонко зацокали конские копыта.

— Товарищ секретарь! — окликнул его юношеский голос. Сурэн оглянулся — Чойнроз! До чего ж не похож был этот серьезный, чуточку грустный паренек на давешнего пьяного молодчика.

— Как хорошо, что я вас догнал! — сказал Чойнроз. — Вы уж извините меня за вчерашнее. Выпил малость. Больше это не повторится, даю слово.

Они спешились, присели на плоские большие камни, подставив солнцу спины, и Чойнроз поведал Сурэну всю свою историю без утайки, чувствуя, как от этого рассказа на душе у него становится легче. Ведь никто не хотел толком его выслушать, только прочь гнали, словно прокаженного. Сурэн и без того уже знал о Чойнрозе все, но ни разу не перебил, давая тому возможность излить свою душу.

— Теперь ты понимаешь, как неправильно жил прежде? — спросил он наконец.

— Понимаю, — ответил Чойнроз, открыто глядя в глаза собеседнику. — И себя опозорил, и своих земляков. Больше всего на свете хочу теперь доказать, что стал совсем другим человеком. Эх, мне бы только попасть в молодежную строительную бригаду! Да секретарь ревсомольской ячейки Магнай и слышать об этом не хочет.

— Ладно, подумаем, как тебе помочь, — пообещал Сурэн. — Поговорю в правлении, а ты через пару деньков приезжай на центральную усадьбу, надеюсь, к тому времени вопрос о твоем трудоустройстве решится. Но и ты, смотри, не подведи меня. Доверие потерять легче легкого, а вот вернуть его во сто крат труднее.

— Большое спасибо, товарищ секретарь! Если б вы только знали, как истосковался я по работе! Порой, словно наяву, чувствую запах сырой глины, свежей известки. — Эти слова вырвались из самой глубины души, и Сурэн живо откликнулся на них, но разжалобиться себе не позволил. Он только ласково улыбнулся пареньку.

— Да ты поэт, оказывается! Может, споешь что-нибудь? Я сам не пою, зато послушать — большой охотник.

запел Чойнроз, лукаво поблескивая черными глазами.

— Ты женат? — спросил Сурэн, когда Чойнроз оборвал песню на самой высокой ноте.

— Нет, — вздохнул парень. — Но любимая есть. Только ведь она меня и за человека не считает. Для нее я всего лишь бывший арестант.

— Так поговорил бы с ней начистоту, как сейчас со мной. Кто же она, если не секрет?

Легкий румянец проступил на смуглых щеках Чойнроза.

— Ее зовут Цэвэл. Это дочка арата Дамбия. Если вы ее знаете, прошу вас, ничего обо мне не говорите. Я сам постараюсь заслужить ее доверие. — Чойнроз хотел еще добавить — любовь, но не решился — о том, что Цэвэл когда-нибудь полюбит его, он мог только мечтать.

— Доверие, брат, прежде всего, — улыбнулся Сурэн, вспоминая собственную молодость. — Ну, пора в путь. — Он провел рукой по затылку. — Ишь, как припекает.

Они разъехались, и вскоре таинственное молчание задумчивых гор Ар-Жаргалант нарушила веселая песня:

Горное эхо подхватило страстный напев, и Сурэн мысленно, от всей души пожелал, чтобы он достиг ушей той, которой был посвящен.

Прокладка канала затянулась. Если и дальше так пойдет, не то что к весне — до осени не закончить. Несколько человек, поддавшись примеру Ванчига, покинули стройку. Даже бригадир Лувсанпэрэнлэй крепился из последних сил, он то и дело подъезжал к председателю с такими речами, от которых тому муторно становилось.

Однажды, когда Дооху приехал на канал, Лувсанпэрэнлэй заявил напрямик:

— Послушайте, председатель, мы выбились из сил, пообносились, отощали. Нет больше мочи. Видать, затеяли мы пустое дело. Даже если проложим канал, неизвестно еще, не уйдет ли из него вода в пади Хотгор и Гудгэр. Терпение мое на исходе, да и у других тоже. Что делать будем?

Дооху молчал. Где найти слова, которые убедили бы этих усталых до предела людей в необходимости во что бы то ни стало довести дело до конца. Только поначалу трудно, дальше будет легче. Люди должны поверить в свои силы, в мощь коллективного труда.

Чей-то голос выкрикнул из толпы:

— Начальник, вам народ не жалко? Ведь мы люди, а не скотина!

— По домам разойдемся! Не желаем здесь костьми лечь! — поддержали остальные.

— Не совладать нам с мерзлотой. Одолеет она нас!

— Уж лучше промышлять сусликов, чем так надрываться. Этак недолго и ноги протянуть. Уйдем, и точка! Разве мы не вольны поступать как хотим?

Кто это сказал? Дооху заметил человека, который тут же спрятался за спины товарищей. Он узнал его. Это был прежний председатель одного из багов, входивших в Халиун-сомон. Однако пристальный взгляд Дооху не устрашил его, и он опять закричал:

— Может, наш председатель, как в тридцатые годы, вздумал государству навредить — разбазарить средства и людей вымотать? Знавали мы таких председателей!

— Вы-то бы уж помолчали! — воскликнул Дооху, бледнея от гнева. — Только сбиваете народ с толку! — Но тут же постарался взять себя в руки. — Вернемся к делу, товарищи. — И уже совершенно будничным тоном спросил он, сдвигая шапку на затылок: — Как подвинулась работа?

— Не работа, а маета одна! Весна на носу. У каждого из нас есть собственный клочок пашни, надо за него приниматься, — бросил Лувсанпэрэнлэй, упрямо вздергивая подбородок. — Ваше объединение как-нибудь без нас обойдется.

— Не мое, а наше, общее, — одернул его Дооху. — Сами писали заявление с просьбой принять в объединение. И никто вам привольной жизни не обещал. Мы ведь только начинаем наше дело. И знаете, друзья, я ведь тоже считаю, что долбить промерзшую землю с утра до вечера, ночевать в продуваемых ветром палатках, питаться всухомятку — это не та самая рассчастливая жизнь, о которой мы все мечтаем. Но разве не замечательно, что мы все-таки взялись построить по-настоящему счастливую жизнь? Вот вы, товарищ бригадир, ответьте мне, что такое счастье?

Лувсанпэрэнлэй поднял на председателя взгляд и только тут заметил, как глубоко запали у Дооху глаза и ввалились щеки, как обтрепался на нем дэл, еще месяц назад казавшийся щеголеватым. «Ишь, как с лица спал, бедняга, — подумалось Лувсанпэрэнлэю, — а еще о счастье рассуждает. А ведь большим начальником был, жил, поди, в хоромах. Ради чего он променял свою прежнюю жизнь на нынешнюю, неустроенную?» Лувсанпэрэнлэй переглянулся с Цамбой. «Что это на свете делается! — было написано на утратившем вдруг хитроватость и ставшем от этого простодушным лице Цамбы. — И чего мы напустились на председателя? Разве он похож на пустобреха? Если такой человек убежден, что канал необходим, значит, так оно и есть».

— Ну так как, Лувсанпэрэнлэй-гуай? — не отступал Дооху. — В чем же, по-вашему, счастье?

Лувсанпэрэнлэй втянул голову в плечи. Как объяснишь словами, что такое счастье? Еды вдоволь и сон в неге? А может, добрый конь, да посвист степного ветра в ушах, да солнце над головой? Или вот в этих людях, с которыми, можно сказать, пуд соли съел? Он задумчиво покачал головой и отвел глаза. Не мог он так просто ответить. Ох уж этот председатель, умеет разбередить человеку душу!

И вдруг среди наступившей тишины раздался дребезжащий голосок старого Пила:

— Чем болтать, лучше за работу приниматься. Когда-нибудь мы ее кончим. Ну, не в этом году, так в следующем!

Дружок торговца Ванчига Гончиг исподлобья глянул на Пила, но ничего не сказал. «В конце концов, промолчавший всегда в выигрыше», — подумал он.

— Ладно, товарищи, — со вздохом сказал Дооху. — Не очень-то откровенный разговор у нас с вами получился. Сегодня холодно. Расходитесь по палаткам, разведите костры. Завтра ожидается потепление. Утром наверстаем упущенное. С минуты на минуту из объединения привезут несколько бараньих туш, будет из чего приготовить горячий обед. И еще — простите меня, если сурово с вами разговаривал.

— Сурово, говоришь, сынок? — усмехнулся Пил. — Да я в старину от нойонов такое слыхивал, чего нынче и во сне не услышишь!

— Разве дело в сытном обеде? — сказал Цамба. — День короткий, до темноты надо поработать как следует.

— А ну, товарищи, бери инструмент — и за мной! — скомандовал Лувсанпэрэнлэй, совестясь встречаться глазами с председателем.

— Погодите, — попытался остановить рабочих Дооху, — отдохните сегодня. Завтра я снова к вам наведаюсь, тогда и потолкуем еще раз.

— Отдыхать некогда! — возразили ему рабочие, разбирая брошенный инструмент. — От безделья только мерзнешь.

Дооху вскочил в седло, погнал коня. Тугой ком стоял у него в горле, слезы навернулись на глаза, замерзая ледяной коркой на коротких ресницах. Что было б, выполни бригада свою угрозу разойтись по домам? Конечно, бригада не бросит строительство. Просто накопилась усталость, захотелось к домашнему очагу. Людям нужна забота. Не только суп из свежей баранины, не только доброе слово. Нужна реальная, конкретная помощь. Так что ж такое счастье? «Счастлив ли ты сам, Дооху? — спросил себя председатель и твердо ответил: — Да, счастлив». Пройдут годы, отзвенят над Гоби десятки весен и зим, и объединение «За коммунизм» станет объединением «Коммунистическое». Тогда над этими землями прольются искусственные дожди, навсегда отступит засуха, на огромных пустошах зашумят яблоневые сады, а в объединении появится свое промышленное предприятие, например, по переработке шерсти или по производству химических удобрений. Или оба сразу. Приводить в движение станки и механизмы будет энергия солнца. Это все — в долине реки Халиун-Гол. А по соседству, в местности Шаргын-Гоби, начнут выращивать белоснежный хлопок и, может быть, виноград. Все земли будут возделаны, только, пожалуй, один кусок останется нетронутым. Пусть потомки видят, какой была прежде эта земля, которая зовется Шаргын-Гоби — Рыжая пустыня.

Дооху размечтался и даже не заметил, как заговорил сам с собою вслух. Его лошадь, почуяв свободные поводья, давно перешла с рыси на шаг, но вдруг испуганно вздрогнула и резко шарахнулась в сторону. Седок спохватился и натянул поводья. «Однако, приятель, сдается, ты претендуешь на роль монгольского Жюля Верна!» — воскликнул Дооху и пустил лошадь вскачь.

Вот, наконец, и центральная усадьба. Первым делом Дооху направляется на молодежную стройку, где уже воздвигались первые метры стен.

— Здравствуйте, ребята! — приветливо кричит Дооху. — Где ваш секретарь?

— Магнай у секретаря партячейки. Хотите взглянуть на чертежи, председатель, как дело подвигается?

Дооху внимательно рассматривает чертежи, усевшись на какой-то ящик и разложив их прямо на коленях, потом идет разыскивать Сурэна и Магная. Застает он их у входа в контору. Оба о чем-то горячо спорят, но при виде председателя замолкают.

— Продолжайте свой разговор, — предлагает Дооху, здороваясь с каждым из них за руку.

— Да мы уже все обсудили, самая малость осталась. Так как с концертом, Магнай? — спрашивает Сурэн.

— Почти готов.

— А план подготовки к первому молодежному фестивалю уже составлен? Ты обещал закончить его к понедельнику.

— Нет, — мнется ревсомольский вожак. — Осталось кое-что уточнить.

— Поторопись, Магнай. Надо, чтобы он отражал не только развитие самодеятельности и спорта, но и пропагандировал художественную литературу. Представители нашей молодежи непременно должны поехать на фестиваль. Кстати, как только потеплеет, организуй для всей бригады утреннюю гимнастику на свежем воздухе.

Магнай кивнул и повернулся к Дооху.

— Нам нужны курсы по повышению профессионального мастерства.

— Поможем. Найдем преподавателей. Однако кое-что молодежь может сделать и собственными силами. — Дооху ненадолго умолкает. — Можно, к примеру, организовать коллективное прослушивание и обсуждение учебных радиопередач, устроить фотовыставку, проводить встречи молодежи с лучшими чабанами объединения. Надо пропагандировать передовой опыт.

Тут секретарь партячейки, внимательно слушавший вместе с Магнаем председателя, вспоминает о Чойнрозе. Ведь он обещал помочь парню.

— Разве вашей бригаде не нужны квалифицированные рабочие?

— Еще как! — Магнай смотрит на Сурэна с надеждой. — Как не нужны, если мы просим курсы организовать.

— Есть у меня на примете один строитель, возьмете в бригаду?

— О ком речь, товарищ секретарь?

— Не догадываешься? Его зовут Цамбын Чойнроз.

— А, этот, — разочарованно восклицает Магнай. Его круглое обветренное лицо с негустыми выгоревшими бровями выражает недоумение. — С чего вы решили, что Чойнроз — строитель? Всем известно, что он первый бездельник. Он мне только ребят перебаламутит, этот строитель!

— Так ведь он только что из колонии. Перевоспитала парня жизнь.

— А это еще неизвестно. Он просился на работу, да я отказал. Считаю, поступил принципиально. Таким, как Чойнроз, не место в нашей бригаде!

— Но ведь освободили же его досрочно из колонии. Ты знаешь, каким теперь стал Чойнроз?

— Не успел узнать, — обиженно поджимает губы Магнай; он не собирается уступать, как бы ни давил на него Сурэн.

— Вместо того, чтобы упрямиться, ты лучше подумай: стал бы несколько лет назад Чойнроз проситься к тебе в бригаду? Вряд ли. И теперь, если б он остался прежним, скорей всего стал бы ныть, чтоб его освободили от работ.

— Пожалуй, вы правы, — сдается Магнай, заливаясь краской. Хотел бы он обладать таким же даром убеждения, как Сурэн.

— Значит, поручаем Чойнроза твоей бригаде. Договорились? И если надо будет парню чем-нибудь помочь, возьмитесь всем коллективом.

Расспросив Магная о делах на стройке, Дооху отпустил его. Договорился с Сурэном о том, что надо помочь Чойнрозу и выдать ему аванс — двести тугриков, из фонда объединения.

— И вот что самое главное, — сказал он. — У рабочих на канале настроение совсем плохое. Чтобы помочь им, задумал я одно дело, хочу с тобой посоветоваться. Это должно быть нечто грандиозное, понимаешь?

— Нечто вроде чуда? — улыбается Сурэн.

— Вот именно — чудо, самое настоящее чудо, дорогой мой! Знаешь, когда я по дороге сюда въехал на холм, то заметил, как в долину вкатилась легковая. Наверняка к нам едут работники новой машинно-животноводческой станции, они давно обещали. Так вот, при виде этой машины у меня возникла идея — что, если попытаться уговорить начальника станции всю нашу целину вспахать за одну ночь. Представь себе — просыпаются утром рабочие, а земля вокруг холмов Хотгор и Гудгэр уже вспахана! Люди поймут, что они не одиноки в борьбе с природой, что государство всегда придет им на помощь. Главное, у них возродится вера в счастье. Ну как, одобряешь мой замысел?

— Одобряю! Только справится ли станция за одну ночь?

— Думаю, справится.

— Земля-то уже годится под вспашку?

— Там, где будем пахать, годится. Мерзлота держится только в районе канала. А что я говорил? Вот и гости!

Машина притормозила перед конторой, и из нее буквально выкатился полный, высокий мужчина. Это был директор машинно-животноводческой станции.

— А вы, я гляжу, слово держите, — улыбается Дооху. — Здравствуйте, дорогой товарищ Зэвэг. Давайте пройдем в контору.

— Я точен, как юноша, спешащий на первое свидание, — смеется гость, осторожно пожимая руку председателю, словно боясь ее невзначай сломать. — Ну и сюрпризец приготовила мне «девушка», до сих пор в себя не приду.

— Где же ваши обещанные трактора?

— Ах, как вы нетерпеливы, красавица моя! — качает головой Зэвэг. — Успокойтесь, они уже в пути.

— Дело за малым — поднять за ночь сто двадцать гектаров целины. Справитесь?

Увидев, как Зэвэг изменился в лице, Дооху отбросил шутливый тон.

— Ну, так как? Сможем мы завтра утром работу принимать?

— Одной ночи мало, — отчеканил директор.

— Так и быть, уступлю. Восемьдесят шесть га осилите?

— Вряд ли хватит горючего. Кроме того, качество вспашки может сильно пострадать. Тогда бедному Зэвэгу головы не сносить: первая пахота — и неудачная.

Но Дооху не из тех, кто легко сдается.

— Поймите, товарищ Зэвэг, тут речь идет о деле государственной важности. В аймаке мне разрешили воспользоваться всеми возможностями вашей станции. Похоже, вы просто не желаете нам помочь.

— Зачем в таком случае я здесь? — развел руками директор. — Однако, в толк не возьму, к чему такая спешка?

Дооху и Сурэн рассказали ему обо всем. Зэвэг попросил бумагу и с карандашом в руках приступил к расчетам. Он исписал несколько страниц длинными колонками цифр, зачеркивал и снова писал. Он выкурил целую пачку папирос — по комнате плавали клубы сизого дыма, но в конце концов удовлетворенно заключил:

— Похоже, мы и в самом деле справимся. Можете не волноваться, чудо свершится.

Сказав это, Зэвэг вскочил с места. Он должен немедленно возвращаться на станцию, чтобы обеспечить своевременный подвоз горючего.

И вот всю ночь напролет в долине реки Халиун творились настоящие чудеса. Вся степная мелочь — лисы, зайцы, сурки и суслики, поднятые с насиженных мест необычайно громким шумом, испуганно наблюдали, как в долину вползают загадочные чудовища с огненными огромными глазами.

Дооху, Сурэн и еще несколько человек тоже не спали в эту ночь. Они буквально с ног сбились, стараясь помочь трактористам — подвозили им горячий чай в термосах, еду.

А тем временем строители канала, как говорится, ни сном, ни духом не ведали о том, что творится рядом с их палатками. Их сон был крепок. Да и кому могло в голову прийти, что изредка доносившийся рокот моторов имеет к ним непосредственное отношение.

— Что-то рано в этом году весенний гром грохочет, — бормотнул кто-то спросонок.

— Это, видать, машины стройматериалы везут на центральную усадьбу, — возразили ему.

И снова в палатках храп. Отлично спится после тяжких трудов да сытного ужина со свежей бараниной. Правда, кое-кто помоложе не преминул выскочить из палатки. Но трактора были скрыты от их глаз высоким речным берегом. «Действительно, машины по трассе идут», — решила молодежь.

Дооху, Сурэн и Зэвэг примчались к строителям спозаранок, когда те только собирались завтракать и зябко поеживались от холодного воздуха. Сперва Дооху заглянул в палатку, где ночевали самые старшие.

— Доброе утро! — выкрикнул он. — Прошу, товарищи, всех за мной, на северную террасу.

Люди всполошились.

— Что случилось? Не беда ли? — спрашивали они друг Друга.

— Да видно, не беда, коли у приехавших лица сияют от радости, словно праздник наступил.

Первым взобрался на террасу Лувсанпэрэнлэй с группой молодежи. То, что они увидели, ошеломило их. Лувсанпэрэнлэй крепко протер глаза — уж не мерещится ли ему? Густой маслянистой чернотой отливала земля. Слабый ветерок дохнул терпким запахом вспаханной целины.

— Господи, земля сама что ли перевернулась? — закричал Пэрэнлэй срывающимся голосом.

— О хранители земли и вод, о лусы! — запричитал старый Пил, который вскарабкался на возвышение последним. В голосе его звучали и страх, и изумление, и восторг неописуемый.

Некоторое время люди стоят молча, охваченные оцепенением.

— Ура! — вдруг взорвал тишину чей-то молодой звонкий голос — Даешь целину!

— Неужто за одну ночь подняли? — недоверчиво спрашивали старики у Дооху. — Чудеса, да и только.

Председатель, счастливый и гордый, только кивал головой. Молодежь бурно выражала восторг. Их ликующие голоса птицами взвивались над поднятой целиной, долетали до дальнего края пахоты, где, усталые, отдыхали машины и такие же усталые, но исполненные радостного чувства выполненного долга, завтракали трактористы.

— Как же произошло чудо-то? — тихо спросил Лувсанпэрэнлэй, приблизясь к Дооху.

— Наше объединение заключило договор с машинно-животноводческой станцией. Ее трактористы и вспахали нам целину. Они же помогут нам и посевную провести, и уборочную. Государство, друг мой, всегда готово оказать помощь коллективным хозяйствам. Соберем урожай, тогда рассчитаемся. Придется, любезный, привыкать к чудесам.

Лувсанпэрэнлэю стало стыдно. Он вспоминает давешний разговор с председателем, свое намерение уйти с канала. Надвинув шапку поглубже на самые брови, он отводит глаза в сторону и потихоньку пятится, стараясь незаметно исчезнуть с глаз председателя.

— Вы погодите, — останавливает его Дооху. — Не торопитесь уходить, бригадир. Земля вспахана, надо сеять. А где вода? Все еще в реке. Мы с вами задумали привести сюда речные воды, чтобы они вспоили наши плодородные, но засушливые земли. Однако свою работу мы еще не довели до конца. Неужто пропадать пашне?

Лувсанпэрэнлэй оглянулся на товарищей, встретился взглядом с сияющими глазами Цамбы, подивился, как оживилось и помолодело лицо старого Пила, и вдруг почувствовал, как его собственное лицо расплывается в улыбке. Лувсанпэрэнлэй широко расправил плечи, приосанился и веско сказал:

— Я вот что надумал. Сегодня мы пропустим мерзлый участок и начнем копать там, где почва уже оттаяла. А тем временем земля и здесь отойдет. Значит, справимся с работой быстрее.

— Верно! — одобрил председатель. — Давно надумали?

Лувсанпэрэнлэя осенило только что, но он почему-то слукавил:

— Еще вчера хотел с вами посоветоваться, да не успел.

— Мы что, безрукие? Не управимся с этим каналом? — закричал вдруг Цамба. Ему тоже хотелось высказаться. — Да мы горы готовы своротить!

— Неужто? — весело подзадорил Цамбу председатель.

— Вот увидите!

— Посмотрим, — подмигнул Дооху, хотя больше не сомневался: канал поспеет к сроку. Вскоре людские голоса смолкли. И в степи раздавался теперь только мерный звук ударов железных ломов о мерзлую неподатливую землю. Наступление на целину продолжалось.

Прошел месяц, и строительство канала шло к завершению. Все с нетерпением ждали первых весенних паводков, тогда канал и должен был вступить в действие. Отложив прочие дела, Дооху уже неделю сам работал землекопом в бригаде Лувсанпэрэнлэя. И вот наконец наступил тот замечательный день, когда канал вплотную подступил к реке. И если б не порядочный кусок земли прямо на трассе канала, которого не коснулись кирка и лопата, можно было бы вскрыть перемычку. Возникла эта пробка по вине торговца Ванчига, который удрал со стройки. Бригада хотела было выполнить за него эту работу, но Дооху решительно воспротивился:

— Где это видано, чтобы один бездельник заставлял вместо себя вкалывать целый коллектив! Не бывать тому! Правление считает, что Ванчиг обязан выполнить свою норму сам.

— Так ведь пока мы разыщем этого Ванчига, — недовольно поморщился Лувсанпэрэнлэй, — драгоценное время уйдет.

— А как вы думаете? — обратился Дооху к остальным членам бригады.

— Пусть-ка потрудится наравне со всеми! — раздался чей-то возмущенный выкрик.

— Мы его быстренько разыщем! — поддержали остальные. — По слухам, он где-то поблизости околачивается. Есть тут у него кое-какая родня. В аймаке-то он поиздержался, верно, вот и возвратился на дармовые хлеба.

Трое добровольцев, не мешкая, отправились за Ванчигом. Этот плут и бездельник и впрямь гостил у своих родственников и пребывал в полном неведении относительно уготовленного ему испытания. Как раз в тот момент, когда посланные явились за ним, он расправлялся со здоровенным кусом отварной грудинки. Услышав грозные голоса за стенами юрты, Ванчиг насторожился, бросил на блюдо недоеденное мясо и проворно нырнул руками в рукава дэла. Лица вошедших были хорошо знакомы Ванчигу и, судя по выражению, ничего доброго ему не сулили.

— Люди вкалывают из последних сил, а ты пируешь, как ни в чем не бывало! — набросились на Ванчига пришедшие. — А ну собирайся, да поживее! Работа не ждет.

— Вы присядьте, гости дорогие, — залебезил Ванчиг. — Мяска отведайте, рюмочку пропустите.

Хозяин юрты тоже лопотал что-то нечленораздельное о законах гостеприимства, об угощении да выпивке, но, не обращая на него никакого внимания, один из посланцев, рослый сильный парень по имени Батмунх, решительно сгреб Ванчига за загривок. Бедняга даже зажмурился.

— Собирайся, кому было сказано!

— Сию минуточку! А куда, собственно, собираться? — тонко, как мышь, пропищал хозяин.

— Вам — никуда! — сурово ответил Батмунх. — А вашему родственничку — надо. За ним должок один числится. Эй, Ванчиг, ты скоро? Да ты не кутайся в сто одежек, предстоит тебе сегодня изрядно попотеть.

Попытался было Ванчиг дать деру, уже и к двери метнулся, но сильные мужские руки тотчас подхватили его.

— Куда нацелился? Ишь, с перепугу даже обуться забыл!

Ванчига подвели к оседланному коню и, окружив с трех сторон, повезли на стройку.

Не слишком радушно бригада встретила дезертира, а старый Пил, тот и вовсе дал ему пару крепких подзатыльников.

— И откуда только сила взялась у старикашки, — проворчал Ванчиг.

Ему вручили кайло и лопату. Он копал, не смея поднять глаз. Соленый пот и слезы обиды текли по его щекам. Скоро он устал, в коленках появилась предательская дрожь, но упрямо продолжал работать. Унижение жгло душу Ванчига. Его, вольного торговца, заарканили, словно лошадь, силком приволокли сюда и заставили работать! Хуже всего, что за каждым его движением придирчиво следили десятки глаз. Неподалеку от Ванчига рабочие развели костер, стали варить обед. К вечеру, когда Ванчиг уже едва шевелил руками, к нему подошел бригадир.

— Вижу, ты притомился. Ступай поешь, обед тебе оставили. Ночевать будешь в палатке. Мы за тебя сами доделаем.

Ванчиг, обжигаясь, пил чай у костра, чувствуя, как живительное тепло волнами разливается по всему телу, и впервые в жизни у него в душе шевельнулось чувство, похожее на раскаянье.

На другой день воды реки хлынули в новое русло. Природа покорилась людям. По обоим берегам канала тоже лилось рекой народное веселье. Так сливались воедино не только горные ручьи, но и чаяния сотен людей, впервые вкусивших радость коллективного труда.

Таяли, оплывали снега в горах Буудай, все мощнее несла в степь свои воды Чицрагийн-Гол, дабы, досыта напоив, оплодотворить благодатное чрево поднятой целины.

Все дни напролет самозабвенно кукует кукушка в лесу. Ее звонкое кукованье подобно переливам серебряных колокольчиков. Прошивая небесную гладь крупными стежками, тянутся караваны перелетных птиц — они возвращаются в родные края из дальних странствий. В речке Ар-Жаргалант уже весело плещутся дикие гуси. Их степенный гогот временами прерывается пронзительным кряканьем уток-нырков.

Звуки и краски поздней весны так дивно хороши, так глубоко проникают в душу человека, что покачивающийся в седле Дамбий невольно восклицает: «До чего же все славно вокруг!» Он жадно вдыхает поднимающийся от земли густой аромат диких цветов и трав. Как же богата степь! Тут и желтая медуница, трепетная и нежная, словно солнечные брызги, и веселая купальница, и скромная гвоздичка, розовая и красная. Влажные испарения нависают над землей, вызывая щемящие душу воспоминания. Земля как будто просит прикосновения человеческой руки, безмолвно обещая сторицей вознаградить за ласку и заботу.

Однако тихая радость, овладевшая Дамбием, вскоре отступает под напором новых дум и забот. Недолго пришлось ему нынче пасти собственный скот. Сегодня с утра его вызвали в правление, и председатель распорядился сдать всю скотину, до последней головы, Зеленому Загду, а самому Дамбию, как одному из самых опытных в земледелии аратов, перейти в полеводческую бригаду. Слов нет, Дамбий землю любит, работать на земле для него — радость. И ежели дочка Цэвэл уйдет на стройку, он возражать не станет. Но передать свой скот этакому неумехе, как Зеленый Загд! Да ни за что!

Дамбий крепко поспорил на сей счет с председателем. Пожалуйста, если требуется, он передаст скот, но только не этому разгильдяю и выпивохе. Загд за собственной-то скотиной следил спустя рукава. Ни напоит вовремя, ни подстилку в загоне не сменит. Загду только поручи хороших животных! Да он первым делом забьет лучших баранов, а из молока нагонит водки себе вдоволь, да так и проведет припеваючи все лето, а там ему хоть трын-трава! «Загд сильно переменился в последнее время», — не уступал председатель. Ничего не поделаешь, пришлось повиноваться. Но возвращался Дамбий домой с горькой обидой в душе. Оно конечно, никто Загду не позволит проедать общественное добро. На то и есть начальство, в крайнем случае — общее собрание. А с другой стороны, случись у него падеж скота, чем он потери возместит? Этот хитрец всегда сумеет выкрутиться. Кто сроду работать не любил, тот живо пустит по ветру чужое добро. Пока не поздно, лучше забрать свой скот и выйти из объединения. «Только как ты теперь проживешь без людей? — нашептывал тайный голос Дамбию. — Легко ли быть одному, как перст? Да и что люди скажут? Мол, променял совесть за отару овец, смеяться станут, а ты уже привык, чтобы тебя уважали, чтобы с тобой считались».

Так и не придя ни к какому решению, Дамбий вернулся домой. Вяло волоча ноги, словно столетний старец, ввалился он в родную юрту. Жена всполошилась.

— На тебе лица нет! Не захворал ли, родной?

— А хоть бы и захворал! — сердито буркнул Дамбий и, больше не обращая внимания на жену, улегся в кровать, отвернувшись к стене.

Через некоторое время его позвали обедать. Он с трудом проглотил несколько ложек пшенной каши и выпил всего две пиалы чая, хотя обычно Дамбий, любитель почаевничать, в одиночку управлялся с пятилитровым чайником. После короткой трапезы он снова лег и закрыл глаза. «Устал, видно, бедняга, пусть поспит», — молча пожалела его жена. Она собрала со стола грязную посуду, но мытье отложила — успеется, и тихо, как мышь, принялась за шитье. В юрте установилась глубокая тишина, теперь ничто не мешало хозяину думать свою горькую думу. Только утром, выпив глоток молочной водки, что, по его мнению, должно было придать храбрости, а на самом деле еще больше усилило его смятение, объявил, что решил передавать скот Зеленому Загду.

— Будем, жена, работать в полеводстве.

Она закричала, что этому не бывать, но Дамбия и след простыл: вскочил на коня и был таков.

Загда он нашел в юрте. Эх, не зря дурные предчувствия томили сердце Дамбия! Солнце едва встало, а Загд уже успел налакаться молочной водки. С тяжелым сердцем Дамбий вручил Загду акт о передаче скота. Дамбия трясло от негодования, а Загда — от хмеля. Строчки плясали у него перед глазами, а потому он поспешно протянул акт своей супруге, которая жадно ухватила его цепкими пальцами. «Ишь, как рада залучить чужое добро-то!» — с острой неприязнью подумал Дамбий. Он был недалек от истины — прочитав документ, женщина удовлетворенно хмыкнула. Всем известно, какой рачительный хозяин Дамбий. У него скотина всегда в теле. Семейство Загда внакладе не останется. Приличия ради она поджала тонкие губы и деланно вздохнула:

— Да разве нам управиться с этакой прорвой скота!

Дамбий согласно кивнул, но в дальнейшие рассуждения не стал вступать с этой бабой. Да и о чем теперь толковать! Решение правления — закон для каждого члена объединения. Ему уже не терпелось поскорей кончить с этим делом. Но когда Загд заикнулся было, что надо бы скот пригнать немедля, Дамбий отрезал:

— Погоди, вот подъедет учетчик и оформит передачу по всем правилам.

Дамбий поехал на пастбище готовить скот к передаче. В последнюю минуту не утерпел, срезал «на память» у каждой овцы по клочку шерсти, сложил ее за пазуху и вернулся в юрту, где его в полном составе уже дожидалось семейство Зеленого Загда.

Не спеша Дамбий выложил шерсть на тюфяк, отер рукавом горячий пот с лица.

— Что так долго, Дамбий? — нетерпеливо спросил Загд.

— Ой, да вы только взгляните, сколько шерсти он настриг с общественных овец! — всплеснула руками супруга Загда Бадамцоо.

— Не трещи, сорока! — оборвал ее Дамбий. — Знаю, моей скотине в ваших руках не поздоровится. А что шерсть взял — таков обычай, и не тебе его отменять.

Бадамцоо едва не поперхнулась — она уже считала скот Дамбия своим.

Как ни оттягивал Дамбий решающий момент, он все-таки наступил — приехал учетчик.

Передавая овец новым чабанам, Дамбий приговаривал чуть ли не заискивающе:

— Ты, Загд, и ты, Бадамцоо, этому баранчику в летнее время ежедневно давайте по чашке молочной сыворотки. Сероголовую овцу осенью наголо не стригите, у нее шерсть медленно отрастает, может замерзнуть зимой. А эту овечку зимней порой обязательно диким чесноком подкармливайте, она у меня слабенькая.

Советам да поученьям не было конца. Разве все упомнишь? Загда от скуки чуть было сон не сморил, но жена больно ущипнула его в бок, и он поспешно закивал головой, — Дамбий может быть спокоен, они сделают все, как он велит.

— Вон ту козу доите первой, она не любит дожидаться, а эту, прежде чем доить, приласкать надо, иначе молока не даст. Белую попрыгунью с длинной шерстью зовут Шонтуул, она любит высоко на пастбище забираться. Ее придерживайте, не то собьет копыта…

— Кончай читать свои наставления, Дамбий, — нетерпеливо перебила его Бадамцоо. — Разболтался, как старая чавганца. Кто ж это все упомнить может!

— Цыц! — взорвался Дамбий. — Настоящий скотовод каждую животину должен знать как свои пять пальцев. Потребуется, я все сначала повторю, чтобы ты запомнила.

Передача скота продолжалась до вечера. Когда переписан был последний козленок, Дамбий жалобно произнес:

— Дорогие супруги! Надеюсь, сбережете скот, которому я всю жизнь отдал. Вы уж будьте добренькими, следите за ним, как я сказал… — Тут голос его сорвался, на глазах выступили непрошеные слезы.

Всю ночь Дамбий ворочался с боку на бок. Несколько раз выходил к скоту, ласково поглаживал доверчиво тыкавшиеся ему в ладони теплые мордочки, приговаривал что-то ласковое, понятное животным.

Утром Дамбий стал разбирать юрту — пора было перебираться на новое место, ближе к посевам. Жена помогала ему. Оба были печальны и задумчивы. Зато ни единая тучка не омрачала лица их любимой дочери. Свежая, как это весеннее утро, беспечная, как жаворонок, Цэвэл укладывала вещи, поминутно улыбаясь своим мыслям. Она вступит в молодежную бригаду, будет работать на стройке. У нее появится много новых друзей и подруг. А главное, она каждый день сможет видеть Магная, слышать его голос. От радости Цэвэл невольно рассмеялась.

— Что с тобой, доченька? — удивилась мать. — Весело тебе, что мы без скотины остались?

Цэвэл спохватилась. Родители горюют, а ей хоть бы что. Она до боли прикусила верхнюю губку. Но через несколько минут улыбка снова озарила круглое девичье личико. «Молода еще, глупа, — думал Дамбий, исподтишка наблюдая за дочерью. — Далась ей эта стройка! Летит туда, как мотылек на свет. Не обожгла бы крылышки. Поработает до седьмого пота, тогда авось поймет, как ее родителям добро доставалось».

Дамбий и его жена перекочевали на новое место, а Цэвэл перебралась на центральную усадьбу и, в ожидании места в общежитии, временно поселилась у знакомых. А когда Дамбий присоединил свою личную отару к соседской и увидел, что стадо получилось большое, к нему вернулось утраченное душевное равновесие.

На другой день он отправился осматривать поля. Как неузнаваемо преобразилась степь! Он глазам своим не поверил. Насколько хватал глаз, зеленели первыми изумрудными всходами ячмень и пшеница. За всю свою жизнь Дамбию ни разу не приходилось видеть таких просторных полей.

— Кто же осилил этакую махину? — невольно вырвалось у него.

Сопровождавший его старый Пил с гордостью ответил, назидательно подняв палец:

— Объединение. Так-то, дорогой Дамбий!

Вечером он тот же вопрос задал Ванчигу в юрте Лувсанпэрэнлэя, куда араты сошлись потолковать с председателем.

— Объединение, кто же еще? — пожал плечами Ванчиг. Суровый урок, полученный на стройке, явно пошел Ванчигу на пользу — он теперь едва ли не больше других радел об общественных делах.

— Объединение, — подтвердил Лувсанпэрэнлэй, неодобрительно поглядывая на вертлявого Ванчига. — Такое дело под силу только большому коллективу.

Особенно поразило Дамбия рукотворное речное русло, по которому текла теперь старушка Чицрагийн-Гол. Сколько же успели сделать его земляки! А он-то считал их лежебоками да нерадивыми и, казалось, имел на то право — сам-то он ни часу не сидел сложа руки. Про канал Дамбий не успел расспросить — в юрту вошел Дооху. Едва он уселся, как Ванчиг подал голос:

— Разрешите, товарищ председатель? Хочу внести одно предложение. — И не дав тому рта раскрыть, выпалил единым духом: — Часть воды во время паводка зазря пропадает. Я прикинул, если протянуть еще один канал, семикилометровый, ни одна капля воды пропадать не будет.

«Дельное предложение», — с удивлением подумал Дооху, но высказаться не спешил — пусть сперва скажут члены бригады.

— А ведь неплохо, пожалуй!

— Даже здорово!

— Воды и без того хватит! — сказал как отрезал Лувсанпэрэнлэй. Ванчиг даже побагровел от возмущения.

— И чего вы встреваете, Лувсанпэрэнлэй! Один против всех.

— Не шуми, Ванчиг, — покачал головой Лувсанпэрэнлэй и вдруг хитро улыбнулся. — Давно ли ты сам один против всех выступал? Ты мне не указ…

Ванчиг смутился. Срезал его Лувсанпэрэнлэй.

— Надо все взвесить, подсчитать затраты и прибыль, только после этого выносить решение, — вмешался Дооху. Заметив, что Дамбий во время этого разговора сидел словно воды в рот набрал, обратился к нему: — Ну как, обживаетесь на новом месте, Дамбий-гуай? Может, у вас вопросы ко мне есть или просьбы, выскажитесь, все, что в наших силах, сделаем.

Дамбий оживился.

— Вопросов нет, а вот просьба есть. Очень я за свой скот болею. Передал я его Загду и места себе не нахожу от беспокойства. В моей отаре овцы редкой чамарской породы. Растолкуйте вы Загду, какая на нем ответственность лежит. Чабан он никудышный, да если еще и стараться не станет, быть беде.

— Непременно поговорю с Загдом, — пообещал Дооху, вглядываясь в поблекшее от бессонницы лицо Дамбия. Мы проследим за Загдом. Общественный скот должен находиться в надежных руках.

Дамбий кивнул, но слова председателя болью отозвались в его душе. «Мой, мой это скот!» Все стонало в Дамбии. Ему хотелось закричать, и, пожалуй, закричал бы, если б в этот момент в юрту не вошел агитатор Дашням.

— Дашням, а Дашням, ты отсюда куда агитировать поедешь? — подступил к нему Дамбий.

— В хотон Загда. А что?

— Слушай, сынок, исполни мое поручение — накажи Загду хорошенько присматривать за отарой, которую я ему передал.

Дашням обещал.

Вот и миновал еще один день. Теплая ночь мягко и беззвучно окутала степь. Кругом царит первозданная тишина, лишь изредка нарушит ее плеск воды и шелест птичьего крыла в прибрежных камышах, да вскрикнет с перепугу молодой турпан. Раньше Дамбий любил тишину. Но теперь она страшит его, ибо не отвлекает от тревожного течения мыслей. Льется свежий воздух в открытое тоно, гудит натруженное за день тело, а сон не идет. Он лежит на спине. Перед глазами у него кружок темного беззвездного неба. Значит, небо заволокли облака, не иначе, к дождю. Дамбий стиснул зубы. Перед его мысленным взором пробегают картины, одна другой мрачнее. Овцы в его отаре не ухожены, не поены. Загд забывает пригнать их в хотон на время полуденного зноя. А маленький, славный барашек встал на задние лапки и совсем по-человечьи с горькой укоризной глядит печальными выпуклыми глазами: зачем, мол, хозяин, ты отдал нас в чужие руки?

Внезапно Дамбий сел на постели. Найдя на ощупь спички, засветил свечу. Проснулась Бадам.

— Ты что не спишь, муж? — спросила она хрипловатым спросонья голосом.

Дамбий не отвечал. Отыскав карандаш и бумагу, он пишет письмо Загду. Будь он неладен, этот Зеленый Загд! Наверняка позабыл все наказы. Завтра же придется отправить ему письмо с оказией.

Свеча дает мало света, рука у Дамбия дрожит, когда он выводит слова на старомонгольском. Строчки получаются корявые, неровные.

Наутро Дамбий отослал письмо. Загд прочел его внимательно и даже выполнил кое-что из советов. Но когда вслед за первым посланием пришло и второе, и третье, и пятое, Зеленый Загд рассвирепел.

— Чем письма писать, лучше б о собственном здоровье подумал, совсем рехнулся из-за своих баранов.

— И вправду спятил, — поддержала мужа верная Бадамцоо.

Так получилось, что в один и тот же день молодежная бригада, занятая на строительстве поселка, пополнилась сразу двумя новичками — девушкой и парнем. То были Цэвэл и Чойнроз.

Первым делом Чойнроз поспешил к кассе. Ему пришлось довольно долго дожидаться кассира, но уйти он не мог — вот уже много дней, как у него в карманах, что называется, ветер гуляет, а просить денег у отца он не желал. Наконец появился заспанный кассир. На приветствие молодого человека он не ответил — то ли не расслышал, то ли не счел нужным.

— В чем дело, юноша? — спустя несколько минут равнодушно поинтересовался он.

— Деньги хочу получить. — Чойнроз протягивает кассиру записку.

— «Выдать Цамбын Чойнрозу двести тугриков», — нарочито медленно читает кассир. — Как прикажете понимать? — недоверчиво щурится он сквозь очки.

Обычно он не надевает очки при посторонних — почему-то стесняется, но сейчас для пущей важности нацепил их на хрящеватый нос.

— Разве не ясно? Я хочу получить деньги.

Кассир покачал головой.

— Тут что-то не так. Чья подпись-то?

— Председателя Дооху.

— Пошли со мной.

Чойнроз нехотя поплелся за кассиром. Настроение у него сразу упало — ему снова не поверили.

Велев Чойнрозу обождать за дверью, кассир зашел к председателю.

— Это ваша подпись, товарищ Дооху? Не подделка ли случаем?

— Все в порядке, — улыбается Дооху. — Выдайте парню деньги. Он сидит без гроша.

— Плакали наши денежки! — захныкал кассир. — Знаете ли вы Чойнроза? Это же гуляка и дебошир, каких мало. Вы бы отказали, пока не поздно, а?

— За Чойнроза я ручаюсь, — усмехнулся Дооху, придвигая к себе папку с бумагами. — Выполняйте указание.

Голос председателя звучит мягко, но чуткий кассир уловил в нем стальные нотки и потому не стал пререкаться. Недовольный, кассир вышел от Дооху и кивком головы пригласил Чойнроза последовать за собой.

— Распишись вот тут, — сухо говорит он. — Да поразборчивее.

Получив деньги, Чойнроз торопливо выбегает на улицу. Верно говорится: добрая слава камнем лежит, а дурная — птицей летит. Ох, нелегко будет вернуть себе доброе имя. Ну, а эти деньги Чойнроз возвратит объединению, не такой он человек, чтобы долги не возвращать. Занятый этими мыслями, Чойнроз не сразу замечает девушку, идущую немного впереди него по дороге, а как только заметил, тотчас и узнал ее — по особой легкости в поступи и по ладной, крепко сбитой фигурке.

— Неужто ты, Цэвэл? Здравствуй! Куда торопишься, ранняя птаха?

— На стройку, я теперь буду работать в молодежной бригаде, — отвечает Цэвэл.

— Значит, нам по пути, я ведь тоже туда иду.

До места работы они шли молча. Цэвэл была занята своими мыслями, а Чойнроз не решался первым вступать в разговор. Он лишь искоса поглядывал на нежный девичий профиль и чувствовал, как знакомая щемящая боль поднимается в нем с новой силой. Давно, еще подростком, заглядывался он тайком на дочку Дамбия. Но она ни разу не удостоила его взглядом. В последние годы он особенно много думал о ней, воспоминания о Цэвэл служили ему отрадой. Что говорить, не такой рисовалась ему встреча с ней. Но что поделаешь! Остается только запастись терпением, доказать Цэвэл, что он стал другим. «Интересно, о чем она сейчас думает?» — гадал Чойнроз, но спрашивать не решался.

Цэвэл определили в бригаду девчат, которыми командовала разбитная и решительная молодка по имени Дэмбэрэл. Девушки, словно стайка воробьев, слетелись к Цэвэл.

— Наконец-то надумала!

— Петь умеешь? А шить, вышивать? — засыпали ее вопросами.

Цэвэл растерялась. Она еще дичилась, не знала, как себя вести. Так и не добившись от нее ответа, Дэмбэрэл озабоченно сказала:

— Если ты будешь молчать, то как я узнаю, в какой кружок тебя записать?

Все разошлись по рабочим местам. Кто-то за спиной Цэвэл весело сказал:

— Слова клещами не вытянешь из этой Несмеяны.

Прозвище показалось настолько удачным, что тотчас прилепилось к Цэвэл. Девушки думали, что она намеренно сторонится их, задается. И никто не заметил, что за высокомерной замкнутостью прячутся обыкновенная растерянность и робость.

Никакой рабочей специальности у Цэвэл, разумеется, не было, и на первых порах ее поставили разнорабочей. Небольшими партиями, чтобы не надорваться, — за этим зорко следила сама Дэмбэрэл, — она подносила девушкам песок и глину. Усталости она не чувствовала — Цэвэл, истинная дочь потомственных скотоводов, с раннего детства изведала, что такое физический труд. Уже с пяти лет она целыми днями бродила по пастбищу, собирая аргал в корзину, потом ей поручили подкладывать новорожденных ягнят к маткам. Ноги Цэвэл, а она все лето напролет ходила босиком, покрывались глубокими болезненными трещинами. Только одной бабушке и решалась она жаловаться. Тогда старуха растапливала на огне немного бараньего жира и заливала трещинки.

Росла Цэвэл одиноко. Так вышло, что в их хотоне у нее не было сверстниц-подружек, а разъезжать по соседним аилам времени не было. Родители держали ее в строгости, полагая скромность высшей девичьей добродетелью. Ей не разрешалось, например, первой заговаривать со старшими, а когда в юрте появлялись посторонние, ей полагалось удалиться.

Образования она не получила. Из сомонной школы, куда она поступила учиться, родители частенько под различными предлогами забирали девочку домой — в хозяйстве вечно ощущалась нехватка рабочих рук, и в результате Цэвэл проучилась всего четыре года в начальной школе. Позднее родители раскаялись, наблюдая не без тайной зависти, какими учеными вырастают сверстники их дочери. Дамбий не раз сокрушался, что у них дочка неученая, а Бадам утешала: «У нас одно дитя, а было бы несколько, тогда и разговор был бы другой — одного можно было бы себе в поддержку оставить, остальных послать учиться». Втайне Бадам была уверена: ежели девушка хороша собой, то ей и образование ни к чему, главное — удачно выйти замуж. А с хорошим мужем она всегда проживет как за каменной стеной.

А Цэвэл все эти годы томилась тайной мечтой об иной жизни, той незнакомой и даже таинственной, которая кипела вокруг. Хотелось любви и счастья. С открытым сердцем пришла она в стройбригаду, но, очевидно, не пришлась ко двору, иначе не прозвали бы ее товарки царевной Несмеяной. Какая она царевна! Может, пожаловаться Магнаю, секретарю ревсомольской ячейки? От этой мысли Цэвэл тут же отказалась — негоже начинать новую жизнь с жалоб да нытья.

А вскоре закончили сооружение бани. Обновить это замечательное заведение должны были молодые строители. К этому времени позабылось предложение первыми отмыть добела Липучку и Ундрах — молодые сердца не злопамятны.

Цэвэл еще с вечера голову ломала над тем, как бы ей избежать купанья. Не станет она раздеваться на чужих глазах! В предбаннике она пристроилась поближе к выходу и все медлила с раздеванием, а когда девушки, одна за другой, скрылись за дверью парилки, она пулей метнулась за дверь. Цэвэл бежала по узкой тропинке, перерезавшей хлебное поле, крепко прижав к груди руки, стараясь не оглядываться — ей казалось, что за нею уже гонятся. На берегу реки она остановилась и, с трудом переводя дыхание, присела на землю в тени кустов, покрытых еще не успевшей выгореть на солнце листвой. Тут она и затаилась.

Первой хватилась Дэмбэрэл.

— Цэвэ-эл! — громко позвала она.

В бане стоял шум. Девушки громко плескались, стараясь перекричать друг друга. Время от времени раздавался визг — чья-то озорная рука перекрывала горячую воду. Некоторые же мылись степенно, словно священнодействуя. До чего же приятно смыть с себя усталость, пыль и грязь после успешного трудового дня!

— Цэвэл, где же ты! Иди сюда! — громче позвала Дэмбэрэл.

— Исчезла наша царевна Несмеяна, — отозвалась хохотушка Цолмон.

— Нет ее здесь! — подхватили другие девушки. — Ну и задавака! Ей наша компания не подходит.

— Помолчали бы, трещотки! — рассердилась Дэмбэрэл. — Цэвэл не задается, просто застенчива сверх меры. Ее понять нужно.

Девушки примолкли.

После бани, счастливые, раскрасневшиеся, с еще влажными волосами, молодые строители пошли обедать. Дэмбэрэл разыскала Магная и рассказала об исчезновении Цэвэл. Магнай отставил тарелку с едой и пустился на поиски беглянки. Сперва он обшарил весь поселок. Потом вышел к огородам. Работавшие там люди Цэвэл не видели. Тогда он направился к реке и вдруг заметил на дереве знакомую пеструю косынку. Он бесшумно подкрался ближе и остолбенел от изумления — спрятавшись за кустами, Цэвэл мыла голову в реке.

— Ты почему сбежала из бани, скажи на милость? — строго спросил он, когда Цэвэл испуганно повернулась на звук его шагов. — Что за фокусы — мыться в холодной воде, когда мы построили такую замечательную баню!

У Цэвэл на глазах выступили слезы. Только сейчас Магнай заметил, что она дрожит с головы до ног. Магнаю стало жаль девушку, и он, мягко взяв ее за мокрые, холодные руки, доверительно спросил:

— Ты, наверно, стыдишься?

— Ага! — громко всхлипнула Цэвэл.

— А ты не бойся. Сходишь разок — самой понравится.

Высвободив руки, девушка отжала волосы и стала заплетать их в косы. Она все еще дрожала, но страх уступил место упрямству. И чего к ней привязались! В конце концов, это ее личное дело — ходить или не ходить в баню.

— Глупышка! — лукаво произнес вдруг Магнай, — Может, ты ребенка ждешь?

Слезы мгновенно высохли на глазах у Цэвэл, щеки гневно запылали. Однако она не стала противиться, когда Магнай взял ее за руку и, как маленькую девочку, повел назад в поселок.

Строители уже успели вернуться с обеда и приступить к работе, когда показалась заплаканная Цэвэл в сопровождении Магная. Кто-то из девушек язвительно бросил:

— Ведут Несмеяну!

— Дэмбэрэл! — позвал Магнай, — Оставь работу и своди Цэвэл в баню, пока ее не закрыли, а то она в холодной воде волосы мыла. Так и простудиться недолго.

Когда Дэмбэрэл увела безропотно повиновавшуюся Цэвэл, Магнай подступил к девушкам:

— А теперь, девчата, признавайтесь: кто наградил Цэвэл обидным прозвищем?

— Ну, я. — Цолмон смело выступила вперед. — А чего она чуть что — в слезы и все молчит да молчит?

— Нехорошо высмеивать других. Лучше будьте повнимательнее к Цэвэл и вы увидите, какая она славная.

Цолмон призадумалась. Наконец, поправляя выбившиеся из-под яркой косыночки волосы и озорно сверкнув глазами, ответила:

— Пожалуй, вы правы, секретарь. Дурная это привычка клеить прозвища. Надо отучиваться от нее.

Лето в тот год выдалось дивное. Даже в июне, когда обычно травы и цветы начинают жухнуть под палящими лучами солнца, нет-нет да проливались над степью живительные дожди. Обрушится, бывало, на землю ливень, и глядишь — снова степь сияет во всем многоцветье, обновленная, посвежевшая. Тут и там средь изумрудной травянистой зелени белеют шляпки степных грибов. А нежные анемоны-ветреницы распушают свои пушистые соцветия, становясь издали похожими на брошенные в траву нарядные собольи шапки. В воздухе парят белые пушинки — то отцветают одуванчики. Их крылатым семенам предстоит прорасти будущей весной — и так из года в год, из века в век.

Одним плохо лето — лютует разный гнус. Оводы не дают животным ни минуты покоя. Людям тоже от гнуса большая докука, хоть и жгут они целыми днями дымные костры. Насекомые особенно лютуют перед ненастьем. По этой примете Дамбий угадал, что следует ждать грозы. Он не ошибся — к ночи небо нахмурилось, пошел дождь, который к утру перешел в ровный мощный ливень. Непогода бушевала несколько суток кряду. Войлок на юртах набух, отяжелел, кизяки размокли — нечем стало очаг топить.

Дамбий не находил себе места — он задумал съездить к Загду, проведать свой скот, а тут дожди зарядили. Когда на четвертые сутки дождь не прекратился, терпению его пришел конец. Не обращая внимания на возражения жены, оседлал жеребца и поехал в хотон Загда.

Закутавшись в старый непромокаемый плащ, Дамбий ехал, подгоняемый дурным предчувствием. Завидев наконец хотон, в первую минуту вздохнул с облегчением: возле юрт жались овцы. Значит, все в порядке.

Начало светать, и дождь поутих. При бледном свете утренней зари Дамбий обнаружил, что все было далеко не так благополучно, как ему показалось на первый взгляд. По самой грубой прикидке в отаре недоставало половины овец. Дамбий похолодел. Он изо всей силы хлестнул кнутовищем коня, отчего тот волчком завертелся на месте. Дамбий напрягал зрение, пытаясь разглядеть отару, и наконец увидел — гонимая ветром, она спускалась в глубокий овраг, ища в нем укрытия от непогоды. Именно этого следовало остерегаться, как огня.

Перепуганный и вместе с тем взбешенный, Дамбий ворвался в юрту Загда. Там на кровати справа от входа, укрывшись с головой теплым меховым дэлом, сладко похрапывал Загд. На другой кровати спала Бадамцоо, высунув из-под одеяла до колена голую ногу.

«Тьфу!» — в сердцах сплюнул Дамбий при виде этой наготы и валявшейся на полу пустой бутылки. В юрте стоял тяжелый дух. Дамбий бесцеремонно растолкал Бадамцоо.

— Как вы не задохнетесь в этакой вони! Где отара, я вас спрашиваю? Почему бросили овец? Так-то вы с муженьком присматриваете за животными! Дрыхнете тут сном праведников.

— Спим, — ошарашенно пролепетала женщина, пряча ногу под одеяло. — Попробуй разбуди Загда. Вчера он крепко выпил, я не добужусь.

Одним рывком разъяренный Дамбий стащил с Загда дэл. Но спящий лишь повернулся на другой бок и захрапел пуще прежнего.

Дамбий схватил подвернувшийся ему под руку кувшин, полный холодной воды, и вылил его на Загда.

— Вставай, негодяй, кому говорят! Сгубил отару, окаянный, чтоб тебе пусто было!

Зеленый Загд машинально нашарил на полу бутылку. Поняв, что здесь ему ничего не добиться, Дамбий бросился в соседний аил. Разбудив чабанов криками, но не дожидаясь их, он в одиночку пустился вдогонку за отарой. Нахлестывая коня, он поносил всеми известными ему бранными словами Загда и его супругу. Если отара пропадет, он свернет Загду шею.

На краю оврага Дамбий замешкался, мысленно моля бога, чтобы овцы не угодили в волчью засаду. Вдруг его конь с пронзительным ржаньем взвился на дыбы. По противоположному склону оврага метнулось светло-серое пятно. Волк! Твердой рукой Дамбий направил своего жеребца вниз, к отаре, крича во всю мочь, чтобы спугнуть хищников. Вот еще два зверя пустились наутек. Эх, оплошал Дамбий, не прихватил с собой старенькую верную кремневку. С трудом успокоив коня, он спустился на дно оврага, где в кучу сбились насмерть перепуганные овцы и козы. Неподалеку на мокрой траве валялся задранный баран. У Дамбия в глазах потемнело — он узнал своего любимчика, лысого, того самого, которого следовало поить молочной сывороткой. А вот еще одна овца из отары Дамбия — с разодранным горлом. И еще ягненок и коза.

— Ты, Загд, страшнее всякого волка! — крикнул Дамбий, потрясая кнутовищем.

Дамбий тщательно обыскал весь овраг. Жертв больше не было. Значит, еще повезло — волчьей стае ничего не стоит расправиться с целой отарой, загнанной в узкий овраг. Слава богу, вовремя подоспел. Недаром у него вся душа изболелась.

А когда взошло солнце и прекратился дождь, явилась Бадамцоо в сопровождении двух соседей. Она долго сокрушалась по поводу погибших животных и ни единым словом не ответила на жестокие упреки Дамбия.

Пригнав отару в хотон, Дамбий отделил своих овец. Полупьяный Загд, выползший наконец из юрты, пытался было ему помешать, но, получив крепкую затрещину и обещание «утопить, как щенка», притих и только испуганно следил за ним округлившимися глазами. Бадамцоо беспомощно кудахтала:

— Что ты хочешь делать, Дамбий? Угомонись, потолкуем, с кем не бывает?

— Сам буду пасти своих овец. Пусть лучше надорвусь на двух работах, но скармливать скотину волкам не позволю!

Гоня перед собой отару, Дамбий размышлял над сложившимися обстоятельствами. Нелегко им с женой теперь придется. Обосновались они в одном хотоне с полеводами, неподалеку от пашни. Если для личного скота там еще хватает кормов, то большую отару придется далеко отгонять. И для чабанов, и для отары трудненько.

Неподалеку от своего нового хотона Дамбий повстречал двух давних знакомцев, бывших торговцев скотом — Ванчига и Гончига. Закадычные дружки гнали перед собой небольшой овечий гурт. Дамбий рассказал встречным о своей беде.

— Теперь хоть из объединения выходи, — горько заключил он.

Те, в свою очередь, поделились с Дамбием своим секретом: спешат они сейчас в аймачный центр, чтобы там загнать свою живность. Слышали они, будто скоро аратам разрешат оставить в личном хозяйстве не более десятка голов, считая и коз. Чем дожидаться, пока твоих овец заберут в общий котел, лучше загодя их продать, а денежки сберечь на черный день.

— Час от часу не легче! — удрученно вздохнул Дамбий. Он очень устал. Переживания минувшей ночи заметно поубавили его боевой дух. Он поблагодарил за верные сведения и, поклявшись держать рот на замке, распрощался с Ванчигом и Гончигом.

На другой день Дамбий отправился к председателю. Разговор у них вышел тяжелый. Дооху ни разу не перебил арата, в рассказе которого злые слезы перемежались с проклятьями по адресу Загда, живодера и губителя.

— Придется строго поговорить с Загдом, — огорченно вздохнул председатель. — Беда с ним. Не хочет человек образумиться. Что же делать с вашей отарой? Лишних рук в объединении, сами знаете, нет.

— Сохраните отару за мной.

— А полеводческая бригада?

— Я справлюсь с двойной нагрузкой. Разрешите только дочери оставить стройку и вернуться домой.

— Не дело предлагаете, Дамбий-гуай. Девушка только начала привыкать к коллективу, а вы ее забрать решили. Думаю, она откажется. Вы уж, пожалуйста, сами выбирайте что-нибудь одно — либо земледелие, либо отара.

— Я оба дела люблю, председатель, — угрюмо буркнул Дамбий. — А не хотите меня уважить, отпустите на все четыре стороны.

— И не подумаем. Куда вы один денетесь? Все в округе в объединение вступили, а вы бежать надумали. С кем кочевать-то будете? Не в одиночку же!

— Могу и в одиночку, — упрямо возразил Дамбий, позабыв о тех трудностях, которыми чревата одинокая жизнь. — Не пропаду, пока руки-ноги целы. А задерживать не имеете права. Разве не записано в уставе, что объединение — дело добровольное?

Другой на месте Дооху наверняка рассердился бы. Но председатель понял, что творится в душе старого арата, и посочувствовал ему.

— Ладно, — махнул он рукой, глядя на расстроенное лицо посетителя. — Будь по-вашему. Забирайте отару. Дочку отпустим, с ее согласия, конечно, с ней ведь тоже надо считаться.

На том они и поладили б, если б не припомнился Дамбию давешний разговор с торговцами. «Ухожу из объединения!» — заартачился он.

И Дамбий забрал свой скот из общественного хозяйства. Так он вторично сошел с широкой дороги на узкую стезю, ведущую в неизвестность.

Чойнроз молодежную бригаду не подвел. Напротив, за короткий срок он сделался самым незаменимым человеком на стройке. Оказалось, он и впрямь владеет несколькими строительными специальностями. За что ни возьмется, все горит у него в руках. Свои рабочие секреты Чойнроз не держал в тайне — с любым был рад поделиться. Лишь один человек не желал у него ничему учиться — его дружок Сумъя. «Это ж надо, — думал он, — в передовики выбился! И чего они все носятся с этим бывшим арестантом? Чем я хуже?» Сумъя мысленно поклялся себе обогнать Чойнроза по всем показателям. Обойдется он без его советов да подсказок.

Как ни был Чойнроз увлечен работой, мысли о Цэвэл по-прежнему не давали ему покоя. Каждый самый малый свой успех он мысленно посвящал ей. Но признаться ей в этом он не мог — девушка упорно не замечала его, как, впрочем, и всех остальных парней. Ее сердце было отдано одному Магнаю. Временами ей начинало казаться, что Магнай чересчур самоуверен, эгоистичен, что он вообще не способен полюбить. Но дни шли за днями, и Цэвэл все крепче привязывалась к коллективу. Она уже не дичилась своих подруг, привыкла к их веселым шуткам и озорству, хотя сама оставалась такой же молчуньей, как вначале. Всякая необходимость высказаться на людях повергала ее в смятение.

Однажды вечером Чойнроз сказал:

— У Цэвэл чудесный голос, она замечательно поет. Мы же готовим концерт к открытию красного уголка. Надо уговорить ее выступить. Она может победить в отборочном конкурсе и поехать на фестиваль молодежи и студентов.

В то время, пока Чойнроз нахваливал ее, Цэвэл сидела вместе с подругами возле палатки, безмятежно наблюдая, как погружается за горы солнце. Когда товарищи попросили ее спеть, она отказалась наотрез. Какая из нее певица! Но поздно вечером девушкам из ее бригады удалось все-таки уговорить ее, и она начала петь тонким, дребезжащим голоском.

В соседней палатке парни развлекались игрой в считалочку. Призом служил старый, вытертый нагрудный значок. Сумъя побеждал в игре и уже поглядывал на приз как на свою собственность. Но тут Чойнроз вдруг крикнул:

— Замолчи, Сумъя! Это ж Цэвэл поет.

Сумъя сбился и досадливо бросил:

— Испугался, что останешься в проигрыше?

Но Чойнроз лишь махнул рукой.

Девичий голос набирал силу, стал чист и прозрачен, словно горный ручей.

Парни столпились возле палатки девчат и, затаив дыхание, слушали пение Цэвэл. Едва смолкли последние звуки, раздались громкие аплодисменты. Цэвэл от неожиданности вспыхнула и закрыла руками лицо.

С того вечера за Цэвэл закрепилась слава замечательной певуньи. Теперь, стоило девушкам завести песню, она охотно присоединялась к ним. Но вот танцевать она так и не научилась. В бригаде все были уверены — Цэвэл на предстоящем конкурсе непременно победит. Однако победила не она, а бойкая Цолмон. Более того, Цэвэл с позором провалилась. Почему это произошло, знала лишь она одна. Выйдя на сцену, она первым делом отыскала в зале Магная. Но, увы, он даже не смотрел в ее сторону, а тихо о чем-то переговаривался со своей соседкой. Ни Цэвэл, ни ее песни нисколько не интересовали его. У девушки от обиды перехватило горло, голос у нее сорвался, и вместо раздольного, широкого пения, которое так покоряло всех, из ее груди вырвались хрипловатые немелодичные звуки.

Из-за неудачи Цэвэл больше всех огорчился Чойнроз. Ее же саму, казалось, нисколько не опечалил провал, она лишь сторонкой обходила стенд со стенгазетой, где поспешили поместить на нее обидную карикатуру.

Об этом досадном событии вскоре все позабыли, мало ли у молодежи других дел и забот! А тут еще однажды, незадолго до обеденного перерыва, на стройке появился кассир и объявил, что сегодня он выдаст им первую получку. Сразу же образовалась очередь. Ребята шутили, подтрунивали друг над дружкой, каждому не терпелось узнать, сколько же он заработал.

Первым в очереди оказался Сумъя. Кассир отыскал в ведомости его имя и, отделив от толстой пачки кредиток несколько бумажек, сказал:

— Получай, Сумъя! Вот тебе твои двести пятьдесят тугриков.

— Спасибочки, до свиданья. — Хитрая рожица парня расплылась от удовольствия.

— Э, держите его! — завопил кассир. — Расписаться надо!

Получив деньги, радостные и оживленные строители сразу же побежали к торговому агенту. В его маленькой Юрте стало тесно и душно. Кто-то посетовал на давку, и тогда агент бросил:

— А вы постройте магазин! А то, понимаете, набились сюда, а серьезных покупателей-то и нет.

— Как это нет? Мы все сюда за покупками! — последовал ошеломляющий ответ.

— Три кило сахарного печенья! — требовал один. И тут же пояснял: — Это я для маленьких сестренок и братишек, их у меня много.

— Пять пачек нюхательного табака, пусть бабушка с дедушкой душу отведут, — перебивал его другой.

— Банку клея. Да, да, целую!

— Помилуй, парень, зачем тебе столько?

— Письма к милой заклеивать!

Один Чойнроз долго переминался с ноги на ногу: он украдкой облюбовал красивый шелковый платочек для Цэвэл. Но едва он открыл рот, чтобы потребовать товар, как Сумъя тут же встрял:

— Для кого подарочек?

— Сестре, — не придумав ничего лучшего, соврал Чойнроз.

— Нет у тебя никакой сестры! — завопил Сумъя. Как же Чойнрозу хотелось дать щелчка нахалу, но он удержался.

— Есть, двоюродная, — упрямо возразил он.

— И она тебе дороже родной матушки? — хихикнул Сумъя, чувствуя себя задетым за живое: оказывается, у Чойнроза есть подружка, а он, лучший друг, ничего о ней не знает. — Ты погляди лучше, какую я себе шляпу отхватил! Фетровая, загляденье, а не шляпа.

— Тьфу! — досадливо сплюнул Чойнроз. — Эта шляпа идет тебе, как корове седло.

Сумъя оторопел. Но он не из тех, кто за словом в карман полезет.

— Ты уж лучше признайся — позавидовал мне! Шляп-то больше ни одной не осталось. Но ты не горюй, я могу ее уступить тебе по-дружески, — сказал он и вышел вон.

Справедливости ради надо признать, что шляпа и впрямь была хороша, и Сумъя выглядел в ней заправским щеголем.

Первая получка надолго взбудоражила молодых строителей. Вечером того же дня они единодушно решили, что в следующий раз непременно купят себе по настоящему кошельку, чтобы было где хранить зарплату. Они не привыкли к деньгам, никто из них до сих пор не держал в руках такой крупной суммы, а потому все судили да рядили, как распорядиться деньгами — отдать матери, послать отцу, приобрести обновки для младшеньких?

На другой день после получки было воскресенье, Сумъя подбил нескольких приятелей отметить первую зарплату хорошим застольем и под вечер бродил по поселку, будучи изрядно под хмельком. В таком виде он и повстречался Магнаю, спешившему по делам к секретарю партийной ячейки. В результате обоим досталось от секретаря — Сумъе за выпивку, а Магнаю за то, что своевременно не разъяснил товарищам, как лучше распорядиться заработанными деньгами.

Слухи о том, что в уставе объединения могут произойти изменения, достигли ушей старого Пила. Неужто и вправду отнимут у объединенцев весь личный скот?

Жизнь старого Пила складывалась не совсем так, как ему хотелось бы. Пока он кашеварил на строительстве канала, было еще терпимо. Но вот на земледельческих работах стало тяжело, и он обратился в правление с просьбой поставить его на выпас сарлыков. Управляться с малочисленным стадом было нетрудно. Откочевав за гребень холма, Пил выпасал телят сарлыков, а старуха — коров. Кроме того, за небольшую мзду старики взялись присматривать за маленькой отарой, принадлежащей их дальним родственникам. Если личный скот и впрямь будет полностью обобществлен, старику придется лишиться этой малой статьи дохода. А ему очень этого не хотелось.

Однажды, выпустив телят на выгон, старый Пил улегся на берегу ручья и, покусывая травинку беззубым ртом, предался своим мыслям. Время бежало незаметно, к тому же ласково припекало солнышко, и, разморенный, Пил незаметно уснул.

— Ишь каков — сам хилый, а храп богатырский! — громко произнес вдруг кто-то над головой спящего. Старик вмиг очнулся. Над ним склонились закадычные дружки — Ванчиг с Гончигом. Их лошади стояли бок о бок.

Старик малость смутился, несколько раз кашлянул в сухонький кулачок и, дернув узкими плечами, будто взмахнув невидимыми крылышками, спросил:

— А-а, продавцы-покупатели, честь имею, куда путь Держите? Все ли у вас благополучно?

— Спасибо на добром слове, Пил-гуай! Мы собрались в аймачный центр, — ответил Ванчиг, искоса бросив быстрый взгляд на своего спутника. — С тех пор, как я перестал работать на пшеничном поле — до урожая, конечно, — спина у меня не болит, косточки не ломит. А вот с житьем-бытьем нелады. Едва с голодухи не помираю. Выпросил на выпас несколько голов крупного рогатого скота, тем и кормлюсь. Однако ни в чьей жалости не нуждаюсь!

Последние слова задели Пила за живое — ему частенько казалось, что в объединении его держат просто из милости. Он давненько не наведывался на центральную усадьбу и пока не знал, что за посильный труд ему начислены трудодни. Сейчас старик обиженно поджал губы.

— Объединение не ко всем одинаково относится, — с едва заметной ухмылкой продолжал между тем Ванчиг, медленно раскуривая красивую трубку с длинным белым мундштуком и резной головкой из ценного камня. Наверняка Ванчигу пришлось расплатиться за нее двумя-тремя упитанными овцами.

— Пил-гуай, а у вас есть личный скот? — будто невзначай поинтересовался Гончиг.

— Есть, как не быть? Без собственных; овечек где мясо возьмешь?

— Значит, будет о чем пожалеть, дедушка? — Гончиг незаметно сделал знак Ванчигу. Тот подхватил:

— Мы с вами давние знакомые, Пил-гуай, можно кое-что вам откровенно рассказать. Говори, Гончиг, ты!

Гончиг округлил глаза и понизил голос до шепота:

— Вам одному скажу по секрету: скоро в личной собственности ни у кого скота не будет. Готовится повторное обобществление, так что надо вовремя свои дела в порядок привести. Чего уж скрывать, мы едем в аймак, чтобы продать весь свой скот. И вам советуем последовать нашему примеру.

Старик призадумался. Ванчиг и Гончиг — люди дошлые, смекалистые, спасибо, надоумили. Жаль, конечно, расставаться с овцами, но уж если другого выхода все равно нет — то лучше хоть деньги за них выручить.

— А почем сейчас скотина на базаре?

— Дешево, Пил-гуай, ох дешево! Слух прошел, будто весь скот отберут, вот все и норовят его продать. Продавцов больше, чем покупателей.

— И сколько же дают нынче за барана?

— От силы девяносто тугриков.

— Считай, даром! — вздохнул старик. — Куда мне, немощному, на базар ехать. Далеко слишком. Придется, видно, отказаться от этой затеи.

— А мы-то на что? Как не пособить своему человеку? Прихватим заодно и вашу отару.

— Стало быть, девяносто тугриков за барана?

— Да нет, по семьдесят пять. Надо ведь и нам немножко подработать. В городе, сами понимаете, расходы большие.

Старик шмыгнул носом.

— Эх, была не была, забирайте мою отару. Десять голов овец. Они тут недалеко, за косогором, пасутся. Только барашков не трогайте. Я их на еду оставил, не голодать же.

Гончиг отслюнявил причитающиеся деньги. Впервые в жизни Пил держал в руках такую крупную сумму, но это почему-то его не радовало. Что-то мутное, похожее на ил, поднималось со дна его взбаламученной души. Домой он возвратился запоздно, и хотя старуха жена одобрила его поступок, легче ему не стало, такая тоска — хоть плачь.

Старик и не подозревал, что Ванчиг и Гончиг надули его. И на изрядную сумму. До аймачного центра они и не добрались — отогнали овец в сомонный центр и там выручили за каждую голову по сто пятьдесят тугриков. «Надо уметь жить», — посмеивался Ванчиг, отсчитывая компаньону его долю. При этом маленько его обсчитал, друзья поссорились, чуть не до драки дошло. Но вскоре успокоились и домой вернулись мирно, обсуждая, кого бы еще обдурить.

Вечером того же дня Пил заколол годовалого барашка. Старая и властная — всю жизнь командовала мужем — Дэмбэ поначалу рассердилась: ведь лето, жара; мясо долго не пролежит, стухнет, но на этот раз Пил не дал ей и слова вымолвить.

— Знаешь, старуха, нам скоро помирать. Хоть поедим напоследок досыта.

Дэмбэ покорно принялась готовить ужин.

Поутру Пил оседлал свою старенькую рыжуху и поехал к соседям. Сперва решил заглянуть к Цамбе — тот кочевал поблизости, — чтобы рассказать ему услышанные накануне новости. Пусть и он о себе позаботится. Как-никак друг, земляк.

У Цамбы старик застал Лувсанпэрэнлэя. Они ожесточенно спорили. Лувсанпэрэнлэй торговал коня, Цамба требовал новенький войлок и деньги. Сколько именно — старик не расслышал, но понял, что покупатель считает цену несообразно высокой.

— Дедушка! Отведайте свежего мясца, только что сварила. И чайку выпейте! — приветливо пригласила Дэжид, супруга Цамбы. Едва удостоив взглядом жирный кусок баранины, старик тут же отвернулся. Он еще с вечера объелся мясом и теперь выпил только чая.

Выждав перерыва в торге, старик обратился к Лувсанпэрэнлэю:

— Как поживаете? Хорошие ли уродились хлеба?

— На редкость хорошие, — ответил Лувсанпэрэнлэй, жадно уписывая мясо. — Какая удача, что я вас увидел, Пил-гуай. В объединении выдают деньги на трудодни. Кассир просит, чтобы и вы приехали.

— Успеется, — к великому удивлению присутствующих равнодушно обронил старик. Ну что там ему причитается? Тугриков пятнадцать? А это сущая мелочь по сравнению с целым капиталом, заботливо упрятанным на самом дне сундука.

— Видать, наше объединение разбогатело, даже деньги платит? — из чистой вежливости полюбопытствовал старик, протягивая хозяйке пустую чашку, чтобы она налила еще.

— Прибыль составляет восемьдесят тысяч. Шестьдесят тысяч распределены по трудодням. — Лувсанпэрэнлэй посмотрел на Пила с таким изумлением, будто тот свалился с луны. Все об этом только и говорят, а он и ведать ничего не ведает. — Забились вы, Пил-гуай, как сурок в нору, на центральную усадьбу и глаз не кажете, вот вам все и в диковинку.

Эти последние слова больно кольнули Пила. «Ничего я вам не скажу, хоть и знаю побольше вашего», — решил старик, простился и ушел. На обратном пути он думал о том, что надо зарезать двух оставшихся барашков, а мясо припрятать.

Жена Пила готовила обед — на огне кипел казан, доверху набитый бараниной, когда прибыли члены комиссии по обобществлению скота.

— Важная новость, — провозгласил Сурэн. — По просьбе большинства членов объединения в примерный устав внесены некоторые изменения.

Старик насторожился. Стало быть, вот оно, грянуло!

— В частности, сокращены нормы скота, остающегося в личном пользовании, — продолжал Сурэн. — Опыт показывает, что члену объединения трудно успевать на двух фронтах — общественном и личном. Особо если у него много своей скотины.

— И сколько же можно будет держать голов? — поинтересовался старик, подавляя волнение.

— Вот вы с женой получили на выпас сарлычих с детенышами, а у вас около двух десятков своих овец. Управиться нелегко.

Пил подивился, что секретарь так хорошо осведомлен. Управиться и в самом деле было нелегко. Лишенные присмотра овцы уже несколько раз убегали.

— По новому положению вы можете оставить себе не более пятнадцати голов. Но ведь и это большое подспорье.

Пятнадцать голов? А у них со старухой почти столько и было!

— Что с вами, Пил-гуай? На вас лица нет.

— Со мной ничего, — пробормотал старик, — я только подумал…

Но не признаваться же было вслух, что Ванчиг и Гончиг его вокруг пальца обвели!

— И на что же мы будем жить? — спросил он, пряча замешательство.

— Будете работать в объединении. Так же честно, как и прежде. А уж оно вас обеспечит. На жизнь, во всяком случае, хватит. Кстати, я привез вам деньги, кассир поручил передать. Это плата за работу на канале и в поле. Получите. — Сурэн вынул бумажник и вручил Пилу несколько крупных купюр — пятьсот тугриков.

— Это мне? — не поверил своим глазам старик. — Огромное вам спасибо!

— За второе полугодие выплата будет производиться зимой, после подведения итогов осенних работ. Но в случае нужды можно попросить аванс.

Пил сидел, уронив голову на грудь. Какого же дурака он свалял — продал своих овец! И каких овец!

— Позвольте вас спросить, — глядя на казан с бараниной, спросил секретарь, — почему вы режете овец в такую жарищу?

— Хотим послать мясо в подарок родне, в аймачный центр, — не сразу нашелся старик, уклоняясь от взгляда секретаря.

Сурэн недоверчиво покачал головой.

— Первый раз слышу, что у вас там родня. Ну, это дело хозяйское. Мой долг — вас предупредить. Если надумаете сдать часть овец, дайте знать, комиссия их примет. Сами и отберете.

Сурэн и его спутники отправились дальше — разъяснять аратам сущность предстоящей кампании. Старый Пил предался отчаянию. Объединение хорошо заплатило ему, с лихвой хватит на жизнь. Зачем же было продавать овец?! Сдурел, видно, на старости лет. И вдруг его осенила мысль: может быть, Ванчиг еще не успел отогнать его отару на базар?

Сунув сверток с деньгами за пазуху, старый Пил поспешил к Ванчигу. Возле большой белой юрты стояло множество оседланных коней, хотон был буквально набит связанными овцами. Едва войдя внутрь, старик оторопел. Напротив входа сидел сам председатель Дооху. Юрта была переполнена людьми, и на появление нового человека никто не обратил внимания. Разговор шел крутой. Ванчиг не успевал отбиваться от наседавших на него аратов.

— Где мои овцы? — допытывался один.

— Продал.

— Давай деньги! Ты ведь выручил за них вдвое больше, чем мне заплатил.

— Куда спешить? — огрызнулся Ванчиг. — Я вам всем услугу оказал. Должно же кое-что и мне перепасть.

— Верни мне моих восемь овец и одного барана. Ты еще, я вижу, не успел их продать. Вот твои поганые деньги! — наступал другой арат.

Пил с трудом нашел свободное местечко в юрте и стал слушать. Ясно было, что не он один оказался в дураках. Ванчиг и Гончиг обманом скупили овец и приготовились гнать их на базар. Затея их, однако, не выгорела: в самый последний миг нагрянул председатель в сопровождении обманутых аратов. Ванчиг понял, что придется вернуть скот.

— Вот и я говорю, — осмелев, подал голос Пил, — возьми свои поганые деньги, верни овец.

— Да ты в своем ли уме, старик? — озлился Ванчиг. — Мы с тобой в полном расчете.

— По какой цене вы отдали овец? — спросил председатель.

— По семьдесят пять.

— Ну и наглец же ты, Ванчиг! Вконец разорил старика. Верни ему овец, не то худо будет.

Пришлось хитрецу отдать овец из своей собственной отары.

— Насколько я знаю, овец у вас немного, вы хотите, как и полагается, оставить пятнадцать для себя. Так? — спросил старика председатель.

— Да, — подтвердил старик.

Председатель тут же достал блокнот и сделал в нем пометку.

Повторное обобществление скота в объединении «За коммунизм» в общем и целом прошло вполне успешно. Отдал несколько своих овец и Пил. Теперь он все чаще брюзжал дома:

— Ты, старуха, получше присматривай за общественной скотиной. Мало заработаем — ноги протянем.

— Без тебя знаю, — сердилась жена.

Однажды старик отогнал стадо сарлычих на дальний выпас: в то лето травостой там был особенно хорош. Денек выдался дивный, так и сверкал золотом, но ему суждено было оставить мрачный след в жизни старого арата и его жены.

Время на пастбище пролетело незаметно. Вот уж и синие сумерки затопили окрестность. Пил погнал стадо обратно. С невысокого холма он глянул в сторону своего дома. И вдруг обомлел. На месте, где стояла его юрта, полыхал огромный, до неба, костер. Вокруг него, как подбитая птица, металась одинокая фигурка.

Пил пустил свою старую кобылу во весь опор, но все равно опоздал. Юрта сгорела дотла, со всем немудреным скарбом, скопленным за долгую жизнь. Как это случилось — представить себе нетрудно. Старуха оставила по привычке огонь в очаге. Вырвалась из него шальная искра, попала на кусок масла, что лежал рядом, а там, глядишь, и пламя занялось. Старухе ли погасить пожар?

— Давно началось-то? — удрученно спросил он.

— Когда я гнала телят домой, — бескровными губами прошептала старуха. Она задыхалась, жадно, по-рыбьи хватала воздух. По черному, закопченному лицу бежали струйки слез, она даже не пыталась их утереть. Страшно отчужденное ее лицо чем-то напоминало зловещую маску из мистерии Цам. Пил преисполнился жалости к верной подруге своей жизни.

— Да не реви ты, старая! Так, стало быть, распорядилась судьба. — Пил крепился изо всех сил, не поддаваясь отчаянию. — Не так уж велика беда. Мы с тобой целы и невредимы. И скот тоже — и наш и общественный. Кто-нибудь приютит нас, мир не без добрых людей. На худой конец построим пока шалаш. По счастью, и деньги, что нам выдали в объединении, не сгорели — при мне были.

Ту ночь старики провели у соседей. Потом начались мытарства. Пил нигде не мог раздобыть ни теса, ни подтоварника, чтобы отстроить юрту. А ведь и кроме того им надо было много всякого добра. Прежде всего постельное белье, одеяла и немного посуды. Список всех необходимых им вещей Пил хранил в голове. Старик берег деньги для постройки жилища, но однажды все же не выдержал и за двадцать тугриков купил отменный чугунный казан для старухи.

О постигшем их несчастье знало все объединение. В глубоком сочувствии араты ожидали, что предпримет правление.

Председатель вызвал Пила в контору.

«И зачем ему понадобилась такая старая развалина, как я? — недоумевал старик. — Но делать нечего, придется съездить. Заодно и разнюхаю, как там насчет стройматериалов».

Председатель встретил тепло, дружески. Поинтересовался, как случился пожар. Выслушав бесхитростный рассказ старика, сказал с улыбкой:

— Пойдем-ка, я вам кое-что покажу.

Зайдя за контору, Дооху показал на небольшую, крытую новым белым войлоком юрту. Впрочем, не такая уж она небольшая. Пятистенка. Целая семья свободно разместится.

Председатель подвел старика к свежеокрашенной двери.

— Принимайте юрту, Пил-гуай, и живите себе на здоровье. Это вам от объединения.

Старик так и обомлел.

— Я не ослышался, сынок? — робко выговорил он, стиснув от волнения сухонькие кулачки. — Во сколько же она мне влетит, этакая-то красавица?

— Это вам подарок. От объединения.

Пил вошел в юрту. На него пахнуло чудесным запахом струганых досок и нового войлока. В юрте стояло все необходимое для жизни. Не забыты были даже ситцевые пологи над кроватями. На женской половине — зеленый, с желтыми цветочками, на мужской — синий с голубым.

Старик заметался, как заяц. Выскочил из юрты, несколько раз обежал ее, затем отошел подальше и долго любовался своим новым дворцом. Только опробовав, хорошо ли открывается крышка дымового отверстия, перевел наконец дух.

— Дедушка, — сказал председатель, — объединение сегодня же выделит вам подводу, и вы сможете перевезти эту юрту к себе. Представляю себе, как обрадуется ваша супруга.

— Что там супруга — все будут поражены. Даже богач Цамба и Лувсанпэрэнлэй. То-то будет завистников!

— Люди будут радоваться за вас, а не завидовать, — довольно засмеялся Дооху.

— Надолго ли даете мне юрту? — с замиранием сердца спросил старик.

— Навсегда, Пил-гуай.

Лишь тогда наконец Пил осознал, что все их с женой беды позади.

— Чем я заслужил столь великую милость?

— Милость? — удивился председатель. — Вы равноправный член нашей большой семьи. Можно сказать, ее старейшина.

— Как ты хорошо сказал! — растрогался старик. — Только теперь я понял, что такое настоящее счастье.

Вскоре Пил предстал перед женой в роли доброго волшебника. Но лишь по прошествии нескольких дней старуха наконец почувствовала себя настоящей владелицей новенькой, как из рук творца, пятистенки.

Преисполненный благодарности, Пил решил закатить настоящий пир для соседей. Пусть все радуются с ним и за него! Трое суток объезжал он окрестные края, сообщая всем приглашенным, что он, Пил, — старейшина большой семьи. Старая его кляча в конце концов сбила копыта. Пришлось Пилу возвращаться домой пешком. Хорошо хоть кобыла довезла седло. «Эх, подвела ты меня, рыжая, — досадовал Пил, ведя ее в поводу. — Не то завернули бы с тобой в Баян-сомон. Пусть все члены объединения знают о моей великой радости! В наших краях такого отродясь не бывало. Помнится, пару десятков лет тому назад у старого Бямбы сгорела юрта, так с тех пор вся его жизнь пошла наперекос. А у меня все хорошо, потому что я старейшина большой семьи.

Поглощенный своими мыслями, старый Пил не заметил, как вышел к знакомой купе деревьев — своего рода оазису в этих пустынных местах. До сих пор он всегда останавливался передохнуть под сенью листвы, но на этот раз решил не задерживаться. Нельзя, старуха заждется. Вдруг его взгляд различил среди зелени чье-то лицо.

— Это ты, Цамба? — присмотревшись, удивленно проговорил старик. — Что ты тут делаешь?

Подойдя ближе, он заметил, что Цамба бледен и мрачен.

— Здравствуйте, Пил-гуай, — ответил Цамба. — Ничего я не делаю, размышляю. О тяжкой своей жизни.

— Почему же она такая тяжкая? Поделись со мной.

Цамба горько вздохнул. Они с Пилом никогда не состояли в особой дружбе, но во взгляде старика было столько доброжелательности, что Цамба невольно откликнулся.

— У меня осталось всего пятьдесят голов скота. А ведь за одну зиму мы съедаем или продаем одну корову, пять коз да еще несколько овец. Если так пойдет дальше, скоро по миру пойдем.

— Нашел из-за чего кручиниться! Темный ты человек, Цамба. Вроде меня, только еще хуже. Мы ведь теперь работаем не каждый сам по себе, а сообща. Объединение платит деньги. Тебе, небось, тоже выдали?

— Какие там деньги! Сто семьдесят тугриков. На них не разгуляешься.

— Ах, вот оно что. Ты получил так мало? Должно, работал кое-как, спустя рукава. Я вот старик, и то пятьсот заработал.

— Не может быть! — не поверил Цамба.

— Очень даже может! Хочешь, пересчитай сам. — Пил вытащил деньги из-за пазухи. — Тут не все. Двадцатку я издержал на казан для своей старухи, пятерку на табак потратил. Остальные целы-целехоньки.

Тщательно пересчитав деньги, Цамба убедился, что старик сказал чистую правду.

— Негоже бояться новой жизни, — продолжал Пил, — На днях у меня юрта сгорела — со всем нашим барахлом. И что же ты думаешь? Сначала нас добрые люди приютили, а потом объединение купило для нас новую юрту.

— Неужто вы получили новую юрту? Да еще и бесплатно?

— То-то и оно, Цамба, — торжественно произнес старик. — Приглашаю тебя на новоселье. Сам увидишь, как объединение относится к своим людям. Даже если сейчас я отдам тебе, бывшему богатею, все свои деньги, нищим не стану. Хочешь, возьми? Вернешь, когда сможешь.

Старый Пил праздновал новоселье на широкую ногу. Заколол по этому случаю несколько жирных баранов, нагнал молочной водки. Народу съехалось много. Среди них — Лувсанпэрэнлэй, Цамба, Ванчиг (старик не помнил зла) и Дамбий.

— Почему ты, земляк, из объединения вышел? — в самый разгар веселья спросил у него Пил. — Не захотел скот отдать? Но ведь правильно говорит народ: «Мясо свиньи, коли съешь в одиночку, впрок не пойдет».

Дамбий помрачнел.

— Я на свою жизнь не жалуюсь, — пожал он плечами.

— Ну скажи, почему ты вышел из объединения, — не унимался хозяин.

Ответа он так и не дождался. Внезапно Лувсанпэрэнлэй — он сидел рядом с Дамбием, — скорчась от боли, схватился за живот, громко застонал. Испугавшись, старый Пил тут же вскочил на коня — впопыхах даже не заметил, на чьего именно — и помчался за помощью. Ворвавшись в контору, он закричал:

— Помоги, председатель! Лувсанпэрэнлэй захворал. Неровен час помрет.

Дооху без лишних слов разыскал фельдшера. Тот в два счета завел свой мотоцикл и, усадив старика позади себя (коня привели уже потом), помчался спасать заболевшего.

Лувсанпэрэнлэй громко стонал. Фельдшер внимательно его осмотрел. Он затруднялся поставить диагноз.

— Что с ним? — наперебой допытывались гости.

— В домашних условиях трудно определить, — отвечал, качая головой, фельдшер. — Лучше отправить его в аймачный центр, там сразу диагноз поставят.

От одной мысли, что придется ехать в таком состоянии, Лувсанпэрэнлэй едва не обеспамятовал. Резь в животе становилась все сильнее.

— Никуда я не поеду, — вопил он. — Меня, верно, отравили! Дайте мне побольше молока.

«Неужели его и впрямь отравили? — подумал Пил. — Взыщут за это, в первую голову, с хозяина». Он умоляюще посмотрел на фельдшера.

— Да нет, на отравление не похоже, — сказал тот. — Полежите-ка спокойно, я скоро вернусь.

Едва фельдшер уехал, Лувсанпэрэнлэй напустился на Пила.

— Это ты мне отравы подсыпал! Я знаю, что ты меня терпеть не можешь. Зачем же пригласил в гости? И зачем только я принял твое приглашение, сидел бы себе дома. Дайте же мне молока!

Дамбий и Цамба попробовали было вступиться за хозяина, но Лувсанпэрэнлэй так их расчихвостил, что они оба притихли.

— Да посмотри ты на меня! Неужто я похож на отравителя? — заплакал старый Пил. — У меня и яду-то сроду не бывало. Грех тебе возводить напраслину.

Дрожащей рукой он лил молоко в чашку, а по его морщинистым щекам катились слезы.

— Испей, родимый. Авось полегчает.

— Смотри, прокляну тебя! — кусая губы, грозил Лувсанпэрэнлэй. — Осиротеет твоя старуха.

Пил обомлел. Все знают, что проклятья этого человека неизменно сбываются. Стало быть, не судьба ему, старому, пожить в новой юрте, насладиться всеми благами, которая принесла с собой новая жизнь. Дэмбэ громко всхлипывала. Еще одна напасть на их голову! Да какая страшная!

— Ты уж, сынок, заодно и мою старуху прокляни, — пролепетал старик. — Помирать — так заодно. Нам друг без дружки не жизнь.

Видя, что веселья уже не будет, гости начали разъезжаться по домам. Молодежь выражала недоумение по поводу хвори, которая так внезапно напала на Лувсанпэрэнлэя. Все ели из одного котла — какое же тут может быть отравление? Однако старики, народ осторожный, торопились домой, чтобы напиться молока. Чем черт не шутит — что, если пища и впрямь была отравленная?

Вечером из аймачного центра приехала машина «скорой помощи» и увезла больного. Фельдшер так больше и не вернулся.

Ничего не скажешь, неудачное оказалось новоселье у старого Пила. Долго еще потом обсуждали люди происшедшее.

Впервые семейство Дамбия кочевало в полном одиночестве. Прежде, с соседями, все было легче. Скот, например, пасли по очереди. Теперь приходилось все делать самим. Дамбий приходил в отчаяние, одолеваемый великим множеством больших и малых забот. Стадо у него солидное — тут и лошади, и коровы, и овцы, а работников — раз-два и обчелся. Дочь Цэвэл целыми днями пасет скот. Бадам приходится одной хлопотать по дому, немудрено, что надоенное молоко частенько скисает. Прежде, бывало, все семейство подолгу чаевничало вечерами, теперь все с ног валятся от усталости, и поговорить некогда. Хоть и недолго состоял Дамбий в объединении, но понимает, что жить тогда было легче. Неужели он сглупил, отколовшись от коллектива? Признаться в этом самолюбивому Дамбию очень трудно, но испытываемые им тяготы постоянно наталкивают его на эту мысль. К примеру, в этом году он впервые не сеял зерно, а это означает, что скота придется забить гораздо больше обычного. Можно, конечно, подработать на продаже дров, но кто будет присматривать за лошадьми и верблюдами? Не разорваться же обеим женщинам! Проситься обратно в объединение стыдно. В западном предгорье, Дамбий знает, кочуют еще несколько одиночных семей. Может, прибиться к ним? Но еще вопрос, примут ли они его? Эх, если бы Цэвэл вышла замуж. Не за какого-нибудь там молокососа, а за человека степенного, положительного, пусть в годах, но самостоятельного. Жить стало бы легче. Две семьи — не одна.

А тяготам не было конца. Во время песчаной бури в песках Шаргын-Гоби пропали два верблюда. Двое суток искал их Дамбий, но верблюды как сквозь землю канули. Домой возвращался он вконец измученный, еле в седле сидел, мечтая о чашке горячего чая. Тут-то он и наткнулся на останки обоих верблюдов — расправились с ними волки.

Дома никого не оказалось. Тревожно сжалось сердце: уж не стряслось ли еще какой беды? Взобравшись на холм, Дамбий долго смотрел в бинокль, пока наконец не обнаружил жену и дочь на дальнем зимнем пастбище, где они пасли всю отару. «Ишь, куда занесло!» — облегченно вздохнул Дамбий, снова вспрыгивая в седло.

— Почему вы пасете скот так далеко от дома? — закричал он, едва приблизился к пастбищу.

— Вчера вечером поднялся сильный ветер, все овцы разбежались. Еле-еле удалось их собрать, — ответила дочь. Она едва держалась на ногах от усталости.

— Послушай, Дамбий, — сердито сказала жена. — Попросился бы ты в какой-нибудь хотон, что ли? Или обратно в объединение. Ни минуты отдыха — никаких сил не хватает.

— Ну что ж, откочуем в западное предгорье, — с горечью ответил Дамбий, внутренне сознавая правоту жены, — там и примкнем к кому-нибудь.

— Скажешь тоже! — возмутилась жена. — Пока туда доберешься, семь потов сойдет. Да и все там чужое — и степь, и реки. Покидать родные места — последнее дело.

— Как я сказал, так и будет! — упрямо заявил Дамбий. Возражения жены только распаляли его. — Больно часто ты стала перечить моей воле. Смотри у меня!

— Ну что ж, — невесело улыбнулась жена, — придется тогда откочевывать одному, муженек.

Дамбий помотал головой, как при зубной боли, но продолжать спор не стал. Уж если рушится традиционный порядок — последнее слово всегда должно оставаться за мужем, иначе добра не жди.

Дамбий помог женщинам отогнать отару домой. Все трое уже предвкушали желанный отдых в домашнем уюте, но их ожидал неприятный сюрприз: пропали коровы с телятами. А ведь они так спокойно лежали, когда мать с дочерью уходили на поиски овец. Бадам от досады разбушевалась — так и сыпала бранью и проклятьями. Тщетно уговаривал ее муж поесть и отдохнуть — она решительно заявила: пока не найдет пропавших животных, не вернется. По путаным следам было видно, что коровы и телята чем-то испуганы. Терзаемый голодом, а еще больше жаждой, Дамбий понуро поплелся вслед за женой на юго-восток.

Трех своих телят, свалившихся в глубокую расщелину, они нашли по орлу-стервятнику. Сытый и довольный восседал он на вершине скалы, старательно чистя свой клюв. Пронзительно кричали ястребы. В их криках чудилось что-то осмысленное. К счастью, все остальные животные оказались живы: они отыскались в горах.

Итак, за каких-нибудь два несчастных дня Дамбий понес крупный урон: недосчитался двух верблюдов и трех телят. Если так пойдет и дальше, разорение не заставит себя ждать.

Напившись горячего чаю, хорошенько пропотев, Дамбий собирался было улечься в постель, но тут прибежала дочь с криком: «Отец, я недосчиталась нескольких лошадей!»

Волей-неволей пришлось смертельно усталому Дамбию натянуть гутулы, повязать пояс и снова отправиться на поиски. Ему стало вдруг ясно, что содержать такое поголовье скота не по силам его маленькой семье. Это соображение так поразило его, что он чуть было не проворонил встречного всадника — может, тот видел его лошадей? Он сделал рукой знак, что хочет поговорить, но всадник даже не придержал коня, проскакал мимо. «Вот до чего дожил! — с горечью подумал Дамбий. — Люди чураются!»

Возможно, Дамбий, был и неправ: просто встречный торопился по своим делам или не был расположен к разговорам, но Дамбий видел все в мрачном свете. «Хорошо бы выдать дочь замуж — за хорошего, хозяйственного человека!» — в который раз подумал он, хватаясь за эту мысль, как утопающий за соломинку. С большим трудом заставлял себя Дамбий думать о сбежавших лошадях. Их следы вели в западное предгорье.

Все его огорченья, однако, были ничто по сравнению с отчаянием Цэвэл. Хотя ей и было жаль отца — вон он как бьется, чтобы держать в порядке их большое хозяйство, хоть и боялась она его крутого нрава, слова сказать поперек не смела, — в то же время не могла не осуждать его. Когда их семья вышла из объединения, Цэвэл только-только начала постигать суть поистине великих перемен, которые происходили на древней монгольской земле. Вынужденное одиночество убивало ее. Даже внешне она сильно изменилась — побледнела, осунулась, щеки поблекли. А ведь прежде она всегда выглядела свежей и крепкой: ни дать ни взять молодая сосенка. Разочарование, печаль — это ли подходящее душевное состояние для молодой девушки?! Не удивительно, что в душе Цэвэл понемногу вызревало чувство протеста. Дни, когда она работала на строительстве молодежного поселка, вспоминались ой теперь как самое счастливое время ее жизни. Подниматься рано на заре, умываться ледяной водой, пить горячий, обжигающий чай, пусть не забеленный молоком, а затем спешить на работу вместе с подругами! Что может быть приятнее запаха свежезамешенной глины, цементного раствора, извести?! А как весело бывало в общежитии по вечерам! Весь поселок звенел от молодых голосов. На репетициях кружка самодеятельности Цэвэл неизменно очаровывала всех своим проникновенным, берущим за душу пением. Магнай наверняка считает ее отсталой, мало того, предательницей, не достойной состоять в ревсомоле. Неужели он ничуть не скучает по ней? А она вот скучает! До чего же не везет в жизни, сокрушалась Цэвэл. Хотела поехать учиться — родители не пустили. Как хорошо было бы получить диплом врача или хотя бы фельдшера! Так и осталась она с начальным образованием. Да еще, по милости отца, лишена радости жить и трудиться в коллективе. Не для нее, выходит, новая жизнь. Сверстники строят социализм, а она должна идти тем же старым путем, что шли ее предки. Если родители не хотят вступить в объединение, как все араты, пусть хоть ей не мешают.

Иногда Цэвэл хочется взяться за карандаш, поведать свое горе бумаге, в письме к Магнаю. Но знает она, что ни за что не решится передать это письмо через чужие руки. Однако день за днем воспоминания о Магнае выветриваются. Любовь продолжает жить в сердце Цэвэл, но идут дни, месяцы, и это первое чувство начинает утрачивать свою силу.

Бадам тоже сердита на мужа за его уход из объединения. Добро бы хоть с ней посоветовался. Чутким своим сердцем она сознает, что отрываться от людей дурно, еще хуже мешать молодым идти своей дорогой. От ее зорких материнских глаз не укрывается тоска, застывшая во взгляде дочери. Нет, видимо, придется строго поговорить с Дамбием — пусть просится обратно в коллектив. Если понадобится, сама поедет к председателю, уговорит принять их в объединение. «А заупрямится муж, уйду от него вместе с дочерью», — решила она.

Однако намеченный разговор ей пришлось отложить — с западного предгорья Дамбий вернулся не один, а с гостем. Звали его Ломбо-торговец. Этот уже не первой молодости человек с редкими усиками над толстой, оттопыренной губой, с маленькими, хитрыми, презрительно сощуренными глазками не понравился ни Бадам, ни Цэвэл. Да и повел он себя бесцеремонно. Едва переступив порог, скинул дэл и в одной нижней рубахе уселся пить чай. Правда, он тут же проявил и свою хозяйственность: вышел во двор, подкинул в очаг аргала — на несколько часов хватит.

— Ты его хорошо знаешь? Кто он такой? — отведя мужа в сторонку, спросила Бадам.

— Один мой старый приятель. Пусть поживет у нас несколько деньков, по хозяйству поможет, — отозвался Дамбий.

Надо было отдать гостю должное — он не сидел праздным нахлебником. Каждый божий день поднимался ни свет ни заря, тут же шел в загон для коров, сгребал навоз и раскладывал его для просушки, носил воду. После завтрака пас овец. Иногда, если просила хозяйка, доил коров. Бадам вынуждена была признать, что с его появлением управляться с хозяйством стало куда легче. Да и собеседником Ломбо оказался презанятным: голова у него набита множеством забавных шуток и прибауток, а когда он рассказывает случаи из своей жизни, женщины смеются до упаду. Дамбий исподволь поглядывал на дочь, ему казалось, что она повеселела. Временами, однако, рассказы Ломбо становились серьезными, веяло от них незнакомым миром дальних странствий. Оказалось, что Ломбо — человек бывалый. Изъездил чуть не все аймаки, даже за границей побывал — во Внутренней Монголии. Путешествовал на автомобилях и даже летал на самолете. Однажды вечером Ломбо рассказал Цэвэл о постановке знаменитой оперы «Три печальных холма» в Улан-Баторском театре. Подробно изложил все содержание и даже спел жиденьким баском арию князя Балгана:

Внезапно девушка поймала на себе похотливый взгляд толстогубого Ломбо. Ей почему-то вспомнился один знакомый молодой человек. Не Магнай, а Чойнроз, с его мужественными строгими чертами и с горькими складками у рта. Она поднялась и, ни слова не сказав, вышла из юрты.

Что же до Дамбия, то Ломбо пришелся ему по душе. «Хорошо бы поженить их с Цэвэл, — нередко думал он. — Мужем он будет неплохим — пожилые всегда молодых ценят, — а как зять он меня вполне устраивает, руки у него умелые, работящие. Пошлялся по белому свету — и хватит, пора о собственном доме подумать. Цэвэл, кажется, к нему привыкает. Вот выйдет замуж и забудет об объединении».

Как ни гнал от себя Дамбий мысли об объединении, они продолжали осаждать его с неотвязностью ос. Узнав о повторном обобществлении скота, он порадовался, что сохранил весь свой скот. Когда же до него дошла новость, что все основные земледельческие работы отныне будет выполнять государство, он утешился мыслью, что эти работы потребуют больших расходов от объединения. «Какое мне дело до всего этого?» — сердился сам на себя Дамбий. Однако его не оставлял жгучий интерес ко всему, что делалось в объединении. Любопытно, какие у них там виды на урожай? Говорят, кроме пашен, объединение разбило огороды: сажает капусту, картофель, даже помидоры. Вот бы посмотреть, как старина Пил будет уплетать морковку! Араты сроду не употребляли в пищу овощей, что же, их силой заставят питаться зеленью?

По мере приближения осенней страды беспокойство Дамбия все возрастало. Однажды, не утерпев, под предлогом необходимости проведать соседей он отправился разузнать, как обстоят дела в объединении.

В его отсутствие дома случилось неприятное событие.

Ночи стояли душные, поэтому Цэвэл ложилась спать под открытым небом. Так она поступила и в тот вечер, когда уехал отец. Цокот копыт потревожил ее легкий девичий сон. Подняв голову, она увидела в сумерках отца: он скакал по дороге, ведущей на центральную усадьбу объединения. Проснулся и Ломбо. Цэвэл услышала, как он протяжно зевнул и проговорил: «Духотища какая!» Через несколько мгновений он вышел из двери, держа под мышкой тюфяк. А еще через несколько мгновений Бадам, оставшаяся в юрте, услышала громкий крик. Цэвэл ворвалась в юрту и бросилась на грудь матери. Бадам обрушила на Ломбо всю силу своего материнского гнева:

— Как тебе не стыдно, наглец ты этакий, приставать к моей дочери! Нечего сказать, отблагодарил за гостеприимство! Вот погоди, приедет Дамбий, он тебе всыплет — век помнить будешь!

Ломбо, ничего не отвечая, отправился на выпас. Дамбий вернулся поздно вечером. Увидев, что дочь и мать лежат на одной постели, он не мог скрыть удивления.

— Что это вы вздумали вместе лечь? — произнес он, устало опускаясь на корточки возле очага, где на слабо тлеющих углях стоял его ужин.

— Нет, это я должна тебя спросить, — перебила его жена, — уж не сдурел ли ты на старости лет? Подсунуть родную дочь какому-то проходимцу без роду, без племени!

— Ах, вот оно что! — Дамбий принялся неторопливо отхлебывать чай. — Чем же, скажи на милость, не хорош тебе Ломбо?

— Да он, почитай, такой же старик, как и ты. Выйди, дочь. У нас с отцом серьезный разговор будет, не для девичьих ушей.

— Останься, Цэвэл! — рассерженно крикнул Дамбий. Он не ожидал, что его замыслы насчет замужества Цэвэл рухнут прежде, чем он успеет подготовить к ним домашних. — Ты уже взрослая, невеста. Вот я и подыскал тебе подходящего жениха. Ломбо — человек трудолюбивый, надежный, как скала. Нам просто необходим второй мужчина в доме, иначе мы совсем запаримся.

— Не бывать этому! — выкрикнула Бадам, натягивая на себя дэл. — Со мной делай, что хочешь, — а вот дочь губить я тебе не позволю.

— Не пойду за этого старикашку! — гневно обронила Цэвэл, глядя на отца исподлобья. Куда только подевались ее обычная робость и застенчивость! Впрочем, ничего удивительного, ведь она отстаивала свое право на счастье.

— Взбунтовалась? Отцова воля тебе больше не указ? — придвинулся к ней Дамбий.

— Вы меня и без того обездолили, отец. Учиться не позволили, из бригады забрали, а теперь решили выдать замуж насильно. Опомнитесь, отец, ведь я вам родная кровь.

Цэвэл закрыла лицо руками, стараясь подавить рыдания. До чего же это горько, когда родной отец тебя не понимает. Глядя на ее маленькую фигурку, испуганно жмущуюся к стене, Дамбий вдруг ощутил прилив острой жалости к ней — ведь она права. Сев на место, он уже совсем другим, миролюбивым тоном проговорил:

— Бог с ней, с учебой-то. Не каждому же быть ученым. Хотя, если говорить начистоту, я уже не один раз пожалел, дочка, что не пустил тебя учиться дальше. Впрочем, это дело прошлое. Тут уж ничего не поправишь. Но о себе-то ты должна подумать. Не собираешься же ты вековать без мужа и детей? Мы, родители, люди смертные, подумай еще раз хорошенько. Может, Ломбо не так уж и плох, а?

— И слышать о нем не хочу! — крикнула Цэвэл и, накинув дэл, бросилась бежать из юрты, Бадам — за ней следом. Дамбий оторопел. «Эх, ты, дуралей, — сказал он себе. — Растерял свою отцовскую власть. Прозевал тот миг, когда у дочери, как говорится, рожки прорезались. Самостоятельной стала Цэвэл. Но молода еще, ох как молода! Как же дальше-то, без родительских наставлений жить будет?»

Когда жена и дочь, усталые и заплаканные, вернулись наконец обратно, Дамбий прикинулся спящим, но сердце у него гулко колотилось в груди.

Утром Цэвэл едва прикоснулась к еде и тотчас же побежала седлать свою любимую резвую кобылку. Молчаливым, неразговорчивым родителям она сказала, что ей необходимо побывать на центральной усадьбе. Дамбий промолчал, только трубка ходуном заходила в его руке. В глубине души и он, и его жена знали, что Цэвэл останется на стройке и что решение ее бесповоротно.

После отъезда Цэвэл супруги решили выпроводить Ломбо. Однако закон гостеприимства не позволял сделать это прямо и открыто, а сам Ломбо, судя по всему, уезжать не собирался, так как не терял надежды пустить корни в этом крепком хозяйстве.

Уехала дочь, и пусто стало в просторной юрте Дамбия, где прежде по утрам и вечерам звенел ее нежный голосок. А тут еще нежданная новость! Подумать только — Лувсанпэрэнлэй, сквернослов и плут, вступив в объединение, отнюдь не бедствует, как можно было бы предположить, напротив, процветает и благоденствует. Рассказывали, что на днях он обзавелся кроватью с блестящими никелированными шариками, а на новом коричневом сундуке у него теперь стоит радиоприемник, и Лувсанпэрэнлэй по утрам регулярно слушает сводку погоды. А коли припадет охота, услаждает свой слух музыкой. Даже старая Лундэг, которой поручили прясть овечью шерсть, щеголяет в добротном дэле, и вид у нее как у разъевшейся кошки, видать, платят прилично. А старина Пил? С помощью объединения обзавелся красивой белой юртой, живет себе припеваючи. Жизнь у него теперь получше, чем у Цамбы в прежние дни. Случись тогда Цамбе потерять все свое имущество, никто бы и пальцем не пошевелил, чтобы ему помочь.

«Уж не попроситься ли обратно в объединение? — размышлял Дамбий. — Надо дождаться осени, а там видно будет», — решил он в конце концов.

Однажды он припозднился — задержался в табуне, на водопой была большая очередь. Бадам сидела заплаканная, приводя в порядок растрепанные волосы. На полу валялся подойник, из него вытекла большая молочная лужа. От любимой чашки Дамбия, синей, с драконом на донышке, остались одни осколки. При его появлении Ломбо, под глазом у которого густой синькой наливался огромный фонарь, не дожидаясь расспросов, поднялся и вышел. Смутная догадка Дамбия, уж не переключился ли Ломбо с дочери на его жену, превратилась в уверенность, когда Бадам крикнула вслед Ломбо: «Чтоб тебе пусто было, бугай проклятый!»

В тот вечер никто из обитателей юрты не сомкнул глаз. Сперва слышались два голоса, низкий — мужской, и высокий — женский. Потом к ним присоединился еще один — жидковатый бас. Едва занялся бледный рассвет, Бадам решительно отправилась к коновязи и стала седлать ездового коня. Из юрты выскочил Дамбий.

— Ты куда это? — срывающимся голосом спросил он.

— В объединение, куда же еще?

— Вот оно что надумала! Семейная жизнь тебе опостылела?

Не то, совсем не то, что думал, сказал Дамбий. При виде готовой к отъезду жены ему хотелось крикнуть: «Не покидай меня, Бадам, дорогая! Пропаду без тебя!» Но вместо этого он упрямо стиснул зубы, мотнул головой.

— Коли так, ступай в табун и бери себе другую лошадь, а мою не трогай! Поглядите на нее — лучшего скакуна оседлала.

— Еще чего! — сердито возразила Бадам, туго повязывая пестрый ситцевый платочек, так красивший ее миловидное лицо с чуточку коротковатым носом и широкими ровными бровями, которые никогда не выгорали на солнце. — Ты думаешь, за все годы, что я на тебя работала, мне хороший конь не полагается? — И необычайно легко, по-девичьи, вскочив в седло, понеслась прочь от мужа, от своего дома, от хозяйства.

Высоко в небе, распластав крылья, завис сарыч. Солнце еще не достигло зенита, когда в степи появился немолодой простоволосый человек. Задрав голову, он зачем-то погрозил сарычу кулаком. По его лицу градом катился пот, а может, то были слезы?.. Он хотел было присесть, но передумал и взобрался на холм. Вот на широкую дорогу, что ведет к центральной усадьбе, из-за поворота выехали телеги, тяжело груженные камнем, известью и лесом. Дамбий отвернулся. С тяжелым вздохом отер мокрое лицо и, поднеся ладонь ко лбу, до рези в глазах стал всматриваться в даль. Увидел сперва пару верблюдов. Они словно плыли над землей, так величаво и плавно, что казались миражом. Потом цепкий взор поймал в густой траве двух журавлей, самца и самочку. Вид этих птиц лишь обострил чувство одиночества, которое владело Дамбием. «Я, как волк, отбившийся от стаи, — грустно думалось ему. — Все меня покинули — дочь, жена, друзья. Кому я теперь нужен? Самому себе? Жить только ради себя? Зачем?» С ужасом понял Дамбий, что ему не нужно вдруг стало его большое хозяйство. Кому от него радость? Да и кому нужен он сам? Неужели вся жизнь пойдет прахом? Хоть ложись да помирай. Тут Дамбию вспомнился Ломбо, и охота помирать сразу отпала. Он приютил в своем доме этого бродягу, пригрел как змею на груди. Из-за него дочка сбежала, и жена — тоже. Из-за этого проходимца жизни решаться? Нет уж, дудки! Все еще уладится, соединится Дамбий с семьей и проживет столько, сколько ему на роду написано. Жизнь кругом так и бьет ключом. Вон снова на тракте показались повозки со стройматериалами. Дамбию даже показалось, будто он слышит звонкие молодые голоса погонщиков. Или это чабаны в горах перекликаются? Выгнали, знать, отары на горные луга спозаранку. И тут взгляд Дамбия упал на растущий поблизости одинокий куст. Листья с него, высушенные летним зноем, давно оборвал ветер, и голые ветки были воздеты к небу, словно руки человека, попавшего в беду. Не по себе стало Дамбию, и он принялся разглядывать приближающуюся цепочку повозок. На первой из них бился на ветру красный флажок. Словно огонек, он манил к себе, и Дамбий вдруг почувствовал, как им овладевает неодолимое желание последовать за этим трепетным язычком алого пламени.

Все пространство от горы Буудай до дальних окраин Шаргын-Гоби покрылось нынче необычайным нарядом, отливавшим на ветру всеми оттенками золотого цвета, словно в старой сказке чья-то богатырская рука швырнула на землю волшебный ковер. Но золотым своим цветом земля обязана не сказочным богатырям, а обыкновенным людям. Араты уже с нетерпением ждут, когда перелетные птицы, сбивающиеся в стаи, огласят своим криком берега рек, когда заклубятся туманы над вершинами гор, а с севера дохнут холодные ветры. Но не о близости зимы думалось людям, а о том, что приспела пора собирать первый урожай.

И вот ранним утром, когда в посветлевшем небе вытянулись первые птичьи цепочки, в долину Халиун-Гол направилась первая группа хлеборобов. Раньше всех достигли окраины хлебного поля Лувсанпэрэнлэй и старый Пил. Всю дорогу они мчались без устали, погоняя коней, и теперь, едва переведя дух, залюбовались открывшейся перед ними картиной. Как на ладони, лежала тучная нива, и изредка налетавшие с севера порывы ветра гнали по ней тугие волны.

— Не узнать старушку степь! — восторженно воскликнул Пил. — Все равно, что мою нынешнюю юрту со старой сравнить. Небо и земля!

— Красиво говорите, уважаемый! — зарокотал довольный Лувсанпэрэнлэй. — Вот они — плоды наших общих трудов. Разве в одиночку сотворить такое чудо?

Подъехали остальные, и кто-то, увидев на берегу канала какие-то черепки, рассмеялся — да это ж остатки той самой бутыли, при помощи которой старина Пил еще не так давно приводил в чувство драчунов.

— Фляга-то разбилась, кажись, из-за Цамбы, — вспомнили араты.

Старый Пил только отмахнулся. Нет у него заветной бутылки и ужа нет. Да и не нужен он теперь, некому стало затевать свару из-за воды. И воды нынче вдоволь, и поля общие.

Старик хотел было ответить, что отныне и так, без острастки, все должны его слушаться, ибо он — старейшина одной большой семьи, но не успел: по своей стародавней привычке что-то постоянно жевать, будь то кончик ремешка или травинка, и не найдя сейчас ничего подходящего, он выдернул пару волосков из гривы своего коня, а тот возьми и взбрыкни, да так, что седок мигом вылетел из седла. С трудом поднимаясь с земли и потирая ушибы, старик добродушно проворчал:

— Оставили, дети мои, старика без работы. Кого мне теперь ужаками стращать-то?

Бригада разбила палатки на краю поля. Впервые в истории местного земледелия сюда вслед за хлеборобами не явились сборщики колосьев. Отпала нужда — правление твердо обещало выдать хлеб — пшеницу и ячмень — каждому члену объединения. Только старуха Лундэг приехала на другой день на своей старой кобыленке, груженной ворохом пустых мешков.

— Каким ветром тебя занесло? — не слишком приветливо встретил ее Лувсанпэрэнлэй.

— Попутным, сынок, попутным. По колоски приехала, — пропищала старуха, умильно заглядывая в грозное лицо бригадира.

— Собирать для себя колоски с общественного поля запрещено, вот тебе, уважаемая, мой сказ.

— Ах, сынок, сынок! — Старуха обиженно поджала губы. — Все колосья я сдам объединению. Мне ли не знать, какой нерадивый жнец ты, Лувсанпэрэнлэй, да и Цамба тоже. Стоит за вами хорошенько пройтись — и кучу зерна соберешь.

Лувсанпэрэнлэю на миг стало совестно. Оказывается, старая Лундэг и не помышляет о личной выгоде, а тоже печется об общей пользе.

— Ну, ладно, ладно, я же тебя не гоню, — примирительно обронил он наконец, с нетерпением поглядывая на дорогу. С минуты на минуту должен был появиться председатель. А вот и он! Дооху был одет в свой старенький комбинезон, потерявший первоначальный цвет и ставший таким же серовато-белесым, как степные солончаки. Несмотря на усталость, выглядел он бодрым и веселым. Сознание того, что все его дела, вся жизнь посвящены людям, придавало ему сил. Да и личная жизнь в последние дни вошла в привычную колею. Если раньше он, бывало, крепко тосковал по семье и особенно по дочери Цэцгэ, то теперь все они были в сборе, обосновавшись на центральной усадьбе.

— Как хорошо, что вы приехали, председатель, — кричал Цамба, и все его крупное рябоватое лицо так и лучилось. — Мы без вас не сообразим, с какого боку к полю подступиться, больно велико оно, управимся ли своими силами?

— Погоди, Цамба! — обрывает его Лувсанпэрэнлэй. — Совсем забыл, видать, что товарищ Дооху обещал нам комбайны пригнать.

— Верно! — смеется Дооху. — С машинно-животноводческой станцией я уже договорился. Комбайны придут после обеда. А как управимся с уборкой, устроим праздник урожая.

— И что это за штука такая — хамбай? — пробормотал старый Пил. — Вроде трактора, что ли?

— Ну и любопытный вы, старина! — снисходительно улыбается Лувсанпэрэнлэй. — Не хамбай, а комбайн. Это машина такая. — Он не упустил случая проявить свою осведомленность, хотя, по правде говоря, и сам в глаза не видывал комбайна.

Старый Пил и Лувсанпэрэнлэй с некоторых пор крепко подружились. Это случилось вскоре после того, когда Лувсанпэрэнлэя увезла «скорая помощь» прямо из юрты Пила. Тогда врач внимательно осмотрел больного и, когда тот стал настаивать, что его отравили, засмеялся:

— Не возводите напраслину на старика! У вас обычный приступ аппендицита. Согласны на операцию? Она необходима.

— Значит, это не яд?

— Ну что за глупости!

— Ладно, режьте, коли надо, — вздохнул с облегчением Лувсанпэрэнлэй, испытывая запоздалые угрызения совести.

Когда он выписался из больницы, правление отправило его бесплатно в дом отдыха. С тех пор Лувсанпэрэнлэй ходит здоровехонек и весел, а старина Пил сделался его закадычным другом. Конечно, не сразу, сперва они отворачивались друг от друга, но потом Пил попросился к нему в бригаду, и дело пошло на лад. Да и сам Лувсанпэрэнлэй в последнее время заметно переменился к лучшему. В его отношении к людям появилось больше тепла, доверия, искренности. И что самое удивительное — он перестал сквернословить и сыпать проклятьями на каждом шагу. Но уж это не по доброй воле. Однажды он крепко обругал одного старика, а тот пожаловался партийному агитатору. И между агитатором и Лувсанпэрэнлэем состоялся малоприятный разговор. Затем Лувсанпэрэнлэя как следует пропесочили на партийном собрании. Так что пришлось ему призадуматься. Теперь, как только дурное слово готово было сорваться у него с языка, он принимался считать до десяти. Помогало.

Началась уборочная. По полю величаво поплыли два комбайна, словно корабли по морю-океану. Члены бригады свозили зерно на ток. Однако без происшествий не обошлось. К вечеру первого же дня на одном из комбайнов случилась поломка. Комбайнер, как ни старался, не смог исправить машину. Стало ясно: пока не привезут запасные части, комбайн будет простаивать. Это встревожило председателя: по прогнозу через несколько суток ожидалось резкое ухудшение погоды — дождь со снегом. Конечно, можно было бы перекинуть со стройки молодежную бригаду, но Дооху не хотелось этого делать — негоже срывать строителей в канун сдачи очередного объекта. Посовещавшись с Сурэном и другими членами правления, Дооху распорядился отправить телеграмму в аймачный центр, а пока всем членам бригады полеводов взяться за серпы, тряхнуть стариной. И все-таки пришлось позвать на помощь молодежь, вдобавок из аймачного центра прибыла группа рабочих и служащих. Жали хлеб вручную. Снопы бросали в молотилку, которая пожирала их с необычайной быстротой. Бесперебойно работал второй комбайн, так что дело помаленьку подвигалось. Дооху успокоился, лишь когда раньше обещанного срока прибыл механик с запчастями и наладил машину.

Никогда еще в долине реки Халиун-Гол не было так многолюдно, как в дни уборки первого урожая. С каждого гектара собрали не менее пятнадцати центнеров золотого зерна. «Этого должно хватить на трудодни, — с удовлетворением прикинул Дооху, — и кое-что останется, чтобы построить дом отдыха на живописном берегу реки Чицрагийн-Гол». Мысль о собственном доме отдыха давно занимала председателя, и когда пик уборочной миновал, он не утерпел и, улучив часок, съездил в долину реки Чицрагийн-Гол. Его так и подмывало еще раз полюбоваться дивным пейзажем.

Все чаще председатель задумывался о будущем хозяйства. Скоро заселят первые жилые дома на центральной усадьбе, потом сдадут детский сад и дом для приезжих. Необходимо приобрести хотя бы два электродвижка. А там уж можно будет подумать и о телефоне. А потом? Свиноводческая ферма, хорошая столовая, селекционные службы. Надо улучшать местные породы овец, сорта овсов.

На берегу Дооху спешился, постоял немного среди ивовых деревьев, кое-где еще покрытых листвой. Отсюда, с высокого откоса, ему хорошо было видно, как кипит работа на речной террасе — там уже начали закладывать здание под дом отдыха. Вдали же в осеннем строгом молчании замер лес. На темном фоне стволов резко выделяется зеленый гигант, простирающий к небу мощные ветви, покрытые еще живой листвой. Местные жители называют это дерево «норовбанзад». Отвар его листьев считается целебным. А неподалеку отсюда бьют горячие ключи, вода которых, по заключению городской лаборатории, весьма полезна.

Взгляд Дооху, медленно скользя по окрестностям, надолго задерживается на панораме гор, которые венчает гора Буудай. Горы величественны и прекрасны в любое время года. Несказанно хороши они и сейчас в легкой осенней дымке, придающей им таинственный и заманчивый вид.

Дооху вскакивает в седло, туго натягивает поводья. Пройдет совсем немного времени, и зазвенят в этих краях веселые голоса отдыхающих. Здесь людям хватит досуга, чтобы окинуть родную землю неторопливым взглядом, в полной мере ощутить ее красу и величие.

Всю дорогу домой с губ председателя не сходила легкая счастливая улыбка.

Причудливо вьются степные дороги, то сплетаются в один узел, то вольготно разбегаются в разные стороны. Новичку непросто ориентироваться в степи, но Дооху и Сурэн уверенной рукой направляют своих скакунов в нужном направлении. Они объезжают аилы и хотоны, а когда их кони, притомившись, переходят на шаг, ведут между собой неторопливую беседу. Дооху есть о чем порассказать секретарю, ведь он накануне вернулся из аймачного центра с целым ворохом новостей. Во-первых, Дооху в скором времени предстоит отчитаться на пленуме аймачного комитета партии. Надо серьезно подготовиться к выступлению, ни о чем не забыть, ничего не упустить. Во-вторых, Дооху и Сурэн включены в состав делегации, выезжающей на второе всемонгольское совещание передовиков сельского хозяйства.

Внимательно слушающий председателя Сурэн вставляет свое слово:

— Конечно, нам есть о чем доложить партийному комитету аймака. Но араты только начинают переходить к оседлости. Образно говоря, наш дом еще не достроен. Да и тяга к единоличному хозяйству еще велика. — Сурэн глубоко задумывается, глядя прямо перед собой. Из задумчивости его выводит обеспокоенный голос спутника:

— Гляди, Сурэн, что это может быть? — Дооху кнутовищем указал туда, где виднелось место бывшего стойбища, по всем признакам недавно оставленного людьми. На краю его валялся явно брошенный за ненадобностью туго набитый большой мешок. Они подъехали, и Дооху с трудом развязал веревку, стягивающую горловину мешка. В нем лежали свежие овощи — крупный картофель, хрустящие капустные кочаны. «Неужели араты, получив на трудодни овощи, отказываются употреблять их в пищу?» — догадался председатель, невольно любуясь крупными капустными вилками с голубоватыми прожилками на белоснежных сахарных листьях. Этот сорт араты прозвали «большая синяя».

— Чудесная капуста! Как жаль, что ее выкинули, — огорчился Дооху.

— Слышал я, что араты выкидывают овощи, вот вам и подтверждение.

— Ты не помнишь, чье здесь было стойбище?

— Старого Пила да еще двух наших полеводов — Лувсанпэрэнлэя и торговца Ванчига. Смотри, председатель, вот еще два мешка валяются. Что будем делать?

— Переложим овощи в переметные сумки.

— И куда повезем этот нежданный груз? На центральную усадьбу?

Дооху на минуту задумался.

— Ни в коем случае! Ты вернешь овощи старине Пилу, а я — остальным. Надо наконец убедить аратов в пользе овощей. И вот что я надумал: когда откроем столовую, установим порядок, чтобы всякого, кто приедет на центральную усадьбу, обязательно накормили овощными блюдами.

— Принудиловка, — недоверчиво усмехается Сурэн. — Не стоит! Пусть лучше в меню будет выбор — и мясные блюда, и овощные. Уверен, люди постепенно приохотятся к овощам.

А тем временем ничего не подозревающий старик Пил спокойно чаевничал в своей новехонькой юрте. Когда собачий лай возвестил о появлении постороннего, жена Пила, старая Дэмбэ, осторожно выглянула за дверь.

— Послушай, муженек, к нам гость едет, везет тяжеленные переметные сумки.

— Очень хорошо, — обрадовался старик. — Гостям мы всегда рады.

Пил и впрямь был доволен: он давно уговаривал жену сварить баранью грудинку, до которой был великий охотник, но она все отнекивалась. Теперь, подумал он, старухе нипочем не отвертеться. Гостя положено потчевать самым лучшим, что есть в доме.

— Ставь котел на огонь, вари грудинку! — распорядился он.

— Погоди! — отмахнулась старуха, распахивая дверь настежь. — Да это же секретарь партячейки. Ох, чует мое сердце, чем это переметные сумки у него набиты. Не иначе обнаружил наши овощи на старой стоянке. Говорила тебе, выкинь их подальше, вот мы и попались, неприятностей теперь не оберешься.

Старый Пил оторвался от чая, выглянул в дверь и тут же в испуге отпрянул.

— Ты права, жена. Надо было зарыть их на речном берегу, там их сроду никто бы не обнаружил. Это ты виновата, все торопила меня: поехали да поехали. Вот и приехали, поздравляю.

Опять старик обвиняет ее во всем! Дэмбэ в сердцах замахнулась на него поварешкой, но Пил ловко увернулся и побежал встречать гостя.

— Здравствуйте, дорогой, — приветил он Сурэна с невинным видом. — Проходите в юрту, а мне, к сожалению, отлучиться надо, спешное дело у меня.

— Когда же вернетесь, дедушка? — поинтересовался Сурэн.

— Не знаю, как управлюсь. Вас моя старуха хорошо примет, я велел ей угощенье приготовить, — смущенно ответил старик, отводя глаза. Хоть бы старуха догадалась оставить для него жирненький кусочек.

— Возвращайтесь поскорее, Пил-гуай. У меня к вам разговор есть. А покуда мы с вашей супругой потолкуем.

От радости, что легко отделался, Пил даже коня не стал седлать, вскочил верхом и дал тягу. «Пусть-ка старуха сама выкручивается, она у меня смекалистая, — думал он, наяривая коня ударами босых пяток. — А я покуда у соседей отсижусь».

Старая Дэмбэ, испытывая легкое презрение к мужу за его постыдное бегство, мужественно приняла на себя первый удар. Когда Сурэн без обиняков поинтересовался, почему они бросили овощи, на выращивание которых было потрачено столько труда, она замахала руками, затрясла седой головой.

— Разве мы скотина, чтобы травой питаться? Мой старик овощи в рот не берет. Плохо мы сделали, что бросили, надо было отдать тем, кто их любит. Я слышала, их можно и жарить и варить, но мы не пробовали и пробовать не собираемся.

— И напрасно, — мягко возразил секретарь. — Овощи очень полезны.

— Послушай, сынок, избавь нас от них. Даром они нам не нужны. Собаки и те жрать не станут.

Дэмбэ попыталась даже прослезиться, чтобы разжалобить Сурэна, но ничего у нее не получилось, зря только терла глаза краем своей синей косынки.

— Успокойтесь, уважаемая, — снисходительно улыбнулся Сурэн. — Я сам приготовлю такой овощной обед, пальчики оближете.

— Что вы, что вы! — запричитала старая женщина, перепугавшись не на шутку. — Не позорьте меня. Чего доброго слухи пойдут — секретарь партячейки приезжал к старому Пилу кухарить, Дэмбэ, мол, обленилась, гостей не угощает. Обсмеют меня.

— Не беспокойтесь, Дэмбэ-гуай. Принесите-ка лучше воды, сейчас примусь за готовку. Очень я проголодался, себе приготовлю и вас накормлю.

Не слушая больше жалобных причитаний хозяйки, Сурэн взялся за приготовление обеда, хорошенько вымыл и почистил овощи. Сперва он намеревался приготовить на двоих-троих, а потом, смекнув, что придется угостить всех жителей этого аила, начистил целую гору картошки и капусты.

Дэмбэ сперва старалась не смотреть, как готовит секретарь, но женское любопытство взяло верх, и она уже не спускала глаз с его ловких рук, в которых так и мелькал вороненой стали нож.

— Сколько в вашем аиле семей? Сколько ртов? — поинтересовался секретарь.

— Четыре семьи, полтора десятка человек. А с детьми все двадцать.

Постепенно в юрту стал набиваться народ. Первыми явились женщины, посланные мужьями «на разведку». Сурэн подробно объяснил им, как чистить овощи, когда лучше солить блюдо. Он приготовил салат из свежей капусты, нашинковав ее, как лапшу, узкими длинными полосками, овощной суп на мясном бульоне и баранину с жареной картошкой.

Пил вернулся как раз к тому времени, когда обед был полностью готов. Заметив, что конь Сурэна все еще стоит у юрты, он было повернул назад, но внезапно ему стало стыдно: сбежал, оставив старуху «на растерзание».

Из юрты доносились громкие голоса. Пил прислушался. «Наверняка идет собрание всех аильчан. Ну и влетит же мне сейчас! — мелькнуло в голове у старика. — И поделом мне, старому дураку!» А тут как раз Дэмбэ выглянула в дверь и поманила мужа рукой. Волей-неволей пришлось старине Пилу оставить лошадь у коновязи и вступить под родимый кров. К его удивлению, в юрте шло настоящее застолье. Здесь и впрямь собрались все аильчане, и у каждого в руках — чашка или тарелка с едой. От запаха пищи у Пила даже закружилась голова. Он судорожно сглотнул слюну.

От большого котла шел ароматный парок. Сурэн продолжал разливать суп.

— Давайте вашу чашку, Пил-гуай, — сказал он, зачерпывая поварешкой из котла.

— Ладно, сынок, — скрепя сердце согласился Пил — если надо, он пойдет на эту жертву. — Плесни мне немножко своего варева.

Сурэн налил ему супа на самое донышко. Старик недоверчиво понюхал, хлебнул разок, другой и сам не заметил, как вмиг опустела его посудина.

— Добавить? — спросил Сурэн, украдкой наблюдавший за Пилом.

— Добавь, сынок!

На этот раз Сурэн наполнил ему чашку до краев и передал тарелку с капустным салатом.

Пил расправился с едой в мгновенье ока.

— Еще супу! — потребовал он, утирая со лба капли горячего пота. Лицо его раскраснелось, на губах заиграла довольная улыбка.

— Еще второе будет, — возразил Сурэн.

Баранина с картошкой привела старика в полный восторг. Он несколько раз просил добавки, пока Дэмбэ, с тревогой наблюдавшая за супругом, решительно не воспротивилась:

— Хватит, старик, не ровен час лопнешь.

— Ну как, понравилось? — спросил Сурэн, отставляя опустевший котел и кастрюлю.

Ответ был единодушный — еда замечательная.

— Больше не выкидывайте овощи. Сами видели — сегодняшний обед, которым я накормил двадцать человек, приготовлен всего из четырех килограммов мяса. И дело не только в экономии. Овощи полезны особыми веществами, называемыми витаминами.

— Но мы не умеем так хорошо готовить, как вы, товарищ секретарь, — возразили ему.

— Научитесь. Невелика премудрость, было бы желание. Я останусь у вас еще на два дня и научу готовить все, что умею сам. А в другие аилы и хотоны мы командируем повара из объединения.

Не двое суток, как планировал Сурэн, а целых четверо провел он в аиле старого Пила, передавая аратам навыки обращения с незнакомыми продуктами. Только убедившись, что они больше не станут пренебрегать овощами, он уехал.

Сурэн торопился на центральную усадьбу, там предстояло торжественное открытие столовой, красного уголка и магазина. С раннего утра в поселке жарко топили баню, и любой приезжий мог смыть в ней дорожную грязь. Народ туда шел охотно. Сопротивлялись только старые женщины.

— Не принуждайте их, — приказал Дооху бригадиру молочной бригады Баасану, когда тот очень уж насел на двух пожилых араток. — Лучше расскажите, что тут у вас произошло между Ванчигом и Загдом?

— Пока из бани выходила первая очередь, Загд вдруг вцепился в Ванчига и порвал на нем исподнее. Ванчиг тоже в долгу не остался, пришлось их холодной водой разливать. Да вот и Ванчиг собственной персоной, пусть сам расскажет.

— Почему подрались? — сурово спросил Дооху, останавливая проходившего мимо Ванчига.

— Представляете, товарищ председатель, — отозвался тот, подставляя прохладному ветерку разгоряченное лицо, — этот тип мне заявляет: «Прослышал я, что лошади вашего объединения забрели в глубокий овраг, и выгнать их оттуда нескоро удастся». Слышали б вы, как он злорадствовал. И что это за слова — «вашего объединения», будто он сам не такой же, как мы, член объединения. Он у меня еще попляшет, я ему припомню его ехидство.

— Зачем же кулаки в ход пускать? — удивился Дооху. — Вы лучше на словах объяснитесь.

Однако в душе председатель остался доволен: Ванчиг, один из тех, кому особенно трудно давалось приобщение к новой жизни, решительно выступил в ее защиту.

— Договорились? — спросил он у Ванчига, и тот кивнул с явной неохотой. — Передай всем товарищам, чтобы шли сейчас в столовую, а потом — на открытие нового магазина. И не забудьте, что вечером в красном уголке — большой концерт самодеятельности.

У входа в контору председатель заметил несколько железных тавро. Наверное, бывшим владельцам стало жаль выбрасывать их, вот и снесли к правлению, авось пригодятся. Но Дооху ошибся.

— Это Дашням-агитатор попросил аратов принести старые тавро, — пояснил Сурэн. — Когда объединение обзаведется своим музеем, тавро станут его первыми экспонатами.

— Ты хочешь сказать, люди уже вполне готовы к тому, чтобы свой вчерашний день сдать в музей? — улыбнулся Дооху.

— Я этого не говорил, — горячо возразил Сурэн. — Напротив, чтобы перестроить психологию единоличника, понадобится немало времени и терпения. Не будем далеко за примерами ходить. Я тут на днях объезжал бригады и представляешь, что выяснил: оказывается, некоторые доярки, прежде чем сдать молоко объединению, сливки с него снимают и себе оставляют. Ишь какие ловкие! А то еще во многих бригадах араты используют общественных коней в личных целях, а собственных жалеют. Так что, дорогой мой председатель, духовная перекочевка к новому еще далеко не завершилась, и уповать на то, что она скоро завершится, не следует. Нам еще предстоит изрядно потрудиться, пока это произойдет.

— Я тоже кое-что заметил. Известно, доярки часто своих коров и овец выдаивают не до конца, чтобы телятам и ягнятам осталось, а общественных — до последней капли. — Дооху покачал головой. — За каждым работником не уследишь. Выход один — шире вести разъяснительную работу, чтобы люди осознали наконец: от их личного трудового вклада зависит благосостояние всего коллектива и каждого из его членов в частности. Кстати, в каких бригадах ты побывал? Съездим туда еще раз в ближайшее время.

Сурэн согласился — как раз об этом он и хотел просить председателя.

Наступил вечер. В красный уголок набилось столько народу, что яблоку негде было упасть. Запах свежей штукатурки и масляной краски приятно щекотал ноздри. Коричневый шелковый занавес еще не был поднят, из-за него то и дело доносятся звуки пения — это пробуют голоса самодеятельные артисты.

Но вот сцена открыта. Первым по программе выступает молодежный хор. Дружно и слаженно поют ребята о родных степных просторах, о золотых хлебных нивах, о грядущей новой жизни.

Зачарованно слушают их араты, и перед их мысленным взором возникает рукотворное чудо: необъятное золотое поле с рокочущими комбайнами и потоки зерна на общественном току.

До полуночи длился концерт. Каждый номер сопровождался бурными аплодисментами, громким смехом и веселыми шутками.

Молодежь, высыпавшая на улицу после концерта, все никак не могла угомониться, и кто-то предложил отправиться на берег реки поиграть в колечко.

Ночь выдалась тихая, безлунная и на удивление теплая. Цэвэл пошла вместе со всеми, а Магнай задержался — члены бюро ревсомольской ячейки устроили небольшое летучее совещание по поводу только что полученной телеграммы от Центрального Комитета ревсомола. В ближайшее время их ячейке предстояло отчитаться о результатах строительства молодежного поселка. Члены бюро сошлись на том, что отчет лучше всего представить в конце этого или в самом начале будущего года, после чего Магнай пустился догонять молодежь. Он разбежался и с ходу едва не сбил с ног Цэвэл. Девушка вскрикнула от неожиданности.

В последнее время она все чаще думала о родном доме, от которого оторвалась добровольно, но о котором вспоминала всегда с нежной признательностью. Вот и сейчас ей вскоре прискучило играть в колечко, и, охваченная какой-то смутной тревогой, она отошла в сторонку. Мысли ее неотступно вертелись вокруг одних и тех же людей — отца, матери, Магная и, как ни странно, Чойнроза. Когда Магнай в темноте налетел на нее, ее первым порывом было убежать, но тот схватил ее за руку. Ей не оставалось ничего иного, как, покорившись, опуститься на плоский придорожный камень.

— Что ты тут одна делаешь? — спросил он, опускаясь рядом на остывшую землю.

— Просто дышу свежим воздухом, — мягко отозвалась Цэвэл.

— Подышим вместе? Не возражаешь? — предложил Магнай. — Ты не сердись, что я едва не сшиб тебя.

— Я и не сержусь, — тихо ответила девушка, удивляясь про себя, что впервые в обществе Магная не испытывает никакого волнения или почти никакого. Неужто старую любовь вытеснила новая? Нет-нет! Цэвэл вдруг почувствовала, как сильно и гулко забилось сердце в груди: это с новой, всепоглощающей силой всколыхнулось в ней прежнее чувство.

Они немного помолчали, думая каждый о своем. От земли исходил густой, влажный аромат увядающих трав. Все на земле приходит и уходит, думала Цэвэл, вечна лишь одна любовь. Вечна ли? Невольным жестом она прижала руку к груди. Магнай с теплотой глянул на нее.

— Что с тобой, Цэвэл, дорогая? О чем размечталась?

— Да так, ни о чем…

— Таишься, значит. Ладно, не настаиваю — у нас личные тайны охраняются законом. А все-таки ты сказала сейчас неправду. Так о чем же ты думаешь, о чем твои мечты?

И Цэвэл вдруг отчаянно захотелось высказать Магнаю все, что накопилось у нее на душе за долгие бессонные ночи, когда надежды и отчаянье сменяли друг друга, когда она помышляла о любви того, кто сидел сейчас рядом с нею. А вдруг то была просто полудетская влюбленность? И теперь она проходит, и нестерпимо жалко расставаться с нею?

— Что же ты молчишь, Цэвэл? Ладно, не хочешь рассказать — не надо. Очевидно, ты видишь во мне только секретаря ревсомольской ячейки, а не старого друга. Только знай, я ведь такой же простой парень, как другие. — Магнай умолк на полуслове. Сорвав пучок пожелтевшей травы, поднес его к лицу и полной грудью вдохнул терпкий полынный аромат.

«Мои мысли горьки, как эта полынь…» — вспомнились Цэвэл слова одной полузабытой песни. А что, если она возьмет и скажет теперь: «Я люблю тебя, милый!» Хорошо, что в темноте не видно, как стынут крупные слезы в ясных девичьих глазах, как горько скривились пухлые алые губы. «Смелее, Цэвэл, — подбадривал девушку внутренний голос. — Откройся Магнаю, а там будь, что будет». Но слова признания так и не сорвались с ее уст. Пусть ее тайна останется нераскрытой. Она подняла голову, прислушалась. С речного берега доносился мелодичный голос:

Это пела Цолмон. Цэвэл сразу узнала ее по особой манере отчетливо выговаривать в песне каждое слово, растягивая окончание. Цолмон, по прозвищу Огонек, на днях вернулась с первого республиканского фестиваля молодежи и студентов, а Цэвэл и отборочного конкурса не прошла, из-за него, из-за Магная.

Многое предвещало скорый конец холодной затяжной зиме — и потеплевшее дыхание ветров, доносивших откуда-то издалека острый запах трав, и пронзительные вскрики птиц, вернувшихся в родные края из дальних странствий. Все чаще над юртами появлялись коршуны — тоже верный признак скорого пришествия весны. Природа с наслаждением стряхивала с себя зимнее оцепенение. Со дня на день в долину с гор могли обрушиться грозные потоки, и люди торопились временно покинуть окрестности реки Халиун-Гол. С утра до темна в воздухе над долиной дрожала сухая дорожная пыль, поднятая копытами перегоняемых животных, стоял скрип колес, шум людских голосов. С восходом солнца над полем начинал клубиться пар, ближе к полудню он рассеивался, а перед вечером просохшая за день почва уже пылилась на ветру.

С минувшей осени неузнаваемо изменилась центральная усадьба объединения — появилась веселая стайка аккуратных домиков, там же обосновалось несколько новых юрт из белого войлока. Словом, люди обживались. За домами же, на открытой площадке под брезентом, лежали остатки зерна, чуть поодаль — сложены кучки стройматериалов, инструменты в ящиках. Все здесь напоминало жилище человека, едва успевшего в нем поселиться.

Председатель Дооху все дни проводил в разъездах. Он мало спал, еще меньше ел, да и то все больше всухомятку, и крайне редко показывался у себя дома. Вот и нынче, едва вернувшись из очередной поездки, он пошел не домой, а прямиком к себе в контору: еще слишком рано, только разбудишь домашних, хотя он очень соскучился по жене и детям. К тому же в конторе наверняка накопились неотложные дела, надо будет обо всем порасспросить старика Пила, который на зиму устроился работать в контору сторожем и истопником. Это ему принадлежит одна из белых юрт.

Дверь была не заперта, и Дооху беспрепятственно проник в здание конторы. Он застал Пила сладко спящим в коридоре. «Эх, что делают с нами годы», — с грустью подумал Дооху, скользнув взглядом по изборожденному морщинами лицу своего стража. Он тихонько перешагнул через него и прошел в свой кабинет. Там, вопреки ожиданию, было тепло, уютно, слабо пахло прогоревшим саксаулом. Рассвет только занимался, и потому в кабинете еще стоял синеватый полумрак. Дооху вытащил из-за пазухи спичечный коробок, засветил свечу в старом латунном подсвечнике. «Время идет, а мы все еще при свечах живем», — недовольно подумал он, усаживаясь за самодельный письменный стол, заваленный бумагами. Он достал толстый, видавший виды блокнот, а вот старенькой самописки не оказалось. «Жаль, — сказал себе Дооху. — Последнюю, кажется, потерял. Чем теперь писать буду?» Этот блокнот, по сути, был своего рода дневником Дооху, в нем была записана история создания объединения с первых его дней. И сейчас Дооху намеревался добавить к этим записям несколько новых строк, но писать было нечем. Перелистав пару страничек, он вдруг почувствовал, как стали слипаться глаза и как все тело охватывает сладкая истома. Так оно бывает всегда, стоит попасть в натопленное помещение после долгого пребывания на холоде. Через минуту, уронив голову на руки, Дооху спал.

Председателю приснилось, что объединение справляет цаган-сар, Новый год по старому календарю, означающий наступление весеннего сезона. Запевалой на этом празднике был самый старый житель поселка Амба-гуай. Во сне, как наяву, Дооху отчетливо видел лица объединенцев, их нарядные яркие одежды. В последнее время ему почему-то снились на удивление правдоподобные, красочные сны. Вот на Дооху наплывает разгоряченное красное лицо Лувсанпэрэнлэя с узким прищуром хитрых глаз. Так и кажется, сейчас Лувсанпэрэнлэй пройдется на чей-нибудь счет крепким словцом — за ним, известно, дело не станет. Председателю не видно, но он доподлинно знает, что в руках у Лувсанпэрэнлэя зажат тяжелый кнут. Лувсанпэрэнлэй слегка под хмельком, но голос его необычайно тверд, когда он спрашивает у Дооху:

— Что же это получается, товарищ председатель? Моя бригада старалась, выращивала хлеб, а вы как им распорядились? Часть отдали тем, кто и близко к полю не подходил. А часть припрятали. Остаток-то был немалый. Куда он делся?

Глаза у Лувсанпэрэнлэя наливаются кровью и так неестественно расширяются, что кажется, вот-вот из орбит выкатятся, и на миг председателю становится жутко.

— Сейчас, старина Лу, я вам все растолкую, — пытается он урезонить буяна, но тот его и слушать не желает.

— Нечего меня обманывать! — кричит он. — Я не младенец. Мы взяли с поля никак не меньше трехсот котлов зерна, а сколько досталось мне за труды? С гулькин нос! — И вдруг у него из горла вместе с хрипами вырываются оранжевые язычки пламени. — У нас все должно делиться без остатка и поровну!

Дооху смотрит на пламя и не пугается, а только диву дается.

— Лу-гуай, с чего это вы взяли, что в объединении все должно делиться без остатка?

— Я это еще в тридцатом году хорошенько усвоил.

— В те годы действительно так думали, но, как говорится, на ошибках учимся. Если весь доход без остатка распределить, так на какие средства мы сможем строить дома, расширять хозяйство, из чего, наконец, создадим запас на случай стихийных бедствий?

— Я еще докажу, что вы заблуждаетесь! — грозит кулаком Лувсанпэрэнлэй и, выбегая вон, так хлопает дверью, что лопаются стропила, и одна из досок сильно ударяет Дооху по затылку. От боли Дооху просыпается. За окном коротко ударил выстрел. Кому это пришло в голову палить из ружья спозаранку? Этак можно весь поселок поднять на ноги.

Дооху осмотрелся. Свеча догорела, но фитиль еще слабо дымился. За окнами посветлело, а с улицы доносились встревоженные голоса. «Уж не пожаловал ли и впрямь разгневанный Лувсанпэрэнлэй, а старина Пил вздумал его постращать?» — подумалось ему. Он припал к окну, но стекло тонуло в наросте изморози.

— Стой, кому говорят! — раздался за его спиной грозный окрик. Дооху, еще не понимая, что это относится к нему, быстро повернулся — на пороге стоял старик Пил, а за его спиной маячила внушительная фигура Галдана, зятя Лувсанпэрэнлэя. При виде Дооху Галдан расхохотался. Смеялся он долго, до колик в боку, охотно рассказывая прибежавшим на выстрелы аратам, как Пил позвал его на помощь. Сторожу показалось, что в контору тайком проник злоумышленник, чтобы похитить содержимое тяжелого сейфа.

— Ладно, не переживайте, старина, — примирительно сказал Дооху Пилу, который едва не плакал от стыда, что так опростоволосился. — Уж больно вы скоры на руку. Ведь стоило мне только высунуться в дверь, вы, чего доброго, и впрямь всадили бы мне пулю в лоб.

— Велите ему больше не смеяться надо мной, — дрожащим голосом попросил старик, указывая на Галдана. — Он первый в окно заглянул и говорит: там затаился кто-то чужой, я и пальнул разок-другой для острастки, а теперь полюбуйтесь на него, гогочет, словно селезень.

В другое время этот случай надолго бы сделался для всех предметом шуток да подначек, если б не тревожные вести, которые привез Галдан. Он только что побывал в стойбище Ванчига, и увиденное там заставило его вовсю прыть гнать коня на центральную усадьбу.

Дело в том, что незадолго перед тем Ванчиг-торговец упросил правление доверить ему выпас суягных маток. Просил он, ни много ни мало, три сотни овец и с трудом согласился на двести. Он рассчитывал на помощь своей трудолюбивой жены Цэрэнпил и детей. Рабочих рук в объединении не хватало, и правление согласилось, как говорится, скрепя сердце.

— Осилим ли? — засомневалась было жена. Ванчиг, которому страсть как хотелось выйти в передовики, лишь грозно цыкнул:

— А ты, Цэрэнпил, лучше помалкивай! Твое дело — мужу повиноваться.

Женщина присмирела, но когда муж пригнал две сотни овец на их стойбище, опять не удержалась:

— Много берешь на себя, не справиться нам!

— Только тот и становится героем, кто много на себя берет, — отпарировал Ванчиг. — Да никак у тебя душа в пятки ушла, жена?

— Боюсь, как не бояться, — ответила она. — У нас в хозяйстве за раз котилось не больше двух-трех десятков маток, а тут — двести! Шутка ли!

— Не причитай раньше времени! — рассердился Ванчиг. — Не желаешь мужу пособлять — ступай на все четыре стороны, я один управлюсь.

Цэрэнпил прикусила язык. В конце концов, ей ли работы бояться?

До цаган-сара все шло благополучно. Зима стояла хоть и долгая, но не слишком суровая. А в праздник случилась беда. В хозяйстве Ванчигов кончилась заготовленная с осени самогонка, и Ванчиг, разгулявшись и не вняв предостережениям своей половины, налакался мути со дна бутылок. Напиток свалил его с ног, и Ванчиг заснул как убитый. А среди ночи Цэрэнпил услышала жалобное блеянье и, торопливо набросив на себя теплый дэл, поспешила к овцам. По ее расчетам, сперва должно было окотиться пять-шесть маток, не более. Но вышло по-иному. Не успела она перенести в юрту первых трех новорожденных ягнят, как еще с десяток овец произвело на свет потомство. Цэрэнпил подняла на ноги детей.

— Оставьте отца в покое, — крикнула она детям. — Сейчас он нам все равно не помощник, еще передавит ягнят с пьяных-то глаз!

К рассвету потомство от пятидесяти овец заполнило юрту Ванчигов. Когда поздно утром хозяин наконец продрал глаза, вокруг него были одни ягнята. Они беспрерывно блеяли, пытаясь подняться на еще слабые ножки, тыкались друг в друга мордочками.

— Откуда такая прорва! — воскликнул он, пытаясь разглядеть в этой темной копошащейся массе собственных детей.

Минуло пять суток, и все двести маток объягнились. Ванчиг оказался никудышным помощником — он бестолково топтался вокруг маток, отдавал жене и детям нелепые приказания. Кто бы мог подумать, что Ванчиг-торговец плохо знает животноводческое дело! А ведь ничего удивительного в этом не было — всю жизнь он только тем и занимался, что у одних покупал скот подешевле, а другим продавал подороже. Одно слово — спекулянт. Вскоре семья Ванчига стала задыхаться под непомерной тяжестью забот. А еще через неделю Ванчигу пришлось просить соседа Галдана как можно скорей съездить на центральную усадьбу и просить прислать подмогу.

— Плохи у Ванчига дела — сто двадцать ягнят уже погибли, и остальные вот-вот околеют, если не успеете помочь, — заявил Галдан.

У Дооху тревожно сжалось сердце. Сто двадцать ягнят — это большой урон.

По пустыне Шаргын-Гоби медленно движется, почти ползет, почтовая машина. Мельчайший, как сахарная пудра, песок набивается в кузов в кабину грузовика, назойливо лезет в глаза и уши. Пассажиры почти не разговаривают друг с другом — стоит открыть рот, и песок начинает скрипеть на зубах. Рядом с Дооху едут две горожанки, видать, возвращаются домой из худона. Их лица густо белеют, покрытые пылью, как маской.

— Скорее бы выбраться из этого ада! — говорит одна, прикрывая рот ладошкой. — Задохнуться можно.

Та, что постарше, согласно кивает головой.

— Летом здесь людей гнус заедает, зимой морозы одолевают. Но самое страшное — песок. Тяжелые места, что и говорить…

Женщина закашлялась и умолкла.

Тяжелые места! Эти невзначай оброненные слова рождают у Дооху целый поток воспоминаний. Он ведь родился и вырос в этих краях, так что ему не страшны ни оводы, ни холода, а с этой песчаной взвесью в воздухе он настолько свыкся с самого детства, что даже не замечает ее. И только сейчас, услышав слова своих случайных попутчиц, он поднимает голову и оглядывается по сторонам. В самом деле, за тучами песка света белого не видать, словно густой пар над кипящим котлом, стоят они над пустыней. Вспомнилось Дооху, как четыре года назад ехал он по этой же дороге в Улан-Батор на краткосрочные курсы государственных и партийных работников, организованные в трудное и вместе с тем радостное для всей страны время — кооперирования аратских единоличных хозяйств. На курсах в срочном порядке готовили руководителей аратских объединений. Так Дооху, работавший до того заместителем председателя исполкома Хубсугульского аймака, стал слушателем этих курсов. Он добровольно попросился на работу в какое-нибудь вновь созданное объединение. Желание Дооху уважили, и не было на курсах слушателя прилежнее этого крепкого жилистого человека с темным лицом, широкими плечами и тяжелыми кистями рук. Он жадно вбирал в себя все знания, которые давали курсы, словно боялся упустить что-то самое главное. Но не рассчитал своих сил будущий председатель, переутомился и слег. Накануне выпуска его уложили в больницу. Это, конечно, выбило его из колеи, но духом он не пал. Товарищи приносили ему конспекты, и он украдкой от бдительных докторов продолжал учиться на больничной койке. Там же у него были приняты экзамены, которые он сдал успешно. Но разрешив сдачу экзаменов, врачи не спешили его выписывать. Однажды медицинская сестра позвала его к телефону.

— Не в наших правилах подзывать больных к аппарату, — сказала она, пропуская Дооху в кабинет. — Но тут случай исключительный.

— Здравствуйте, товарищ Дооху, — услышал он в трубке. — С вами говорит министр сельского хозяйства. Как ваше самочувствие? Улучшается? Искренне рад. Я хотел бы с вами посоветоваться по поводу вашего нового назначения. В какой из аймаков вы хотели бы получить направление?

Дооху не требовалось ни секунды на раздумье.

— Поеду туда, куда направит партия, товарищ министр. Но все-таки больше всего мне хотелось бы вернуться в те края, которые мне близки с самого детства. В Гоби-Алтайский аймак.

Выйдя из больницы, Дооху узнал, что его распределили в Гоби-Алтай. Из его выпуска еще пятеро выразили желание поехать в трудную гобийскую зону. Чулун теперь в Бигэр-сомоне, Шовдой — в Жаргаланте, Содномжамц — в Тайшире, он, Дооху, в Халиун-сомоне. «Вот мы все и жаримся теперь под гобийским солнышком», — с улыбкой, вызванной теплыми воспоминаниями, думает председатель. Ему кажется, что машина почти не движется, и не мудрено — по такой дороге. Зачем все-таки его срочно вызвали в аймачный центр? Дома работы по горло, не успел еще с Ванчигом разобраться. Не ко времени ему этот вызов, ох, не ко времени.

Итак, сперва Дооху работал председателем объединения «Развитие Гоби». Он старался, чтобы его объединению жилось не хуже, чем тем, которые были расположены в более благоприятных климатических зонах. «Какие покосы в Гоби!» — частенько говорили ему. «Какое животноводство может быть без запасов сена?» — отвечал он. «Думаете завозить корма из хангайской зоны?» — интересовались араты. Их нельзя винить — старое понятие о Гоби как о бесплодной пустыне довлело над ними. Но Дооху не собирался ездить за сеном в лесостепные районы, этак сено влетело бы в копеечку. Зато он распорядился косить всюду, где был хоть клочок травы — по склонам оврагов и распадкам, на речных берегах и в низинках. В первый же год это дало восемнадцать больших стогов. Вот вам и пустыня! В понимании большинства покос можно вести лишь там, где имеется густой травостой. Косить же по оврагам, в тесных падях никому и в голову не приходило. Когда же объединение «Развитие Гоби» подало в аймак сводку о заготовке кормов, там даже не сразу поверили. Но с тех пор в присутствии Дооху никому не дозволялось поносить пустыню за бесплодие.

Второй насущной задачей, которую удалось разрешить Дооху в бытность председателем объединения «Развитие Гоби», была проблема водоснабжения. Шаргын-Гоби пересекают небольшие, но полноводные веснами реки, которые в жаркое время мелеют и теряются в песках. Дооху пришло тогда в голову направить несколько рек в один канал, и по каналу — в озеро Дарвина. Работа была трудной, казалось, непосильной, но люди справились с нею. И вот слава об их объединении пошла по всей стране.

Объединение «Развитие Гоби» процветало вовсю, когда его председателю была предложена должность заместителя председателя аймачного исполкома. Как ни пытался Дооху отвертеться, ничего у него не вышло — большинством голосов он был избран.

В радиаторе закипела вода. Машина стала. Люди выскочили из кузова, отряхиваясь от песка, разминали ноги. Дооху же уселся на бугорок, покусывая сухую травинку. Как нещадно палит солнце! Даже ему, человеку привычному, стало невмоготу. Он надвинул шапку на лоб, вытер платком лицо и руки. Через секунду пот снова заливал ему глаза. Зачем же его вызвали в аймак сейчас? Неужто снова предложат сменить место работы? Он ни за что не согласится. Ему и так, считай, крупно повезло, что удалось вернуться на оперативную хозяйственную работу. Он был из породы созидателей, и спокойный, налаженный быт, кабинетная работа — не по нем. Тогда, на руководящей должности, у него появилась хорошая квартира, к его услугам была машина, да и жалованье получал он солидное. А он скучал по ежедневной суете, по трудным задачам, по такой работе, которая захватывала бы целиком. И вот однажды ему повезло. На одном ответственном заседании зачитывалось письмо ЦК партии по вопросам кооперативного движения, В том документе наряду с именем председателя объединения «Труд» Хэнтэйского аймака упоминалось и имя Дооху, руководителя хозяйства «Развитие Гоби». Неловко почувствовал он себя: его считают одним из лучших председателей, а он уже давненько перестал им быть, сидит себе на тепленьком местечке и пожинает незаслуженные лавры…

— По местам! — зычно скомандовал водитель, и Дооху вместе с остальными пассажирами забрался в кузов.

…Всю ночь после того совещания не спалось Дооху. Многое он передумал, взвесил и утром, едва придя на работу, поставил вопрос о том, чтобы его заслушали на пленуме аймачного комитета партии. В то время в стране началось слияние руководства объединений с руководством сомонов. Отныне в каждом сомоне должно было стать одно объединение, а председатель его становился одновременно главой сомонной администрации. Для этого требовались люди, способные совместить в одном лице руководство объединения и руководство сомона. Исходя из этого, пленум поддержал инициативу Дооху и направил ею на работу в худон. Так он вторично стал председателем объединения.

Наконец почтовая машина прибыла в аймачный центр. Дооху не стал заходить в гостиницу, так как надеялся вернуться домой в тот же день, и сразу направился в комитет партии. В приемной первого секретаря, небольшой прохладной комнате с множеством цветов на окнах, секретарша, давняя знакомая Дооху, встретила его приветливо и без промедления провела в кабинет.

— Да вы насквозь песком пропитались! — усмехнулся секретарь, пожимая Дооху руку.

Дооху смутился — не успел привести себя в порядок, а следовало бы, но уж больно он торопился.

— Извините, товарищ секретарь. Зачем вызвали?

Секретарь зачем-то переложил на столе папки и, неожиданно нахмурясь, вдруг решительно встал из-за стола, подошел к Дооху, испытующе заглянул ему в глаза.

— Неприятные новости, товарищ Дооху. Но сперва я задам вам один вопрос.

— Пожалуйста, — озадаченно ответил Дооху, откидываясь на спинку стула.

— Дело это прошлое, но вот не так давно мы получили один сигнал. Позвольте вас спросить, всегда ли вы правильно составляли отчетность по количеству обобществленного скота? Я спрашиваю о том времени, когда вы были председателем объединения «Развитие Гоби».

Вопрос этот дался секретарю нелегко: Дооху был известен даже в Центральном комитете партии как один из лучших руководителей объединений, к тому же с тех пор, когда он работал в «Развитии Гоби», много воды утекло. И все-таки партийный долг секретаря — проверить сигнал.

Дооху сосредоточенно смотрел прямо перед собой, уронив на колени тяжелые кисти рук. Он и на стуле сидел, как в седле — ровно держа спину, расставив ноги.

— Сводки полностью соответствовали истинному положению вещей.

— Вспомните получше, — настаивал секретарь. — Не умолчали вы о случаях недостачи общественного поголовья?

— Поначалу случалось, но урон был незначителен, а после и вовсе прекратился. Поголовье скота стало неуклонно расти.

— Вы имеете в виду пятьдесят шестой — пятьдесят седьмой годы?

— Да. Помнится, в пятьдесят седьмом я заставил виновных возместить потери за счет их личного скота, и численность общественного стада не сократилась, а нерадивые наказали себя сами. Кстати, эта мера надолго отбила охоту у этих ловкачей лезть в государственный карман.

— Получается, вы засчитывали скот дважды — и как общественный, и как частный. Не так ли? — Секретарь вернулся за стол, не сводя пристального взгляда с Дооху.

— Нет! Двойной счет у нас никогда не практиковался. Если личный скот переходил в категорию общественного, то в качестве личного он больше не учитывался. Прошу не забывать, я — коммунист, и всякого рода подлоги — не по моей части.

— Знаю, товарищ Дооху, знаю. Затем я и вызвал вас для откровенного разговора. Однако заявление написано весьма основательно, с примерами, и я просил бы вас задержаться в аймаке дня на два-три.

— Это в самый-то разгар хозяйственных работ? — возмутился вдруг Дооху. — Покуда мы с вами будем разбираться в досужих вымыслах, в объединении действительно важные дела могут погореть.

— И все-таки останьтесь. Видите ли, копия заявления поступила и в судебные органы. Мы вам верим, но отмахнуться от тревожного сигнала не можем, хоть он и относится к временам уже прошлым. Уверен, вскоре все выяснится. А пока идите и не тревожьтесь. — Голос председателя неожиданно потеплел, отчего тугой комок встал в горле у Дооху: он не переносил, когда его жалели.

— Ладно, — только и смог он ответить.

Дооху поплелся в гостиницу, не в силах совладать с наплывом мрачных дум и предчувствий. Ему выделили одноместный номер, где он сразу же улегся на скрипучую металлическую койку, надеясь уснуть, но сон не шел, и он провел ужасную ночь. Кто-то написал на него анонимку, возвел на него тяжелое обвинение. Утром, едва он умылся, пришел курьер из аймачного суда. Дооху даже не успел позавтракать.

После разговора в суде Дооху еще раз убедился, что главный пункт обвинения заключается в том, что он, Дооху, бывший председатель объединения «Развитие Гоби», подтасовывал цифры отчета, приписывая к поголовью общественного скота и тот, который был оставлен членам объединения в личное пользование. Дооху догадался: его подозревают в том, что он продолжает заниматься этим и в другом объединении.

— Нам придется тщательно проверить факты, — сказали ему в суде.

— Так проверяйте! — взорвался Дооху. — Хотя еще раз повторяю: тех, кто расхищал общественный скот, я заставлял возмещать потери за счет скота их личного хозяйства.

— Вы имели на это право?

— Безусловно.

— А вдруг потери имелись из-за неблагоприятных погодных условий?

— В таких случаях мы составляли соответствующий акт, засвидетельствованный ветеринаром и утвержденный правлением.

— Словом, вы отрицаете свою вину?

— Разумеется.

— Что ж, больше не будем вас задерживать. Работайте спокойно, мы все проверим, а о результатах сообщим вам.

Дооху возвращался домой с тяжелым сердцем. Что ж, иной раз жизнь преподносит и не такие сюрпризы.

Озорной солнечный лучик скользнул в открытое тоно, оповещая о том, что время приближается к десяти часам утра. Мириады пылинок, сталкиваясь, разлетаясь, снова налетая друг на друга, пляшут в пронизанном светом воздухе — веселый, радостный ералаш. В душе Дамбия тоже мечутся, сталкиваются, борются друг с другом самые противоречивые чувства. Но до чего же мучительна эта душевная сумятица! Дамбию даже кажется, что все внутри у него заледенело, лишь где-то в самой глубине затаилась крупица тепла. Может быть, ей удастся растопить сковавший душу ледяной пласт.

Дамбий сидит в юрте, обхватив голову обеими руками, устремив взгляд в тоно, откуда струится сверкающий солнечный свет, но мир ему кажется не светлым, ликующим, а мрачным, погруженным в глубокую тьму. «Что же теперь с тобой будет? — спрашивает один Дамбий. — Ты одинок как перст. Жена и дочь покинули тебя. Дочку не вернешь, ее понять надо — она родилась под новым небом. У них своя дорога, у нынешних детей-то. Но жена, как она могла бросить мужа? Бедный ты, разнесчастный Дамбий!»

«Прекрати хныкать! — возражает второй Дамбий. — Если человек — не член объединения, это еще не значит, что его вообще надо вычеркнуть из жизни. Разве ты не честно работал, не сдавал исправно скот, молоко и шерсть по госпоставкам, не кормил свою семью? Все соседи тебя уважали. Жена ушла, говоришь? Она одумается и вернется, вот увидишь. Женщины часто горячатся, не надо принимать их всерьез».

«Эх, — не утешается первый Дамбий, — обидно мне стало, как с моим скотом обращались. Я, можно сказать, ночей недосыпал, куска недоедал, холил своих овечек, а они попали в руки к нерадивому Загду. Это ему не должно быть места в объединении, а не мне, честному труженику, который и скотину любит, и землю умеет обрабатывать».

При мысли о земле Дамбий словно наяву почувствовал запах свежеподжаренного ячменя, словно Бадам, жена его, готовит его любимое лакомство — жареные ячменные зерна, растертые с медом. Увы, жена покинула Дамбия, распалось его дружное, на зависть многим, семейство. Жена и дочь стали членами объединения, пренебрегли его супружеским и отцовским запретом. Пусть пеняют на себя! Он не отдаст этим строптивым даже самого паршивого ягненка. Он долго тешил себя надеждой, что объединение не примет их обеих с пустыми руками. Откажут им — вот и вернутся в семейное лоно. Но они не возвращались, и Дамбий, не утерпев, поехал на разведку. Первый, кого он встретил на нейтральной усадьбе, был бригадир Баасан.

— Послушай, Баасан, это правда, что моя жена принята в объединение? Или люди пустое болтают? — хмуро спросил Дамбий.

— Правда. Приняли ее, — закивал головой Баасан. — Мы всех, кто хочет работать, принимаем. Недавно на общем собрании за твою Бадам все проголосовали, я тоже руку поднял, выше всех тянул. Женщина она работящая, надо ее уважить. Теперь про вашу семью знаешь, как говорят: разделенная семья, или семейство на два дома — Произнеси эти слова другой, не Баасан, которого прозвали в свое время Туда-сюда, Дамбий, пожалуй, стерпел бы, но сейчас рассердился. А тот, лукаво подмигнув, вдруг пропел частушку:

— Ишь, распелся! Добро бы еще голос был, — сплюнул в сердцах Дамбий. — А то — тьфу, а не голос! Я своей супруге имущества ни на грош не выделю, пусть ваше объединение не надеется. — И у Дамбия сами собой сжались железные кулаки. Но Баасана такими пустяками не проймешь.

— Пустое! Бадам заявила, что у нее есть свой собственный скот, — овцы, коровы и лошади. Все это она сдаст в общий котел. А верблюды, сказала она, те пусть мужу остаются, он их заслужил, да и упрямством они под стать друг другу. Так что, приятель, придется тебе отдать скот Бадам.

Лицо у Дамбия пошло багровыми пятнами.

— А ну, посторонись! — не своим голосом завопил он на Баасана и, стегнув коня, ринулся к конторе.

В столь ранний час там было почти безлюдно. Дамбий натолкнулся на учетчика и обрушился на него:

— Ты-то мне и нужен, выкладывай все без утайки! — потребовал он разгневанно. Молоденький парнишка глаза вытаращил.

— Чего выкладывать-то?

— Как чего? Сколько скота внесла моя жена в объединение?

— Как зовут вашу супругу? — спросил учетчик, приглаживая непокорный хохолок на макушке. — Да вы присядьте, поговорим спокойно.

— Мою жену зовут Бадам. Она недавно вступила в объединение, а мне не сказала, сколько скота с собой забирает и передает в общественное хозяйство, — угрюмо, но уже тише сказал Дамбий, присаживаясь на край новой, свежеотструганной табуретки.

— Так вы и есть Дамбий-гуай? Я здесь недавно, меня из города прислали, еще не всех знаю в лицо. А ваша супруга ничего не внесла, ни единого ягненочка.

— Обманывать старших нехорошо, сынок, — назидательно покачал головой Дамбий.

— Я правду говорю, — обиделся учетчик. — Ваша жена принята в объединение без материального взноса.

— Разве так бывает?

— Бывает. У нас много таких. Объединение не только скот, но и труд обобществляет.

«Ох, уж этот Баасан! Попадись мне только, живым из рук не выпущу!» — подумал Дамбий, облегченно переводя дух. Это хорошо сказал учетчик — объединение обобществляет труд. Недаром говорится: руки не постараются — рот не отведает масла.

Через пару дней к Дамбию приехала Бадам — проведать мужа, приготовить ему еды на несколько дней. Она наварила мяса, поджарила ячменя. Под вечер она стала собираться.

— Мне пора, дорогой, — сказала она извиняющимся тоном. — Сам, чай, понимаешь, сколько работы в эту пору, каждая пара рабочих рук на счету.

Сердце у Дамбия упало — он-то надеялся, что Бадам пробудет дома еще несколько дней. Каково ему оставаться одному!

— Послушай, что я скажу тебе, жена, — начал он таким странным тоном, что Бадам приостановила сборы в дорогу и взглянула на него с беспокойством. — Я хочу, чтобы ты внесла за себя часть нашего скота в общественное хозяйство. Негоже приходить туда с пустыми руками, ведь ты все-таки из зажиточной семьи.

— Ты это серьезно? — Миловидное, круглое, как яблочко, лицо жены порозовело от удовольствия.

— Конечно, серьезно.

— Вот и славно. Спасибо, муженек. Да и тебе небось трудненько одному с большим хозяйством управляться, а помощника взять негде, нынче все в объединении работают, свободных рук не сыщешь.

— Ты поезжай, а я пригоню скотину попозже. Не волнуйся, долго не задержусь.

Дамбий сдержал свое слово. Через несколько дней он пригнал на центральную усадьбу часть своих верблюдов, коров, овец и лошадей. Он не случайно выбрал этот день — в поселке должно было состояться открытое партийное собрание, значит, соберется много народу. Пусть все убедятся, что Дамбий, как всегда, поступает по совести. Но больше всего он надеялся, что там будет и Цамба. Правда, Цамба — не член партии, но ни за что не упустит случая побывать на людях. У Дамбия с Цамбой старые счеты. Этот бывший богач вечно похваляется, что внес в объединение полтыщи голов скота, больше всех. А совсем недавно, повстречав как-то Дамбия, заявил ему в глаза: «За мой счет живут такие члены хозяйства, как твоя уважаемая супруга». — «Как так?» — удивился Дамбий. «Например, когда Бадам вместе с другими женщинами целых две недели занималась шитьем на центральной усадьбе, председатель велел их всех едой обеспечить. Я двух жирных барашков заколол да свез им. Значит, кормил твою жену. Хочешь знать, что про тебя говорят? Мол, Дамбий, этот хитрец, обобществил только свою супругу».

Дамбий внимательно осмотрел коней, стоящих у конторы. Серый конь Цамбы был здесь. А где конь, там и хозяин неподалеку.

Собрание уже подходило к концу, когда дверь, ведущая в зал, отворилась, и на пороге появилась коренастая фигура Дамбия.

— Все здравствуйте! — сказал он хрипло. — Разрешите мне сказать несколько слов. Я недолго.

— Ну что ты за человек, Дамбий! — поднялся из-за стола президиума Баасан, расфранченный в пух и прах по случаю собрания. — Ты же не член объединения!

— А тебя не спрашивают! — энергично махнул рукой Дамбий.

— Кто за то, чтобы предоставить слово товарищу Дамбию? — спросил Сурэн. — Единогласно. — Он посмотрел на Баасана, тот тоже тянул руку вверх, — Говорите, мы вас слушаем.

Дамбий прошел вперед, взглядом отыскал взволнованное лицо своей Бадам, откашлялся и произнес заранее подготовленные слова:

— Товарищи араты! Разрешите довести до вашего сведения…

В зале кто-то громко хихикнул:

— Из Дамбия получился бы замечательный начальник, голос у него, что труба! — Реплика принадлежала старому Пилу. Дамбий смерил его снисходительным взглядом — старик, что с него взять! — и продолжил:

— Моя жена Бадам вступила в объединение. Так вот, я пригнал скот, который она внесет в общественное хозяйство. Прошу принять скотину на баланс.

Все взоры устремились к окнам.

— Убедились? И прошу, чтобы не было больше болтовни, будто супруга и дочь Дамбия приняты в объединение с пустыми руками.

Ему казалось, что после выступления на собрании ему сразу же станет легче. Так оно и было в первый момент, но потом ноги у Дамбия налились свинцовой тяжестью, и он, понурившись, направился к выходу. Вдруг его остановил голос Сурэна:

— Ну а вы-то сами, Дамбий-гуай, что думаете насчет вступления в объединение?

— Я? А что я? — переспросил он, растерянно оглядываясь. — Обойдусь как-нибудь.

Он покинул красный уголок, осторожно прикрыл за собой дверь. «Ах, будь оно все трижды неладно!» — бормотал он сквозь душившие его слезы, стараясь попасть ногой в стремя.

После того, как Баян-сомон слили с сомоном Халиун, сюда редко стали заезжать машины, одна только почтовая регулярно привозила газеты да журналы. Однако на этот раз почтовый автомобиль высадил в центре поселка Баян пассажира. С недавних пор появление любого приезжего стало восприниматься здесь как целое событие. Вот и сейчас десятки внимательных глаз так и впились в него. В маленьком глинобитном домике к оконному стеклу припали двое.

— Погляди-ка, опять объявился знаменитый председатель. Чего ему у нас надо? Подмял наш сомон, и горя ему мало. Наш Баян теперь совсем захиреет.

— О ком ты, Садга?

— О проклятом Дооху. Знаешь, Дансаран, говорят, он больше всех ратовал за ликвидацию нашего сомона, чтоб ему пусто было!

Дансаран внимательно смотрит на своего товарища. Садга, хотя ему уже под пятьдесят, еще вполне видный мужчина — фигура крепкая, осанистая, на голове густая шевелюра. После долгих лет кочевки он сравнительно недавно стал жить в поселке. Садга — так называется бумажная фигурка, которую держит шаман во время камлания. Нарекая этим именем сына, чадолюбивый отец надеялся таким образом вверить судьбу сына в надежные руки. Действительно, Садге живется неплохо. Зиму и начало весны он проводит в поселке, а летом перебирается на волюшку, в горы, где его жена и дети пасут скот. Жизнь там — сущее блаженство. Жене он не помогает — слишком переутомился за зиму.

Садга известный бабник, не упустит случая приволокнуться за кем-нибудь, но делает это осторожно: супруга прощает ему все, кроме этой слабости.

Однажды к Садге приехал погостить его давний приятель Дансаран, да и застрял в поселке. Вскоре к нему явилось многочисленное семейство. Скота у него было много. У Дансарана, которому было под шестьдесят, еще в молодости сел голос, и жители поселка прозвали его «Хрипатый».

— Слушай, Дансаран, зачем Дооху к нам опять пожаловал, как ты думаешь?

Дансаран широко улыбнулся, отчего по его лицу побежали мелкие, словно царапины от кошачьей лапы, морщины.

— А то не знаешь! Не ты ли настрочил письмецо в комитет партии и в суд тоже?

— Найдется на него управа! — с тайным злорадством отозвался Садга. — Привык, что ему все с рук сходит. Ну да на сей раз не поздоровится, готов об заклад биться. — С этими словами он схватил со стола недопитую бутылку водки, взболтал ее содержимое и глотнул прямо из горлышка.

Ненависть Садги к Дооху, о которой последний и не подозревал, зародилась давно. Несколько лет назад Садга вступил в объединение «Развитие Гоби», а потом передумал и вышел — новые порядки пришлись ему не по вкусу. С первых дней он принялся было ловчить. Если погибал его собственный ягненок, списывал общественного. Постепенно он прибрал к рукам всех лучших животных из стада, которое объединение выдало ему на выпас. И вдруг, как гром средь ясного неба, нагрянул с проверкой сам Дооху. У Садги не хватало двадцати с лишним овец. Дооху потребовал объяснений.

— Семнадцать голов пало от бескормицы, трех задрали волки, у остальных был заворот кишок, — выдал Садга заранее подготовленный ответ.

— Документы оформлены по правилам?

— Какие документы? Первый раз слышу, — прикинулся Садга простачком.

— Будет вам, Садга, — сурово отрезал Дооху. — Всем аратам неоднократно давались разъяснения, как поступать в случаях падежа общественного скота. Вы обязаны были вызвать ветеринара и старшину сури.

— Прежде таких порядков не было!

— Тогда вы были единоличником. Теперь речь идет об общественном достоянии. Придется вам расплачиваться.

— Пожалуйста, хоть сейчас, — обиженно сказал Садга. — Сколько денег причитается с меня?

— Деньги у объединения есть, ему скот нужен. Потерю возместите за счет личного хозяйства. Вот мое последнее слово.

Пришлось Садге подчиниться, и двадцать с лишним овец из его личного хозяйства перевели на баланс объединения.

Садга затаил на председателя смертельную обиду, тем более горькую, что Дансарану, разбазарившему общественных коней, повезло. Чуть не в ногах валялся он у Дооху, пока тот согласился пометить в переписи его табун. «Я далеко его отогнал, — канючил он. — Лошадки все до единой целы, пасутся за хребтом Дарвина. Суток не хватит, чтобы их сюда пригнать». И Дооху поверил плуту. Дансаран ликовал, а Садге словно соли на свежую рану насыпали. До чего же несправедлив председатель: у одного весь скот трижды пересчитал, а другому приписал несуществующий табун.

После этого Садгу, по его просьбе, перевели в учетчики. Как говорится, доверили козлу огород сторожить. Как-то раз ему понадобились деньги, и он, не задумываясь, запустил руку в общественную кассу. Чтобы покрыть недостачу, выпросил билеты, по которым его родственники летали в столицу, и попытался ими отчитаться. «Опять мухлюете? — не на шутку рассердился Дооху. — Ведь правление вас ни разу в командировку не посылало». Пришлось Садге возмещать недостачу из собственного кармана, а от обязанностей учетчика его тут же освободили. Садга совсем разобиделся и вышел из объединения. Он выжидал, чтобы отомстить председателю. «Пусть пройдет время, — рассуждал он, — не то Дооху сразу догадается, что это я ему мщу».

Сам Дооху никогда не видел в Садге личного врага, для него он просто был одним из тех, кому трудно давалось приобщение к новой жизни. Свой донос Садга накропал после слияния двух сомонов.

Дооху приехал в поселок Баян с намерением поговорить с аратами, до сих пор не вступившими в объединение. По его просьбе учитель отправил школьников по дворам оповестить о собрании в красном уголке. А Дооху тем временем обошел поселок. С тех пор, как он был здесь в последний раз, кое-где появились заброшенные дома, в их разбитых окнах свистел ветер. Особенно гнетущее впечатление производило здание, где прежде размещалась контора. Дверь болталась на одной петле, готовая совсем сорваться, в проеме виднелись грязные полы и обшарпанные стены.

Среди собравшихся в красном уголке были и наши приятели — Дансаран и Садга. Народу было мало — всего несколько аратов, промышлявших в горах лес и привезших сегодня в поселок дрова на продажу, несколько женщин да стариков. Остальные пасли в степи скот.

Дооху рассказал о жизни членов объединения «За коммунизм», предложил вступить в него тем, кто еще не успел этого сделать. Едва он замолк, Садга выкрикнул с места:

— Почему укрупнили сомоны?

— Я ведь объяснял это в прошлый раз. Нерентабельно иметь две административные единицы там, где можно обойтись одной.

— Выходит, ваш Халиун-сомон попросту сожрал наш Баян-сомон.

— Как это сожрал? — удивился Дооху. — Все, кто присоединился к нам, живы-здоровы, по-прежнему пасут скот на своих старых пастбищах. Что вы имеете против?

— Я думаю о государственных интересах, а не об узковедомственных, — повысил голос Садга.

— Продолжайте. Государственные интересы превыше всего.

— Зачем было строить новый сомонный центр, когда в Баяне он уже был?

— Халиун-сомон — район более населенный, нежели Баян. У него лучше связь с аймаком. У вас же будет крупный бригадный центр, с электричеством и телефоном. Планируем построить здесь дом матери и ребенка. Школа здешняя сохраняется. Через несколько лет поселок преобразится до неузнаваемости. Вот вы говорите, что радеете об общественных интересах, а о собственном жилом фонде не заботитесь. Многие постройки просто в плачевном состоянии.

Люди вышли проводить Дооху, а когда он уехал, Садга попросил никого не расходиться.

— Не слушайте вы его! Дооху только на обещания горазд. А что на самом деле? Как только часть дворов из нашего сомона перешла к нему, наш Баян-сомон стал приходить в упадок.

Люди задумались. Кое-кому в словах Садги почудилась правда. Но большинство было согласно с Дооху. Уловив колебания в настроении людей, Дансаран поспешил на помощь приятелю.

— Морочит вам голову председатель. Вон в Халиун-сомоне какое строительство идет, а у нас даже не начиналось. Вместо этого нам предлагают присматривать за старыми развалюхами.

— И я того же мнения, — вставил слово собутыльник Садги Дувчиг.

— Ну вот что, уважаемые, вы тут можете до петухов спорить, а мне недосуг, — решительно объявила одна пожилая полная аратка. — У меня внуки дома плачут.

— И мне пора, пожалуй, — поддержал ее старик Чайров.

— Погодите! — закричал Садга. — Мы обратимся в Великий народный хурал. Форменное беззаконие — распустить старый сомон и основать новый на пустом месте. Не по-хозяйски это, не по-государственному!

— Как писать будем? — спросил торговец дровами по имени Оном.

— Как сказал Садга, — ответил Дувчиг. — Давайте уж сразу и напишем.

Так под водительством Садги была составлена очередная жалоба на Дооху. Его приятели объехали несколько аилов и собрали сорок две подписи. Письмо было отправлено в столицу авиапочтой.

Стоял один из тех редких дней, когда в Гоби все вдруг становится призрачным, приобретая волшебный оттенок. Колышется над пустыней зыбкое марево. Оно превращает незаметные бугорки в величественные горы, а горы, напротив, стирает и на их месте возводит замки или творит голубые озера.

Молодежная строительная бригада во главе с Магнаем выехала в этот день в одну из бригад объединения. Конные повозки, тяжело груженные стройматериалами, скрипя колесами, медленно двигались по степи.

Большинство членов стройбригады — местные уроженцы, и гобийские миражи им не в диковинку, и все же молодежь не устает любоваться видением горы Ентам-Хайрхан. Подножие ее окутано туманом, так что кажется, будто гора оторвалась от земли и висит в воздухе. Марево многократно увеличило объем горы, а ее срезанная верхушка более чем обычно напоминает слиток серебра. Много старинных преданий связано с этой горой. В прежние времена ее считали богатейшим кладезем сокровищ. Говорят также, что своей плоской макушкой гора обязана сказочной птице Хангарьд, которой вздумалось на ней приземлиться. Не выдержала вершина и сплющилась под ее тяжестью. Рассказывают, якобы неподалеку от горы упал и вдребезги разбился страшный дракон. Белые камни, что валяются близ горы в великом множестве, — это и есть кости дракона.

Нежный девичий голос нарушает тишину:

Магнай приподнимается в стременах, оглядывается. Пение сразу прекратилось, словно выключили приемник. Магнай догадывается — пела Цэвэл. Он отыскал ее взглядом. Девушка держится в седле как заправский наездник — руки уверенно держат поводья, стройный стан не шелохнется. На ней легкая голубая кофточка с нарядной вышивкой на воротнике и рукавах. Магнай придержал было коня, чтобы дождаться Цэвэл, но его серый строптивец вдруг прибавил ходу. Ему следовало бы осадить коня, прикрикнуть на него, но не хочется привлекать к себе внимание. Он даже слегка подстегнул коня, но тот вместо того, чтобы прибавить ходу, вдруг встал как вкопанный.

— Ну погоди, я тебе покажу! — заорал Магнай, пытаясь сдвинуть его с места. Поравнявшаяся с ним Цэвэл вскинула на Магная блестящие темные глаза. «Ах, милый, как же ты похож сейчас на маленького, беспомощного верблюжонка», — подумала девушка. Слабая улыбка тронула ее губы. Не проронив ни слова, она проследовала мимо, а Магнай, с досады, что оробел, изо всей силы стегнул коня.

— Пожалей скакуна, секретарь! — весело крикнул Дашням. — Похоже, он у тебя давно не кормлен, еле ногами перебирает.

— Ну и упрямый, чертяка, сладу с ним нет, — пробормотал Магнай.

Он поравнялся с низкорослой рыжей лошадкой, на которой ехала певунья Цолмон-Огонек, да так и поехал дальше рядом с ней. Цэвэл, заметившая это, вдруг поймала себя на том, что ни капельки не ревнует Магная. Это так поразило ее, что она молчала до самого приезда в бригадный центр.

Колонна строителей прибыла на место, когда солнце стояло почти в зените. Жилья им, конечно, никто не приготовил, и пришлось начинать с того, что они разбили две огромных палатки — одну для парней, — ее тут же прозвали «главной ставкой», — и вторую — для девчат, и назвали ее «девичьи хоромы».

Магнай собрал молодежь вокруг себя.

— Теперь, ребята, выбирайте себе каждый дело по вкусу!

— Все мы строители, выбирать нечего.

— Я имею в виду быт: нужны повар, водонос, комендант. Есть добровольцы?

Долго никто не соглашался быть поваром, пока наконец одна робкая девчушка по имени Эрэгзэдма не пролепетала смущенно:

— Может, я подойду? Разносолы готовить не умею, но простую еду, думаю, смогу обеспечить.

— Вот и отлично, — обрадовался Магнай.

— А что ты будешь готовить на завтрак? Учти, с утра я люблю плотнее заправиться, — вмешался Сумъя, с недоверием оглядывая хрупкую фигурку. — По твоему виду не скажешь, что ты мастерица кухарить.

— Потерпи до обеда, — попросила Эрэгзэдма и неожиданно для себя решительно добавила: — И не больно-то задавайся, Сумъя, не то и впрямь будешь получать у меня на завтрак пустой чай.

«Девчушка с характером», — подумал Магнай и спросил:

— Хочешь осенью поехать на кулинарные курсы?

— Еще бы! — обрадовалась девушка, и только сейчас все заметили, какая она хорошенькая да ладненькая.

— А теперь, друзья, за работу, время не ждет.

Строительство красных уголков в бригадных центрах было частью общей строительной программы объединения. Они нужны, чтобы не приходилось членам каждой бригады ехать за многие километры в сомон посмотреть фильм или послушать радио.

Фундамент заложили быстро, и через несколько дней приступили к кладке кирпичных стен. Чойнроз с беспокойством поглядывал, как быстро тают запасы кирпича, который строители привезли с собой. Весь этот кирпич был сделан руками Чойнроза, это было его социалистическим обязательством. Заметив, что Чойнроз озабочен, Сумъя заговорщически ему подмигнул.

— Думаешь, не обойдемся этим кирпичом?

— Угадал. Понадобится еще, по крайней мере, две тысячи штук.

— Так много?

— Мне работы дня на три-четыре.

— Ну и горазд же ты стал прихвастнуть, братец! — засмеялся Сумъя. — Не иначе, в герои метишь. Не знал я раньше, что ты такой честолюбец.

А Чойнроз призадумался. Ну, положим, он и впрямь честолюбив. Только что в этом плохого? Делать больше, быстрее и лучше других — это ли не честолюбие? Где та грань, которая отделяет здоровое честолюбие от корысти? Да, любит он быть в любом деле первым, чтобы его отметили, похвалили. Дурно ли это? Наверное, он недостаточно скромен, потому-то Цэвэл и не глядит в его сторону. Не нравятся ей парни, что выставляют себя напоказ. А какие ей нравятся?

Вот так Сумъя неосторожным словом разбередил душу Чойнрозу, и у него невольно опустились руки. Но постепенно трудовой ритм захватил Чойнроза. Мастерок так и летал у него в руках, помощники едва поспевали подносить ему раствор и кирпич. И по мере того, как росла ровная кирпичная кладка, радостное чувство удовлетворения все властнее овладевало им. Временами он отступал на шаг, любуясь делом своих рук. Но не один Чойнроз любовался своей работой.

— Глядите, товарищи! — выкрикнул вдруг Галдан, опуская бадью с раствором и по-хозяйски поглаживая стену. — Вы только поглядите, какая красота получается.

Чойнроз, недолюбливавший любые проявления восторженности, напустился на Галдана:

— И чего раскричался? Лучше быстрей раствор подавай.

Галдан сник, подал раствор, но через минуту твердо сказал Чойнрозу:

— Зря ты так! Я просто выразил свою радость, как умею.

— Ладно, — примирительно ответил Чойнроз. — Хочешь, научу кирпич класть ровно и быстро?

— Давай! — обрадовался Галдан и подал Чойнрозу сразу два кирпича. — Держи!

Чойнроз, не глядя, протянул руку и взял один кирпич, второй полетел вниз.

— Берегись! — не своим голосом закричал Чойнроз, с ужасом видя, как кирпич падает кому-то на голову. Он зажмурился, а когда открыл глаза, увидел — на земле лежит Цэвэл. Задев висок, кирпич угодил ей в плечо. Если Цэвэл погибла, ему, Чойнрозу, тоже незачем жить! Не помня себя, он ринулся вниз.

Цэвэл окружили товарищи, там же был и Галдан. «Будь он неладен, этот косорукий Галдан!» — сердито подумал Чойнроз, сцепив побелевшие пальцы. К Цэвэл пробрался Магнай.

— Она без сознания. Есть у кого-нибудь нашатырный спирт?

— У меня, я сейчас, мигом… — Галдан опрометью кинулся в «главную ставку». «А он ничего парнишка», — подумал Чойнроз, наблюдая, как Галдан мчится к палатке, не разбирая дороги. Цэвэл привели в чувство. «Живая!..» — облегченно перевел дух Чойнроз.

Девушку отнесли в палатку. Охотников остаться с ней было хоть отбавляй.

— Я сам за ней присмотрю, — сказал Магнай.

— Разреши мне, секретарь! — выступил вперед Чойнроз.

— Да ведь без тебя вся стройка станет. Нет пока тебе достойной подмены.

— А у секретаря есть?

— Ступайте-ка, ребята, оба отсюда. — Это вмешалась Цолмон. — С Цэвэл останусь я.

Но тут появилась Эрэгзэдма и без долгих разговоров выпроводила всех — она сама справится с пострадавшей. «Не уходи, Магнай», — беззвучно прошептала Цэвэл, не открывая глаз. Над ней склонилась повариха.

— Пить хочешь, милая? — участливо переспросила она.

Как ни силился Дамбий сохранить прежний порядок жизни, но в глубине души он знал: долго ему не продержаться. И все-таки повседневные заботы временами заслоняли тоску. Дело, которым занимались его отец, деды и прадеды, отнимало без остатка все его силы. Этой весной, предполагал Дамбий, возможна ранняя засуха, и тогда прости-прощай молодой травостой! Ему ли не знать все приметы? По всем признакам, засуха наступит в ближайшие трое суток. Пожалуй, лучше отогнать овец на зимнее пастбище, туда суховей не достанет.

Поздним вечером он вошел в загон проверить, не слишком ли пересохла шерсть на овцах. Если так, то с откочевкой на зимник следует поторопиться.

Овечья шерсть была влажной и упругой, и Дамбий немного успокоился. Вернувшись в юрту, он малость хлебнул из заветной бутылки, сберегаемой на самом дне сундука, и снова вышел на свежий воздух.

В темном небе щедрой россыпью сверкали звезды. Запрокинув голову и сцепив руки за спиной, Дамбий долго любовался созвездиями Дворец хубилгана, Ключ от неба, Главный цирик, Черепаха, Райская птица. Дамбий не знал их научных имен, называл так, как повелось еще в глубокой древности, но разве от этого созвездия становятся менее красивыми? Наблюдая за ними, он всегда испытывал, помимо чувства восторга, еще и благоговейный страх перед таинственными силами природы. В далеких звездах было нечто такое притягательное, что смотреть на них ему никогда не прискучивало.

Чувствуя, как под теплый дэл начинает проникать вечерний холодок, Дамбий вернулся в юрту и уж совсем собрался на боковую, когда неожиданно раздался собачий лай. Кто-то едет! Пес тявкнул еще несколько раз и замолк — значит, кто-то свой. Хорошо бы завернул на огонек какой-нибудь сосед, можно было бы перекинуться в кости. «Куда я их, кстати, задевал?» — спросил себя Дамбий. Он слышал, как всадник, спешившись, неспешно треножит коня, потом дверь приоткрылась, и в проем просунулось толстощекое бородатое лицо. Надо ж, Лувсанпэрэнлэй собственной персоной!

— Добро пожаловать! — приветствовал Дамбий позднего гостя.

Они обменялись трубками. Дамбий протянул гостю свою, деревянную, хорошо обкуренную, а Лувсанпэрэнлэй хозяину — свою с длинным халцедоновым мундштуком, щегольскую. Он обзавелся ею накануне вступления в объединение, выменяв за несколько упитанных баранов. Ничего не поделаешь, хорошие трубки всегда в цене.

— Откуда и куда следуешь? — задал хозяин гостю традиционный вопрос.

— Известно откуда: из дому. А куда? Просто разъезжаю по аилам. Водится за мной эта страстишка — шляться по соседям.

Дамбий подогрел водку, предложил выпить. Лувсанпэрэнлэй с готовностью вытащил из-за пазухи пиалу. «Ишь, серебряную с собой возит, боится, как бы не отравили. А какой резон его травить, кому он мешает?» — подумал Дамбий, наполняя пиалу и подавая ее гостю двумя руками, выказывая ему тем самым особое почтение.

— Ты вовремя приехал, у меня последняя бутылка.

— Я всегда приезжаю вовремя, — улыбнулся Лувсанпэрэнлэй и произнес короткое импровизированное благопожелание:

Единым духом опустошив пиалу, Лувсанпэрэнлэй спросил:

— А ты все один? Твои женщины еще стерегут центральную усадьбу?

Дамбий горько усмехнулся:

— Да вот бобылем кукую.

— Иногда неплохо, когда женщин нет дома, — попытался утешить его гость. — Мужчины могут спокойно потолковать, а то они вечно суют свой нос, куда не надо.

— Тебе сварить мяса?

— Не беспокойся, я недавно перекусил у Нандия.

— Тогда располагайся, отдыхай. — Дамбий протянул гостю свою безрукавку из меха дикой козы. — Подложи под спину.

Понемногу хозяин и гость разговорились, не замечая, как бежит время. Разговор неизменно вращался вокруг одного и того же — жизни в объединении.

— Честно говоря, — с хитрецой улыбается Лувсанпэрэнлэй, — я только по твоей милости очутился в объединении. Если б ты не откочевал тайком, я и по сей день оставался бы одиночкой вроде тебя. Слишком живы были в моей памяти тридцатые годы. Теперь, правда, все иное. Дооху, председатель наш, человек умный, хозяйственный, об общем деле печется денно и нощно. Недавно заявил, что нельзя проедать все подчистую, надо и о накоплениях подумать. Нравится мне в объединении.

— Неужели тебе не жаль собственного хотона? Вообрази: весной начинают телиться коровы, овцы приплод дают, а твое сердце так и заходится от радости.

— Бывает и такое. Но я стараюсь не травить душу. Кстати, у меня к тебе есть дело. По дурости я оставил в своем личном стаде одних баранов. А бараны, известно, хороши для котла, ягнят они не приносят. У тебя же много маток. Давай поменяемся? Я просил Цамбу, да он уперся, нет, мол, у него для меня маток, почти всех в объединение свел. Вот скупердяй!

— Сколько голов ты хочешь, Лувсанпэрэнлэй?

— Три десятка.

— Ну и хватил, старина! Столько я не могу, да и не наберется у меня, я ведь женину долю отдал. Хочешь десяток?

Лувсанпэрэнлэй был разочарован, но согласился. Наутро хозяин показал ему овец, которых готов был поменять, и тут же с обоюдного согласия пометил их.

— Добавь еще суягную овечку, — принялся клянчить Лувсанпэрэнлэй.

Ну и жаден же этот Лувсанпэрэнлэй! Мало ему десятка маток!

— Достаточно! — отрезал Дамбий. — Матки выгоднее баранов, они принесут тебе большой приплод. А что толку от твоих баранов? Съел их — и нету.

— А коли твои матки объягнятся дохленькими?

— Типун тебе на язык, Лу! У меня такого отродясь не было!

Уже седлая гостю коня, Дамбий вроде бы невзначай спросил, не обзавелся ли еще семейством сын Лувсанпэрэнлэя Магнай.

— Холостой бегает. Нынче молодежь стариков не слушает, по мне, ему давно пора жениться.

— И моя Цэвэл не замужем, — вздохнул Дамбий. — Ей трудно, застенчивая она у нас.

— Будем, однако, надеяться, что наши дети найдут свое счастье, — важно произнес Лувсанпэрэнлэй, опускаясь в седло.

Глядя ему вслед, Дамбий порадовался, что Цэвэл не просватана за Магная. Такой зять — плохая подмога, вечно в делах да разъездах. И что за радость породниться с этаким скрягой, как Лувсанпэрэнлэй? Покорно благодарим, не надо!

Дамбий стал собираться на выгон, когда заметил, что гость возвращается. «Не иначе забыл у меня какой-нибудь пустяк, — подумал Дамбий. — Боится, что прикарманю».

— Послушай, старина, я забыл спросить у тебя главное: когда вступишь в объединение? У меня есть одна идея!

— Знаем мы твои идеи, Лувсанпэрэнлэй, голубчик! В объединение, верно, вступить подумываю. Правда, вносить в общественное хозяйство мне почти нечего, и так отдал бо́льшую часть. Но вот эта пара рук еще крепкая, а что Дамбий умеет за скотом ходить, всякий скажет.

Дамбий сам не ожидал от себя этих слов — Лувсанпэрэнлэй застиг его врасплох. Да видать, давно он вынашивал эту мысль, не признаваясь даже себе. И когда он высказал ее вслух, с души у него словно тяжелый камень свалился.

Овцы сгрудились в хотоне. С подойниками в руках спешили к ним доярки. Супруга Цамбы Дэжид, захватив старенький подойник, показалась из юрты. Много лет назад, когда Дэжид была еще подростком, ее мать нашла в степи медную бляху. На ней было выбито изображение оленихи. Женщина сочла это за добрый знак и прикрепила ее к подойнику. С тех пор Дэжид не расставалась с этим ведерком. Многим случалось находить в степи различные медные поделки, чаще всего изображающие оленей. Их прикрепляли на дэлы детям или к подойникам. И обычно берегли как талисманы. Почти в каждой семье хранился такой талисман.

В хотоне Цамбы теперь проживают Загд с супругой, те самые, которые вместо овечьей отары пасут теперь дойных кобылиц, есть из чего кумыс гнать хозяину; семья старого Пила, они недавно прибились к Цамбе, да еще Ванчиги.

Сдает в последнее время старый Пил. Не под силу уже ему управляться с большой отарой, вот и доверили ему небольшое стадо сарлыков, всего в несколько голов, да и за теми больше присматривает Дэмбэ. Старуха у Пила еще крепкая. Ей нравится, когда ей повинуются крупные сильные животные, которых в объединении не так уж много. На самцов она то и дело покрикивает, но когда доит самок, Дэмбэ — сама ласка: больно уж сарлычихи отзывчивы на нее.

Ванчигу не повезло, он потерял сто двадцать ягнят. Цамба недобро косится на Ванчига — сроду в его хотоне не случалось подобного. Женщины же отходчивы. Понимая, что овцы, потерявшие новорожденных, на следующий год могут вовсе не принести потомство, они помогают семье Ванчига, приучая одиноких маток подпускать к вымени чужих ягнят. Это очень нелегко — окотившаяся овца чужого малыша к себе не подпускает. Лучше всех с этим делом справляется Дэжид. «Тойго, тойго, тойго!» — раздается ее голос, то ласковый, то сердитый. Бадамцоо, супруга Загда, напевает:

Совсем о другом поет Дэмбэ:

Голос у старушки тоскливый, дребезжащий. Овцы и те, казалось, готовы разжалобиться.

Молоденькая девушка по имени Цэрэнпил поет, стараясь удержать на месте строптивую матку:

Странная песенка, не правда ли? Какой тайный смысл вкладывает в нее девушка? А может, и сама не понимает, о чем томится ее сердечко? Где уж тут овцам понимать?

И уж совсем грустно поет Мядаг, молодая жена Галдана. Они с мужем мечтают о первенце, а его все нет.

Однажды, когда Мядаг точно так же пела, услышал ее Галдан. До чего ж ему больно стало! Вскочил на коня, стегнул его плетью и помчался в степь, чтобы никто не увидел его слез.

Процедура приручения маток к чужим ягнятам повторялась дважды в день — утром и вечером. Мужчины стараются на это время удалиться из дому: жалобное блеянье овец да грустные напевы женщин кого хочешь с ума сведут. Именно в такой момент в хотоне появился Дооху — проверить, как идут дела у Ванчига. Председателя не сразу заметили. Он спешился у первой же юрты, прислушиваясь к печальным звукам, доносившимся из загона, по которым опытный скотовод сразу догадается, что в хозяйстве случился большой урон. Дооху треножил коня, когда за спиной у него раздался старческий тенорок:

— Здравствуйте, товарищ начальник. С приездом!

— А, это вы, Пил-гуай! — не оборачиваясь ответил председатель. — Как живется на новом месте?

— Спасибо, хорошо. А как вы меня узнали? — искренне удивился старик. — Я ведь здесь недавно.

— Да уж знаю, — засмеялся Дооху, выпрямляясь и поворачиваясь к Пилу. — Как дела в хотоне?

— Идемте ко мне, я вас чайком горячим напою с дороги, там и потолкуем. — И старик засеменил к своей юрте. Пропуская гостя в дверь, он низко поклонился.

— Кланяться ни к чему, — засмеялся Дооху. — Если перед каждым спину гнуть, недолго и хребет сломать.

— В старые времена Пил сгибался перед каждым чиновником, а уж вам поклониться не грех! Вы у нас руководитель хоть куда, второго такого нет! — нашелся старик.

— Не позорьте меня, Пил-гуай, вы мне в отцы годитесь, если не в деды, — уже строго сказал Дооху, проходя в юрту, где царила приятная прохлада.

Старик поставил на огонь котелок с молоком, постелил гостю чистенький пестрый коврик для сиденья. Заметив, что Дооху прислушивается к тому, что происходит за стенами, старик сказал:

— Соседки овец жалеют, тех самых, что Ванчиг осиротил, приучают их к другим ягнятам. По утрам и вечерам у нас тут такие концерты, хоть уши затыкай. Эх, взялся Ванчиг не за свое дело! Это вам не Дамбий, у того руки золотые, рачительней хозяина во всей округе не сыщешь. А старуха Лундэг? Эта все колоски до единого пересчитает, зернышку не даст пропасть. Она, бывало, на моем клочке земли всех мышей наперечет знала.

— Ошибку правление допустило, и я в том числе, что доверили Ванчигу столько овец. Дорого поплатились мы за свою промашку.

Пил достал из скрипучего деревянного шкафчика початую бутылку водки, налил себе и гостю по маленькой.

— Главная вина, конечно, лежит на Ванчиге, — сказал он, вытирая губы.

— А не главная?

— Послушай, что я скажу тебе, сынок. У Ванчигов сроду столько овец в хозяйстве не держали. До вступления в объединение сам Ванчиг больше торговлишкой промышлял. Мудрено ли, что завалил дело, которого не знал. Уж лучше б его в овощеводство направили. Но есть еще одна причина. Осеменение маток произвели одновременно, потому-то и окот начался в одно время, к тому же ночью, а у них один фонарь на весь загон. Многих ягнят просто не нашли до рассвета, они и померзли — холодно было. Следовало помочь Ванчигу заблаговременно построить теплый сарай. Сами посудите, председатель, разве можно в юрте поместить всех новорожденных ягняток? Ну, два-три десятка, не сотню же. Пожалуй, все мы немного виноваты в том несчастье, что произошло с Ванчигом.

«Тысячу раз прав старый Пил! — подумал Дооху. — Ванчиг виноват, но и мы хороши!»

— Скажите, старина, — перевел он разговор на другое, — а все ли араты ухаживают за общественным скотом хуже, чем за личным?

— Да как вам сказать… — пробормотал старик.

— Вот вы сами, к примеру?

— Чего скрывать, случается. — Пил замялся, но Дооху не сводил с него выжидательного взгляда, и пришлось продолжить: — Например, имеется у нас со старухой дна баранчика. Всю зиму я подкармливал их диким луком. Конечно, я бы и общественным овечкам лучку дал, и для сарлыков не пожалел, да нет у меня такой пропасти лука. Вот вы и подумайте, не организовать ли специально заготовку лука летом.

— Дельное предложение! Спасибо. — Дооху сделал пометку в блокноте. — А теперь пошли в хотон.

— Здравствуйте, Ванчиг, — сказал председатель. — Вот приехал специально, чтобы поговорить с вами. — Дооху бросилось в глаза, как посерело, словно пеплом подернулось, лицо Ванчига.

— Люди из правления уже побывали у нас, а все равно еще раз скажу: виноваты мы! — всхлипнула за спиной у мужа Цэрэнпил. — Не послушался он меня, понадеялся на свои силы. Чуяла я беду, да отвести не сумела.

— Будь моя воля, я б тебе, Ванчиг, голову свернул, — сердито сплюнул подошедший старик Сонго.

— Ну и сворачивай, сопротивляться не стану, — одними губами произнес Ванчиг. — Я ведь хотел как лучше.

— Шкурки с погибшего молодняка сняли? — поинтересовался Дооху.

— Сняли, вон они, на распялках.

— А с тушками как поступили?

— По совету правления, мясо высушили, и в голодное время года будем делать из него порошок и добавлять в пищу скоту.

Дооху придирчиво пощупал шкурки.

— Пора выделывать. Вы уж постарайтесь, чтоб мех вышел как шелковый, и сдайте объединению высшим сортом. Сдадите шкурки — произведем пересчет, скостим вам часть штрафа.

Ванчиг, который со страхом ждал приезда председателя — недаром Цамба каждый день грозился, что не миновать ему тюрьмы, — остолбенел.

— А меня не посадят, председатель? — спросил он, криво усмехаясь.

— Не мне решать, отдать ли вас под суд. Вот соберем общее собрание, там и обсудим. Но думаю, если вы чистосердечно пообещаете, что ничего подобного не повторится, да пьянствовать перестанете, может, все и обойдется. Сейчас Пил-гуай растолковал мне, что не вы один виноваты. А пока, Ванчиг, постарайтесь как следует ухаживать за оставшимися в живых восемьюдесятью ягнятами. Ветеринар приезжал?

— А как же. Сказал, что кругом виноват я сам, и отказался составлять оправдательный акт.

— Правильно он поступил?

— Слов нет, товарищ председатель. Честно говоря, я пытался его уговорить списать хоть половину как естественную убыль, — в порыве откровенности признался Ванчиг.

Простившись с ним, Дооху направился к Цамбе. На душе у него было невесело, растревожил председателя разговор с Пилом и с Ванчигом. Одно лишь утешало — раскаяние Ванчига казалось чистосердечным.

В аймачном центре состоялся очередной пленум комитета партии с участием председателей всех объединений аймака. Во время перерыва в тесных коридорах стоит гул мужских голосов.

— Как справились с зимовкой скота? Потери были?

— Какой процент от общего поголовья составляет у вас личный скот?

Краем уха ловит Дооху подобные разговоры, но думает о своем. Он только что докладывал пленуму о состоянии дел в своем хозяйстве и с нетерпением ожидал прений, которые должны были начаться после перерыва. Смутная тревога томит его последнее время, к ней примешивается чувство недовольства собой. Все свои силы отдает Дооху, чтобы вывести свое объединение в передовые, и идет к этой цели прямым путем. Тем не менее то и дело возникают какие-то осложнения. То на него поступает жалоба из объединения «Развитие Гоби», то Садга с приятелями подбивает аратов выступать против слияния Баян-сомона с Халиун-сомоном. У Ванчига беда случилась.

Дооху было приятно встретиться на пленуме со своими старыми знакомыми, с которыми вместе учился и получал направление на работу в Гоби. Они шумно радовались его успехам, достижениям объединения «За коммунизм». Встреча с товарищами странно взволновала Дооху. «Жизнь бежит, а я так редко вижусь с друзьями», — невесело подумал он, занимая свое место в зале.

На трибуну поднялся один из председателей объединений. Его выступление не понравилось Дооху — чересчур много общих фраз, а под конец — лавина цифр. «Сказать обо всем — значит, практически, ни о чем», — недовольно подумал Дооху, захлопывая блокнот, он не успевал делать пометки.

— А теперь я хотел бы упомянуть некоторые факты, не раскрытые, к сожалению, в выступлении товарища Дооху, председателя объединения «За коммунизм», — повысил голос оратор. — Спору нет, там многое сделано за последнее время. Но, как я понимаю, главной задачей наших хозяйств является выращивание скота. Прочее не столь уж важно, потому что, если будет скот, будут у нас и машины для производства, и шелка для дэлов. А о каком приросте стада может идти речь, если не беречь молодняк? В объединении же «За коммунизм» этой весной был допущен падеж скота в одном хотоне. Да я всю ночь не спал, когда узнал, что у них погибло сто двадцать ягнят. Случись такое в моем объединении, я без лишних слов выложил бы на стол партийный билет. — Выступающий перевел дух и решительно потребовал, чтобы этим вопросом занялась комиссия партийного контроля.

Как и в начале выступления, он тщательно поправил двумя руками короткий бобрик волос, спускающийся мысом на крутой лоб, и степенно покинул трибуну.

Недаром, выходит, мучили Дооху дурные предчувствия — пленум постановил вынести ему строгий выговор. Жгучая обида опалила Дооху, но защищаться он не стал. Действительно, имел место такой факт. Он изо всех сил старался сохранить спокойствие, когда товарищи после заседания, считая своим долгом подбодрить его, говорили:

— Ведь ягнята погибли? Погибли! Убыток объединению причинили? Безусловно! Председатель отвечает за все, что делается в его хозяйстве. Значит, ты виноват. Пусть это послужит уроком на будущее. И не вешай голову, еще не такое случается в нашей беспокойной работе, и никто не застрахован от ошибок.

В тряском «газике», по дороге домой, Дооху старался привести в порядок свои мысли. Напрасно он в своем выступлении умолчал о падеже в хозяйстве Ванчига. Но ведь не умышленно же утаил! Когда в объединении более сорока тысяч голов скота, есть вопросы и поважнее. У других случаются потери куда значительнее. Вот если б его упрекнули в том, что при его попустительстве стадо доверили малоопытному скотоводу, тут бы Дооху крыть было нечем. А как обидно сказал тот оратор: «Случись подобное в моем объединении, я без лишних слов выложил бы партийный билет». Нет, он, Дооху, так легко со своим билетом не расстанется, он сделает все, чтобы исправить ошибку. Не так ли обязан поступать настоящий коммунист?

«Газик» крепко тряхнуло, и Дооху ударился о металлическую перекладину. Водитель сказал обеспокоенно:

— Грузовики так разбили колею, что мы едва на брюхо не сели. Вы уж извините, товарищ председатель.

Дооху кивнул, потирая ладонью ушибленный висок. Так о чем же он думал? Ах, да, вспомнил. Один из выступающих рассказывал о том, как у них в хозяйстве налажен сбор дикорастущих трав для подкормки более сотни верблюдов. «Надо бы и у нас организовать сбор», — подумал Дооху.

— А дорогу мы приведем в порядок, собственными силами, — произнес он вслух после долгого молчания. Водитель покосился на председателя с недоумением.

По возвращении на Дооху обрушилась лавина дел. Он старался разрешать вопросы как всегда без лишней суеты, деловито и оперативно. Но ходил мрачный, часто задумывался. Не успел Дооху, как говорится, дорожную пыль с сапог стряхнуть, как почти следом за ним из аймачного центра прибыла комиссия партконтроля в составе двух проверяющих.

— Мы явились проверить факты, приведенные в критическом выступлении на пленуме, товарищ Дооху, — сказал один из них, человек в годах с глубокими оспинами на широком носу. У него был тихий голос, и держался он как-то по-особому вкрадчиво. Дооху стало не по себе — ведь в мягчайшей кошачьей лапке спрятаны острые коготки.

— Документы можете не предъявлять, — сухо заметил председатель, когда приезжие стали доставать удостоверения. — Я и без того догадался, кто вы такие.

— Вот и отлично! Нам нужен отдельный кабинет и курьер, да еще понадобится пара резвых лошадей. Желательно, чтобы кабинет хорошо запирался.

— Зачем? — удивился Дооху. — У нас все спокойно.

— Чтобы любопытные нос не совали. Мы будем вызывать людей и беседовать с ними хотим без помех.

«Комната для них найдется, можно и мой кабинет освободить, — сердито подумал Дооху. — Но где я возьму курьера? В эту пору каждая пара рабочих рук на счету».

— По-моему, на центральной усадьбе вам особенно делать нечего, — сказал он. — Не лучше ли выехать на место происшествия? Лошадей мы вам выделим, дорогу покажем.

— Хотите удалить нас с центральной усадьбы? — с подозрением спросил вдруг обладатель вкрадчивых манер. Его более молодой спутник по-прежнему скромно отмалчивался. — Мы сами разберемся, с кем и где побеседовать. — Он резко встал со стула и сунул руки в карманы стареньких галифе. Дооху понял — человек этот долго служил в армии, и мягкий тон у него напускной, настоящий же, как сейчас, резкий, не терпящий возражений.

— В таком случае не смею вмешиваться. Извините, я еду на поля — в разгаре посадка овощей. Вы тем, временем располагайтесь прямо здесь, в моем кабинете. Курьера мы вам подыщем.

Шагая к коновязи, Дооху сетовал на то, как некстати ему сейчас эта комиссия. Наверняка отнимет у него массу времени. Шла посевная, сажали картофель, капусту, свеклу и морковь. Кое-где в хотонах еще продолжался отел скота, возобновилось строительство, приостановленное на зиму. И ничего нельзя было упустить из виду; Особую тревогу вызывал пункт искусственного осеменения. В прошлом году из аймака для опытных работ прислали несколько человек. Они такое натворили! Некоторые овцы, подумать только, произвели на свет абсолютно лишенных шерсти ягнят, голых, как человеческое дитя. Многие подопытные матки не доносили плод. Еще раз придется пересмотреть вопрос о распределении скота на выпас. Старый Пил прав — далеко не у всех аратов есть достаточный опыт по уходу за крупными отарами. До кооперирования у большинства в собственных хозяйствах скота было не больше трех-четырех десятков голов, и не мудрено, что, получив под свое начало огромные отары, некоторые растерялись. Им надо помочь, вовремя подсказать. Еще одна забота — не хватает помещений для животных. Дооху понимает: создать объединение — это еще полдела. Главное, сделать его рентабельным.

Конь, на котором ехал Дооху, был хорошо объезжен и слушался легчайших прикосновений поводьев. Вот и теперь седок только дал понять, что пора свернуть с дороги, и конь беспрекословно сворачивает на каменистую тропу к предгорьям, где пасется табун ездовых лошадей.

Распорядившись, чтобы пастух пригнал в центральную усадьбу двух резвых кобылиц, Дооху направляется к бригадному центру, где делает еще одно распоряжение — скрепя сердце снимает с ведущейся там стройки одного рабочего.

— Подежурь в конторе. Будешь в распоряжении приезжих из аймака. Они представители партконтроля. Сделаешь все, о чем тебя попросят. Я понадоблюсь — скажешь, что на огородах.

Отправив парня, Дооху больше никуда не сворачивал. Его путь лежит прямо на юго-восток, где раскинулись овощные посадки.

Вид зеленого капустного поля, свежего, словно только что сбрызнутого росой, порадовал председателя. Наверняка урожай будет неплохим. Только вот беда — в прошлом году столько овощей пропало. Араты, непривычные к незнакомой пище, побросали выданные по трудодням овощи. Некоторые, те, что подогадливей, скормили их скоту. Сурэн, и сам Дооху, и партийные агитаторы учили аратов готовить из овощей разные вкусные блюда, но побороть традиции не так уж просто. В этом году, считает Дооху, как только завершится страда, непременно надо будет послать на учебу в город несколько юношей и девушек — объединению позарез нужны хороший повар, садовод, парикмахер. Большую часть овощей, — что поделаешь, — придется продать в аймак. Там на овощи спрос постоянный, особенно на картошку, капусту, чеснок и лук. Правда, в объединении маловато семян. Хорошо бы командировать кого-нибудь в Кобдо. Там есть опытные огородники.

— Как поживает капуста? — спрашивает Дооху у овощевода Баатара, который, завидя шагающего к нему председателя, поспешил ему навстречу.

— Рассчитываю побить аймачный рекорд, — смеется Баатар, молодой крепкий парень невысокого роста, с виду совсем подросток.

— Откуда вам известно заранее, что урожай будет хорош? — улыбается Дооху: ему нравится этот паренек, оставивший животноводство ради совсем не знакомой ему прежде профессии овощевода. А главное, он не унывает, хотя молодежь, острая на язык, до сих пор подтрунивает над ним.

— Есть у меня свои секреты, товарищ председатель. — Баатар больше не смеется, но в глазах его так и дрожат искорки смеха. — Например, развел я здесь прыгучих коз.

— Кого, кого? — переспрашивает Дооху. — Каких еще коз? Да они у нас всю капусту переведут.

— А вы посмотрите сами, — улыбается юноша. Дооху слез с коня. Баатар показал ему на маленькие ямки. — Там прячется прыгучая лягушка, я прозвал этих бестий козами. Сидят себе потихоньку и терпеливо выжидают, когда появляется бабочка-капустница. Тогда лягушка проворно, как коза, подпрыгивает, и бабочки как не бывало. Вот вам первый секрет. Есть и другой. Дружные всходы дала кормовая свекла, которую я посеял на краю капустного поля. А я читал, что это верный признак, что уродится и капуста.

Председатель пожимает Баатару руку и следует дальше. Из этого парнишки выйдет толк, с удовлетворением думает он. А как он начинал! Помнится, еще недавно никто из аратов не желал заниматься ничем, кроме привычного животноводства. Но хозяйство создавалось комплексное, и требовались не только животноводы, но и строители, полеводы, огородники. Баатар согласился перейти в овощеводы с видимой неохотой — ему сподручней было ухаживать за лошадьми, к этому он привык с детства. Сначала он стыдился своего нового занятия, старался не попадаться на глаза сверстникам-табунщикам. Однажды, когда он возился в поле, на ближней тропе появилась приставленная к табуну знакомая девушка по имени Ульзий. Она беспечно посмеивалась, лениво понукала лошадь, раскачивая у нее над головой березовый хлыстик. Баатар пригнулся к грядке как можно ниже, надеясь, что Ульзий его не заметит — ее острого, как бритва, язычка побаивались многие. Но надежды его не сбылись.

— Эй ты, капустный мешок! — во все горло завопила озорница. — Чего спрятался? Не можешь за смирными кобылами ходить, так поменяйся со мной одеждой при всем честном народе!

Хитрая Ульзий не стала дожидаться, покуда разозленный парень ее настигнет, и вряд ли слышала, как он крикнул ей вслед сдавленным голосом: «Замолчи, слышишь!» Она была уже далеко.

На другой день утром Баатар разыскал на центральной усадьбе секретаря ревсомольской ячейки.

— Не хочу больше работать огородником, пусть мне разрешат вернуться в табун, иначе сам сбегу.

— Но выращивать овощи тоже почетно, — возразил Магнай. — Многие овощеводы даже звание героя труда за это получили. К тому же ты ревсомолец и понимать должен, что твой труд нужен объединению. Представь, на твое место назначат старика Сонго, так он же не справится. Расскажи лучше, что случилось?

— Меня ребята засмеяли, — покраснел Баатар. — Проходу не дают, частушки сочиняют, слова обидные говорят.

— Что за ребята? — вскинулся Магнай.

— Да хотя бы Ульзий. Ехала вчера мимо, капустным мешком обозвала. Разве не обидно?

— Обидно, — согласился Магнай. — Ты не переживай. Мы никому не позволим обижать тебя. Я сам поговорю с Ульзий. Она угомонится, обещаю.

Пришлось Магнаю поднять вопрос о чести профессии на ревсомольском собрании. Шутки и насмешки над Баатаром прекратились. Напротив, видя, как успешно трудится Баатар, ребята стали проникаться уважением к нему. Объезжая овощные посадки и поля, Дооху не заметил, как солнце склонилось к закату. Он возвращался домой, когда навстречу ему из поселка выехали два всадника. «А, это те двое из аймака», — догадался председатель, вглядываясь в них.

— Не ладится у нас тут дело, — признался старший, когда они поравнялись. — Решили и в самом деле на место выехать.

— А что я вам раньше говорил! — воскликнул вдруг его спутник, и Дооху понял, что между ними на этот счет был спор.

Дооху предложили поехать вместе с ними. Он согласился, стараясь не показать виду, что устал.

История с проверкой имела весьма грустные последствия. Мнение представителей партконтроля разделилось. Старший считал, что во всем виноват один Дооху, а младший был уверен, что ответственность прежде всего лежит на Ванчиге, с него и спрос. Дооху же свою вину не отрицал. Он готов был отвечать, но наказание, которому его подвергли, показалось ему незаслуженно суровым — его вычеркнули из списков представленных к наградам по случаю двадцатилетия образования аймака. Нет, не гнался он за наградами и почестями, но неужели ничего не значат долгие бессонные ночи, бесконечные разъезды по аилам, терпение и упорство — все то, что он делал для людей? Он сердцем прикипел к этому объединению и потому сам испугался, когда однажды коварная мысль обожгла нутро: а не податься ли в другие края? Слишком трудно складываются у него здесь отношения с аймачным руководством, так, может, в других местах его лучше поймут? Например, в Убурхангайском аймаке? Работы он не боится, знания и опыт у него немалые. Но Дооху тут же отогнал крамольную мысль. Это не достойно коммуниста — искать где полегче да попроще. Так-то.

Дамбий сидел в юрте, размышляя, к кому бы из соседей наведаться в гости — к тем, что кочуют к востоку от него, или к тем, что пасут скот на юге? В кои-то веки выдался свободный денек. Дамбию удалось уговорить свою дальнюю родственницу, правда, часто и подолгу хворавшую старушку, присмотреть за его хозяйством.

Перед поездкой следовало хорошенько подкрепиться. Дамбий взял с полки чашку, но она показалась ему маленькой, и он налил себе чаю в большую эмалированную кружку, добавив в чай порядочный кусок масла. Немного подумав, развязал мешок и зачерпнул оттуда горсть ячменя. Распаренный в кипятке ячмень издавал дразнящий аромат. Эх, будь здесь Бадам, они бы на пару полакомились. Наверняка ей, бедняжке, теперь нечасто приходится отведывать ячменя.

Дамбий пил, уставясь в одну точку, знакомые мысли не покидали его. И решение, куда ехать, пришло как бы само собой. Дамбий, не чувствуя никакого вкуса, дохлебал сладковатую кашицу и торопливо вышел вон. Вскочив в седло, он что было мочи погнал своего жеребца, словно опасаясь, что может вдруг передумать и не поехать на центральную усадьбу. Сегодня он должен заявить, что хочет вернуться в объединение.

Дамбий давно пришел к этой мысли, но всякий раз, когда доходило до дела, сразу находилась тысяча причин, чтобы повременить.

Разгоряченный, на взмыленной лошади появился Дамбий на центральной усадьбе. В поселке было людно, и это ему не понравилось — ведь его возвращение не было триумфальным, напротив, Дамбий чувствовал себя побежденным, и ему меньше всего хотелось сейчас встречаться со старыми знакомыми. К счастью, никто из них не попался по дороге, и Дамбий совсем уж было успокоился. Но не тут-то было. На пороге конторы, куда он держал путь, сидела старушка Лундэг. В ее старых узловатых пальцах сновало веретено, на коленях лежал большой моток шерсти. При виде Дамбия старушка оживилась.

— Здравствуйте, бабушка Лундэг! — поклонился Дамбий. — Рад видеть вас во здравии.

Ответ был обескураживающий.

— Я-то здорова, милок. А вот у тебя все ли в порядке тут? — она постучала пальцем по лбу. — Выжил из дому жену и дочь, теперь они, бедняжки, в чужом аиле приют нашли, а тебе и горя мало. Ну что ты за человек, ответь мне по совести!

«Ну, все, — с тоской подумал Дамбий. — Теперь старуху ничем не остановить. Уж лучше повернуть домой. А сюда еще успеется». Но неожиданно для себя Дамбий произнес вдруг севшим голосом:

— Погодите, бабуся, ругаться. Я снова хочу вступить в объединение.

— Давно пора, безмозглая твоя голова!

— После потолкуем, — коротко бросил Дамбий. — Посторонитесь маленько, мне к председателю нужно. Он на месте?

— Там он, повезло тебе, Дамбий, что Дооху нынче задержался, — ответила Лундэг, нехотя давая Дамбию проход. Недовольная, что ей не дали высказаться до конца, она смотрела, как Дамбий решительно шагнул в контору.

Зато Дооху, сидевший за своим столом в глубокой задумчивости, не сразу поднял голову при появлении нежданного посетителя. Дамбий без приглашения опустился на жалобно скрипнувшую табуретку.

— А, это вы, товарищ Дамбий! — так, словно приход Дамбия был самым обычным делом, буднично сказал председатель. — Что за дело у вас?

— Хочу вернуться в объединение! — выпалил Дамбий. — Трудно мне живется, председатель. Хозяйство ведем на два дома, за скотиной не успеваю присматривать. Не думайте только, что я какой-то легкомысленный — то вступаю в объединение, то ухожу, то снова назад прошусь. Я больше никуда не уйду, слышите? Слово даю.

— Хотелось бы знать, что движет вами, Дамбий? — задумчиво спросил председатель, вглядываясь в измученное лицо посетителя. Дамбий повесил голову. Разве высказать словами, какая тебя снедает тоска, когда сидишь, как сыч, один в просторной юрте, и руки ни к чему не лежат, и на сердце пусто? Но ответил он не то, что чувствовал.

— Я оставил объединение из-за бездельника Загда, он едва не загубил всю мою скотину. А вступить хочу из-за Ванчига, будь он трижды неладен!

— При чем здесь Ванчиг? — оторопело спросил Дооху. Видимо, совсем других слов от Дамбия ожидал председатель.

— Да ваш Ванчиг сущий волчище, вон сколько ягнят загубил! Прощенья ему нет, лиходею. Отдайте мне его отару, и я покажу всем, каков в работе заядлый единоличник Дамбий. За два года все потери восстановлю.

Дооху почувствовал новый интерес к этому человеку.

— Как же вы намерены это сделать? Сто двадцать ягнят — это много!

— Дамбий не бросает слов на ветер. Известно, что в наших краях овцы частенько приносят по двое ягнят, но второй рождается слабеньким, его и в расчет не принимают. А я выхожу всех! Есть у меня еще одна задумка — отобрать по всем хозяйствам овец, приносящих двойню.

— Может, вы и породу выведете новую, особо плодовитую? — улыбнулся Дооху, поглядывая на часы, — с минуты на минуту в красном уголке должно было начаться общее собрание.

— А что? — вскинулся Дамбий. В нем сразу проснулся азарт профессионального животновода. — Авось и получится.

— Ладно, мы еще вернемся к этому вопросу, попозже. Лично я не против принять вас обратно. Но решаю не я, а общее собрание. Сегодня как раз и решим. Далеко не отлучайтесь, мы вас вызовем. Ну, желаю успеха. — Дооху пожал руку Дамбию. — Мне пора идти.

И как это Дамбий позабыл, что в объединение принимает общее собрание! Стоять перед всеми и краснеть? Какой ужас! Дамбию захотелось вскочить на коня и бежать без оглядки. Медленно, словно на плечах у него была тяжелая ноша, вышел он из помещения, не глядя на старуху Лундэг, которая так и впилась в него любопытными глазками. К ее великому огорчению Дамбий даже не остановился. Зайдя за дом, он уселся в тени. На заднем дворе конторы стояли аккуратные стожки сена. Это понравилось Дамбию. «Лето только началось, а они уже о зиме подумывают», — одобрительно крякнул он.

Он сидел, прикрыв глаза, и потихоньку горевал: наверняка на собрании ему припомнят, как он сцепился с Загдом, как круто обошелся с женой и дочкой.

Собрание подходило к концу, когда Дооху объявил, что от Дамбия поступило заявление с просьбой принять обратно в члены объединения. Сурэн предложил сперва предоставить слово самому заявителю. За Дамбием послали. Он вошел на деревянных ногах и с видимым усилием заставил себя оборотиться лицом к собранию. Крупные бусины пота проступили на его помертвевшем от волнения лице.

— Прошу принять меня обратно… — еле слышно произнес он, сердясь на себя за эту робость и страх, откашлялся и уже громко добавил: — Жена и дочь состоят в объединении, дело за мной.

— Ну что за беспринципный человек! — выкрикнул вдруг с места Баасан. — Сам не знает, чего хочет. Ему, очевидно, надоело самому себе обед готовить.

— Ты бы лучше помолчал, Баасан! — взорвался вдруг Дамбий. — Я, конечно, не такой грамотей, как ты. Высоких должностей не занимал и никаких наставлений, кроме как от жены, не слыхивал. Но из объединения я больше не уйду и работать буду на совесть!

— Сомневаюсь, — огрызнулся Баасан. — Давно ли ты меня корил, что, дескать, живет Баасан на два дома, а сам каков?

«Не примут меня, как пить дать, откажут», — подумал Дамбий.

— Но мы и другое о тебе знаем, Дамбий, — неожиданно миролюбиво добавил Баасан. — Ты сделал в объединение взнос за своих домочадцев, а ведь мог и отказаться, мы ведь их и без того приняли. Выходит, не такой уж ты малосознательный, как о тебе говорят некоторые. Но коли примем тебя, придется тебе еще раскошелиться — за себя скотину внести.

— Согласен, — угрюмо ответил Дамбий.

Слово взял Лувсанпэрэнлэй. Он хорошо отозвался о Дамбии — работящий, мол, в скотоводстве смыслит и в земледелии. Надо его уважить — принять назад.

— Конечно, — поддержал Лувсанпэрэнлэя старик Чултэм. — Только уговор: снова убегать — ни-ни!

— Сколько скота вы внесете, Дамбий? — спросил Дооху.

— Все отдам, но прошу разрешить мне ухаживать за ним самому. Как подумаю, что придется овечек своих в чужие руки передать, у меня…

— Ладно, — сказал Дооху, — это можно. Но овец запишем на баланс объединения. Идет?

— Согласен.

Голосовали единогласно. Так Дамбий снова стал членом объединения «За коммунизм», а вскоре он возглавил одну из полеводческих бригад — объединению не хватало опытных земледельцев. В душе он ликовал, когда изучал свои новые владения. Обширные поля, засеянные ячменем и пшеницей, раскинулись меж холмами Гудгэр и Хотгор. Есть где развернуться Дамбию. Он перевез свою юрту и перегнал отару в бригадный центр, куда вскоре переехала к нему и жена. Семейный мир был восстановлен, и Бадам частенько ловила на себе умильный взгляд мужа. Однако новые трудности навалились на них — поле отнимало все время Дамбия, от зари до зари, Бадам выполняла всю домашнюю работу, да еще кое-что шила по заказу объединения, и для отары не оставалось сил. Но Дамбий не сдавался. С поля спешил на выгон, с выгона на поле. Он осунулся, под глазами залегли темные полукружья, одежда болталась на худом теле. Наконец Дамбий решил просить помощи у соседей и поначалу отправился в хотон к Цамбе. Первым, к кому он обратился, был старик Пил.

— Что ты, сынок, — запричитал тот, — мы со своими сарлыками не управляемся, куда нам со старухой твоих овец на выпас брать! И не сули ты мне деньги, мы ни в чем не нуждаемся. Кроме того, признаться по совести, неохота мне на себя чужую обузу взваливать.

Обескураженный Дамбий долго чесал в затылке. Пил, который прежде, бывало, выпрашивал работу, теперь отказывается! Остается идти на поклон к Загду или Ванчигу. Нет, уж лучше передать объединению свою отару, пусть другие пасут. На всякий случай разыскал Галдана — попытать счастья.

— Недосуг мне присматривать за чужой личной собственностью, — отрезал Галдан. — Ну что вы держитесь за своих овец, Дамбий-гуай?

«Ах ты щенок! — обиженно думал Дамбий, возвращаясь домой не солоно хлебавши. — Мы с его отцом Зундуем когда-то закадычными дружками считались, а нынче его сыночек мне, старому, советы дает».

Не скоро успокоился Дамбий. Только въехав в долину реки Халиун и заметив, какая вокруг красота, забыл на время о своих заботах. Да и как было не залюбоваться окружающей природой! Сколько лет живет на земле Дамбий, столько лет пробуждает она в его душе чувство изумления и восторга. Речные берега утопают в пышной яркой зелени, а давно ли тут торчали одни только жалкие прутики, похожие на крысиные хвосты! Никто и не думал, что деревья приживутся так быстро. Какой же нынче год идет? Дамбий прикинул. Выходило, год Белой мыши. Что ж, год Белой мыши всегда считался в народе неплохим. И он тихонько запел старую песню о высоком горном перевале, куда с трудом залетают птицы, но который одолевают отчаянные смельчаки.

Свернув немного в сторону, к другой речке, откуда до его хотона было рукой подать, Дамбий вытащил свой бинокль и по привычке поднес к глазам. То, что он увидел, ошеломило его: прямо по хлебным посадкам разгуливали, пощипывая свежую зелень, чьи-то овцы.

— Кто посмел выпустить их на пашню! — не своим голосом завопил Дамбий. Он хлестнул коня и понесся вскачь. Ветер бил в лицо, в глаза и рот забивалась мошкара. Дамбий ничего не замечал.

Когда он подъехал к полю на взмыленном коне, овцы по-прежнему с жадностью поедали молодую зелень, а два-три человека тщетно пытались отогнать их. Молодые всходы, видать, пришлись животным по вкусу, и не так-то легко было заставить их уйти с поля.

— Ах вы мерзкие твари! — замахнулся на них кнутом Дамбий. — Контра вы, а не овцы, коли общественные посевы уничтожаете!

К нему подскочила заплаканная Бадам. Косынка ее сбилась набок, щеки пылали.

— Успокойся, дорогой! Это моя вина, не уследила… Да не бей ты их, это же наши овцы!

Близилось лето. Все реже колыхались в долине миражи, реже доносил ветер запах степной полыни — она уже отцветала. Скоро знойное солнце выжелтит степь, иссушит ручьи и речки, обмелит озерца. И все живое начнет с нетерпением ожидать осени. Но до нее еще далеко. Два всадника, нахлобучив на лоб шапки, спускаются с горного перевала в долину. Один из всадников — Сурэн, второй — совсем еще юноша. Он, пожалуй, новичок в здешних краях. По крайней мере, так считает секретарь. На приезжем — ладно сидящая кожанка, новенькие сапоги, сверкающие даже из-под слоя дорожной пыли. Сурэну нравится этот парень с томными, скорее серыми, чем карими, глазами, его открытый, пытливый взгляд, твердая складка губ, волевой подбородок. Только вчера Чавчиг, так зовут юношу, с новеньким университетским дипломом в кармане прибыл на работу в объединение, а сегодня уже обратился с просьбой показать ему сури. Ну что ж, просьбу надо уважить, если молодой специалист сразу хочет окунуться в работу.

Низко, казалось, вот-вот заденет головы всадников, пронеслась стая диких уток.

— Прежде утки никогда не гнездились на берегах реки Халиун, — неожиданно произнес юноша. — Их больше привлекали северо-западные районы, где зелени побольше.

— Теперь им здесь вольготнее, и корма хватает. С прилетом птиц у скотоводов всегда праздник — заканчивается весенний расплод скота, можно и передохнуть немножко. Птицы как бы благословляют людей своим прилетом. Об этом еще мой дед твердил.

Спутник Сурэна промолчал — видно, не из разговорчивых.

«Почему птицы совершают такие дальние перелеты? Что означает их миграция? Миграция. Привык употреблять это научное словцо, а не проще ли сказать — кочевка?» — думал тем временем Чавчиг.

— Знаешь, — продолжал Сурэн, которому хотелось вызвать спутника на разговор, — по поводу прилета птиц есть один хороший старый ерол. Я знал его в детстве, а потом позабыл, в памяти застряли только первые строки. Вот послушай:

«Белая птица… — подумал юноша. — Наверное, имеется в виду самка лебедя. Иначе сказали бы просто — прилетел лебедь».

Ну и молчун же этот Чавчиг, думает Сурэн. И имя у него странное. Чавчиг — это розга. Уж как только иные родители не назовут своих детей! Сурэну привелось однажды встретить в Баяндэлгэр-сомоне подростка, которого звали Зунарваннэгэнчулуу — Сто одиннадцать камешков. Не сто и не десять, а именно сто одиннадцать. Что за прихоть так назвать мальчишку? При этом воспоминании Сурэн улыбнулся.

— Чавчиг, как ты думаешь, куда полетели те утки?

— Они остановятся на озерах, а потом полетят дальше, скорей всего на реку Кобдо.

— На каких же именно озерах они остановятся? — не без лукавства спрашивает Сурэн.

— На озере Дарвина, Тонхил, Белая Шарга.

— Да ты никак здешний, — удивился секретарь.

— Да. А не будь я здешним, назубок бы выучил по карте названия новых мест. Зоотехник все должен знать. Может, вы помните моего отца? Его зовут Гомбо. Сейчас он живет в столице, а в сороковых годах жил в теперешнем аймачном центре.

— Кажется, припоминаю. Но у твоего ли отца были густые, чуть не до плеч волосы и брови вот такие широкие? И еще, он круглый год носил черный габардиновый дэл.

— Вроде похоже, — улыбнулся Чавчиг.

— Ну, я рад, что ты наш. Сперва было подумал, не из Хубсугульского или Убсанурского аймака наш новый зоотехник. Тогда пиши пропало. В лучшем случае продержится месячишко-другой, а там даст тягу в родные края.

— Я, правда, не из долины реки Халиун, но все равно гобиец.

— Для гобийца ты, конечно, бледноват. Правда, долго прожил в столице. У нас здесь солнце прожаривает насквозь.

«Пусть прожаривает, этим меня не напугаешь», — подумал Чавчиг, внимательно оглядывая окрестности. Его зоркий глаз подмечал, где и сколько пасется скота.

— Скажите, аха, правильно ли я заключил, что здесь у вас преобладают лошади ровного окраса?

— Попал в точку! А вот за Тайширским хребтом у лошадей окрас смешанный. Говорят, не знаю, правда ли, что цвет зависит от подножного корма, от минеральных элементов, содержащихся в нем. Смешанная масть получается также от скрещивания домашней лошади с дикой.

— И много ли в наших местах помесных лошадей? — оживился Чавчиг.

— Не знаю. Но случается домашней лошади затесаться в дикий табун. А уж оттуда заполучить ее назад хозяину очень трудно. Ты видел когда-нибудь, как бежит по степи табун диких лошадей? Нет? У них из-под копыт песок прямо тучей вздымается. Есть тут у нас старик один, у него все лицо изрешечено шрамами, как от картечи. Бедняге взбрело на ум погнаться за дикими конями, угодил в тучу песка, поднятую их копытами. Нынче охотников преследовать дикий табун днем с огнем не сыщешь.

За разговорами всадники незаметно въехали в глубокую падь, известную под названием Улиастайн-Ам — Осиновая. Здесь расположился со своим хотоном на летнюю стоянку Лувсанпэрэнлэй. Большая отара овец все еще находилась в загоне, а не на пастбище, что порадовало зоотехника — в хотоне наблюдать за животными проще, нежели в голой степи.

— Ток-ток-ток!

— Ко мне, ко мне, ко мне!

— Сюда, сюда, сюда!

Так подзывали к себе животных женщины и дети. На Чавчига сразу повеяло воспоминаниями детства, и на душе стало весело. «У скотоводов свой язык, — подумалось ему. — Хозяин знает, как разговаривать с животными, и самое удивительное, они его понимают. Хорошо бы записать звукосочетания, понятные овцам, козам, лошадям. Пожалуй, даже с научной точки зрения это было бы небезынтересно».

Завидев приезжих, Лувсанпэрэнлэй крупным шагом направился им навстречу, уважительно поздоровался, пригласил осмотреть хозяйство.

— А юноша, что с вами, кто он? — спросил он украдкой у секретаря.

— Чавчиг — наш новый зоотехник. Будет заниматься улучшением местных пород скота. Он сделает все от него зависящее, чтобы повысить продуктивность наших маток.

— Значит, скоро моему знаменитому барану со звездочкой на лбу отставка выйдет? Интересно, как же его заменит товарищ Чавчиг? — ухмыльнулся Лувсанпэрэнлэй, вознамерившийся было добавить парочку соленых слов, так просто, по старой привычке, ибо в принципе уважал науку и ее представителей.

— Ну, твоему барану еще долго ходить в знаменитостях! — засмеялся секретарь.

— Вот и хорошо, — не удержался Лувсанпэрэнлэй от вздоха облегчения. — Значит, могу пока жить спокойно. Кто, вы сказали, по профессии этот молодой человек?

— Зоотехник.

— Уж больно мудрено для меня, я в новых словах мало что смыслю. Ничего, если я буду называть его сокращенно — зоо? Иначе язык сломаю.

— Можете, — ответил Сурэн и, опасаясь, как бы Лувсанпэрэнлэй не сказал чего-нибудь такого, что показалось бы Чавчигу обидным, перевел разговор на другое.

— В этом хотоне, товарищ зоотехник, собраны овцы самой лучшей породы, которыми располагает наше объединение.

— Слыхали, чай, про чамарскую породу, — исподволь прощупывая новичка, вставил Лувсанпэрэнлэй. — Сейчас поглядите поближе. — Он ухватил было овцу с длинной шерстью и большим хвостом, но животное ловко вывернулось из рук хозяина и, отбежав на некоторое расстояние, остановилось, кося на людей выпуклыми лиловатыми глазами. Чавчиг осторожно приблизился к ней и, ловко обхватив за шею, стал внимательно осматривать.

— Да вы не сомневайтесь, — с обидой в голосе сказал хозяин. — Наш ветеринар утверждал — чамарская порода, одна из лучших в стране. Председатель Дооху посоветовал мне разводить побольше чамарских овец. Вот я и стараюсь.

Чавчиг продолжал молча осматривать овцу. К нему приблизился старик Чултэм.

— Еще один новый специалист? Очень приятно. Будет с кем потолковать по душам.

Узнав, что молодой зоотехник приехал к ним в объединение по распределению на постоянную работу, явно обрадовался.

— Очень нам нужен человек, который занялся бы улучшением пород, — обратился он к зоотехнику. — У нас есть хозяйства, где весь скот — потомство одного-единственного производителя. Без притока свежей крови животные могут потерять все лучшие качества. Вы бы осмотрели мою отару.

Чавчиг охотно согласился. Он быстро определил, что в одной и той же отаре — овцы трех пород, а козы двух. Их следовало разделить и содержать порознь.

— Сынок, заночуй у меня, — стал просить старик. — Мне хотелось бы с тобой о многом потолковать.

Зоотехник охотно согласился.

— Это мои гости, — рассердился Лувсанпэрэнлэй. — Они ко мне приехали, а ты, Чултэм, перебиваешь.

— У вас я заночую, — примирительно сказал Сурэн, заметив огорченное выражение на лицо старика.

Чултэм повел Чавчига к себе. В полупустой юрте было бедновато, но чисто. Чувствовалось, что хозяева не придают вещам особого значения и привыкли обходиться самым необходимым. У Чултэма есть приемный сын. Супруга Чултэма пригласила гостя к столу, подала чай и закуску. Чавчиг удивленно посмотрел на кусок масла, имевший необычный цвет — красный.

— Это у нас растет травка одна, бэрэмэг, очень полезная для людей и животных. Может, благодаря ей я и дожил до столь преклонных лет, — улыбнулся старик. — Скажи-ка, сынок, когда я сказал о свежей крови, я не слишком опозорился в твоих глазах?

— Нет, вы были правы, Чултэм-гуай. Как у людей, так и у животных продолжение рода внутри одной семьи ведет к вырождению.

— Вот-вот, и я говорю то же самое. Животные, чья кровь долго не обновляется, хиреют, чаще подвергаются разным болезням. Есть об этом что-нибудь в твоих умных книжках, сынок?

— Как не быть! И название такому явлению есть — биологическое вырождение. Живая природа имеет много общего и у животных, и у людей.

Чултэм задумался.

— Нам очень нужен такой человек, как ты, сынок. Ведь раньше почему скотоводство развивалось медленно? Да потому, что все мы были слишком обособлены друг от друга, варились, как говорится, в собственном котле. Люди чуждались друг друга, где уж тут было думать о выведении новых пород. А нынче — пожалуйста — большие ученые, вроде тебя, к нам приезжают.

— Теперь образованной молодежи много, — слегка покраснев, возразил Чавчиг. — Вместе со мной университет окончило несколько десятков человек по профессии зоотехника.

— И все они в худон поедут?

— Да ты дай человеку подкрепиться, говорун ты этакий, — вмешалась в беседу хозяйка. — Пусть гость хоть чаю выпьет, успеете еще про своих баранов наговориться.

Чавчиг с Чултэмом засиделись допоздна. Совсем стемнело, когда Чултэм и Чавчиг вышли из юрты подышать перед сном свежим воздухом. Над степью стыла тишина. На темном пологе небосвода загадочно мерцали звезды. Старый Чултэм думал о том, что вот и прошла его жизнь и вскоре придет ему срок покидать этот мир, а хотелось бы пожить подольше, посмотреть, как будет людям житься через двадцать — тридцать лет. Хоть бы краешком разума прикоснуться к той великой, таинственной силе, которая зовется наукой. Старик, задрав голову, посмотрел на звезды.

— Поздно, однако. Ты разбираешься в небесной книге, сынок?

— Очень мало, — покачал головой Чавчиг.

— Есть у нас тут один хороший скотовод, — с гордостью сказал ему старик. — Зовут его Дамбий. Так он по звездам читает, как по писаному.

Из аймачного центра Дооху прислали вызов. Пришлось бросить все дела и ехать. На место прибыл уже около полуночи, провел бессонную ночь и утром явился в комитет партии к самому началу работы. Секретарь аймкома тотчас же принял Дооху. Разговор состоялся не из приятных.

— Араты из сомона Баян направили жалобу в адрес председателя Великого народного хурала — они недовольны слиянием сомонов.

— Но ведь мы получили предписание на этот счет. И, честно говоря, я убежден, что мера эта полезная и необходимая. Рядом с Баян-сомоном нет пахотных земель, мало воды. Думается, в свое время это место было выбрано для сомонного центра не совсем удачно.

— Так растолковали бы хорошенько жителям сомона все то, что вы сейчас сказали мне, это ваша непосредственная задача. Вы с ней, как видим, не справились. А теперь из столицы приезжает человек специально разбирать эту жалобу. Кстати, загляните в прокуратуру. Дело о приписках закрыто, вас ознакомят с подробностями.

Казалось бы, последняя новость должна была порадовать Дооху. Действительно, дело закрыто, но действия его были признаны превышающими административную власть. По уставу объединения председатель должен был не компенсировать потери скота за счет личных хозяйств, а накладывать денежные штрафы на виновных.

— В таком случае, — возразил Дооху, — потери возмещаются по минимальной стоимости. Это только лазейка для недобросовестных работников. Они платят правлению небольшой штраф, а якобы погибший скот сбывают на рынке втридорога. Это порядок?

— Следить за порядком — ваш прямой долг, товарищ Дооху.

— Да, но если у председателя нет права разобраться на месте и применить соответствующие меры, кто будет считаться с таким председателем? Да и общественное хозяйство в один миг прогорит.

Словом, на первый случай прокуратура ограничилась предупреждением. На сердце у Дооху было невесело. Как много времени и сил забирают у него различные разбирательства! Сколько можно, наподобие челнока, сновать между усадьбой объединения и аймачным центром? Он предчувствовал: на этом не кончится, в любой момент может начаться против него другое «дело». Он решил пожаловаться секретарю аймкома — волокита подобного рода выбивает его из колеи, мешает работать.

— Понимаю. Однако сегодня прибывает из столицы проверяющий. Отправляйтесь-ка вместе с ним в Баян-сомон, вот вам мой совет. Разберетесь на месте.

В ожидании самолета из Улан-Батора, на котором должен был прибыть представитель Великого народного хурала, Дооху побродил по улицам города, зашел проведать кое-кого из своих старых знакомых. Говорить о себе, своих делах не хотелось, а его, как назло, только об этом и расспрашивали. В конце концов он предпочел даже самым доброжелательным расспросам тишину гостиничного номера.

Ответственного товарища из столицы звали Жамсаран. Дооху как-то сразу проникся к нему доверием. Ему понравилось, что тот не спешил с выводами, а сначала обстоятельно вник в суть дела здесь, в аймачном центре, только после этого сам разыскал Дооху.

— Что там происходит, товарищ? — не сводя внимательных прищуренных глаз с Дооху, спросил он, едва они успели познакомиться. — Похоже, вы склонны к диктаторству, возможно, я и ошибаюсь. Когда мы выезжаем?

— Да хоть сию минуту.

По дороге в Баян-сомон они разговорились. Дооху засыпал Жамсарана вопросами о том, как происходит слияние сомонов и укрупнение хозяйств в других аймаках, какие новости в столице. Давненько не был Дооху в Улан-Баторе.

— Столица сильно изменилась, она тоже совершает великую кочевку в будущее, — ответил Жамсаран. — Сносятся старые домишки на окраинах, а на их месте вырастают многоэтажные дома. — Дооху заметил, как этот человек, рассказывая о столице, не сводил зачарованного взора с горной гряды, подернутой синеватой предвечерней дымкой. — Да, образуются новые районы, целые микрогородки, выпрямляются улицы, возникают новые площади. У нас сейчас все повально увлечены озеленением. Сколько деревьев и кустов высажено, уму непостижимо!

— Жамсаран-гуай, — поддержал мысль собеседника Дооху, — мы ведь тоже начали крупные лесопосадки. Погодите, и цветники разведем, фруктовые сады насадим. Я об этом давно мечтаю. Интересно, привьются ли на нашей земле фруктовые деревья?

— Все зависит от вас самих. По-моему, нет такой земли, где ничего не может произрастать.

— Мы бы хоть сейчас начали, только нет специалистов. Мы решили в этом году послать к вам, под Улан-Батор, на станцию натуралистов двух-трех человек, пусть подучатся. Вы не могли бы оказать содействие, чтобы станция приняла их на стажировку?

— Присылайте своих людей, дело вы задумали полезное, потомки скажут вам спасибо. Кажется, мы подъезжаем, не так ли?

Совсем недавно побывал в поселке Баян Дооху, но сейчас ему показалось, что с тех пор минула целая вечность. Он заставил себя не смотреть на дома с выбитыми стеклами и болтающимися на петлях дверями. Дооху не мог побороть чувства досады. Ведь он же просил жителей поселка привести все в надлежащий вид. Видимо, придется самому вникать в каждую мелочь.

В красном уголке собралось человек сорок. Люди пришли прямо после работы и с нетерпением поглядывали на Дооху и Жамсарана.

Жамсаран не стал затягивать своего выступления. Великий народный хурал, сказал он, поручил ему разобраться на месте — выявить причины недовольства по поводу слияния сомонов. Он просит собравшихся высказаться более определенно. Неужели их жизнь и впрямь сильно ухудшилась в последнее время, как это вытекает из письма?

— Товарищи, прошу выступать в порядке подписей, — предложил он и назвал первое имя.

Со скамьи поднялся высокий старик.

— Да что там объяснять! Ко мне пришли, попросили подписать, мол, это важно для общего блага. Я и подписал, не читая. Поверил на слово.

— Кто именно обращался к вам с таким предложением?

— Дансаран по прозвищу Хрипатый. Да вон он сам сидит, его и спросите.

Спросили Дансарана, тот сослался на Дувчига, а тот, в свою очередь, на Садгу. Веревочка и развилась. Оказалось, содержание письма знают всего три-четыре человека. Садга попытался отвертеться. Не мог же он признаться в своей тайной ненависти к Дооху! Все были недовольны слиянием, твердил он, а теперь почему-то отказываются. Темный народ. Он, Садга, завсегда радел об государственных интересах. Вместо того, чтобы строить новый сомонный центр, следовало сохранить его в Баяне.

— Халиун-сомон — более населенный район по сравнению с вашим, — возразил Жамсаран. — Там гораздо больше и скота, и хозяйственных угодий. Не по-государственному было бы переселять народ в Баян-сомон, это стоило бы гораздо дороже, чем перемещение администрации.

— Мы все это понимаем, — взял слово бывший председатель Баянского исполкома. — Нам жаль, что мы оторвали товарища Жамсарана от важных дел по вопросу, который и так ясен. Просто есть среди нас отдельные любители половить рыбку в мутной воде, но с ними мы сами поговорим по душам. — И он выразительно глянул на Садгу и его дружков.

Жамсаран обошел весь поселок, вник во все мелочи жизни аратов. Все это время Дооху, сопровождавший его, чувствовал себя неловко — ведь это его вина, что сельчане все еще не осознали пользу слияния двух сомонов. Выходит, прав секретарь аймкома, укоривший его в этом. Но дело в том, что ему самому вопрос казался яснее ясного.

Словно угадав его мысли, Жамсаран твердо произнес:

— Не огорчайтесь, товарищ Дооху. Тут сказывается инерция укоренившихся привычек, отсутствие широкого взгляда на вещи. Многие пока еще руководствуются лишь узковедомственными целями. Садга и его сторонники боятся, что их интересы будут ущемлены, что якобы пострадают интересы поселка. Но для этого нет никаких оснований — он же знает, что в Баян-сомоне будет организован крупный бригадный центр, где так же, как и на центральной усадьбе, начнется жилищное строительство, откроется новый магазин. Верно?

— Я-то это понимаю, — усмехнулся Дооху. — А вот некоторые, включая Садгу, делают вид, будто не понимают.

К Дооху подбежал запыхавшийся посыльный, вручил телеграмму с вызовом в аймачный центр.

Переночевав в поселке, Дооху вместе с Жамсараном вернулся в город. В тот же день состоялось заседание бюро аймкома партии. Все аргументы, которые приводил Дооху в пользу изъятия скота из личного хозяйства, которые он уже неоднократно приводил в различных инстанциях, не произвели никакого впечатления на членов бюро. Факты говорили сами за себя — налицо приписки в численности общественного скота. В ходе проверки выяснилось также, что при учете скота был случай, когда Дооху поверил на слово одному недобросовестному табунщику и засчитал ему численность табуна без предъявления животных. Выходит, Дооху не со всеми был одинаково принципиален.

— Это случилось всего один раз! — воскликнул Дооху. — Табунщик не успел пригнать коней с дальнего пастбища.

— Но ведь он обманывал вас! Или вы нарочно закрыли глаза на обман?

Дооху и не отрицал своей вины. Единственное, что он упорно отказывался признать, так это то, что он действовал будто бы умышленно. Он и сейчас твердо убежден — людям надо доверять. Его доверием пренебрегли, из этого он сделает надлежащие выводы, но не ручается, что отныне все будут у него на подозрении.

Непринципиальность — таков был вывод бюро. За это полагалось партийное взыскание. Его перевели из членов партии в кандидаты сроком на один год.

Горькая обида душила Дооху, когда он возвращался домой. Он не стал дожидаться почтовой машины, а попросил коня у своих знакомых и сейчас ехал по голой степи один, пытаясь утихомирить разбушевавшееся сердце. Нет, он и не думал спорить, когда кто-то из членов бюро предложил перевести его в кандидаты. Судорожно сцепив пальцы, чтобы не выдать дрожь в руках, он заявил, что согласен с данной мерой и впредь будет проявлять бо́льшую принципиальность. То-то обрадовался бы Садга, увидев Дооху в смятении. «Главное теперь — не позволить себе уйти в обиду, — думал председатель, понукая коня, — ему вдруг нестерпимо захотелось увидеть лица своих близких. — Жизнь не остановилась, следовательно, будем продолжать работать дальше».

Последний кирпич был уложен, вколочен последний гвоздь. Две недели понадобилось молодежной бригаде, чтобы подвести под крышу здание красного уголка в бригадном центре. Это была идея Дооху — не только на центральной усадьбе, но и в бригадах создавать очаги культуры. Завершение строительства следовало отпраздновать — здесь, на усадьбе бригады, выросло первое современное здание, единственное на всю округу.

— Поручите мне организовать сегодня вечер! — С такой просьбой обратился к Магнаю Дашням.

— Давай! — улыбнулся тот, вспомнив, как еще в школе Дашням любил ставить разные пьески и спектакли. — Только подбери себе несколько ребят в помощники.

— Всем, всем, всем собраться в красном уголке! — тут, же закричал во все горло Дашням.

— Зачем? — раздалось со всех сторон.

— Состоится грандиозное представление! Главный режиссер — небезызвестный вам Магнай, его первый помощник — ваш покорный слуга Дашням. В представлении участвуют все. Стоимость входного билета — игра в загадки. Платить после входа.

Зал красного уголка был переполнен. Вечерние сумерки уже заглядывали в окна. Пришлось засветить четыре больших свечи. Света они давали немного, но так было веселее.

Магнай поздравил молодежь с успешным завершением работ, поблагодарил всех от имени бюро ревсомольской ячейки за ударный труд. Вслед за ним собирался выйти на, сцену Дашням, но его опередил Санжа. Откинув голову назад, он запел приятным баритоном, делая вид, будто перебирает пальцами кнопки невидимого баяна.

Это была старинная, хорошо известная в этих краях песня. Санже долго аплодировали, и он вернулся на свое место очень довольный. Дашням решил больше не упускать инициативы, потому он тут же вышел на край сцены и объявил, что намерен произнести благопожелание в честь всех ударников труда. Начал он нараспев, делая особое ударение на первых слогах каждой строки:

Вдруг в руках Дашняма, словно по волшебству, появился синий шелковый хадак, который он, кончив говорить, прикрепил на стене над импровизированной сценой.

Цэвэл тоже была среди собравшихся. Она уже почти оправилась после того несчастного случая, когда кирпич, случайно оброненный Чойнрозом, угодил ей в голову. Ребята считают, что она легко отделалась, хотя все они приложили немалые усилия, чтобы поставить ее на ноги. Зато теперь Цэвэл, которая прежде вроде бы и не замечала Чойнроза, при каждой встрече с ним легонько улыбается, давая понять, что не держит на него обиду. Чойнроз же то и дело старается попасться ей на глаза, он перехватывает ее ласковый взгляд и чувствует себя от этого неимоверно счастливым.

— А где обещанные загадки? — кричит он Дашняму.

— Пожалуйста, будут тебе и загадки. Но смотри, не отгадаешь — будешь платить штраф.

— Какой? — спрашивает Чойнроз; ему сейчас так весело и привольно, словно крылья выросли за спиной.

— «Продадим» тебя, будешь выполнять чье-нибудь желание.

— Идет! — смеется Чойнроз. — Но одно условие — продайте меня в мягкие ручки, иначе мне несдобровать, — и не таясь смотрит на Цэвэл. Сегодня она кажется ему особенно красивой: на похудевшем матово-бледном лице сияют бездонные темные глаза, в которых дрожат язычки пламени, отбрасываемые свечами.

— Так слушай же, — вступает Цолмон. — Походка мягкая, модный шелковый дэл. Кто этот франт?

На Чойнрозе как раз новенький атласный дэл желтого цвета. Ага, значит, в него метит озорница. Всем известно, как любит принарядиться Чойнроз, эта привычка осталась у него с ранней юности.

— Не знаю, кого ты имеешь в виду, — угрюмо отвечает он. Всю его веселость словно ветром сдуло, не хватает еще оказаться осмеянным в присутствии Цэвэл. Он умоляюще смотрит на нее, но она только усмехается и совершенно неожиданно подхватывает:

— Разъезжает он на сером коне, в руках держит хлыстик из тамариска.

— Вы что, сговорились? — вскидывается Чойнроз. — В таком случае оставайтесь, а я пошел спать в палатку.

— Да ты никак сбежать хочешь? Нет уж, оставайся, дружок! — потребовал Дашням, хватая Чойнроза за рукав. — Сам напросился. Так кто его покупает и за сколько?

— Я! — кричит Цэвэл. — Даю четырех верблюдов да трех верблюдиц! Не настоящих, конечно, а из песка. Я здорово лепить умею из песка.

Ей вторит Ундрах:

— Нет, я! Даю щенка-заморыша да плохонький хадак!

— Втридорога покупаете! — хохочет Цолмон.

Обиженный Чойнроз вырывается из цепких рук Дашняма и пулей выскакивает за дверь. Прохладный ветерок приятно освежает его разгоряченное лицо. Этим девчатам только попади на язычок, долго не опомнишься! Чойнроз полной грудью вдыхает свежий воздух. Окрестные горы тонут в ночной мгле, только вдали, облитая лунным светом, сияет плоская, словно срезанная, вершина горы Буудай. Над степью льется благостная тишина, только из красного уголка доносятся громкий смех и чьи-то голоса. Чойнроз прислушался и узнал знакомый голос Магная:

— Ты обидела Чойнроза, Цэвэл. Это нехорошо, ступай и позови его обратно.

Чойнроз сразу приободрился. До чего же славный парень, этот Магнай!

— Почему непременно я? Другие тоже смеялись над ним, — отвечает Цэвэл.

Ее недовольный голосок снова повергает Чойнроза в уныние.

— Но я заметил, именно твои слова его обидели, — настаивает Магнай.

«Неужто он догадался, что я люблю ее? — с тревогой подумал Чойнроз. — Ведь я ни единой душе не обмолвился о своем чувстве. Один-единственный раз признался в том Сурэну, но Сурэн не проговорится, я в нем уверен. Сколько людей поверяют свои тайны партийному секретарю, и ни разу я не слышал, чтобы он говорил об этом с другими».

Наконец Чойнроз решает вернуться. Все равно податься ему некуда. Сейчас в бригадном центре всего несколько юрт, остальные аилы кочуют неподалеку. Зато как многолюдно станет здесь по воскресеньям, когда араты станут съезжаться в красный уголок, чтобы посмотреть новый фильм, почитать свежие газеты и журналы, прослушать лекцию или просто обменяться новостями.

— Ребята, за мной волки гонятся! — врывается Чойнроз в красный уголок.

— Волки? — недоверчиво переспрашивает Дашням. — В это время они близко к жилью не подходят.

Однако все насторожились, кто-то из девушек громко охнул.

— Не пугайтесь! — снисходительно роняет Чойнроз. — Хотел вас на храбрость испытать. Теперь знаю, с кем можно смело идти в волчье логово.

Довольный, что поквитался с насмешниками, Чойнроз устроился неподалеку от Цэвэл. И тут, совершенно неожиданно для всех, раздался громкий стук в окно. Молодежь примолкла. Стук повторился. Окна в красном уголке не были занавешены. Из освещенного помещения ничего нельзя было разглядеть за окнами.

— Ой, страшно-то как! — вскрикнула Ундрах, невольно прижимаясь к сидевшему рядом с ней Сумъе.

— Погасить свечи! — спохватился Магнай, решительно направляясь к окну. Прильнув к стеклу, он успел разглядеть, как в сторону метнулось странное существо: скелет словно обросший шерстью, с голым, выпуклым черепом. Дашням тоже заметил скелет из другого окна и подтолкнул Магная в бок.

— Что это?

— Пошли посмотрим.

Они толкнулись в дверь, она не поддалась.

— А ну, ребята, навались все вместе! — скомандовал Магнай.

Дверь поддалась, за ней обнаружили здоровенный мешок с песком. Ничего подозрительного больше не было. Если бы не этот мешок, ребята решили бы, что им померещился и стук и скелет.

— Неужто в этих местах водится нечистая сила? — неуверенно предположил Сумъя. Остальные его засмеяли — нынче черти только в сказках остались.

— Чойнроз, ты, когда выходил, ничего подозрительного не заметил? — спросила вдруг Ундрах.

— Нет, все было спокойно.

Магнай предложил вернуться в красный уголок и продолжить прерванный вечер.

— Мы все равно дознаемся, что это было! — пообещал он.

Никто не хотел садиться вблизи окон, особенно девушки. Они сбились в стайку в центре комнаты, украдкой поглядывая на дверь. Снова зажгли свечи. Только теперь все заметили, какие причудливые тени играют на стенах и какая мрачная темь заглядывает в окна. Кое у кого разыгралась фантазия. Магнай прислушался. Его тонкий слух уловил цокот конских копыт.

— Сюда кто-то едет!

На него посмотрели недоверчиво, но Магнай не ошибся. Вскоре Дооху и ветеринарный врач Бэгзжав появились в красном уголке.

— Можно к вам? — спросил председатель. — Вас можно поздравить, ребята, — хороший дом построили и в сроки уложились. Молодцы!

— Чего это вы сгрудились так тесно? Что тут у вас происходит? — спросил Бэгзжав.

Магнай вкратце рассказал им о загадочном происшествии.

— Как же вы не услышали, когда мешок волокли к дверям? Он ведь тяжеленный, на весу не донесешь, — сказал Дооху.

— Не заметили, — вздохнул Магнай. — Шумно у нас было.

— И мы по дороге не заметили ничего подозрительного, — вставил ветеринар.

Дооху и Бэгзжав переглянулись. Оба они встревожились, но старались не показать вида.

— Необъяснимых явлений не бывает. Отложим разгадку этого случая до утра, — постарался успокоить бригаду Дооху. — Смотрите-ка, что я привез! — С этими словами он достал большой кулек мятных конфет. — Хоть вы и взрослые, но от сладенького небось не откажетесь.

Незаметно догорели и с тихим шипеньем погасли свечи.

— Пора спать, — решительно заявил Дооху. — На завтра назначено собрание бригады, для которой вы построили это прекрасное здание. Стыдно будет, если появятся первые араты, а вы еще будете сны досматривать.

Магнаю Дооху украдкой посоветовал сделать так, чтобы молодежь о ночном происшествии помалкивала до поры до времени. Со своей же стороны, пообещал все разведать.

На другое утро самым первым спозаранку явился на бригадную усадьбу старый Пил. Уж его восторгам конца но было. Новенькое здание, сиявшее в ранних лучах яркого солнца, возникло здесь, в захолустье, словно по волшебству. Старик обошел кирпичное здание со всех сторон, ощупал стены, оконные рамы.

— Это — только первая ласточка, — сказал на митинге Дооху. — Скоро в каждой бригаде мы построим не только красные уголки, но и крытые загоны для скота. Причем для маток — отдельно, для молодняка — отдельно. В каждый бригадный центр проведем электричество и телефон.

— Неужели это возможно? — не выдержал Цамба. — Ведь в некоторых сомонных центрах электричества еще нет, а мы уже о бригадных центрах речь ведем.

— Вечно ты во всем сомневаешься, Цамба, — толкнул его в бок старый Пил. — Разве ты еще не усвоил, что наш председатель слов на ветер не бросает? Сидел бы уж лучше и помалкивал.

А Дооху тем временем продолжал рисовать перед аратами заманчивые картины недалекого будущего.

Дооху опять получил вызов в аймак. Привыкший в последнее время к тому, что подобные вызовы не предвещают ничего хорошего, он поначалу не испытал ничего, кроме недоумения. Его приглашали на съезд передовиков сельхозобъединений. Именно его, переведенного из членов партии в кандидаты. Не связано ли это с недавним визитом в его объединение секретаря аймкома и председателя аймачного исполнительного комитета? Они обстоятельно и придирчиво знакомились с ведением дел в объединении «За коммунизм» и, казалось, остались довольными. Мало того, с секретарем аймкома Дооху имел долгий откровенный разговор. Дооху сказал секретарю, что его что-то постоянно гложет, словно сидит в самой глубине сердца заноза. Похоже, после этой встречи секретарь переменил свое отношение к Дооху. Он даже намекнул на то, что не уверен в справедливости наложенного на него, Дооху, взыскания. И вот приглашение на съезд. Значит, ему доверяют.

Вместе с Дооху должен был ехать и секретарь партячейки объединения товарищ Сурэн. Он тоже был делегатом съезда.

Поздним вечером председатель пошел к Сурэн у сообщить эту новость. Он застал его за неторопливым вечерним чаепитием. У Сурэна редко выдавалась свободная минута, чтобы вот так спокойно посидеть за чашкой чаю. При виде председателя он даже переменился в лице. Уж коли Дооху явился к нему в столь неурочный час, значит, случилось что-то нехорошее.

— Присаживайся к столу, — пригласил он гостя. — В кои-то веки почаевничаем вместе.

— С удовольствием!

Хозяин усадил председателя на почетное место, двумя руками почтительно подал чашку, полную ароматного, круто заваренного чаю, разбавленного жирным молоком.

Дооху с наслаждением сделал несколько больших глотков, зажмурился от удовольствия. Только сейчас он вспомнил, что сегодня не успел пообедать, и жена опять будет на него за это сердиться.

— Значит так, — сказал он. — Мы с тобой завтра едем в аймак, а оттуда почти сразу же на аэродром.

— Да что случилось?

— Нас посылают на съезд передовиков сельскохозяйственных объединений.

— Ох! — засмеялся Сурэн. — Что же ты сразу не сказал, Дооху? Я ведь решил, что у тебя снова неприятности. Утешать собирался.

— Не надо меня утешать, — нахмурился Дооху. — Собирай вещички, выезжаем чуть свет.

— Выходит, успехи нашего объединения сами за себя говорят, — довольно улыбнулся Сурэн. — Что ж, это справедливо. — Он хотел было добавить, что он как секретарь партячейки не сидит сложа руки, безучастно наблюдая, как несправедливо обходятся с председателем, но воздержался — Дооху раз и навсегда запретил Сурэну заступаться за него. И тому стоило немалых усилий, чтобы украдкой отлучиться в аймак, потолковать с ответственными работниками. Он всячески пытался переменить мнение руководства о Дооху. Выдвижение председателя на съезд передовиков показалось Сурэну добрым знаком.

— Правда все равно восторжествует, — осторожно начал он, но тут же осекся, заметив, как тотчас посуровело лицо его друга. — Ну, не буду, не буду, извини…

На аймачном аэродроме царило многолюдье и суета, как всегда перед отбытием очередного рейса. Сейчас улетавших было меньше, чем провожающих, — у Дооху чуть не полгорода было друзей и знакомых. Один из его бывших сослуживцев, желая подбодрить друга, украдкой шепнул ему на ухо:

— Слыхал я, на съезде будут многих награждать, и тебя в том числе. Так что заранее поздравляю, — и сунул ему в руки сверточек — три пачки папирос и бутылку водки. — Обмоешь награду!

— Какие там награды! — отмахнулся Дооху, но подарок взял, не обижать же человека.

А спустя несколько часов самолет приземлился на улан-баторском аэродроме. Делегатов усадили в специальный автобус и отвезли в гостиницу. Дооху и Сурэн расположились в одном номере. Сурэн первым ринулся в ванную — умыться с дороги, так что он даже не слышал, когда в номере пронзительно зазвенел телефон. Трубку снял Дооху.

— Здравствуйте, — произнес в трубке звонкий женский голос — С кем я говорю?

— С Дооху.

— Вы-то мне и нужны! Сейчас за вами приедут. Вас ждет министр сельского хозяйства.

Дооху обескураженно опустил трубку на рычаг. Какие новые беды сулит ему этот вызов?

— Что с тобой? — встревоженно спросил Сурэн, выходя из ванной и сразу же уловив перемену в настроении своего друга.

— Меня вызывают в министерство…

Вопреки дурным предчувствиям Дооху министр встретил его радушно, как старого знакомого. Крепко пожал руку, усадил в глубокое мягкое кресло, поинтересовался самочувствием.

— Постоянно слежу за вашим объединением, — сказал он наконец. — Дела у вас, кажется, идут отлично, есть интересные начинания, уже давшие неплохие результаты. Знаете, зачем я вас пригласил к себе? Хочу, чтобы вы на съезде выступили с сообщением о своей работе. Времени у вас, конечно, маловато, чтобы подготовиться, но ведь еще вечер впереди.

— И целая ночь, — улыбнулся Дооху. — Только я не очень умею речи говорить.

— Будете выступать одним из первых, а таких обычно слушают внимательно. — И министр лукаво улыбнулся, помолодев на добрый десяток лет.

В гостиницу Дооху вернулся пешком, стараясь по дороге собраться с мыслями. Как лучше построить выступление, с чего начать, на чем остановиться подробней? После беседы с министром он чувствовал себя так, словно в него влились новые силы. На душе у него было светло и радостно. Хотя Дооху был не из тех, кто легко впадает в уныние, в последнее время он слишком часто хмурился и замыкался в себе. Наконец с него словно спали тяжкие оковы.

Доклад председателя объединения «За коммунизм» прошел с большим успехом. В перерывах между заседаниями к нему то и дело подходили знакомые и незнакомые люди, поздравляли, что-то переспрашивали и уточняли. «Нет, не зря ты, Дооху, вложил всю душу в свое детище, — говорил он сам себе. — Вот и твой опыт пригодился другим. А не в этом ли истинный смысл всех наших деяний на земле?»

На второй день работы съезда во время утреннего заседания дежурный отыскал в зале Дооху.

— Вас просят выйти ненадолго.

Дооху удивился, но последовал за дежурным. В холле его ожидал какой-то человек и сразу приятельски протянул ему руку. Взаимное рукопожатие было крепким, словно залог грядущей дружбы. Дооху с интересом присматривался к незнакомцу. Определенно, ему не приходилось встречать это лицо с мягкими чертами и неожиданно твердой складкой резко очерченных губ. Темные глаза доброжелательно поблескивали за стеклами круглых очков. Почему же оно кажется ему знакомым?

— Позвольте представиться, — сказал человек. — Меня зовут Доржпалам, я — писатель. Извините, что отрываю от дел, сам едва улучил минуту, чтобы познакомиться с вами лично. Я вчера слышал ваше выступление. Сегодня оно опубликовано в «Унэн». Как, вы еще не видели? — Он протянул Дооху газету, где был напечатан текст его выступления и фотография крупным планом. И когда только успели его сфотографировать? Ага, на трибуне. Он так увлекся, что и не заметил.

— Спасибо вам, — горячо поблагодарил Дооху писателя, искренне радуясь приятной новости.

— Я прочел ваше выступление с особым интересом, — продолжал Доржпалам, — ведь я недавно побывал в ваших краях, заезжал в объединение, правда, ненадолго. Вы были в отъезде, не то познакомились бы раньше, мне очень хотелось этого. Я много наслышан о вас. Вы — замечательный человек.

Доржпалам говорил так горячо и искренне, что Дооху не мог не проникнуться к нему расположением, хотя в общем-то терпеть не мог восторженных похвал в свой адрес.

— Я не задержу вас долго. Дело в том, что я написал очерк о вашем объединении. Он должен выйти в завтрашнем номере «Унэн». Так вот, прочитайте его и, пожалуйста, выскажите мне свое мнение. Ладно? А теперь до свидания, до скорой встречи.

Доржпалам так стремительно покинул председателя, что тот едва успел бросить ему вслед:

— До скорой встречи!

Некоторое время Дооху еще стоял в вестибюле, разглядывая забытую писателем газету. Наконец он сунул ее в карман и подумал: «Оставлю ее себе». Вернувшись в зал, он еще долго перебирал в памяти подробности этой короткой встречи. Если б только он мог предвидеть, что этот человек оставит прекрасный след не только в его памяти, но и во всей судьбе!

Одного не мог взять в толк председатель: отчего лицо писателя с первого взгляда показалось ему знакомым? И вдруг его осенило. Да ведь он читал когда-то у них на курсах лекцию по литературе! От этого воспоминания Дооху стало приятней вдвойне. Выходит, Доржпалам не только писатель, но и учитель.

Дооху стоило некоторого труда отвлечься от собственных мыслей и вникнуть в суть нового выступления. Один за другим сменяли друг друга ораторы на сцене. Они искренне, чистосердечно делились с товарищами своими трудностями, рассказывали о своих достижениях. Дооху не покидало ощущение собственной причастности к великим делам и свершениям. Он совершенно позабыл о личных обидах и неприятностях. Отсюда, из зала съезда, они казались мелочными и легко преодолимыми.

На съезде был принят новый устав сельхозобъединений, предусматривающий более значительные отчисления в неделимые фонды, чем прежде, увеличение норм выработки трудодней, сокращение численности личного скота и многое другое. Как руководитель, Дооху не мог не оценить значимости этих перемен в уставе. Все они были направлены на то, чтобы укрепить общественное производство, соразмерить личные и общественные интересы тружеников сельского хозяйства. Новый устав также расширял возможности председателя. Развитие и укрепление неделимых фондов покажет аратам, что все, созданное ими, служит всеобщему благу. В хозяйстве появятся новые дома, больше техники, облегчится труд, станет современным быт.

Из каждого выступления Дооху почерпнул что-то важное для себя, его блокнот заполнился важными записями. Будет над чем подумать по возвращении домой.

На другой день состоялось вручение государственных наград. Дооху знал, что его нет в числе награжденных, и не испытал по этому поводу огорчения, однако всякий раз, когда слышал чье-нибудь знакомое имя, особенно если знал, что этот человек проработал в сельском хозяйстве значительно меньше его, он чувствовал словно бы слабый укол в сердце. Он втайне надеялся еще на что-то. Зато когда Сурэну вручили орден «Полярной звезды», он искренне обрадовался, Дооху усмотрел в этой награде косвенное признание своих собственных заслуг — ведь они с Сурэном трудятся бок о бок, и в достижениях объединения есть их общая заслуга. Он от всей души поздравил друга, но тот выглядел смущенным.

— Спасибо тебе, Дооху, за теплые слова, но, скажу по чести, совестно мне носить награду, которая заслуженно принадлежит тебе.

— Что за вздор ты говоришь, приятель! — воскликнул Дооху. — Я рад за тебя точно так же, если не больше, как был бы рад за себя самого. Такое событие надо отметить как полагается. А ну, пошли!

И они покинули зал заседания, эти два друга, соратника и единомышленника, один — с новеньким орденом на груди, но не скрывающий своего огорчения, а другой — хотя и без награды, но оживленный и радостный.

Заметив у самого выхода на улицу открытый газетный киоск, Дооху кинулся к нему. Он нетерпеливо развернул еще пахнувший типографской краской номер «Унэн», дважды просмотрел газету, но так и не нашел очерка, о котором говорил ему накануне Доржпалам. «Странно, — подумал Дооху. — Что могло помешать этой публикации?» Он очень огорчился, и, разумеется, не из-за себя — не ради славы он ждал появления в печати материала о своем объединении, а ради тех, кто остался там, в Халиун-сомоне, чьими усилиями в труднейших условиях полупустыни строилась новая жизнь.

Вечером, пока Дооху и Сурэн извлекали свои парадные одежды да чистили их и наглаживали, они едва не опоздали на торжественный прием в честь завершения работы съезда. Еще хорошо, что идти было недалеко.

В самый разгар банкета кто-то, мягко тронув Дооху за плечо, произнес вежливое приветствие. Дооху тут же радостно оглянулся — этот голос он узнал бы из тысячи.

— Сегодня я, как обычно, в запарке, — словно оправдываясь, произнес Доржпалам. — Да и вряд ли удастся как следует поговорить в этакой толчее. А поговорить нам есть о чем. Знаете что? Приходите-ка вы ко мне домой. Вот мой адрес, — и он протянул Дооху небольшой бумажный листок. — Буду ждать вас завтра вечером. Согласны?

Дооху кивнул. У него так и вертелся на кончике языка вопрос об очерке в газете, но он заставил себя удержаться. Завтра вечером он все узнает. Придется потерпеть. А новый знакомый уже бесследно растворился в толпе, словно его и не бывало. Этот симпатичный человек исчезал столь же стремительно и неожиданно, как появлялся. К этому надо привыкнуть.

На другой день, что бы ни делал Дооху — выполнял ли поручения земляков, беседовал ли с отъезжающими делегатами, — он неосознанно жил одним предощущением — встречи с Доржпаламом.

Дом писателя находился в новом районе, который горожане прозвали «сорокатысячным». Сорок тысяч квадратных метров нового жилья — вот что означало это название. Дооху расспросил дежурную в гостинице, как ему добраться туда. Оказалось, это совсем близко, почти в самом центре, и Дооху пошел пешком. Большинство домов нового квартала было уже заселено, но территория вокруг домов напоминала большую стройплощадку — кое-где еще не были засыпаны траншеи, валялись обрезки труб и досок, мотки проволоки. Рабочие жгли груды строительного мусора, прокладывали водопровод. «Вот и в столице преображается жизнь», — подумал Дооху, чувствуя, как наполняется радостью сердце. Помогавшие на стройке студенты, их Дооху определил с первого взгляда, уже возвращались домой, они шли небольшими группками, весело переговаривались, кто-то заливисто играл на губной гармошке.

Отыскав номер нужного ему дома, Дооху вошел в подъезд, и вдруг им овладела неуверенность — имеет ли он право беспокоить занятых людей? Однако обещал, и его, наверное, ждут. На чисто вымытой лестничной площадке он легонько коснулся пальцем кнопки звонка, который тут же отозвался заливистым звоном. «Ну и голосистый!» — тряхнул головой Дооху, чувствуя, как все сильнее им овладевает смущение. Если б хозяев не оказалось дома, он, пожалуй, был бы рад. Но не успел он об этом подумать, как дверь широко распахнулась, и на пороге появилась молодая красивая женщина; она выжидательно и с легким оттенком недоумения взглянула на Дооху, но тут же приветливо улыбнулась.

— Вы и есть тот самый Дооху, о котором говорил мне муж? Проходите.

Она ввела его в небольшую уютную прихожую, где все блистало чистотой, помогла раздеться, повесила плащ на вешалку. Дооху нерешительно остановился. Может быть, ему прийти попозже?

— Я вас ни за что не отпущу. Доржпалам с минуты на минуту появится. Он мне не простит, если я дам вам уйти.

В комнате она усадила гостя в мягкое кресло возле низкого журнального столика, достала из шкафа бутылку коньяка и вазочку со сладостями.

— Отдыхайте. Скучно будет, посмотрите журналы. А мне пора, извините, я учусь в вечернем институте.

Надев нарядное пальто из невиданной пушистой ткани, женщина, кивнув гостю на прощанье, ушла, оставив его одного в целой квартире. «Надо ж, — подумал Дооху, — не боятся оставлять квартиру на незнакомого. У нас в худоне нечасто такое встретишь».

Дооху не пришлось долго ждать. Не успел он пролистать заинтересовавший его журнал, как вернулся хозяин. Он извинился за опоздание.

— Не извиняйтесь, я только что явился, — ответил Дооху. Они выпили по рюмке коньяка, и Доржпалам без всяких обиняков спросил:

— Вы удивились, не найдя обещанного очерка в газете? В редакции стало известно, что в прокуратуре на вас заведено дело. Можете рассказать, что там у вас стряслось?

Чем дольше рассказывал Дооху, тем больше хмурились, сбегаясь к переносице, густые брови Доржпалама. Изредка он прерывал рассказ короткими вопросами. Расстались они грустно. На прощанье Доржпалам не говорил утешительных слов, только, пожимая гостю руку, многозначительно обронил:

— Поживем — увидим.

Утром следующего дня, перед отъездом, Дооху и Сурэн завершали свои дела, и председатель решил, что больше не увидит Доржпалама. Однако все вышло по-другому. Во время обеда в делегатском зале Дооху неожиданно известили, что его срочно вызывают в Совет Министров на прием, к самому председателю.

Как ни храбрился Дооху, но скрыть от Сурэна своей тревоги по поводу неожиданного приглашения не смог.

— Эх, плохи мои дела, хуже некуда, — проговорил он вслух. — Неудачи преследуют по пятам. Вот и сейчас вызывают, наверное, чтобы сообщить, что я отстранен.

Дооху перестал замечать, что творится вокруг. Он не помнил, как ему выписали пропуск, как провели в приемную председателя Совета Министров, он даже не удивился, увидев в приемной знакомое лицо Доржпалама. Он воспринял это как нечто само собой разумеющееся.

— Вот, — сказал он, бледнея, — вызвали меня сюда. Добра не жду.

— Это я договорился, чтобы вас приняли, — сказал Доржпалам. — Расскажите все, что говорили мне вчера.

— Что-о-о? — оторопело спросил Дооху. — Вы? Но я не хочу! Еще не хватает, чтобы государственные деятели на меня время тратили. Сам как-нибудь справлюсь. — Он схватил Доржпалама за руку. — Идемте отсюда.

— Ну хорошо, — сдался тот, — силком вас никто не тянет. Об одном только прошу, что бы там ни было, продолжайте спокойно работать.

— Обещаю! Работал же я до сих пор, и вроде бы неплохо, — радуясь, что не сбылись его самые страшные опасения, заявил Дооху.

И они оба, провожаемые недоуменным взглядом помощника главы правительства, покинули приемную.

Доржпалам понял, что Дооху относится к людям, которые не терпят грубого вмешательства в свою судьбу, и потому решил действовать по собственному усмотрению.

На центральной усадьбе объединения «За коммунизм» проходило собрание ревсомольцев. Молодежь собралась под открытым небом, прямо на строительной площадке. Некоторые прибыли издалека верхом на верблюдах, которых оставили чуть поодаль, и сейчас животные горделиво покачивали головами на высоких гибких шеях, словно прислушивались и одобряли слова ведущего собрание Магная. Прибывшие на верблюдах парни были все как на подбор рослые и сильные. Магнай знал, что им можно поручить любую работу, даже требующую недюжинной силы, — такие не подведут.

Другие прибыли верхом на конях. Их было значительно больше, но выглядели они не столь внушительно. Остальные пришли пешком.

Ребята внимательно слушают своего секретаря; они уже догадываются, что их ждут новые, непривычные поручения.

— Итак, первой группе, — Магнай обращается к тем, кто прибыл на верблюдах, — предстоит сделать такую дорогу, чтобы к нам в объединение запросто смогли добираться любые машины, хоть тяжеловесные «зилы».

Ребята зашумели.

— Откуда тут взяться «зилам»? — выкрикнул кто-то.

— А если появятся, вмиг застрянут в речке. Коли надо вытащить, мы поможем! — смеются остальные.

— Погодите, друзья! — улыбается Магнай. — Нам предстоит отремонтировать дорогу на самом сложном участке — в районе реки Хаалгын-Гол.

— А как это сделать? — перебивает Магная какой-то парнишка ростом с вершок.

— А верблюды? — вопросом на вопрос отвечает секретарь. — Это ж настоящие силачи. Привезете на них большие бревна, заготовив их в горах, и замостите ими дорогу. По предварительным расчетам понадобится сто пятьдесят кубометров древесины. Вот тогда по дороге будут беспрепятственно ездить «зилы». Председатель Дооху говорил, что в ближайшее время объединение обзаведется такими машинами. Но на приобретение их нужны деньги. Мы будем заготавливать дрова и возить их в аймак. Объединение договорится об этих поставках. Вы слыхали, верно, сколько новых долгов понастроено в аймачном центре? Так вот, в каждом из них — по нескольку квартир, а в каждой квартире — чугунная печь, которую топить надо дровами или углем. Представляете, сколько понадобится дров, чтобы обеспечить всех нуждающихся? Мы поможем горожанам, пройдет время, и денежки на покупку машин у нас появятся.

Ребята согласно закивали головами.

Магнай обращается к всадникам-конникам:

— Ваша задача — возить с гор Хара-Азрага саженцы. Выкапывать надо очень осторожно, чтобы не повредить ни единого корешка. Эти деревья мы посадим на центральной усадьбе — заложим настоящий парк. А осенью устроим по этому поводу большой праздник.

Чей-то хрипловатый басок возразил:

— Не красивую ли байку рассказываешь, секретарь? Сроду в наших краях лесные деревья не росли. Пробовали когда-то, да впустую. Что может вырасти на песке? Как бы наш труд не был затрачен впустую.

— Вечно ты во всем сомневаешься, Нанзад! — зашумели товарищи. — Привык старыми мерками мерить. Неужто до сих пор не слыхал, как советские комсомольцы в пустыне Каракумы леса и сады развели?

— Сдаюсь, сдаюсь! — замахал руками Нанзад, стройный смуглый юноша с веселыми глазами. — Как все, так и я. Скажи лучше, секретарь, какие именно деревья выбирать для пересадки?

— С вами вместе поедет учитель Базаррагча. Он вам все покажет и объяснит. Говорят, лучше других приживаются на нашей земле осины да ивы.

— А может, барбарис? Тогда у нас будет настоящий сад.

— Боюсь, барбарис не приживется. Но попробовать стоит. Прихватите на всякий случай несколько саженцев.

— Теперь ваша очередь, — говорит Магнай тем, кто явился на собрание пешком. — Вы будете делать кирпич. Мы взяли на себя обязательство — построить молодежный поселок. Значит, нужно очень много кирпича. Ведь мы только начали строительство. До конца этого года понадобится полтора миллиона кирпичей.

— Так много? — удивляются ребята. — Почитай столько же, сколько жителей в нашей стране.

— Даже больше! — кричит Намгар, невысокий коренастый паренек с упрямой складкой у рта. — Куда столько?

А Магнай только посмеивается:

— Строить будем много, гораздо больше, чем в прошлом году. И пусть эта цифра не пугает. Председатель Дооху дает нам для этой работы три месяца. Я же предлагаю управиться за месяц. Надо поломать старые нормы. Что вы на это скажете, товарищи?

— Да мы за один месяц управимся! — кричит Жамбарааш.

— А это совсем несерьезно.

— И два месяца мало! — снова возражает Намгар.

— Может, есть такие, кто не хочет заниматься этой работой?

— Я не хочу! — заявляет Намгар. — Лучше останусь при табуне.

— Не возражаю, — соглашается Магнай. — Мы ведь никого не принуждаем.

— Ага, без меня вздумали обойтись? — сердится упрямец. — Не выйдет! И я с вами!

Магнай покинул строительную площадку.

— Запевай, ребята! — И он начал сам высоким чистым голосом, радостно зазвеневшим в прозрачном воздухе:

Подхваченная десятками молодых голосов, молодежная маршевая песня, как крылатая птица, взмыла к небесам, вселяя в душу каждого бодрящее чувство уверенности в грядущих победах. Действительно, совместный труд с каждым днем все крепче сплачивал людей, и что б они теперь ни делали, занимались ли стрижкой овец, сбором конского волоса или возведения кирпичных зданий, они делали это сообща, дружно. Каждый чувствовал плечо другого. А что может быть прекрасней замечательного чувства товарищества? Прежде араты жили словно плыли по течению. Теперь же у них была единая общая цель, она звала, манила к себе, как неудержимо манит заплутавшего в ночи путника яркий огонек в стели.

Окидывая взглядом ревсомольцев, отправившихся на формовку кирпича, Магнай с удовольствием отметил про себя, что даже внешне его товарищи заметно изменились к лучшему за последнее время. У них постоянно было хорошее настроение, и походка стала бодрей, энергичней, и выглядят они более подтянутыми. Услыхав дружное пение, замер на месте возвращавшийся в контору секретарь партячейки Сурэн. «Так и рождается новое товарищество», — тепло подумал он, провожая взглядом группу молодежи.

Итак, три молодежных отряда выступили в трех направлениях — первый устремился к реке Хаалгын-Гол, второй — в горы Хара-Азрага, а третий — к оврагам долины реки Халиун. Они словно шли в наступление, в бой на новую жизнь.

…Узнав, что молодежь взялась возить осинник с берегов речушки Гурван-Улиас, что означает Три Осины, дедушка Намгара, старый Намхай, так и подпрыгнул на месте. Исстари известно, что того, кто ветку с дерева сломит или листву обдерет, постигнет кара небесная. Не миновать тогда какой-нибудь напасти, овцы подхватят чесотку или другую хворь. А уж с корнями деревья выкалывать — тут жди чего пострашнее, болезнью не отделаешься. Не хватало еще, чтобы собственный внучек этаким мерзким делом занимался! И старый Намхай, не долго думая, решил забрать внука из отряда озеленителей. Его жена попробовала было вступиться.

— Эх, старый, — сказала она, грустно наблюдая за сборами мужа в дорогу, — нынешняя молодежь вся такая. Они весь мир перевернули, и все-то им удается. Не мешался бы ты, а?

Однако уговоры жены только больше раззадорили старика. Внук давно от рук отбился. Пусть другие делают, что хотят, но Намгару он не позволит заниматься богомерзкими делами. Старый Намхай твердо решил позаботиться о спасении души внука. Он оседлал коня и без лишних слов отправился в путь. На полпути ему повстречался небольшой караван яков, запряженных в телеги. В спешке Намхай и внимания не обратил, чем гружены телеги, но вот знакомый звонкий голос остановил его:

— Дедушка, куда путь держите?

Намхай поднес ко лбу ладонь, прикрывая глаза от яркого солнца. Да это ж Намгар! Вот он, милок, ведет одну из подвод на пару с невысокой девчонкой, одетой во что-то пестрое. Только тут дед углядел, что на телегах — аккуратно сложенные штабелем молодые осинки, вырытые прямо с корнями.

— Почему деду не сказался? — загремел Намхай. — Экий ты неслух стал, Намгар. Говори, кто тебе позволил деревья из земли вытаскивать? Силком небось заставили?

— Что с вами, дедушка? — растерялся Намгар. — Никто меня не заставлял. Право, скажете такое, стыдно становится. — Он покосился на свою напарницу, с любопытством уставившуюся на старика. Весь ее вид говорил: то-то будет сейчас потеха!

— Разве мы не учили тебя с малолетства, что нельзя деревья, цветы и травы из земли вырывать? Больно земле, слышишь! К тому же Гурван-Улиас — Три Осины — богом проклятое место. Собирайся, вернешься со мной домой.

Намгар покачал головой. Может, в иное время он и не посмел бы ослушаться деда, но сейчас дезертировать на глазах у своих товарищей — ни за что! И как человек, принявший твердое решение, Намгар отчеканил:

— Дедушка, о каком проклятье вы говорите? Проклятых мест не бывает. Меня так в школе учили.

— Вот оно что! — не отступает старик. — Ты разве не понимаешь, что растениям больно, когда их с места трогают? Они же живые! Сколько раз я тебе об этом толковал!

— Живая природа, — охотно согласился Намгар.

— Зачем же ее губить? — сурово спросил старик, насупив брови и обиженно поджимая губы.

— А кто ее губит? — засмеялся Намгар, чувствуя, что дед помаленьку отступается. — Не позорьте меня, дедушка. Не такой уж вы отсталый. Хотите взглянуть? Ни одного корешка у осин не нарушили. Возвращались бы вы лучше домой, мне перед друзьями стыдно.

Слова внука действительно привели старика в некоторое замешательство, однако Намгар ошибся — дед и не думал сдаваться. Вспомнив слова агитатора Дашняма, любившего приговаривать, что спорить надо убедительно, он решил переменить тактику. Вместо того чтобы повернуться и уехать, Намхай пристроился к каравану, стараясь не глядеть на несчастные деревца. Ему казалось, что он даже слышит их жалобные стоны. От этого у старика мурашки по спине пробегали, а губы невольно принимались бормотать слова старой молитвы.

Некоторое время старик ехал молча, собираясь с мыслями и подыскивая наиболее убедительные доводы.

— Послушай, внучек, — осторожно начал он, заметив, как при этих словах Намгар поежился, — расскажу я тебе кое-что. И ты, девочка, послушай тоже, не помешает… В старые времена росли тут деревья, которые зовутся нум-дэлээгч, или деревья со стволами как луки. Несколько таких деревьев сохранилось еще в пади неподалеку от реки Сайнусны-Гол. Еще в юности часто с восхищением и удивлением разглядывал я их. Ствол такого дерева имеет совершенно правильную дугообразную форму. Кажется, натяни тетиву, вставляй стрелу, и лук выстрелит. Так вот, стоило только сорвать вблизи этого дерева хотя бы пару диких луковиц, как у сорвавшего, если то была женщина, заболевала грудь, а если мужчина, на него трясучка нападала.

— Но потом они выздоравливали, эти несчастные? — улыбнулся Намгар.

— Ничего подобного, — возмутился старик, — Правда, немного помогали жертвоприношения дереву. А однажды приехали сюда из аймака люди дрова заготовлять. С ними-то и приключилась самая большая беда. Старший среди них был отважный юноша — он приказал спилить нум-дэлээгч. Остальные испугались, тогда он сделал это сам. Рассказывают, что дерево настоящими слезами плакало, когда он за него принялся, а на полотне пилы капли крови остались. Дерево плакало и стонало, а когда рухнуло наземь, то зашибло того парня насмерть. — Старик торжествующе посмотрел на внука и девушку. — После него еще двое храбрецов отыскались, так потом их постигла страшная кара — и тот и другой из ума выжили. С тех пор эти деревья перевелись в нашей местности почти полностью.

К удивлению старого Намхая эта леденящая душу история нисколько не напугала молодых.

— Это, верно, сказки, дедушка! Да ведь мы деревья-то не пилим и не рубим, а осторожно выкапываем, чтобы посадить на новом месте. Помогаем им перекочевать поближе к нам, вот и все. Все равно, что ребенка со спины матери пересадить ей на руки. Так что стращать нас не надо, ничего плохого мы не делаем.

Старик задумался. Глядя на его грустное лицо и поникшую сгорбленную фигурку, Намгар сжалился:

— Если вы нам не верите, поезжайте на центральную усадьбу и посмотрите сами. Да мы каждое деревце, словно дитя малое, пестуем. Если оно живое, как вы говорите, радоваться должно, что из местности, где задувают холодные ветры, мы перевезли его в такое уютное, благодатное местечко.

Впереди уже маячили очертания центральной усадьбы, и старик решил последовать совету внука. Его взору открылась необычная картина.

В центре усадьбы на большой тщательно разровненной площадке ровными рядами были вырыты ямки для посадки. Возле каждой лежала небольшая горка черной и шелковистой на вид земли, привезенной из речной поймы. Молодежь брала деревца и осторожно сажала, присыпая корни черноземом, потом их старательно поили водой. На каждом деревце красовался красный лоскутик.

— А лоскутья зачем? — поинтересовался Намхай.

Ему объяснили, что, когда деревья выкапывали, красной ленточкой помечали южную сторону их кроны, чтобы при пересадке не нарушить привычную ориентировку растений.

Ошеломленный тем, что он увидел, старик отправился домой. По дороге он встретился с караваном верблюдов. Сильные животные волокли тяжелые бревна. Намхай вежливо поздоровался со старшим.

— Зачем вам бревна? Неужто на дрова? Так ведь у нас народ привык к саксаулу да хворосту.

— Везем от самой реки Хаалгын-Гол, — коротко ответил главный погонщик.

— Неужели вы так высоко забирались в верховье реки, ведь только там растут этакие гиганты! Туда не только на верблюдах или верхом, пешему не пробраться.

— А там дорогу проложили длиной почти в пять километров. Теперь туда машины могут пройти.

— Кто же проложил? Неужто из аймака бригада дорожников выезжала? — спросил Намхай.

— Да нет, — ответили старику. — Какая там бригада. Члены нашей ревсомольской ячейки все сами сделали.

«Вот так молодежь у нас пошла! — с восхищением подумал старый Намхай. — Одни заставляют сниматься деревья с насиженного места и перекочевывать, другие забираются в таежные дебри, куда веками не ступала нога человека, срубают вековые деревья и дорогу делают. Да, что было не под силу одиночке, легко сделать сообща».

Старик хотел было свернуть на тропу, которая вела к родному аилу, да спохватился.

— Самое главное не спросил: скажите, если дерево выкопать с корнем, погибнет оно или нет? Я только что побывал на центральной усадьбе, где ваши товарищи сажают привезенные из лесу деревья. А что, если саженцы успели в дороге помереть и больше не выживут?

— Эх, дедушка, разве вы позабыли старую поговорку: весной дерево в листву идет, а осенью — в корень? Я хочу сказать — в весеннее время оно, как любое растение, все соки гонит по стволу вверх, дабы питать листья и цветы, а осенью — напротив, соки уходят в корни, чтобы сохраниться до наступления нового тепла. Значит, осень — самое удобное время для пересадки, особенно если выкопанное растение обильно полить, оно обязательно примется. — Это вступил в разговор школьный учитель. Его объяснение пришлось старику по душе. «Может, так оно и есть на самом деле», — подумал он, поворачивая наконец коня к дому. Наверняка старуха все глаза проглядела, его дожидаючись. «Ох и людно же становится на наших дорогах», — сказал он себе, завидев ехавшего навстречу Загда, своего соседа.

— Загд, сынок, куда ты направился? — спросил он, с удивлением замечая, что обычно оживленное лицо Загда с бровями-щеточками выглядит непривычно хмурым.

— На центральную усадьбу. Простите, дедушка, мне некогда разговорами заниматься, в другой раз побеседуем. Я должен как можно скорее повидать председателя Дооху.

— Да что случилось? Может, зря горячишься.

— Случилось! Чистое безобразие! — взорвался Загд. — Куда только правление смотрит! Или председатель с ума спятил? Представляете, молодежь решила на усадьбе осины сажать. А кому они нужны, осины эти? Из их листьев чая не заваришь. Загд все понимает — молодежь подражает горожанам, да и у тех не всегда деревья приживаются, а ведь там ученых поболе нашего. Вот и я хочу сказать Дооху: хватит, дорогой мой, зря рабочую силу расходовать. Не то сын Лувсанпэрэнлэя Магнай забрал из нашего хотона двух парней, пусть их освободят, у них и дома работы по горло. — Загд перевел дух. От такой пылкой речи он весь взмок, его маленькие, обычно плутоватые глазки смотрели теперь гневно и беспокойно. Но пуще прежнего осерчал Загд, когда вместо сочувственных слов, которые он надеялся услышать от старика, в ответ зазвучал громкий хохот:

— Ну и отсталый же ты, Загд! А еще молодой. Ха-ха-ха!

Хотел было Загд надерзить старому Намхаю, да куда там! Того уже и след простыл.

Вот и начали отцветать степные травы. Осыпаются лепестки, легкая желтизна ложится на листья. Но это не смерть, ибо начинают вызревать семена, которым суждено дать жизнь новым растениям будущей весной. Вот подсохнут семенные коробочки, потом лопнут, и разнесет ветер семена по земле. Об этом невольно думалось Дооху, когда он ехал степью на своем коне, который шел такой легкой иноходью, что иногда забывалось, что ты в седле. Острый глаз Дооху выхватывает осыпающиеся цветы из общей массы начавшей жухнуть травы, и он думает о том, как коротка жизнь у степных тюльпанов, да и у человека она тоже не очень-то длинная. Хватит ли ему, Дооху, отведенного срока, чтобы осуществить все свои планы? Тюльпан пробивается ранней весной, когда земля еще не успела как следует отогреться, и не страшны ему ни морозные утренники, ни холодные ливни. Но вот установилось благодатное тепло, все вокруг источает жизнь, а он безвременно вянет. Кончилась его пора. Не так ли и у людей? Конечно, все его обиды — дело личное, и невзирая ни на что он будет продолжать свое дело. Но личное, оказывается, может и мешать, как ни стараешься отмахиваться от него. Бывают люди, у которых даже при пустяковых трудностях опускаются руки. Неужто ты, Дооху, из таких?

Дооху вновь и вновь пытается разобраться в причинах своих обид. Временами он начисто забывает о своих огорчениях, временами против воли задумывается о возможной перемене мест. А душа — она ведь живая — подобно ослабевшей от чрезмерного натяжения струне, начинает дребезжать и ныть. Вот и сейчас вид отцветающих тюльпанов разбередил председателю душу. Не потому ли грустно ему, что его имени не оказалось в списке награжденных? Ерунда! Об этом даже подумать стыдно. Достаточно того, что наградили Сурэна. Вот уж кто действительно достоин поощрения. Почему же все-таки Дооху ощущает желание уехать в тот аймак, где он работал прежде? Наверняка струсил, испугался осложнений. А чего ему бояться? Совесть его чиста перед партией, перед народом, в конце концов, перед самим собой. Дооху пытается взглянуть на себя как бы со стороны, но это удается плохо. Далеко на горизонте маячит величавая вершина горы Буудай. Обычно она кажется Дооху гигантским серебряным шлемом. Сегодня она напоминает ему колонну из прозрачного халцедона, подпирающую небосвод. Это постаралось солнце — отвесные лучи пронзили туманную дымку, укутавшую гору, и она предстала перед человеком в своем новом обличье. Где еще увидишь этакую красотищу? Сросся с нею душой председатель, глубоко ушел корнями в здешнюю жизнь. А главное — разве можно отречься от обещания, данного партии, что, как говорится, не щадя живота своего, отдаст он все силы подъему объединения. Он прибыл сюда по зову партии, по зову собственной совести. «Обещание было красиво, как цветущий тюльпан. Но недолог век красивого цветка. Выходит, и обещание его таково же. Нет, не будет так!» — мысленно восклицает Дооху и пускает коня в галоп.

С тех пор, как Дооху возглавил новое объединение, у него ни минуты не выдавалось свободной. Говорят, нелегко быть главой семьи в несколько человек, что же тогда говорить о семье, в которой почти четыре тысячи человек? Столько же, сколько рабочих на хорошем заводе. Но рабочие — совсем другое дело, над ними не довлеет призрак частной собственности. А у члена объединения, недавно расставшегося с единоличным хозяйством, старые привычки и традиции дают себя знать повседневно. Не потому ли с каждым пустячным вопросом все бегут к Дооху? Куда ссыпать зерно, где хранить шерсть, что делать с заболевшей овцой? Скоро у него будут спрашивать, куда постлать новый коврик в собственной юрте. С другой стороны, кого еще спрашивать, как не его, главу хозяйства. Вот с зерном, к примеру. Прежде семья в лучшем случае собирала с собственного клочка земли шесть мешков зерна и хранила их либо в юрте, либо снаружи, прикрыв войлочной полстью. А теперь урожай таков, что и двухэтажного дома не хватит, чтобы его спрятать. Куда прикажете его деть? Однажды Дооху застал двух старичков за горячим спором. Заметив председателя, они бросились к нему — как он распорядится, так и сделают. Дооху даже малость вспылил:

— Сами решить не можете? Чай не малые дети.

— Эх, председатель, — пристыдили его старики. — Конечно, мы не дети. А все-таки опыта у нас нет. Всю жизнь провели в седле, да и жили каждый сам по себе. На то и прислала тебя к нам партия, чтобы ты помогал новую жизнь наладить, словом, руководил нами как положено. Знаешь, сынок, старую поговорку: чтобы дерево повалить, хватит одного острого топора, а чтобы смастерить из него полезную да красивую вещь, смекалка нужна. Создать объединение — еще полдела, им нужно умно руководить.

Воспоминания об этом разговоре вызывают у Дооху улыбку. Выходит, нет у него больших и малых дел, все равно важны. Вот и сейчас едет он в одну из дальних животноводческих бригад по делу, которое на первый взгляд кажется пустячным. От бригадира поступила жалоба на члена бригады — торговца Ванчига, который отказался перегонять скот на летник. Все откочевали, а он уперся, и ни в какую. Еще несколько суток, и скот на открытом весеннем стойбище начнет млеть от жары, глядишь, подцепит какую-нибудь хворь. Дооху передал через бригадира свое распоряжение о немедленной перекочевке, но, поразмыслив, решил разобраться на месте. Кто знает, в чем там загвоздка? Ведь животноводство — не промышленность, отара — не завод или фабрика. Здесь хозяйство ведется под открытым небом и зависит от множества факторов — от погоды и водопоев, травостоя и расположения пастбища. Да мало ли от чего еще, что связано с природой, климатом. Вроде бы Дооху уже привык смотреть на вещи как коренной арат, а нет-лет да попадает впросак, как, например, случилось в прошлом году в разговоре с Дамбием.

Обратился тот как-то к председателю с необычной просьбой: разрешить ему провести несколько дней в хозяйстве Загда. «Скоро в горах пройдут ливни, — сказал он, — а Загд скотину знает плохо, вот я бы за ней и приглядел». Дооху удивился: «Какие ливни? Погода стоит ясная». Неторопливо набивая и раскуривая свою трубку, старый скотовод ответил: «Недавно из хотона Загда заезжал ко мне Цамба. Я курил его табак и твердо знаю: быть сильным дождям». «Какая же связь между табаком и непогодой?» — удивился Дооху. «А та, что к перемене погоды табак меняет вкус», — терпеливо, словно маленькому, пояснил Дамбий. Помнится, Дооху скептически усмехнулся, встал из-за стола и подошел к висящему на стене большому барометру. Пусть Дамбий убедится сам: прибор показывает «ясно», и двух мнений тут быть не может. Наука есть наука. Дооху ей доверяет и советует то же самое товарищу Дамбию. Тот нахмурился. Пусть, дескать, прибор этот и смахивает на часы, что исправно показывают точное время, ему сподручнее на собственный опыт полагаться, на что председатель ответил, что у Дамбия и без того много дел в своей бригаде, а Загд должен самостоятельно управляться. Так и не расправив насупленных бровей, Дамбий невозмутимо возразил: «Послушайте, председатель, я сказал, что дожди пройдут в горах, а в долинах посевам ничто не грозит — там будет сухо. Похоже, ваш «дождевик», — он кивнул в сторону барометра с явным пренебрежением, — не способен предсказывать погоду на расстоянии дальше километра». Дооху стал терять терпение: «Ничего подобного, барометр — прибор верный». «Ладно, не поеду я к Загду, — рассердился Дамбий, — коли вы мне не верите. Но вы еще об этом пожалеете».

Он уехал недовольный. И что же? Прав оказался Дамбий. Через пару дней в горах разразилась гроза, вызвала паводок в двух пересохших речушках, который и нанес немалый ущерб хозяйству Загда. А Дамбий с тех пор стал посматривать на председателя временами точно так же, как на злополучный барометр. Дооху же, напротив, проникся почтением к опыту скотовода, лишний раз убедившись, что вековое занятие животноводством превратило этот опыт в сущий кладезь познаний, небрежение которым может дорого обойтись. Что же касается Ванчига, то он, видимо, просто не поверил бригадиру, когда тот пытался ему втолковать, как вредно затяжное пребывание животных на весеннике. Всем известно, что Ванчиг не так давно стал всерьез заниматься животноводством; до вступления в объединение за скотиной в основном присматривала жена с детьми.

Дооху пускает коня шагом. Он один среди огромной безлюдной степи. Привольно дышит грудь, ничто не отвлекает от мыслей. «Когда путешествуешь в одиночку, — любят говорить старики, — загляни в собственную душу». И Дооху старается. Все происходящее в объединении представляется ему неким действом на великих подмостках жизни. А он одновременно и участник, и зритель. И как всякое живое действие, оно имеет светлые и теневые стороны. Надо стараться, чтобы теневых было как можно меньше.

Размышляя обо всем этом, Дооху приезжает наконец к стойбищу, где остался один Загд. Еще издалека он заметил какое-то большое деревянное строение — Дооху готов об заклад биться, что под Новый год, когда председатель объезжал аилы, этого строения здесь не было. Очевидно, его соорудили недавно. При более близком рассмотрении помещение и впрямь оказалось неуклюжим, но добротно, крепко сработанным сараем. На оклик председателя из его глубин появился Ванчиг. Дооху, очевидно, застал его за работой — к дэлу Ванчига прилипли опилки, в волосах желтели мелкие стружки. Вытирая взмокшее лицо, Ванчиг с откровенной радостью приветствовал Дооху:

— Здравствуйте, председатель. Доехали благополучно, вот и славно. По правде говоря, не ожидал вас так скоро увидеть.

— Откуда здесь сарай взялся? — спросил Дооху, выбираясь из седла и разминая ноги. Он не скрывал явного удивления.

— Мы с женой построили, — с нарочитой скромностью, сквозь которую явно проглядывала гордость, ответил Ванчиг. — Несколько дней, от зари до зари, можно сказать, вкалывали. Нелегкое дело, признаюсь.

— Неужто вдвоем? — подивился Дооху. — А где опоры взяли, балки и прочее?

— Имелся у меня тут неподалеку заветный складец — несколько лет в горах понемногу бревна заготовлял. Что греха таить, собирался загнать все это в аймаке, и покупатель уже был. Но вдруг осенило меня — чем деньги класть в кубышку, не лучше ли сделать что-то полезное для объединения? Тем более, что я в большом долгу перед ним. Сколько молодняка загубил по собственной глупости! По сей день кошмары во сне мучают. Теперь, когда для молодняка есть надежное помещение, подобное просто не может повториться. Ведь я уже «отличился» однажды, помните, сбежал со строительства канала? Нет, пора за ум взяться, не хочу, чтобы на Ванчига люди пальцем показывали, у меня, между прочим, тоже гордость имеется.

Этот горячий монолог дался Ванчигу нелегко. Высказав все то, что он, наверное, давно вынашивал, и испытав от этого несказанное облегчение, Ванчиг перевел дух и с надеждой заглянул в глаза председателю. «Да, дорогой Ванчиг, ты заслужил право смотреть в глаза своим товарищам, — подумал председатель. — Не ожидал, что у тебя такое отзывчивое сердце, значит, стоящий ты, брат, человек. Прежде спекуляцией промышлял, все хозяйство на домашних взвалил, а нынче не узнать тебя, совсем другим стал. Построенный тобой сарай сослужит добрую службу для всей бригады. Да и прочим аратам пример какой!»

Пожав руку Ванчигу со всей теплотой, на которую был способен, Дооху последовал за ним в помещение. Ванчиг заметно волновался, приговаривая, что особой красоты здесь не найдешь, ведь они с женой все-таки не строители, но им здорово пригодились чертежи подсобных помещений для животноводства, которые время от времени печатаются в газетах.

Внутри строение оказалось даже просторнее, чем выглядело снаружи. Высокая дощатая перегородка разделяла его надвое, был там устроен сток, а под потолком прорублены маленькие оконца с форточками. Да, у Ванчига оказались золотые руки!

— Отлично! — похвалил председатель. — За строительные работы ваша семья получит дополнительные трудодни. Сарай надобно другим аратам показать, пусть берут с вас пример. Вы теперь сможете им подсказать, с чего начинать строительство, сколько и какого именно материала следует припасти. А правление подумает, как им помочь.

— Помочь — это здорово! Только никаких трудодней за эту работу мне не надо. Да и сарай показывать тоже не дело. Ничего в нем особенного нет. К тому же я, знаете ли, зазнаться могу, водится за мной такой грешок.

Шагая к юрте хозяина, над крышей которой вился синей струйкой пахучий дымок, Дооху мысленно представлял себе недалекое будущее этого стойбища. Через пару лет здесь возникнет небольшой поселочек, пункт оседлости, так сказать. Араты соорудят еще несколько загонов для скота, пробурят артезианский колодец, устроят сеновалы. И наконец, сюда проведут электричество. Дооху даже глаза зажмурил, столь явственно вырисовывалась перед ним замечательная картина. А когда открыл, удивился, что на месте будущего оседлого пункта красуется покуда один сарай. «Ничего, любое дело начинается с малого», — сказал он себе.

Скромная обстановка в юрте хозяина мало чем отличалась от той, которую привык видеть председатель в юртах большинства скотоводов — единственная металлическая кровать с никелированными шарами, старенькая швейная машинка на деревянном сундуке, немного хозяйственной утвари.

— Бедновато живете, Ванчиг, — не удержался Дооху. — Сколько лет вы торговлю вели, неужто это все, что нажили?

Ванчиг слегка изменился в лице.

— О моем достатке, председатель, больше славы ходило, чем он того заслуживал. Но и скрывать не буду, не однажды пробовал обзавестись приличной обстановкой, да при перекочевках это одна обуза. Если бы не вечные переезды, тогда и разговор другой. Мог бы хоть сейчас купить в аймаке шкаф полированный, стиральную машину, приемник, так ведь электричества нет для приборов, а шкаф попробуй повози со стойбища на стойбище, вмиг развалится.

«Справедливые слова, — соглашается с хозяином председатель, молча слушая его объяснения. — Кочевая жизнь мешает аратам жить красиво и с удобствами. Шутка ли, четырежды в год менять место жительства. Вот книги, к примеру. Набьешь их в ящик два-три десятка — неподъемно! А уж о починке швейной машины, приемника и других приборов и говорить не приходится. Часто они простаивают в бездействии, хотя ремонт требуется пустяковый. Придется запланировать строительство пунктов бытового обслуживания, и не только на центральной усадьбе, но и в бригадных центрах. Надо будет вынести это предложение на правление.

— Скажите, Ванчиг, почему вы отказались перекочевывать на летник? — спохватывается вдруг Дооху, вспомнив о цели своего посещения.

— Не отказались, а повременили, — упреждает мужа подоспевшая хозяйка. — Честно говоря, хотели построить сарай без чужого догляда. Боялись, над нами потешаться начнут, ведь у народа нет привычки сараи строить.

Дооху решил провести остаток дня и предстоящую ночь у Ванчига. Хозяева обрадовались, засуетились. Собрались даже барашка резать из личного стада, но Дооху воспротивился. Ему вполне достаточно чего-нибудь молочного, благо он привык к нему больше, чем к мясному. Тут председатель схитрил маленько — не захотел вводить хозяев в непредвиденные расходы.

Через несколько дней Ванчиг с гордостью поведал своему закадычному дружку Гончигу о встрече с Дооху:

— Председатель заночевал у нас, а я всю ночь переживал, что не обзавелся хорошим постельным бельишком. Кабы знал раньше, непременно припас бы для такого случая. Да ведь прежде начальство у простых смертных на ночлег не больно останавливалось. Как ты думаешь, приятель, а мог бы, к примеру, министр заночевать у таких, как мы? А что, и заночует! Наутро председатель помог нам юрту разобрать. Ей-ей, я чуть не прослезился. Главное, понял я — доверяет мне объединение. Значит, пуще прежнего стараться буду.

Настроение у Цамбы последнее время было хуже некуда. А все из-за подарка, который поднес ему один молодой родственник, заехавший из аймака. Он вручил Цамбе маленький четырехугольный ящичек и квадратную бутылку с крепким напитком. Крепость его была такова, что после испития содержимого этого сосуда, украшенного заманчивой этикеткой с изображением зубра, он позабыл, что оставил коня нестреноженным. А проклятущий коняга и не подумал дожидаться, покуда хозяин проспится, и отбыл в неизвестном направлении. Хуже всего, что конь-то был не его собственный, а из общественного табуна. Теперь ищи ветра в поле! И все-таки Цамба не жалел, что отведал хмельного, — один вид этой бутылки возбудил в его памяти далекое воспоминание о том, как во время поездки в Улан-Батор там его в одном знакомом семействе угощали тем же самым. А вот вторым подарком Цамба совсем был не доволен.

— Что это за штуковина такая, племянничек? — поинтересовался он, со всех сторон подозрительно оглядывая непонятный ящик.

— Проигрыватель. Ну, вроде патефона. Слыхал о таком?

— Слыхать-то слыхал, но иметь не приводилось. И как же им пользоваться?

— Проще простого: ставишь на этот диск пластинку, включаешь вилку в розетку, и наслаждайтесь себе, дядюшка, — охотно пояснил молодой человек.

— В электрическую розетку, говоришь? — приподнял верхнюю губу Цамба, как он делал всегда, когда ему приходилось сталкиваться с чем-нибудь непонятным.

— Ну да. Напряжение — двести двадцать вольт.

— Ну и удружил! Откуда у нас электричество? Заделался ты настоящим горожанином, племянничек, и позабыл, что у нас в худоне такой роскоши не водится.

— Мы газеты читаем регулярно, — обиделся племянник. — А в них пишут: ныне почти все объединения в стране электрифицированы. Хотел вам удовольствие доставить, а оно вон как обернулось. Зряшный подарок привез, извините.

Только тут спохватился Цамба — негоже подарки хаять, не в обычае у аратов.

— Конечно, и у нас свет будет, только когда? Ну да ладно, спасибо тебе, пусть подарочек в сундуке полежит до лучших времен. Слышал я, правда, вскорости и нам ток дадут. Да скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Кстати, откуда электричество получается? Имеет оно отношение к молнии?

— Имеет. Только электричество приходит в дом другими путями. Привезут вам в объединение движок, погонит он ток по проводам, попадет он в лампочку — это такой стеклянный пузырек с выкачанным воздухом, — волоски металлические накалятся, вот вам и свет, пользуйтесь на здоровье. Вечером и ночью будет свет в юрте гореть, на электроплитке можно готовить все, что хочешь, ну и мой проигрыватель в ход пойдет, при музыке будете. Я вам хороших пластинок пришлю, дядя. Электричество, это вам не костер, ветром его не задует. Хорошая штука! Еще Ленин сказал: «Коммунизм — это Советская власть плюс электрификация всей страны». Ваше объединение называется «За коммунизм», как не быть в нем электричеству?

— Да сбудутся твои слова, племянник! — воскликнул Цамба и отправился на поиски потерянного коня. Он расспрашивал о нем всех встречных, но дольше всех заболтался со старым Пилом. Старик охотно остановился поговорить с Цамбой, да так и застряли они оба посреди дороги.

— Ты, никак, хорошо повеселился, приятель? — спросил старик, всматриваясь подслеповатыми глазами в опухшее с перепою лицо Цамбы.

— Племянник крепкой водочкой попотчевал. Как глотнешь, так и поперхнешься, ух и забористая. Я даже ей свое название дал — «кашлюка».

— Сам всю водку выхлебал? — обиделся старик. — Мог бы и меня кликнуть, авось от тебя не убыло бы, Цамба.

— Это как сказать… — уклончиво возразил тот, — Ладно, в другой раз непременно позову. По правде говоря, я бы и на сей раз пригласил, да больно крепкая была водка, словно спирт. Ты хлебнул бы разок, изо рта бы синее пламя пошло, и с ног свалился б. Мало в этом интересного. — Цамба явно заискивал перед Пилом, знал он его острый язычок. С легкой руки старика дойдут слухи до правления, что Цамба запил горькую, не оберешься неприятностей.

— Ладно уж, — смягчился старик и тут же ошеломил Цамбу своей осведомленностью: — Ты, чай, конягу своего ищешь? Из-за выпивки у тебя, видать, память совсем отшибло: забыл его стреножить. Не найдешь, расплачиваться придется из своего кармана. Общественное добро никому не дозволено терять.

— Хорошо, что ты мне повстречался, Пил-гуай. Честно говоря, ума не приложу, где мне его искать. Ты бы погадал мне на костре, ну, знаешь, когда в огонь бросают треугольную косточку. У тебя случаем не найдется такой?

— Найдется, — усмехнулся старый Пил. — Недавно в гости ездил, в аил Гуржава звали. Там я и разжился косточкой, им-то она все равно ни к чему. Разводи костерок, чего ждешь?

Цамба разжег огонь, и старый Пил, проделав какие-то загадочные манипуляции с косточкой — поднес ее ко лбу, к груди, что-то пошептал над ней, — наконец осторожно опустил ее в разгоревшееся жаркое пламя. Обгорелую дочерна кость старик тщательно ощупал пальцами — с некоторых пор он даже в очках видел неважно и потому предпочитал обходиться вовсе без них.

— Ты бы отдал мне очки, — попросил Цамба. — Не приведи господь, заболят у меня глаза, вот очки и пригодятся.

— Ишь чего захотел! — захихикал старик. — Пусть себе лежат они есть не просят, а все-таки память по молодым годочкам. Да ты не об очках думай, слушай, что я тебе скажу! — Старик повертел кость. — Ох и раскалилась же по краям! Не иначе в горячее место твой конь угодил. Вот и уголок отломился. Дело худое. Ступай-ка на запад, возможно, конь твой попал к волку в пасть. Как ни крути, расход тебе предвидится, и не малый.

Приятели расстались. Погрустневший Цамба поблагодарил старика и поплелся на запад. Он мысленно уже смирился с пропажей: недаром за старым Пилом прочно укрепилась репутация отличного гадателя. Но, пройдя немного, повернул обратно. Если конь и впрямь погиб, он еще успеет отыскать шкуру, а сейчас у него после вчерашней попойки голова раскалывается. Не лучше ли хорошенько отоспаться? Да и далеко ли уйдешь пешком-то?

На другой день за неимением лошади пришлось Цамбе взнуздать верблюда. А надо сказать, что он отродясь не любил верблюдов. Втиснешься меж двух горбов и трясешься по кочкам — упрямая скотина и не думает перешагнуть через ямку или рытвину. Так недолго и все нутро отшибить. Конечно, до вступления в объединение в хозяйстве у Цамбы было несколько верблюдов, но он тут же свел их в общественное стадо, оставил себе только трех — дрова возить да тяжести. Цамба никогда не задумывался, почему он недолюбливает верблюдов, но сейчас ему пришло в голову, что причина в том, что он любит ездить в горы, а верблюд — животное равнинное, и, когда ему приходится перекочевывать в гористую местность, верблюды доставляют много хлопот.

Часа два проплутал Цамба по степи, а кругом — ни души, и расспросить некого. Наконец приметил далеко впереди всадника. Цамба вгляделся и узнал знакомого — это Дагвадорж, сын его приятеля Баты. Цамба приободрился, подергал за уздечку, чтобы верблюд прибавил шагу, но противное животное, словно чуя нелюбовь хозяина, и не подумало ускорить ход. Пришлось набраться терпения, покуда конник подъехал поближе.

— Дагвадорж, сынок! — закричал Цамба. — Не встречался тебе конь буланой масти с клеймом в виде камня чандамань?

— Вы имеете в виду коня из общественного табуна?

— Да, да, сынок. Вчера потерялся. Каюсь, оставил его нестреноженным, вот и убежал.

— Как же, как же. Конь ваш побежал в западные горы, я сам его видел.

— Когда это было? — нетерпеливо перебил юношу Цамба.

— На рассвете. Наверняка конь побежал в те края, откуда его сюда пригнали.

— Ты, случаем, не обознался, парень?

— Я что, слепой? Я его хорошенько разглядел. Кабы он в целом табуне бежал — дело другое.

— Ну спасибо тебе, сынок.

Цамба распростился и продолжил путь на запад. Верно нагадал ему старый Пил — ушел конь на запад. Сбылась первая половина предсказания. Осталось убедиться, что и в остальном старик был прав, — задрали конягу волки, чтоб им пусто было, проклятым живодерам.

Путь Цамбы пролегал по неглубокой лощине, и вскоре он заметил впереди небольшую колонну грузовиков. «После создания объединения, — подумалось Цамбе, а в это время он, расстроенный убытком, был всем недоволен, — эта дорога позабыла, что такое покой. То и дело по ней обозы, караваны да машины снуют».

Однако любопытство взяло верх, и Цамбе захотелось узнать, что везут в кузовах. Он остановился у обочины и стал наблюдать.

На нервом грузовике он увидел незнакомую машину, целый агрегат, выкрашенный зеленой краской. На втором громоздилось похожее на первое чудище, только голубого цвета.

Машина везет машину! Такого Цамба еще не видывал; как было не разузнать, что за технику везут в объединение. Он погнал своего верблюда следом за колонной, размахивая над головой кнутом и вопя во все горло:

— Эй, там, на грузовиках! Стой!

Но разве верблюд догонит машину! Так и отстал бы Цамба, если б Дооху, сидевший в кабине первого грузовика, не заметил его и не попросил молоденького водителя притормозить.

Грузовики стали, и Цамба, окутанный густыми клубами пыли, подъехал ближе. Дооху опустил в кабине стекло.

— Здравствуйте, товарищ, Цамба! Что случилось? — спросил он. — Куда путь держите?

— А, это вы, председатель! Никуда я не еду, — И поняв что сказал нелепость, поправился: — В западные горы тащусь вот на этом тихоходе. Извините, что задерживаю, но уж больно захотелось узнать, какую это диковинку вы везете.

— Вот оно что! — улыбнулся Дооху. — Значит так: ездили мы в аймачный центр, получили кое-какие стройматериалы, а главное — передвижную электроустановку. Теперь у нас по вечерам будет светло, как днем. — Дооху и не заметил, как, против воли, в его тоне проскользнули хвастливые нотки. — Давно мы об этом мечтали, и вот настала пора мечты воплотить в жизнь.

— Движок везете? — переспросил Цамба, вспомнив диковинное слово, слышанное от племянника. — Радость-то какая! — И на всякий случай уточнил: — Движок даст электрический ток?

— Правильно, Цамба! Приобрели мы движок на деньги, заработанные от продажи зерна прошлого урожая.

А в голове у Цамбы пронеслось: не подвел племянничек, и теперь подарок не будет лежать без применения, скоро в его юрте музыка заиграет, то-то соседи удивятся!

— И долго еще ждать, когда свет к нам придет, а? Верно, не раньше, чем к уборочной?

— Нет, гораздо раньше, — засмеялся председатель. — Если успеем дотемна управиться, то сегодня же вечером первый ток дадим центральной усадьбе, а затем и в бригады.

Цамба мигом даже про свои неприятности забыл, засмеялся, радостный, и махнул рукой: поезжайте, мол, извините, что задержал. Он продолжил свой путь, мечтая о том, как вечером непременно съездит на центральную усадьбу — нельзя же упустить столь знаменательное событие. Да, у них председатель что надо. Сказал — значит, обязательно сделает. Помнится, он, Цамба, никак не мог поверить, что возможно разом поднять этакую огромную целину. И вот пожалуйста! А как удачно выбрано место под центральную усадьбу — в долине реки Халиун. Отсюда до аймачного центра самая хорошая дорога. Многие тогда сомневались. Что ни говори, башковитый мужик этот Дооху. Работать с такими одно удовольствие. Жаль только, короток век человеческий. Тут Цамбе взгрустнулось. Ведь не так уж он и молод, недолго, видать, осталось ему наслаждаться новой жизнью. Только не ради себя одного живет человек на земле. Дети его будут жить, внуки, и дело, начатое старшими, будет, как эстафета, подхвачено ими. В этот миг позабыл Цамба, как еще совсем недавно он возмущался: почему те, кто сдал в общественное хозяйство много скота, к примеру, он сам, будут пользоваться всеми благами наравне с теми, кто сделал значительно меньший вклад. Разве это справедливо? Сейчас же Цамба думал: люди должны помогать друг другу. Пусть каждый вносит посильный вклад в общее дело. В самом деле, велика ли будет радость, если к нему в юрту проведут электричество, а старый Пил в потемках насидится? А ведь, честно говоря, старик делает не меньше Цамбы.

Но постепенно радость, овладевшая Цамбой, улеглась. Верблюд, как его ни понукай, знай вышагивает себе по степи размеренно и неторопливо. И мало-помалу мысли седока уже стали неспешны и отрывочны. Так незаметно добрался он до перекрестка, откуда было рукой подать до хотона старинного приятеля — Лувсанпэрэнлэя, и грех было не наведаться к нему в гости. А лошадь? Э-э, все равно, наверное, ее уже не отыскать. А вот и знакомая юрта. Ее легко отличить из сотен других по длинному лоскуту ткани, который всегда прикреплен на самом верху. Когда-то на этой ткани были написаны слова благословенья этому жилищу, однако надпись давным-давно выгорела и слиняла. Пора бы уж выбросить эту ветхую тряпицу, но Лувсанпэрэнлэй и слышать об этом не хочет. Что ж, у всякого свои привычки. «Блажь, а не привычка», — впервые думает об этом клочке материи Цамба, направляя верблюда к хотону Лувсанпэрэнлэя. Увы, хозяев он не застал — они погнали лошадей на дальнее пастбище. Принял Цамбу их дальний родственник, что недавно приехал к ним погостить. Он напоил Цамбу горячим чаем с молоком, угостил свежим топленым маслом, после чего Цамба нехотя отправился дальше. Жаль, не застал друга, сейчас бы они с ним обо всем потолковали, а под вечер на пару отправились бы на центральную усадьбу.

Незаметно надвинулись сумерки, вспыхнули в небе первые звездочки, и пришлось Цамбе повернуть верблюда обратно к дому. Примерно на полпути он взобрался на пригорок, чтобы хоть издали глянуть на центральную усадьбу. И тут у него захватило дух, а сердце заколотилось как бешеное. Там, вдали, в густой вечерней синеве, вспыхнули три лучистых звезды. «Электричество… — прошептал Цамба. — Свет дали!» Восторженное «ура» вырвалось у него из груди. Перепуганный криком верблюд взбрыкнул, да так, что едва не сбросил со спины седока. Но Цамба ничуть не рассердился на глупое животное. Напротив, он ласково потрепал его по теплой гибкой шее. От этой непривычной ласки у верблюда вроде бы прибавилось сил, и он бодрым шагом затрусил к дому.

Сегодня Дооху проснулся несколько позднее обычного. Ему показалось, что не успел он закрыть глаза, как уже наступило утро. На столе едва слышно бормотал транзистор, у него сели батарейки. Сколько ни ездил Дооху в аймачный центр, все не оставалось у него времени заскочить в магазин и купить запасные. Дооху повернул регулятор звука до отказа. Он уловил слова диктора: «Указом президиума Великого народного хурала…» Он стоял босиком, обняв одной рукой прильнувшую к нему дочку Цэцгэ за хрупкие плечики. Кажется, передают важное сообщение. Он повернул ручку настройки, но напрасно, звук начал исчезать, а когда Дооху поймал наконец нужную волну, застал лишь конец сообщения: «…председателю объединения товарищу Гомбын…» Тут приемник окончательно замолк. Какая досада! Наверняка зачитывали указ о награждении. У кого же из его знакомых отца звали Гомбо? Сразу и не вспомнишь. Может, не одного наградили? Да, собратья Дооху стяжают заслуженную славу. Всегда приятно узнать, что твой товарищ, занятый тем же делом, что и ты, заслужил правительственную награду.

Дооху легонько постучал по крышке приемника, отчего тот вдруг ожил. Знакомая музыка советского композитора Хачатуряна звучала в эфире. Торопливо умывшись и проглотив завтрак, Дооху поспешил в правление, на ходу стараясь распланировать день. Уже сидя за столом и сдвинув в сторону кипу бумаг, председатель положил перед собой чистый лист. Он, как всегда, не спешил нарушать девственную чистоту бумаги. Именно в этот момент дверь кабинета без стука растворилась и вошел старый Пил. Он широко улыбался, и казалось, что не только глаза, но и каждая морщинка на его лице лучезарно сияет.

— Можно войти, председатель? — спросил он, усаживаясь на стул напротив Дооху.

— Можно, можно, — засмеялся Дооху. — По-моему, Пил-гуай, вы уже вошли.

Старик приподнялся и протянул ему руку — темную, узловатую руку старого человека, немало потрудившегося на своем веку.

— Драсте! — по-русски сказал Пил. Он недавно выучил несколько русских слов и теперь использовал любую возможность продемонстрировать свои познания.

— У вас ко мне дело?

— Дело? — изумился старик. — Нет у меня пока никаких дел. Я ведь с постели и прямо к вам.

— Ну, коли вам просто потолковать со мной хочется, приходите вечерком попозже ко мне домой.

Но старик, похоже, и не собирался уходить, напротив, он поудобней расположился, извлек из глубин старенького дэла табакерку, искусно выточенную из куска халцедона — молочного с прозеленью, и предложил председателю угоститься отменным тертым табачком.

— Берите, берите, его как понюхаешь, так прояснение в мозгах наступает, — и добавил нечто не совсем понятное: — У государства нашего всевидящее око. Мы от души рады за вас. Даже словами трудно выразить, как рады.

— О чем вы, дедушка? — пробормотал Дооху, в душе досадуя, что его отвлекают от дел.

Вдруг Пил с необычной для него проворностью вскочил на ноги и опять протянул Дооху руку.

— Позвольте поздравить вас от всей души с высокой правительственной наградой. То-то я говорю: у государства всевидящее око. Оно самое справедливое, наше государство.

— С какой наградой? — спросил Дооху, но смутная догадка уже пронзила его. Гомбо — ведь так звали его отца! А имени награжденного он не расслышал. В висках у председателя застучало. Только сейчас он вдруг понял, как давно и страстно ждал этой заветной минуты, хотя ни за что на свете никому, даже себе, не признался бы в этом.

— Сегодня в самых ранних новостях передавали указ президиума о награждении вас орденом Трудовой славы. Я, как услышал, тотчас же натер свежего табачку и к вам — боялся, как бы меня не опередили. Первым хотел поздравить.

— Вы не только других, но и меня самого опередила — усмехнулся Дооху. — Мой приемник не работает. А были еще награжденные?

— Жаргалангийн Шоовдой из соседнего объединения.

— Надо его поздравить. Вы хорошенько расслышали, Пил-гуай?

— Лучше некуда, — слегка обиделся старик. — Я ведь внимательный и больше всех радио слушаю. Люди приемники свои дома держат. Вот и вы, председатель, небось, оставляете его на столе. А я свой повсюду с собой ношу. — С этими словами старик важно похлопал себя по дэлу, где за пазухой лежал маленький транзистор. — Хотите послушать? — Пил сунул руку за пазуху, щелкнул рычажком. И тотчас же зазвучала песня:

Приятный мужской голос, задумчивый, немного лукавый.

— Кто это у вас так хорошо поет? — притворно удивился Дооху, привстав с места, словно и впрямь ожидая увидеть певца. Пил хитро подмигнул и извлек крошечную, с ладонь, коробочку.

— Это мне в подарок из столицы прислали. Хорош, а? Гостил тут у нас один парнишка, так ему приглянулось изображение богини Ногон Дари-эхэ, которое я держал на сундуке. Старый такой рисунок, на нем, почитай, и разглядеть-то ничего нельзя. Ну, я ему и подарил, а он взамен — мне подарочек. Лежишь теперь возле отары, за овцами приглядываешь, а сам слушаешь, что в мире делается. Красота! Скотоводам такие приемники позарез нужны. Хорошо бы ими передовиков премировать, вот радости-то было бы!

— Скотина не пугается приемника?

Старик задумался, но решив быть откровенным до конца, признался:

— Сперва, оно конечно, шарахалась маленько. Со мной вот какой случай произошел. Ехал как-то раз я на центральную усадьбу. Конь подо мной смирный был, покорливый. Дорогой вздумалось мне, старому дураку, радио послушать. Достал, включил, а конь как шарахнется в сторону, тут я из седла и вылетел. Ушибся крепко, но сперва даже не почувствовал боли, а только до смерти перепугался, не разбился ли мой приемник. Нет, гляжу, лежит себе на песке целехонек и распевает как ни в чем не бывало. Потом стал я лошадь свою приучать к радио. Поднесешь, бывало, к самому уху — мотает головой, копытом бьет. Три дня приучал. Привыкла коняга, теперь и ухом не ведет, думаю, даже ей нравится. Выходит, очень нужная эта вещь, ежели животные и те интересуются.

— Ну, спасибо, дорогой Пил! — сказал Дооху. — Крепко вы меня порадовали.

— Не на чем, председатель. Я еще когда здоровее глазами был, приметил — грустно смотришь иногда. А меня не проведешь, знаю, если у кого в глазах тоска, жди, что его потянет в другие края. Ну, думаю, осиротить нас хочет председатель. Теперь-то, чай, никуда не уедешь. Ну, я пошел, до свиданья.

Комок застрял в горле у Дооху, когда он услышал эти слова, и глаза его повлажнели, когда он смотрел, как старик неторопливо шел к выходу, бережно прижимая к груди свое сокровище. Какие же замечательные люди живут в их объединении!

Вскоре после награждения жизнь Дооху стала потихоньку налаживаться. Прекратились вызовы в аймак, бесконечные разбирательства и обсуждения. Как-то незаметно и буднично его перевели из кандидатов в члены партии. Дооху часто задумывался, чем вызваны эти перемены, и ему то и дело вспоминались подробности последней поездки в Улан-Батор, знакомство с молодым писателем. Чутье подсказывало: тут не обошлось без Доржпалама. Да, кончилась полоса неудач и обид. Значит, он был прав, веря в силу справедливости. Временами Дооху казалось, что у него за спиной вырастают новые крылья.

Добрые предчувствия оправдались: в скором времени после награждения орденом Дооху был выдвинут кандидатом в депутаты Великого народного хурала от двести восьмого избирательного округа. Накануне этого знаменательного события приснился Дооху сон. Будто между хребтами Дарвина и Буудай чья-то неведомая рука устлала землю огромным ковром, а он, Дооху, сидит посреди этого ковра, а вокруг ни души, и спрашивает его хребет Дарвина человеческим голосом: «Скажи, Дооху, обидишься ли ты, если сделаем тебя дурным человеком?» — «Еще бы!» — коротко отвечает Дооху. — «Скажи, председатель, а что, если превратить тебя в идеального человека без единого недостатка? — спрашивает гора Буудай. — Обрадуешься?» — «Живой человек не может быть праведником». — «Что же тебе больше по душе — награды или взыскания?» — не унимается гора. «Наградили-то меня за дело, не просто так», — обижается Дооху. «А взыскания, выходит, не за дело?» — «Я так не говорил. Были, видать, основания. К тому же на пользу пошли, я уроки для себя извлек».

До чего ж хотелось удивительный сон досмотреть, но кто-то из домашних включил радио, и Дооху проснулся. Все утро, занимаясь привычными делами, Дооху не мог отделаться от ощущения, что голос, звучавший во сне, был ему знаком. Странная штука эти сны! Знаешь, только привиделось, а кажется, будто на самом деле произошло.

Он одевался, чтобы идти на работу, когда заявился старик почтальон.

— Доброе утро, председатель! Нынче опять почтовая машина запоздала, вы там на сессии хурала скажите, чтобы почту в худон вовремя доставляли.

— Хороший наказ, отец, даете, непременно подниму этот вопрос, — пообещал Дооху. Он с нетерпением развернул газету «Унэн», мелькнуло знакомое имя — Доржпалам. Очерк назывался «Величие человека». Позабыв обо всем на свете, Дооху так и впился глазами в газету. Присел на минутку к обеденному столу, да так и остался сидеть, опустив руки на колени. «Продолжение следует» — значилось в конце очерка. «Что там у вас стряслось?» — вспомнился ему заданный писателем вопрос. Вот Доржпалам сам на этот вопрос и ответил: в очерке было перечислено почти все, что удалось сделать Дооху за его не столь уж долгую жизнь.

— Что с тобой? — спросила дочь, глядя на побледневшее от волнения лицо отца. Он молча протянул ей газету.

Перед выборами у Дооху и его товарищей работы было невпроворот. Только с одним делом управились, как наваливается другое. Никуда не денешься — жизнь в объединении требовала от людей полной отдачи сил. Полным ходом шло строительство на центральной усадьбе, закладывались хашаны для скота, велась заготовка кормов на зиму, готовились к осенним полеводческим работам. Да разве все перечислишь. К тому же по всей стране развернулось культурное наступление. И в объединении «За коммунизм» шли смотры художественной самодеятельности, демонстрация фильмов, читались лекции. В деловой суматохе председатель совсем потерял счет времени. Он по целым неделям не показывался дома, все чаще наведывался на отдаленные пастбища. Однажды он возвращался к себе в поселок затемно, после многих дней отсутствия. Каурая лошадка весело семенила по дороге, что вилась среди степи как светлая тихоструйная речка. В сумерках после жаркого дня обычно обостряются запахи, и Дооху полной грудью вдыхал вкусный, буквально осязаемый степной воздух. До усадьбы еще долог путь, и чем ближе подъезжал Дооху к дому, тем медленней бежал его верный конь. Утомился, бедняга. «Ничего, дружок, потерпи, скоро будем дома! — мысленно подбадривает коня Дооху. — Скоро объединение обзаведется легковой машиной, тогда отдохнешь, как следует». Лошадь протестующе замотала головой. «Ишь ты, бессловесная тварь, а все понимает, — думает Дооху. — Знать, не желает, чтобы его на машину променяли. Машина… А не зазнался ли ты, председатель? Тебе уже и машину подавай. Нет, пожалуй, не зазнался. Необходима машина, она сбережет и людям и мне много времени и сил».

На другой день Дооху остался на центральной усадьбе — у него был назначен прием по личным вопросам.

Первым посетителем оказался Загд. Дооху с первого взгляда понял, что у того произошло нечто из ряда вон выходящее. Выгоревшие на солнце брови Загда болезненно сбежались к переносице, а лицо покраснело и воспалилось, словно он долго и безутешно плакал.

— Ну, Загд, рассказывайте, все как есть, — вздохнул председатель.

— Все из-за него, из-за Дамбия. Взъелся на меня, из-за него я света белого невзвидел. — Загд не удержался, всхлипнул. — С тех пор, как его приставили к скотине, он совсем совесть потерял. Каждый божий день разносы мне устраивает, словно дитяти малому. Нет сил моих больше терпеть!

— За что же он ругает? Давайте разберемся по порядку.

— Что ни сделаю — все не по нем, — жаловался Загд, вытирая покрасневшие глаза. — Он, видите ли, велел выпасать отару на одном пастбище, а я выгнал овец на то, что поближе. Уж как он только не поносил меня! Как не обзывал! Говорит, что я стравил корм, который предназначался осенью только для маток. Да ему за этакую ругань голову оторвать не жалко.

Дооху едва приметно улыбнулся, но этого было достаточно, чтобы вызвать у собеседника мгновенную вспышку гнева.

— Вы мне не верите? Спросите кого угодно из нашего хотона, как этот Дамбий со мной обращается.

«Не знаю, как с тобой, но со скотиной обращаться он умеет», — подумал Дооху.

— А знаете ли, прав Дамбий. Нельзя так бесхозяйственно к пастбищам относиться.

«Может, так оно и есть, но зачем же на меня при всех кричать?» — подумал Загд. Вслух он сказал, что больше не может работать с Дамбием и просит перевести его в другую бригаду, хоть в полеводческую, хоть к овощеводам. Вот он и заявление уже принес.

Дооху подумал и решил удовлетворить просьбу Загда. Все равно в животноводстве от него проку мало, пусть уж лучше переходит в полеводческую бригаду.

После Загда к Дооху приезжало еще несколько аратов, и у каждого — свое наболевшее дело, свои проблемы. Так незаметно подошел к концу рабочий день, и Дооху только к вечеру вспомнил, что в одном из аилов его ждут в гости — отпраздновать рождение первенца. Старики родители требовали, чтобы, согласно старому обычаю, младенца омыли теплым бульоном. Всем там заправлял Дамбий, он уже велел хозяину поставить на огонь разогреваться котел с душистым мясным отваром, когда появился председатель. Хозяева смутились — очень уж им не хотелось выглядеть в его глазах приверженцами устарелых обрядов. Но Дамбий как ни в чем не бывало подсел к гостю и завел разговор.

— М-да, раньше младенцев окунали в теплый бульончик, считалось, что он от этого здоровей станет. Нынче народ культурный пошел, ребенка просто купают в чистой подогретой воде с мылом. Но по старинке оно лучше. И благоприятный час выбрать не мешает. Считается, первое купанье лучше всего проводить в час тигра, час зайца или в час овцы. Нехорошо такое дело затевать во вторник, субботу или воскресенье. Ну, скажите, председатель, что за грех, если люди будут придерживаться этих обычаев? Молодежь-то, она своевольная, пусть хоть в малости уступит старикам. Ведь если подумать, то не одни вредные обычаи да обряды остались нам от предков. Иные забывать не след. Раньше ведь как было? Ни тебе докторов, ни фельдшеров, ни ветеринаров. Сам ли захворал, скотина ли хворобу подцепила — хозяин сам до причины доискивается, сам целебное средство подбирает. Слышал я, что в наше время один ученый большое открытие сделал, основываясь на народной медицине. Вот я, к примеру, все, что слышал от своих отцов и дедов, на ус мотал и многому научился. Я скотину от любой заразы вылечить могу, дорожу ею.

Дооху молча кивал головой, понимая, как важно дать человеку выговориться. Не иначе как чувствует Дамбий, что перегнул палку с Загдом, наверное, жалеет о своей резкости, а теперь вроде бы перед самим собой оправдывается.

— Вы бы с людьми-то помягче были, Дамбий-гуай, — вставляет Дооху. — В случае с Загдом вы правы, но все равно нехорошо волю своему нраву давать.

— Угу, — соглашается Дамбий. У него словно гора с плеч свалилась. Впредь он попридержит язык, коли люди такие обидчивые пошли. На всякий случай, чтобы сохранить чувство собственного достоинства, он добавляет: — Иногда попадаются упрямцы, отказываются они внимать тому, что старшие говорят. Чуть что жаловаться начинают.

— Покончили с этим, а, Дамбий? — понимающе улыбается Дооху. — Глядите, старики приступают к обряду.

Дед и бабка новорожденного уже налили бульон в специально предназначенное для омовения младенца корытце из кипариса и стали опускать на дно какие-то предметы.

— Что это они делают? — вполголоса поинтересовался председатель.

Дамбий пояснил:

— Кладут девять белых камешков, да девять черных, да девять зерен, еще разные косточки. Всего предметов должно быть девять девяток.

Наступил час зайца. Корытце, куда осторожно опустили новорожденного, повернули вокруг собственной оси по часовой стрелке, сопровождая движение положенным приговором: «Девять по девять — пусть столько радостей будет в жизни ребенка». Потом подали угощение. Сидя за столом, Дамбий осторожно спросил:

— И часто вам жалуются на меня, председатель?

— Ох, часто, Дамбий-гуай. Что ни день, то жалоба.

Дамбий задумался. Тень пробежала по его темному лицу, и он сказал нечто совсем неожиданное:

— Неужто я такой уж никудышный человек, председатель?

Дооху не успел ничего ответить — хозяин попросил Дамбия произнести заключительное благопожелание. Дамбий произнес, и на этом праздник кончился.

— Я с вами на центральную усадьбу, — сказал председателю Дамбий.

Первое время они ехали молча. Дамбий думал о том, что жизнь в объединении оказалась не совсем такой, как ему представлялось раньше. Да, в хозяйстве ценили и уважали опытных животноводов, вроде него. И хорошо, что перекочевки ведутся по плану. Но и трудностей хватает. Впрочем, разве без трудностей возможно?

— Как вам живется в объединении? — первым нарушает молчание председатель, словно угадал мысли своего попутчика.

— Замечательно, — не задумываясь, отвечает Дамбий. Он уже позабывать начал, как трудно дался ему приход в объединение.

На полпути к центральной усадьбе им встретился Лувсанпэрэнлэй, который при виде Дамбия сморщился, словно хлебнул кислятины, и процедил сквозь зубы:

— И куда только тебя нелегкая носит! Шагу не ступишь, не повстречавшись с тобой.

— Куда направляешься, приятель? — не замечая сердитого тона, спрашивает Дамбий.

— Не догадываешься? К председателю, жалобу на тебя подавать. Что же это делается, товарищ Дооху? Дамбий так себя поставил, словно главней его и начальства-то у нас нет. Всюду свой нос сует. А главное, заделался штатным скандалистом. Сперва вопросами нас разными допекал: почему овцы мало близнецов приносят, да почему у коз аппетит не тот. А сегодня утром послал ко мне мальчишку, дескать, пусть Лувсанпэрэнлэй немедленно сгоняет овец на солончаки. Поучает, командует, будто, кроме него, никто ничего не смыслит в уходе за скотиной. Примите меры, председатель.

— Что ты на это скажешь, Дамбий?

— А то скажу, Лувсанпэрэнлэй, что плохо ты за общественным скотом смотришь. Холодные у тебя руки. Почему, спрашивается, твои личные овечки жиреют не по дням, а по часам? Ты их и напоишь вовремя, и накормишь, и на солончаки уже сгонял. А общественную отару до сих пор на солончаки не гоняли. Трудненько ей потом, в холода, придется. Не могу я этого безобразия допустить.

— С чего ты взял, что своих овец я гонял? — сбавил тон Лувсанпэрэнлэй.

— Помолчал бы, стыдно за тебя, — невозмутимо продолжал Дамбий. — Не об одном этом речь. Скажи-ка лучше, куда дел силос, который получил для подкорма слабых животных? Думаешь, я не знаю, что ты его своим баранчикам скормил?

Лувсанпэрэнлэй чуть не вцепился Дамбию в волосы. Пришлось Дооху вмешаться.

— Будет вам! Дамбий прав. Он радеет об общественном. Мы ведь теперь одна большая семья.

— Переведете меня в другую бригаду? — спросил Лувсанпэрэнлэй, тяжело дыша.

— Вопрос будет на собрании решаться, а сейчас успокойтесь, уважаемый. Давайте-ка вместе поднимемся на вершину горы Бурцэг да полюбуемся сверху нашей долиной.

Дооху повернул коня в гору. Дамбий охотно, а Лувсанпэрэнлэй скрепя сердце последовали за ним. Пестрая галька с легким шуршаньем выкатывалась из-под конских копыт, ветер охлаждал разгоряченные лица всадников, играл в лошадиных гривах. Уже стоя на вершине, люди замерли, покоренные открывшейся их взорам панорамой. Окаймленная горами долина реки Халиун простиралась внизу. С севера ее замыкает хребет Дарвина. Его пологие вершины серебрятся в прозрачной дымке. На юго-западе, на фоне горного хребта Сутайн, ощетинившегося ледяными пиками, маячит рыжая гора Буудай. На западе синеет хребет Хара-Азрага. С юга к долине вплотную подступили горы Явартын-Ула. Бока их сияют красноватым отливом. А в долине, словно мягкий бархатный ковер разостлан, зеленеют посевы.

— Красотища какая! — первым не выдерживает Лувсанпэрэнлэй. — Подумать только, как давно мне не приходило в голову подняться на Бурцэг.

— Словно очутились мы в прекраснейшей огромной юрте, — вторит ему Дамбий, не отрывая взора от долины. Какой резкий контраст — молчаливые безлюдные горы, а внизу кипит жизнь.

— Видите падь Елтон? — спрашивает Дооху. — Там создадут озеро. Водохранилище. В него будут стекаться гордые потоки. Я наводил справки — глубина пади такова, что в ней поместится два миллиарда кубометров воды.

— Значит, новые земли будем осваивать? — спросил Лувсанпэрэнлэй, мысленно пытаясь представить названную председателем цифру — два миллиарда.

— Конечно! Ученые подсчитали, что летом для орошения земель вокруг водохранилища будет уходить более двух пятых водного запаса. Зато весной запасы воды полностью возобновятся.

— Сколько же примерно гектаров можно оросить? — задумчиво спрашивает Лувсанпэрэнлэй, — На тысячу га хватит?

— Берите выше, — засмеялся Дооху. — Две тысячи!

Дамбий слушал их разговор, насупившись. И вдруг, неодобрительно покачав головой, сказал:

— А подумали вы о том, что в этой пади издавна открытым способом людей хоронили, там полно останков.

— Не беспокойтесь. Выход есть. Мы отведем специальное место под кладбище, перенесем туда останки, захороним. Имена погребенных можно будет восстановить по памяти и сделать могильные плиты с надписями.

— Тогда еще ничего… — вздыхает Дамбий. — Народ возражать не станет.

Они еще долго стояли на вершине — притихшие, строгие. Красота родной земли всколыхнула в их душах самые сокровенные чувства.

Спустя несколько дней на центральной усадьбе общее собрание обсуждало просьбу Лувсанпэрэнлэя о переводе его в другую бригаду, подальше от вредного Дамбия, который сует свой нос даже в чужой котел, чтобы узнать, от какой овцы варится там голова. Неожиданно для всех, первой слова попросила старая Лундэг. Лувсанпэрэнлэй метнул в ее сторону гневный взгляд, будто готов был испепелить старуху на месте, но той и горя мало — я, мол, свой век отжила и меня не так-то просто на испуг взять.

— Нечего хаять Дамбия! — отчеканила она. — Он не из корысти об общем деле печется. Будь я помоложе, непременно попросилась бы к нему в бригаду. Когда у наших аратов были собственные клочки земли на берегах Намалзах-Гол, то самыми рачительными хлеборобами по праву считались Дамбий да старый Пил. После них на поле ни зернышка не оставалось. А на полях Лувсанпэрэнлэя, Цамбы можно бы изрядно поживиться. О Загде и говорить нечего. Отродясь был самый нерадивый.

— И я бы пошел к Дамбию работать, кабы не годы мои, — вздохнул старый Пил. — У нас, к сожалению, многие ведут себя не по-хозяйски, не берегут общественное добро. Вон Ванчиг получил недавно соль для животных, и что же? Не уберег ее от дождя, она и сплыла. Предлагаю просьбу Лувсанпэрэнлэя о переводе в другую бригаду пока оставить без ответа. А нашего Дамбия избрать членом ревизионной комиссии. Это дело как раз по нем.

Это разумное предложение приняли единогласно. А Лувсанпэрэнлэй крепко задумался — выходит, люди все видят, их не проведешь.

Через несколько дней на центральной усадьбе провожали на учебу в аймачный центр и в столицу большую группу парней и девчат. Они должны были стать парикмахерами, шоферами, официантками. Магнай решил, что для Цэвэл подойдет профессия официантки: она хорошенькая, с людьми обходительна. Дашням возразил: больно уж она застенчива, но Магнай настоял. Ему казалось, что именно в городе Цэвэл быстрей избавится от этого недостатка. Цэвэл вроде бы не возражала, хотя ей не очень-то хотелось покидать родные края, даже ненадолго. Но раз так решил Магнай, пусть так и будет. Молодежь уже стала забираться в кузов грузовика, когда на усадьбу сломя голову примчался Дамбий. Он сразу же бросился к Дооху.

— Работа официантки не подходит моей дочери! Ни за что не отпущу! — решительно заявил он.

— Что же ей подходит?

— Я всегда хотел, чтобы она стала животноводом. Отпустите ее ко мне в бригаду. У Цэвэл и опыт есть, и сноровка. Не зря мы ее с малолетства к этому делу приучали. А чего не знает — тому я ее сам научу. Она — девочка способная.

— Согласен, — ответил Дооху и отыскал глазами Цэвэл. — Останешься с отцом работать? — спросил он ее и, увидев, как сразу осветилось радостью ее лицо, заключил: — Вот и замечательно. А вместо тебя Магнай подберет кого-нибудь другого, да хоть Цолмон, к примеру.

Перед объединением со всей остротой встал вопрос о переходе на оседлый образ жизни. Вопрос этот для исконных кочевников отнюдь не так прост, как можно было бы предположить. Одним росчерком пера его не решить. Последнее слово все равно останется за рядовыми членами объединения. Дооху и Сурэн постановили созвать общее собрание на центральной усадьбе. Народу явилось так много, что собрание пришлось провести под открытым небом. Кто сидел на скамейках или табуретках, кто прямо на земле, кто, как был, так и остался в седле: сверху-то видно лучше. Вопрос обсуждался уже давно, поэтому Дооху отказался от вступительной речи, сказал лишь несколько слов, призвав всех аратов высказаться с полной откровенностью.

— Прежде чем вынести окончательное решение, товарищи, надо хорошенько взвесить все «за» и «против». Недаром говорится: сперва подбери хорошее пастбище, потом уже перекочевывай, сперва отыщи удобное место для становья, потом уже ставь юрту.

— Можно мне? — выкрикнул со своего места Цамба. Получив разрешение, он твердым шагом прошествовал к наспех сооруженной трибуне.

— Переход к оседлости — дело серьезное, — начал он. — Решение этой проблемы зависит прежде всего от того, удачно ли выбрано место для застройки, достаточно ли поблизости хороших пастбищ и водоемов. Поскольку соединить все необходимые условия почти невозможно, с переходом к оседлости следует повременить.

Цамба тщательно, до мельчайших подробностей, продумал свое выступление; говорил уверенно, убежденно. Араты слушали внимательно, заметно было, что его слова находят у них отклик. Особенно сильное впечатление произвела заключительная часть его выступления:

— Так ли уж много хашанов мы построили после революции? А ведь прошло уже столько лет! Серьезно ли думать, что мы в короткое время сможем обеспечить весь скот помещениями?

Ванчиг вылез на трибуну, даже не попросив слова. Руки и ноги у него дрожали, верхняя губа выпятилась — так он был возмущен выступлением Цамбы. Если слушать таких отсталых людей, как Цамба-гуай, никогда не добиться никаких перемен к лучшему. Цамба, видимо, сам плохо понимает, о чем говорит.

— Цамба-гуай, — продолжал Ванчиг, — не отрицает, что нам необходимо сено, но считает, что у нас все равно его не будет. Тут он явно неправ. Да, раньше араты бросали сено там же, где косили — сказывалась непривычка к сенокосу. Но теперь сено свозят в зимние хранилища. В ближайшие три года, как говорит председатель, мы сможем довести его запас до двух тысяч тонн. С таким запасом можно пережить любую непогоду. Цамба-гуай выражает опасение, что у нас будут трудности с водой. Но ведь не такое уж это трудное дело — выкопать колодцы. Вопрос с хашанами решается не так, как во времена единоличных хозяйств. Много ли мог сделать арат в одиночку? К тому же построенные хашаны использовались иногда всего один раз.

Ванчига тоже слушали внимательно, особенно когда он заговорил о постройке хашанов. Достаточно было взглянуть на его собственный сарай, чтобы понять, что он в этом деле кое-что смыслит. Лувсанпэрэнлэй не вытерпел, крикнул с места:

— Ишь ты как разливаешься! А про загубленный молодняк забыл?

Оратор на миг смутился, однако в спор с Лувсанпэрэнлэем вступать не стал. Выступление свое он закончил призывом немедленно начать переход к оседлости.

Степенный Лувсанпэрэнлэй, нарядившийся по такому торжественному случаю в новый темно-вишневый дэл, медленно поплыл к трибуне. От него ожидали обстоятельной речи, но Лувсанпэрэнлэй ограничился несколькими словами. Он — за кочевой образ жизни. Человек должен быть свободен, куда захочет, туда и направит путь. Араты не горожане, им не пристало жить на привязи.

Затем слово взял старый Чултэм. Он сказал, что, насколько он может понять, предыдущие ораторы придерживаются крайних точек зрения, либо кочевой, либо оседлый образ жизни. Но, по его мнению, одно не исключает другого. Речь идет лишь о резком сокращении кочевок, о рытье колодцев и создании запасов кормов, чтобы уберечь скотину от капризов погоды.

Пока он говорил, Дооху внимательно разглядывал собравшихся. Ему показалось, что большинство согласно с Чултэмом. Следующим выступил Баасан. Лоб у него был с большими залысинами, зато на затылке росли длинные, до самых плеч, волосы. Баасана с первых же слов занесло. Поскольку в Гоби воды мало, да и травы не густо, сказал он, не лучше ли объединению перекочевать в лесостепную Хангайскую зону? Если это по каким-то причинам невозможно, пусть государство возьмет на себя труд оросить полупустыню. Недавно он читал книгу, где черным по белому сказано, что оседание лучше всего начинать в Хангайской зоне.

— Вы кончили, товарищ Баасан? — спросил Дооху, видя, что выступающий замолк, тщетно пытаясь припомнить название книги.

Но Баасан не был бы Баасаном, если б не сказал еще хоть несколько слов. Он поправил свою длинную гриву и рассыпался в заверениях о своей готовности подчиниться решению общего собрания. На трибуну вскарабкался старый Пил. Глаза у него слезились, он плохо видел, но живости у него не убавилось.

— Каждая перекочевка — дело трудное и дорогое, — веско заявил он. — В кои-то веки припасешь бутылочку, а старуха не дает открыть: оставь ее, муженек, надо же будет угостить тех, кто придет нам помогать откочевывать. — По рядам собравшихся пробежал смешок. — Вот вы смеетесь, а я говорю всерьез. Задумывались ли вы когда-нибудь над тем, сколько лошадей и верблюдов используется при переездах? Сколько строительного материала зря расходуется? Всего с собой и не заберешь. Хоть что-нибудь да не уместится в повозке. Вещи портятся в пути от дождей или снега. Расходов не счесть. Многие из вас бывали в новых домах в аймачном центре. Квартирки — любо-дорого посмотреть. Тепло, уютно. Стоят красивые шкафы с вещами и книгами, столы и стулья. Чего там только нет! А уж когда я вошел в ванную, то меня, старика, и вовсе зависть разобрала. Большое корыто и то не могу возить с собой, места нет, а уж про ванну с душем и говорить нечего. Тут вот Баасан предлагал откочевать в Хангайскую зону. Пустое он говорит. Здесь мы родились, здесь и помрем. Из родных краев уходить негоже. Я обеими руками голосую за оседлость!

«Ай да Пил, ай да старик!» — с восхищением думал председатель, предоставляя слово последнему оратору — Дашняму. Дождавшись конца его выступления, Дооху спросил Баасана, какую книгу он имел в виду.

— Не книгу, а статью, — поправился Баасан, слегка покраснев. — Кажется, она была опубликована в журнале «Партийная жизнь». Один ученый писал, что переход к оседлости лучше начинать с лесостепной зоны.

— Читал я эту статью, — подал голос Сурэн. — Она была напечатана в порядке дискуссии. И для нас она не закон. Кому как не нам самим решать, как и когда переходить к оседлости?

— А я вот решительно не согласен с доводами автора этой статьи, — заявил Дооху. — У него получается, что социализм надо строить сначала в Хангайской зоне, а уж потом в других местах. По-моему, тянуть нельзя. На то нам и воля дана, чтобы преодолеть все трудности. Если на то пошло, мы можем написать и в «Партийную жизнь». Неужели же не отстоим свое собственное мнение?

Непоколебимая решимость Дооху, его слова о том, что социализм надо строить сразу по всей стране, убедили аратов лучше, чем все другие аргументы. В конце концов они одобрили план: и Цамба, и Лувсанпэрэнлэй, и даже Баасан — этот взметнул руку выше всех.

Старый Чултэм, ветеринар Бэгзжав и зоотехник Чавчиг объезжали аилы и хотоны объединения. Задание у них было конкретное — отобрать наиболее продуктивных животных для племенного хозяйства. Всю дорогу Чултэм донимал молодого зоотехника всякими хитрыми вопросами, но, увидев падь Трех Осин, замолк: до хотона Лувсанпэрэнлэя было уже рукой подать. Человек он упрямый, строптивый, и Чултэм заранее готовился к трудному с ним разговору.

— Что с вами, дедушка? Вы не слушаете ответ на свой последний вопрос? — удивленно спросил Чавчиг.

«Последний? Как бы не так, — усмехнулся про себя старик. — Путь долгий, вопросов еще много будет». Он был бы рад объехать стороной хотон Лувсанпэрэнлэя, но правление строго наказало не пропускать ни одного хотона, чей бы он ни был.

— Извини, сынок, потом дослушаю. Сейчас мы заедем в один хотон. Ты уж не теряйся, если хозяин отмочит какую-нибудь штуку. Он у нас с юности славится своими чудачествами. Нынче, правда, вроде бы утихомирился, но поручиться ни за что нельзя, кто знает, что взбредет ему в голову.

Собаки встретили появление всадников заливистым свирепым лаем. Из своих юрт выскочили соседи Лувсанпэрэнлэя. Чултэм понадеялся было, что его самого нет дома, но тут дверь в крайней юрте отворилась и из нее появился Лувсанпэрэнлэй. Он приветливо предложил гостям войти.

— Это наш новый зоотехник, — представил Чултэм Чавчига. — Подбирает животных для племенного хозяйства. Мы хотели бы осмотреть твою общественную отару.

— Я уже с ним злаком, — проговорил Лувсанпэрэнлэй. — Помнится, он приезжал к нам вместе с Сурэном.

— Чултэм уже вам сказал, что мы подбираем животных для племенного хозяйства?

— Дурацкое занятие, — сердито фыркнул Лувсанпэрэнлэй. — От этого вашего скрещивания ничего хорошего не бывает, один вред.

— Раньше, может быть, так и было, но теперь скрещивание проводится на научной основе. Этому нас, зоотехников, и учат.

Лувсанпэрэнлэй прищурился.

— Послушайте, молодой человек, разрешите мне задать вам несколько вопросов. Вопрос первый: что получается, если скрестить яка с коровой местной породы? Сами знаете, хайнак. А от повторного скрещивания? Сами знаете, ортом. А от третьего?

Чавчиг замешкался с ответом, и хозяин опередил его.

— Не знаете? Какая-то жалкая тварь, ублюдок.

Зоотехник рассмеялся.

— Вот вы смеетесь, но ведь природу не обманешь, — продолжал Лувсанпэрэнлэй. — Хайнак — крупнее яка, а вот ортом — куда мельче. О третьем поколении и говорить нечего. Полное вырождение. Неужели вам, зоотехникам, это неизвестно?

— Известно, — сразу посерьезнел Чавчиг. — Но ведь наука идет другим путем. Она старается закрепить лучшие качества животных, чтобы они стали наследственными. Необходим строжайший отбор.

— Не понимаю, — пожал плечами хозяин. — Сколько же вам понадобится времени, чтобы добиться своей цели? Новорожденные ягнята все одинаковы, жди, пока они вырастут и начнут потомство приносить. А поспешишь — людей насмешишь.

«Нашего Лувсанпэрэнлэя голыми руками не возьмешь! — с восхищением подумал Чултэм. — Но зоотехника ему все-таки не переспорить. Не на того напал».

— Ах, дядюшка, — с невозмутимым видом произнес Чавчиг. — Для того-то мы и намерены пересортировать отары, чтобы поставить все это дело на научную основу. Чтобы добиться повышения продуктивности скота, надо вести целенаправленную племенную работу. Это включает в себя прекращение стихийного скрещивания пород, формирование стад с учетом пола и возраста животных.

— Это все только разговоры. Неизвестно еще, что получится, — возразил Лувсанпэрэнлэй, недоверчиво поглядывая на зоотехника. Он всегда отождествлял науку с мудрыми, убеленными сединами старцами, а тут, можно сказать, какой-то безусый юнец. Хоть и окончил институт, а опыта настоящего еще не имеет. Ему учиться и учиться, пока станет знатоком своего дела.

Чултэм покосился на зоотехника: неужели отступится? Чавчиг широко улыбнулся и твердо заявил:

— Не будем продолжать наш спор до бесконечности. Вы, товарищ Лувсанпэрэнлэй, можете поступать со своей скотиной, как вам заблагорассудится. Но у вас нет права препятствовать работе по улучшению породности скота, принадлежащего всему объединению.

Лувсанпэрэнлэй вдруг смутился. Закралась мысль — где ему с образованными людьми тягаться, им виднее. Да и молодой зоотехник ему понравился, не о себе, об общем деле радеет.

Но сдаться вот так, сразу, Лувсанпэрэнлэй не мог, поэтому решил отыграться на старом Чултэме. Этот-то никаких институтов не кончал. Нечего ему и соваться не в свои дела. Так он и дал понять Чултэму.

Старик молча проглотил обиду. Лишь уставился на своего обидчика немигающими глазами. Тот сперва поежился, потом, под каким-то предлогом, убрался к соседям.

Отношения между Чултэмом и Лувсанпэрэнлэем с давних пор сложились не по-доброму. Нет-нет да пробежит между ними черная кошка.

Попыхивая трубочкой, Чултэм неторопливо поведал молодому зоотехнику одну давнишнюю историю.

В молодости Чултэм считался хорошим скотоводом. Интересовался он и вопросом выведения новых пород овец. Началось это еще в детстве. Чтобы мальчонка не болтался без дела, мать, бывало, предлагает ему отыскать в стаде шестипалую козу. Когда Чултэм подрос, он начал собирать небольшое стадо шестипалых коз. У некоторых на задних ногах было даже по восемь пальцев. Козы эти давали много молока, не меньше сарлычих.

— А Лувсанпэрэнлэй — мы с ним кочевали много лет по соседству — пристал ко мне, продай да продай ему несколько коз. Сулил за них трубку с длинным яшмовым мундштуком, большую серебряную, на два половника, чашку, а я все никак не соглашался, — рассказывал старик. — Тогда он ославил меня перед всеми соседями, мол, я скупердяй каких мало. Пришлось продать ему несколько коз. Малость приутих он, поласковей стал на меня поглядывать. А тут как раз засуха случилась. Было это в год Обезьяны. Первыми пали мои восьмипалые козочки, а зимой, когда снег зарядил, и все остальные. Та же беда случилась и с козами Лувсанпэрэнлэя. С тех пор он и здороваться-то со мной перестал, будто это я виноват. Однако у него и другой животины много было, не все перемерзли, а я вот совсем разорился, обнищал, только и осталось, что вырезать себе посох и пойти по миру с сумой. Много я тогда горя хлебнул. Годы прошли, пока снова на ноги встал.

Разговор этот происходил на свежем воздухе. Густые у самой земли сумерки в вышине редели, пронизанные светом лучистых звезд. Чултэм надолго замолчал, уйдя воспоминаниями в далекое прошлое: бедная голодная молодость, тщетные попытки обзавестись собственным хозяйством, долгое батрачество. В его памяти, словно окутанные туманом, проходили вереницей лица людей, которых давно уже не было в живых. Сердце старика сжалось, когда перед ним, будто воочию, мелькнуло милое девичье личико с пушистыми бровками и упругими смугло-розовыми щеками. Сколько лет минуло с тех пор, как он потерял свою любимую, а вспомнить все больно!

Чавчиг молчал, угадывая, что происходит в душе его спутника. Уставясь на носки своих стоптанных гутулов, старик неожиданно воскликнул:

— Счастливый ты, парень, — в такое время живешь! Будь я помоложе, сам бы в зоотехники пошел. Очень уж мне хотелось новую породу вывести, а вот как, я не знал. И хороши же у меня были козы! Вымена такие огромные, что приходилось убирать их в особые мешки, чтобы не поранились или зимой к снегу не примерзли.

— В мешки? Какие мешки? — подал голос Чавчиг.

— Ясное дело, кожаные. Уж не думаешь ли ты, что я надевал на коз лифчики, вроде тех, что городские щеголихи носят, — по-деревенски грубовато пошутил старик.

Чавчиг пропустил последнюю фразу мимо ушей.

— Выходит, Чултэм-гуай, вы старались подбирать животных, которые дают много молока, шерсти, мяса и к тому же отличаются выносливостью. Просто замечательно! Ведь это же один из путей улучшения местных пород. Я вижу, вам есть чем поделиться с нами, молодыми.

— Ты так думаешь, сынок? Может быть, и верно. Правда, я делал это не по науке. Помнится, я спал и видел, как бы вывести длинношерстных овец. Десять лет бился, и все попусту. Затем стал выводить породу жирных баранов. И тоже ничего не получилось. Повезло мне только с матками, которые приносят двойняшек. Их я, честно сказать, пока не отдал в общее стадо. Вот наберу целую отару, пусть небольшую, зато плодовитую, тогда и отдам. И еще есть у меня несколько молочных коз. Никак не пойму, что за порода. Самцы похожи на горных баранов. И рога и стать — точно такие же.

— А вы не могли бы нарисовать их? — Чавчиг загорелся желанием увидеть этих удивительных животных.

— Художник я никудышный, — вздохнул старик, однако взял заскорузлыми пальцами карандаш и изобразил в блокноте зоотехника некое существо, весьма похожее на обычную козу. — Лучше сам погляди, сынок, — смущенно проговорил он.

Заночевали они в хотоне. Наутро, после чая, Лувсанпэрэнлэй пригнал несколько ничем не примечательных овец.

— Я вчера не в духе был. Вы уж на меня не обижайтесь, — не глядя на гостей, обронил он. — Поглядите-ка на этих овец.

Чавчиг и Чултэм бегло оглядели животных. Ничего особенного, обыкновенные овцы местной породы.

— А вы не можете, уважаемый зоотехник, сделать так, чтобы коза принесла ягненка, — лукаво усмехаясь, спросил Лувсанпэрэнлэй.

— Нет, — сердито отпарировал Чултэм. — Верблюдица не может разрешиться жеребенком. Скрещивание происходит лишь внутри одного вида.

— А ты, видать, здорово поумнел! — хмуро сказал Лувсанпэрэнлэй.

— Рядом с золотом и медь покрывается позолотой, — рассмеялся Чултэм, поглядев в сторону зоотехника.

— Не обращай внимания, молодой человек, — сказал Лувсанпэрэнлэй. — Мы люди пожилые, если что и не так, сами разберемся… Так вот, обрати на этих овец особое внимание, никакой холод их не берет. То ли кровь очень горячая, то ли еще что, я уж не знаю. Если тебя интересуют такие — забирай, мои собственные.

Цамба все больше и больше сердился на своего сына: дни и ночи проводит на стройке, об отчем доме и думать забыл, не может выкроить несколько дней, чтобы навестить родителей, подсобить, коли нужда есть. И вот однажды за ужином жена Цамбы, видя, что муж сидит понуро и даже не притрагивается к еде, решительно сказала:

— Поезжай-ка ты, Цамба, в правление. Скажи, что у нас одичало несколько лошадей, надо их заново объезжать. А тут как раз и стрижка овец подоспела. А у тебя рука болит после того, как ты съездил за солью на озеро Борнур. Сами мы не можем управиться. Пусть-ка правление отпустит на несколько дней нашего Чойнроза. Уверена, они не откажут в нашей просьбе.

Цамба воспрянул духом. До чего же у него смекалистая жена! Самому бы ему вовек не придумать таких веских доводов.

На другое утро, спозаранок, он отправился на центральную усадьбу. Но председателя уже не застал на месте: куда-то уехал. Просьбу Цамбы внимательно выслушал секретарь партячейки.

— Не огорчайтесь, товарищ Цамба, — сочувственно сказал он. — Мы подумаем, как вам помочь. Сколько у вас необъезженных лошадей?

— Пяток наберется, да еще у соседей подобное же положение. Пожалуй, около двух десятков всего. Даже у старика Пила есть одна такая, огонь, а не кобылица, человека к себе за версту не подпускает. Раньше Чойнроз коней объезжал, теперь некому.

«Верно говорит Цамба, — подумал Сурэн. — Я уже слышал, что и в других хотонах немало необъезженных лошадей. Упустишь момент — после вовсе не справишься, дичают животные. Надо принимать меры».

— Возвращайтесь к себе, Цамба-гуай, а мы тут это дело обмозгуем и поможем, непременно поможем, — пообещал он.

Цамба вернулся домой довольный. Вот только на расспросы жены, когда же отпустят Чойнроза, ничего вразумительного ответить не мог — вроде бы и не обещал Сурэн исхлопотать Чойнрозу отпуск, а вроде бы и обещал помочь.

— Ох, боюсь, останешься ты в дураках, Цамба, — сердито сказала супруга. — Лучше бы я сама поехала.

Тем временем Сурэн вызвал к себе группу молодежи во главе с Магнаем и поручил им объехать хотоны, помочь пожилым аратам объездить лошадей. Заметив среди юношей единственную девушку, Сурэн искренне изумился:

— Магнай, неужто ты включил девушку в этот отряд? Не трудная ли для нее работа?

— Да это же наша Ульзий, вы не узнали ее, Сурэн-гуай? Вы бы видели, как она укрощает самых строптивых скакунов! Берет коня, словно в клещи.

— Наша Ульзий, — подал голос старик учетчик, — любому парню сто очков фору даст.

Сурэн с недоверием покачал головой.

— Смотри, Магнай, как бы чего не вышло. Доверяю ее под личную твою ответственность.

— Хорошо. А знаете, по-моему, мы должны устроить соревнование, кто лучше и больше лошадей объездит. И через две недели победитель поедет на аймачные соревнования.

— Только надо заранее обговорить все условия, — предложил Чойнроз.

На том и порешили.

После короткого собрания отряд «объездчиков» отправился на задание. Когда к Цамбе средь бела дня вдруг нагрянуло свыше десятка всадников, он поначалу даже растерялся, но, увидав среди них сына, возликовал — значит, удалась хитрость, и он многозначительно покосился на жену.

— Почему вас так много, сынок? — спросил Цамба у Чойнроза, едва они обменялись приветствиями. — Лошадей, говоришь, объезжать будете? Но у нас в хотоне столько необъезженных лошадей не найдется.

— У нас целых два отряда. Первый к югу поедет. А мы, кроме нашего хотона, поможем в хотонах Чултэма и Нандия. Мы проводим мероприятие — неделю укрощения диких лошадей. Понятно, отец?

Цамбу аж оторопь взяла — вот что значит жену послушаться! Ведь Чойнроз, сыночек их ненаглядный, упаси бог, может в беду угодить с чужими-то лошадьми. Не хватало еще, чтобы расшибся парень. Одного коня в отцовском табуне объездить — еще куда ни шло, а по чужим хотонам мотаться, десяток лошадей укротить — это уж слишком.

— Накаркала, старая! — сердито шепнул он жене, но та от него лишь отмахнулась. Недаром говорят — у бабы ум короток. Не может женщина предвидеть последствий затеянного.

А Дэжид тем временем наступала на сына:

— Почему это каждый хозяин сам о себе не позаботится? Неужто ты, сынок, обязан объезжать коней у старого Чултэма? Не обязан ты на чужих людей работать. Непорядок у вас в объединении!

Чойнроз покраснел — ему стало стыдно перед товарищами.

— Тише, мама, тише! О чем вы говорите! Не ваше и не наше, а общее у нас хозяйство. И нет у нас своего или чужого, все — коллективное.

— Да уж вдоволь наслушалась с тех пор, как вступили в объединение: твое-мое, мое-твое! — вовсе рассердилась Дэжид. — А то я не знаю — и коней из личных табунов тоже объезжать будете! Вас только к этому делу подпусти!

Она отозвала мужа в сторонку и, не обращая ни малейшего внимания на его недовольство, сердито наказала: пусть даст Чойнрозу смирную, уже объезженную кобылку, а другим — настоящих дичков.

— Может, теленка заколоть, все-таки сын приехал, — угрюмо спросил Цамба. — Хотя нет, погоди, не хватит на всех, ишь, какие здоровяки наехали, что им теленок — на один зубок.

Он повел парней в табун. Чойнрозу первому указал на мирно пасущуюся серую кобылу.

— Начинай, сынок!

— Да ведь я еще в прошлом году ее объездил, отец! — удивился Чойнроз.

— А я тебе говорю — бери эту! Она с прошлого лета снова одичала.

Чойнроз, не переча, вскочил верхом на кобылу, а та даже и не взбрыкнула, стоит себе, ждет дальнейших приказаний седока.

— И это называется дикая лошадь, — засмеялся кто-то из товарищей Чойнроза. Впрочем, на Чойнроза больше никто не обращал внимания — каждый занялся своим делом. Чойнроз с завистью наблюдал, как его приятели ловко набрасывали на лошадей арканы, подтягивали к себе и, неожиданно вскочив на спину коня, с веселым гиканьем уносились в степной простор. Сердце Цамбы внезапно смягчилось — надо все-таки заколоть теленка и как следует угостить ребят, вон они как стараются, и он направился в загон.

На другой день Чойнроз сам выбрал себе коня, и уже никто не мог упрекнуть его в том, что отец подсовывает ему смирных лошадей. Домой он вернулся вместе со всеми, разгоряченный, в пыли. Поужинав, отряд расположился на ночлег — неподалеку от юрты, прямо под открытым небом. С этим отцовское сердце никак не могло смириться. Цамба украдкой подобрался к Чойнрозу и горячо зашептал ему в ухо:

— Сынок, ступай спать в юрту. Домой, чай, приехал — не к чужим людям.

Чойнроз притворился спящим.

— Да мне потолковать с тобой надобно, — настаивал Цамба. Чойнроз нехотя поплелся в юрту.

Отец и сын уселись рядом.

— Измаялся, поди, на стройке-то? — осторожно начал Цамба.

— Как не измаяться, покидай-ка кирпичи с утра до вечера, — вздохнула Дэжид из-за своей ситцевой занавески. — Себя не жалеешь, так хоть о нас, стариках, подумай. Трудно нам, помощь нужна в хозяйстве.

— Вот и я о том же… — обрадовался Цамба тому, как точно высказала его мысли жена.

— Ничуть я не устал, — возразил Чойнроз. — Знали бы вы, как там здорово! И кирпичи я кладу словно играючи. Да я работаю не хуже любого городского каменщика — быстро, аккуратно. Вот погодите, скоро получу законный отпуск, приеду домой и построю вам с матерью добротный дом.

— Законный отпуск? — ахнул Цамба. — А вдруг не дадут, пообещали только, а не дадут?

— Быть того не может, — смеется Чойнроз. — Председатель Дооху сколько раз говорил: все, кто хорошо работает, могут отдохнуть в доме отдыха объединения, который строится у речки Чицрагийн. А наш председатель слов на ветер не бросает.

— Вот и съезди туда, сынок, мы и без дома проживем, как всю жизнь прожили. Только пора тебе остепениться, семью завести, ведь к тридцати дело идет. Вот не будет нас с матерью, останешься один как перст. Я ведь неспроста тебя сюда вызвал. Хотел серьезно потолковать насчет женитьбы.

— А вы сами, отец, в каком возрасте женились? Вам уже за тридцать было, вот и я так же.

— Я себе тогда набавил три-четыре года — для солидности. Ростом-то я не особо вышел, думал, хоть годами возьму, — засмеялся Цамба. — А ты, сынок, подумай над моими словами хорошенько!

Чойнроз кивнул.

Наутро, едва забрезжил рассвет, молодежный отряд умчался в другой хотон — к Нандию. Не успела улечься пыль от конских копыт, как в Хотон к Цамбе нагрянули новые люди. «Это еще кто такие?» — встревожился Цамба. Отродясь у него столько народу не бывало. Небось какая-нибудь очередная проверочная комиссия.

— Здравствуйте, Цамба-гуай! — закричал ехавший впереди всадник. — Кажется, ваша отара на месте?

— Отара-то в загоне, да вам ведь, верно, она ни к чему, — ответил Цамба, все еще надеясь, что отряд проедет мимо. Надоела ему суматоха, да чем больше гостей, тем больше расход в хозяйстве.

— Именно ваша отара нам и нужна, — отвечали приезжие.

Оказалось, это молодежная бригада стригалей. Создана она на время, чтобы помочь аратам. Об этом распорядился председатель Дооху, поскольку к нему поступило много просьб от стариков, в хозяйстве которых не хватает рабочих рук.

«Об этом и на последнем собрании говорилось», — припомнил Цамба. Только не думал он, что это дело так быстро наладят. Да почти все уже постригли овец. Осталось всего несколько отар нестриженых, в том числе и его.

— Заходите, ребятки, в юрту, я вас чайком напою, а там и за работу приметесь! — приветливо пригласил он прибывших.

После обеда, управившись со стрижкой, отряд отбыл в хотон к Лувсанпэрэнлэю. Там его тоже радушно приняли, и все было бы хорошо, если б один из стригалей — Галдан, у которого все еще руки чесались, не поймал напоследок единственного барана в «шубе» и вмиг не оголил его. На беду, это был баран из личного хозяйства Лувсанпэрэнлэя, и барана этого никогда не стригли — хранителя стада вообще стричь нельзя. Ох и рассвирепел же хозяин!

— Кто это сделал? — кричал Лувсанпэрэнлэй зычным голосом.

— Ну, я, — пролепетал Галдан. — А что, нельзя? Лето стоит жаркое, вот я и решил спять с него меховую шубу. Тяжело ведь бедняге.

— Ладно уж, — смягчился суровый хозяин, на которого подействовал смиренный вид Галдана. — Да ведь не простой баран был, а хранитель стада. Всего у меня и было только два таких. Первого Дамбий, чтоб ему пусто было, зарезал еще в прошлом году, второго вы раздели, погубили.

— Почему же погубили? — обиделся за товарища начальник отряда Жагдан. — Вот он, жив-здоровехонек, и по-моему, очень доволен, что ему не жарко.

— Но кто позволил прикасаться к моему личному барану! — снова вошел в раж Лувсанпэрэнлэй.

— Мы не знали, что этот баран ваш личный. Просто подвернулся под руку. И все-таки не чужой человек его остриг, а ваш зять Галдан.

— Ты забыл, Галдан, что мы никогда не стрижем этого барана? — закричал Лувсанпэрэнлэй, размахивая руками перед носом у Галдана.

— Конечно, помню. Только думал, что вы просто не можете с ним справиться.

— Уфф! Весь мир перевернулся! Приспичило тебе трогать барана. Постепенно он слинял бы и оброс новой шерстью. А теперь он, бедняжка, непременно простудится и околеет. Вот беда-то! — И Лувсанпэрэнлэй бросился к куче шерсти, чтобы отыскать шерсть со своего барана. Наблюдавший за ним старый Чултэм только похохатывал в сторонке, а когда Лувсанпэрэнлэй, подхватив полы дэла, с необычайной прытью промчался мимо него, громко сказал, ни к кому, собственно, не обращаясь:

— Когда объезжали новую лошадь из его личного хозяйства, он и слова ребятам не сказал, а шерсти с одного барана для объединения пожалел!

Лувсанпэрэнлэй услышал эти слова и, на бегу обернувшись, погрозил Чултэму кулаком.

Окончание выездных работ молодежь отметила большим праздником на бригадной усадьбе Олонбулаг. Обычно малолюдное местечко сразу оживилось, наполнившись звонкими молодыми голосами, шутками, пением, смехом. В разгар веселья из центра объединения прибыл киномеханик Аюур. Ребята вмиг окружили его.

— Дядюшка Аюур, какое кино привезли?

— Три фильма. И все покажу бесплатно.

— Не может быть! — удивились ребята. — Наверняка билеты будут по два-три тугрика.

— Не шучу я! С сегодняшнего дня в объединении «За коммунизм» все фильмы будут показываться бесплатно. Так что приходите на сеанс без кошельков.

Слова Аюура долго обсуждались. У красного уголка собралась толпа, но никто не решался входить. Где это слыхано, чтобы кино бесплатно крутили?

— Пора начинать! — объявил киномеханик. — Да заходите же поживее. Мне теперь, кроме общего числа зрителей — для отчетности, ничего не надо. Ваше объединение богатое стало. Заботится о культурном отдыхе своих членов. Проходите же и занимайте места.

На центральной усадьбе объединения объявилось несколько человек, которые считали себя неудачниками, а такие, как известно, любят лишний разок приложиться к рюмочке. Особенно пристрастился к спиртному Баасан. Однажды он поднялся еще до рассвета, первым делом выхлебал стакан водки, вскочил на свою серую лошадку и погнал ее к реке Хуримтын-Гол, выкрикивая: «Скачи, мой конь, а меня, молодца, крутые горки укатали». В действительности же не «крутые горки» укатали Баасана, а собственное неразумие. Началось это так. Однажды вечером, встретив на улице почтальона, Баасан остановил его вопросом: «Пришел журнал «Партийная жизнь»?» Получив журнал, Баасан на ходу перелистал его. Статьи Дооху опять не было. Получалось, что Дооху не сдержал слова — не вступил в спор с ученым. И с легкой руки Баасана поплыл слушок: «Нашему председателю только с нами и спорить, не по силам ему тягаться с учеными, куда там!»

Не обнаружив статьи Дооху и на этот раз, Баасан решительным шагом направился в правление — там под вечер всегда многолюдно, пусть люди узнают, что в споре с председателем верх взял он, Баасан. Однако в тот день в правлении народу было мало, и Баасан прямиком прошел к заместителю председателя объединения Зане. Протянул ему журнал и с деланным огорчением обронил:

— Опять ничего!

Зана просмотрел содержание и вдруг увидел фамилию Дооху. Он ткнул в нее пальцем и вопросительно глянул на Баасана: как же, мол, ты не заметил? Тот только руками развел. Статья Дооху называлась «Мы начинали с этого».

— Дайте сюда журнал! — потребовал Баасан и, пытаясь скрыть смущение, чуть ли не носом уткнулся в него. Зану и Баасана окружил неизвестно откуда приваливший народ, засыпал вопросами. Пришлось Баасану читать вслух:

— «Автор статьи о переходе аратов к оседлости утверждает, что возможность оседания обусловлена исключительно природными условиями. Мы позволим себе с этим не согласиться. Не отрицая значения природного фактора, считаем, что главное — созидательный труд человека. И в это мы верим неукоснительно».

— Правильно, — первым одобрил прочитанное бухгалтер. — После революции у нас новые условия, с природой человек должен справиться, а не покорно подчиняться ей.

— В прошлом из-за отсталости у нас и земледелие не развивалось, и животноводство на оседлость не переводилось, — добавил кто-то.

— Слушайте дальше! — сказал Зана. — «В статье ученого утверждалось, что оседание надо прежде всего провести в лесостепной, Хангайской зоне. Построим, дескать, сперва социализм в Хангае. Но в Гоби тоже надо строить его! Отдельные товарищи считают, что ради более успешного проведения оседания аратам из Гоби следует перекочевывать в Хангай. Это крупная ошибка. Эти люди не видят или не хотят видеть, что и в Гоби есть условия для перехода на оседлость».

— Вот вам и ответ Дооху нашему Баасану!

— Я это еще на собрании понял! — вспыхнул Баасан, торопливо засовывая журнал за пазуху. Ни на кого не глядя, он выбежал из помещения. Ему почудилось, что вслед ему раздался громкий хохот.

С этого дня, пожалуй, и поколебалась уверенность Баасана в собственной учености и превосходстве над земляками. Действительно ли, или ему это только показалось, но люди стали меньше считаться с ним и прислушиваться к каждому его слову. Баасан воспринял это как большой удар по своему самолюбию. Вскоре земляки, чего доброго, и вовсе перестанут его замечать. Он сделается никому не нужен. Мудрено ли, что он запил.

Вторым завзятым любителем зеленого змия был Садга. В северной части поселка поселились семьи, перекочевавшие сюда из бывшего сомонного центра в Баяне. Каждое утро Садга начинал с того, что обходил всех соседей и напрашивался на угощение. «Водки у нас нет, — говорили ему. — Ступай в столовую, может, там будет в продаже». Садга сперва верил, потом догадался — жалеют для него водки, обманывают. Сговорились они все, вот что! Садга в сердцах сплюнул и пошел прямо к старому Дансарану по прозвищу Хрипатый.

— Выпить страсть как хочется. Налей мне маленько, — попросил Садга.

— С утра закладываешь? — поднял брови приятель. — Тебе же в поле на работу выходить, куда ты годишься, коли выпьешь.

— Давно ты заделался этаким праведником? — разозлился Садга. — Помнится, обычно ты был не прочь бутылочку-другую распить за компанию. А теперь нос воротишь?

— Не в том дело, Садга. Просто решил для себя — бульон лучше водки. И не грози мне пальцем, не люблю я этого. Прошло время, когда ты многих на испуг брал, и меня в том числе. Хватит! Не по пути мне с кляузниками и пьяницами.

— А-а, Садга уже кляузником стал. На что это ты, интересно, намекаешь?

— Не прикидывайся ягненком, Садга! Хочешь, чтобы я сказал, слушай. Ты оклеветал Дооху, когда он еще руководил объединением «Развитие Гоби». И на него стал напраслину возводить, когда твой отец скончался. Да еще кое-что на твоем счету числится. Я тебя поздно раскусил, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. А теперь ступай вон, и чтобы духу твоего тут не было!

Никогда еще Дансаран не поднимал голос на Садгу. Тот чуть не набросился на приятеля с кулаками, но наткнулся на такое нескрываемое презрение, что предпочел унести ноги подобру-поздорову. На улице он немного остыл. На душе у него было пакостно. Вспомнился ему тот случай, о котором только что говорил Дансаран. Пару месяцев назад он ворвался в юрту Дооху с криком: «Помогите! Мой отец умирает!» Фельдшера на месте не было, и Дооху, преисполнившись жалости к несчастному старику, предложил дать ему таблетку биомицина, которую взял из ветеринарной аптечки. Но больному уже ничем нельзя было помочь, и к утру он скончался — слишком запущенной была болезнь, да и годы были немалые. А Садга, вместо того, чтобы оплакивать кончину отца, весь следующий день носился по поселку и жаловался всем, будто Дооху нарочно отравил старика лекарством для животных. А вскоре состоялось общее собрание, и уже в самом конце вдруг всплыл этот вопрос. Араты, все, как один, набросились на Садгу: любому было известно, что его отец был безнадежен, а сын, вместо того, чтобы готовить отцу подобающие похороны, начал клеветать на председателя. Старики сказали: «Дооху тебе добро сделал, а ты отплатил ему черной неблагодарностью. Убирайся с наших глаз, Садга». Садга убрался.

А тут еще всплыло кое-что из его прошлого и так скрутило Садгу, что хоть волком вой. Его шурин, научный работник одного из столичных учреждений, накануне сорокалетия образования Гоби-Алтайского аймака приехал в его центр покопаться в архивах — он писал его историю. И неожиданно наткнулся на один престранный документ. Это был донос, подписанный Садгой. И на кого? На своего же будущего тестя. От начала до конца — вздорное измышление. Шурин несколько дней ходил ошеломленный, а потом не вытерпел, рассказал сестре. У той — характер жесткий, недолго думая, забрала она детей и уехала к родственникам — навсегда.

Бродить по кручам горного хребта Хара-Азрага, да еще под палящими солнечными лучами, дело нелегкое. И Чавчиг, хоть и был он молод и вынослив, к полудню едва с ног не валился от усталости, его мучила жажда и голод. Охотники на архаров, которые были с ним, тоже притомились, да и лошадям уже требовался отдых. Они по меньшей мере пятнадцать раз пересекали бурные горные речки да преодолевали обрывистые лощины.

— Сколько бродим, и все без толку, — сердито сказал старый опытный охотник Туваанжав. — Это ж надо, какое невезение — самок видели сколько угодно, а самца архара, даже плохонького, — ни разу. Не знаю, что и делать.

Выпрямляя затекшую спину, Сурэн покачал головой.

— Если до захода солнца нам так и не повезет, придется завтра начинать все сначала. Впрочем, до вечера еще есть время, — добавил он, заметив, как разочарованно вытянулось лицо Чавчига при слове «завтра».

— Но если есть архары-самки, значит, к ним вот-вот могут присоединиться и самцы, — сказал зоотехник. — Сейчас ведь у них самое время случки.

Охотники решили устроить небольшой привал. Спешились у прозрачного горного ручья, сами напились, напоили лошадей. Вода показалась им настолько вкусной, словно они отведали сказочной живой воды. Должно быть, она и впрямь обладала волшебной силой — через полчаса охотники почувствовали прилив свежих сил, да и кони словно ожили. Теперь можно было и продолжить свой путь. Они не могли себе позволить тратить время впустую — чтобы заслужить право на эту охоту, Чавчиг и старый Чултэм потратили почти два года. Все началось с выступления Чавчига на общем собрании, состоявшемся вскоре после шестого пленума ЦК МНРП, на котором было принято важное решение об улучшении руководства сельским хозяйством.

— Мы начали скрещивание овец донской и цигайской пород с местными, а также с овцами чамарской породы, — сказал Чавчиг. — Однако результатов пока нет. Да и масштабы племенной работы невелики, следует их расширить. Кроме того, считают, можно провести скрещивание овец местной породы с архарами. Архары чрезвычайно выносливы, дают много мяса. Если эти качества передадутся домашнему скоту, племенное дело в нашем объединении заметно продвинется вперед.

Помнится, Лувсанпэрэнлэй, сидевший в первом ряду, недовольно буркнул насчет того, что и до Чавчига находились умники, которые пытались провести такое скрещивание, только ничего из этого не получилось.

— Выделите мне для экспериментов небольшую группу домашних животных, — попросил тогда Чавчиг. Его поддержал Чултэм, тут же напросившийся в добровольные помощники. Когда поставили вопрос на голосование, Чавчига поддержали почти все, хотя в душе немногие верили в успех его затеи. Дооху и Сурэн не сомневались в удаче, они даже предложили скрестить домашнюю лошадь с куланом, а горных коз — с домашними. Явно не одобрял Чавчига Цамба. При первой же встрече он заявил молодому зоотехнику: «Наш председатель — человек рисковый, любитель всяких новшеств. Да будет ли толк от этого? В прошлом году, по его совету, мы поймали несколько самок антилопы, пытались их приручить, кормили-поили, пока половина не передохла. Дикую тварь приручать все равно что волчонка воспитывать. Козлы-архары наших маток просто перетопчут, да и домашние козлы будут с архарами драться. К тому же изловить архара живьем — сколько сил надо. На меня не рассчитывайте, ружьецо у меня плохонькое, и стрелок я неважнецкий». А Чавчиг и не собирался приводить архаров в стадо, он только хотел взять у них семя. Когда он объяснил это аратам, те были крайне поражены.

Получить разрешение на отлов архара оказалось делом непростым. Сколько раз Дооху с Чавчигом ездил в аймачный центр, говорили с десятками различных должностных лиц, просили, доказывали, спорили. Пока шла вся эта волокита, подоспело постановление Великого народного хурала о запрете на охоту и отлов диких коз и овец. Однако объединению повезло — побывал в нем один крупный государственный деятель, который знакомился с жизнью нескольких аймаков, в том числе и Гоби-Алтайского. Председателю удалось его заинтересовать опытами Чавчига, и тот сдался — выдал разрешение на отлов двух горных козлов и одного барана-архара. Чавчиг был рад без памяти. Он столько надежд возлагал на охоту! И вот солнце неумолимо клонится к закату, а архаров все нет. Багровый диск уже зацепился за западный отрог хребта, еще несколько мгновений, и наступят вечерние сумерки. Бывалые охотники, привыкшие по многу дней выслеживать добычу, ехали спокойно и неторопливо, зорко осматривая окрестности. Зато Чавчиг и Сурэн совсем пали духом, должно быть, старый Чултэм давно заждался их у подножья горы Суужэ, где обосновался опытный пункт искусственного осеменения. «Сейчас старина Чултэм сидел бы уже в собственной юрте, отдыхая от трудового дня. Да и мы тоже. Охота, знать, пуще неволи», — мельком думает Чавчиг, до боли в глазах всматриваясь в скалистые отроги и принимая каждый крупный валун за архара.

Солнце зашло, когда охотники вышли к истокам реки Цагаан. Сколько было изъезжено сегодня, но, увы, впустую!

— Не стоит ночевать в горах, вернемся домой, — сказал Сурэн, не глядя в расстроенное лицо зоотехника.

— Может быть… — начал было Чавчиг и тут же осекся: Туваанжав оборвал его сердитым шепотом:

— Тише! Вон он, вон! — и стал медленно взводить курок.

На фоне темнеющего неба отчетливо вырисовывалось недвижно застывшее, словно скульптурная группа, небольшое стадо — огромный архар и несколько самок. Грянул выстрел. Самок в тот же миг как ветром сдуло, а самец дернул красивой головой, помешкал, словно раздумывая над чем-то, и внезапно рухнул на передние ноги, а потом повалился на бок. Спустя несколько минут Чавчиг увозил свою добычу. Никакие уговоры помедлить, чтобы отведать хорхога, не могли остановить зоотехника.

Стрелой мчался Чавчиг по горным дорогам. Конь под ним с полуслова понимал хозяина. Еще недавно он едва плелся от усталости, а теперь несся что было сил, единым махом преодолевая глубокие расщелины и ухабы. Вот он поскользнулся, наступив на змею, но, к счастью, устоял. Словом, повезло на сей раз зоотехнику. Но, как говорится, от судьбы не уйдешь. Его конь, разогнавшись, не успел вовремя увернуться от внезапно выросшего на пути крупного валуна. Чавчиг вылетел из седла, прижимая к груди драгоценную ношу, ударился о землю головой, да так, что искры посыпались из глаз. Через мгновенье он заставил себя подняться, ощупал ноги коня. Одна была сломана. На глазах у Чавчига навернулись слезы. Ничего не поделаешь, коня не поднять, придется продолжать путь пешком. Чавчиг освободил коня от седла и уныло побрел дальше. Со всех сторон его обступила глухая темнота. Совсем близко тявкала лисица, рядом то и дело осыпались мелкие камешки — это змеи поспешно освобождали человеку дорогу. Издалека доносился прозрачный звон горных ручейков. Чавчиг остановился, чтобы перевести дух. Он привалился спиной к еще теплой скале и настороженно вслушался в многообразье ночных звуков. Над головой ухнула сова. Он поднял голову, увидел два зеленых горящих уголька — ночная птица вылетела на охоту. Глухо прошелестели ее крылья, едва не задев его по лицу. Чавчиг невольно вздрогнул. Ладно, пусть совы устрашающе сверкают своими глазищами, пусть бьют его крыльями. Только бы не встретиться один на один с волком. В небе появились звезды — близилась полночь. Стоял сентябрь, и на землю пала холодная роса. Чавчиг спрятал за пазуху заветный узелок. Снова дико заухала сова.

Чавчиг почувствовал, как им вдруг начинает овладевать неодолимая усталость, тягучая и липкая, как паутина. Несколько раз он едва не сорвался в пропасть. Пот на его лице давно высох — верный признак чрезмерного утомления. «Хорошо бы добраться к утру, — думал он, стиснув зубы. — Это крайний срок. Опоздаю, тогда все пропало».

У ручья он напился, плеснул в лицо несколько горстей ледяной воды. Скоро он будет у цели. Из низины веяло теплым ветерком. Чавчиг разрешил себе присесть — он нуждался в отдыхе. Видели б его сейчас товарищи, то-то смеху было бы, думал он, пытаясь представить себя со стороны: усталый, оборванный, голенище у сапога вспорото острым камнем, каблуки сбиты. Тело налилось свинцовой тяжестью. Внезапно до слуха Чавчига донеслось слабое блеянье ягненка. Этот звук вдохнул в него силу, он заставил себя подняться. А спустя несколько минут он уже был в объятьях старого Чултэма. В свете костра Чавчиг заметил, как покраснели глаза его верного помощника — очевидно, и он провел бессонную ночь.

Войдя в юрту, Чавчиг первым делом кинулся к микроскопу. Зоотехника бросало то в жар, то в холод, покуда он не удостоверился в пригодности добытого материала. Время приближалось к полудню, когда Чавчиг, издав ликующий клич, выскочил из кабинета.

— Повезло, живы семенные клетки! Слышите, живы! — кричал он, пританцовывая вокруг Чултэма.

Дооху стоял у окна в просторном номере гостиницы «Россия». Перед ним расстилалась вечерняя Москва. Тысячами огней сияли высотные здания, плавно скользили по мостовой автомашины. «В Москве и ночью светло, как днем», — думает Дооху, прильнув к оконному стеклу. Они прежде видел Москву в кино, на фотографиях, много читал и слышал о ней. Но живое впечатление — ни с чем не сравнимо. Как зачарованный, смотрит он на красавицу Москву и не может наглядеться. Он уже знает — никогда не забыть ему ее прекрасный облик, словно Москве известен секрет, как проникать в души, и неведомо, как их покинуть.

Дооху в Москве уже десятый день. А при желании за такой срок можно увидеть многое. «Повезло мне!» — не перестает радоваться Дооху тому, что его включили в состав монгольской делегации, приглашенной на празднование годовщины Великого Октября. Все, что видит Дооху, — так дивно прекрасно, все, что с ним происходит, — так удивительно, что вот уже десять дней, как его не покидает ощущение чуда.

Находясь в Москве, Дооху не перестает вспоминать своего русского друга Владимира Давыдова. Ему все время кажется, что они непременно встретятся. Вот почему сегодня утром он так жадно вглядывался в лица демонстрантов на Красной площади, вот почему временами вздрагивал на улице — ему слышится, будто его кто-то окликает по-монгольски. А когда какой-то прохожий неожиданно вручил ему букет цветов, он потом долго искал его в праздничной толпе, думая, что в суматохе не узнал Владимира.

Оторвавшись наконец от окна, Дооху подходит к столу, бережно прикасается к красным пахучим лепесткам, и в памяти его всплывают подробности встречи с Владимиром Давыдовым. Казалось, прошло совсем немного времени с тех пор, как этот специалист-ирригатор приехал к ним в Гобийскую пустыню, кочевал вместе с аратами по самым отдаленным уголкам их края, ночевал в монгольских юртах, питался верблюжатиной, спал, завернувшись в меховое одеяло, пробирался сквозь песчаную бурю. О многом они тогда говорили, многое их сроднило.

И вот сейчас он, Дооху, сидит в уютном, светлом номере гостиницы и наслаждается покоем и тишиной. Впервые за время пребывания в Москве у него выдался свободный вечер, когда можно просто спокойно посидеть в тишине. Какая все-таки жалость, что они не встретились с Владимиром! Завтра утром он улетает в Ленинград.

Дооху машинально нажал на одну из нескольких таинственных кнопок на стене и тут же спохватился — ведь они предназначены для вызова кого-нибудь из гостиничного персонала. Спустя минуту в дверь тихо постучали. В номер вошла молодая женщина в белоснежном фартучке. В руках она держала поднос с бутылкой минеральной воды и двумя бутылками лимонада. Поздоровавшись, она поставила поднос на стол и, уже уходя, обернулась с порога.

— Вам не скучно? — спросила она. — Включите телевизор.

Уловив замешательство гостя, она сама повернула ручку переключателя и, слегка поклонившись, ушла. По телевизору передавали сегодняшний парад и демонстрацию на Красной площади. Камера выхватывала из толпы радостные, улыбающиеся лица, и опять Дооху жадно вглядывался в них — возможно же чудо!

В конце передачи передавали сводку погоды. По неистребимой крестьянской привычке Дооху насторожился. «В районе Горного Алтая продолжаются метели», — отчетливо произнес диктор. У Дооху перехватило дыхание. Если в советском Алтайском крае метель, значит, она быстренько докатится и до долины реки Халиун и помчится до самого Баян-Хонгорского аймака. Неужели начнется бескормица? С тех пор, как создано объединение «За коммунизм», ему везло — стихийные бедствия его миновали. Минуют ли и на этот раз?

Дооху лег, попытался уснуть, но тревожные мысли не давали покоя. Что делается сейчас в родном краю? Что предпринимают люди, чтобы спасти скот? Долго ворочался с боку на бок председатель, пока решительно не зажег свет. Часы показывали три часа ночи. Значит, в Монголии уже восемь утра. Интересно, можно ли отсюда дозвониться до дому? В списке телефонов возле аппарата он отыскал номер междугородней станции, нетерпеливо набрал его. На том конце провода ему немедленно ответили, и Дооху заказал Улан-Батор. Ему показалось, что он ждет неимоверно долго, на самом же деле прошло не более двадцати минут. Наконец в трубке раздался голос монгольской телефонистки.

— По какому номеру будете разговаривать? Назовите абонента, — профессионально быстро спросила она.

— Соедините меня с объединением «За коммунизм» Халиун-сомона Гоби-Алтайского аймака.

— А есть ли там телефон? — с сомнением спросила телефонистка.

— Вызывайте через аймачный центр, с ним у нас прямая связь.

Через несколько минут голос Дооху, озабоченный и чуточку севший от волнения, прорвался сквозь ветры и снегопад. У телефона оказался Зана, его заместитель.

— Это я, Дооху! — кричал председатель. — Отвечайте, у вас все в порядке? Метель метет?

— Седьмые сутки непогода, снег такой, что на улице глаза залепляет. Сил нет, как метет.

— Потери есть?

— Как не быть!

У Дооху упало сердце.

— Большие?

— По сравнению с другими не очень.

— Сколько именно?

— Еще точных цифр нет, но думаю, что немного.

— Я приезжаю на днях, а пока мобилизуйте все силы на борьбу с непогодой. До свиданья.

После этого разговора Дооху совсем спать расхотелось. «Если метель началась неделю назад, значит, запасы кормов уже на исходе. Наверняка этот чертяка Зана скрыл от меня правду, не захотел расстраивать. Неужели начался падеж скота? Когда я уезжал, страховых запасов кормов должно было хватить дольше, чем на семь дней. Если и впрямь начался падеж, так только из-за плохого ухода за животными».

Дооху неудержимо потянуло домой. Да, он уедет немедленно. Он просто не имеет права в трудную минуту находиться вдали от своих земляков.

Утром пришел сопровождающий его переводчик — жизнерадостный, улыбчивый юноша. Посоветовал поторопиться с завтраком. Им пора на аэродром — ведь Дооху не забыл, что сегодня они летят в Ленинград.

В буфете на этаже Дооху нехотя пил чай. Юноша присмотрелся к нему. Заметив воспаленные от бессонницы глаза, осунувшееся и посеревшее за одну ночь лицо, он всполошился — уж не заболел ли гость?

Дооху отставил стакан.

— Как было бы славно увидеть город на Неве, сынок! Только я в Ленинград не поеду. Срочные дела требуют моего присутствия дома. Беда у нас там, дзуд. — Переводчик понимающе кивнул. Страшное это слово — «дзуд» — бескормица во время снежной или пылевой бури.

Вечером того же дня Дооху вылетел в Улан-Батор, оттуда — в аймачный центр.

«Газик», который вез Дооху домой, полз так медленно, что председателю казалось — скорее пешком добраться. Волнение с новой силой охватило его, когда впереди показался хребет Хара-Азрага. Его склоны побелели от толстого слоя снега и были пустынны. Снежный покров глубиной в две пяди плотно укутал землю. Такие снегопады, если уж случаются, то обычно весной, их еще называют «зелеными», ибо они предвещают скорый приход тепла. В начале зимы такая непогода сулит животноводству большие неприятности. Дооху недовольно покосился на своего водителя: тот сидел за рулем, словно воды в рот набрал. Дооху догадался — шоферу не велено ничего рассказывать. Каждое слово приходилось из него словно клещами вытягивать.

— Сколько скотины погубили? — спрашивал время от времени председатель. — Ты уж признавайся, чего молчишь? — Но ответа он так и не дождался. Внезапно Дооху разглядел недалеко от обочины несколько темных пятен. Он приказал водителю притормозить. Так и есть — это были трупы коз. Дооху внимательно осмотрел погибших животных. Было непохоже, что они околели от голода. Очевидно, просто отбились от стада и замерзли. Вина хозяина, плохо присматривает за стадом. Он велел везти себя прямо в контору.

— Вы же после дальней дороги, может, сперва домой? — не вытерпел водитель.

— Успеется, — отмахнулся Дооху. — Дома меня все равно еще не ждут.

Зана встретил председателя новым тревожным сообщением: потери скота нарастают. На отдаленные пастбища не сумели доставить корма. Наверняка там пало две-три сотни голов. В первую очередь гибнут козы, телята и овцематки.

— Овцематки! — Дооху хотелось кричать. — Неужели нельзя было хоть маток поберечь — ведь это же наш золотой фонд. — Но кричать и браниться было недосуг. Созвал председатель партактив, и уже к вечеру в путь тронулись конные и верблюжьи караваны. Они везли сено на дальние пастбища.

Знаменитая выдалась в тот год пурга. Запасов кормов хватило на первые двадцать суток. Дооху стал звонить в аймак. Оказалось, что в других районах дела обстоят еще хуже, поэтому им было предложено самим искать выход из положения. Аймак, конечно, выделит объединению «За коммунизм» корма, но только совсем не много. Кстати, в первые сутки из аймака корма были посланы объединению. Больше ожидать нечего. Стоявшие за спиной Дооху во время этого телефонного разговора товарищи по выражению его лица догадались об ответе.

— Куда делись корма, присланные из аймачного страхового фонда? — сердито оглянулся на них председатель. — Наверняка раздали сено беспорядочно, одним много, другим ничего. Вот некоторые животные и погибли от обжорства. Перегрузились так, что потеряли способность быстро двигаться и замерзли. Я это еще по дороге из Улан-Батора видел. Надо было скармливать сено понемногу, зато каждый день.

— Что ж теперь делать? — задал вопрос Сурэн. Страшный это был вопрос, ответа на него, казалось, не было.

— Постараемся уменьшить потери, — все еще сердито ответил Дооху. — Необходимо снять шкуры с павших животных, а падаль сложить в мешках в одном месте. Магнай, ну что ты на меня смотришь, займись-ка организацией этой работы.

Странным поначалу показалось распоряжение председателя, но расспрашивать не решились. Впрочем, знали — неспроста принял такое решение Дооху, он зря ничего еще не делал. А Дооху рассудил: «Мясо павших животных вполне может быть использовано как кормовая добавка к сену». Он хотел было пояснить свою мысль, но решил, что все понятно и так, к тому же тысяча других, больших и малых, забот осаждали сейчас Дооху.

Вокруг здания правления сугробы намело выше головы. Когда сюда вечером съехались на заседание члены совета объединения, им пришлось сперва прокладывать себе дорогу к входу. Набились люди в кабинет Дооху, и вскоре поплыл по комнате запах мокрой овчины, отсыревших дэлов. От жарко натопленной печки шло сухое тепло, и лица аратов раскраснелись. Первым попросил слова старый Чултэм. Конечно, сказал он, непогода разыгралась не на шутку, но в сравнении с годом Обезьяны не так уж все безнадежно. Остатки кормов надо тянуть как можно дольше, давать животным столько, чтобы они с голоду не сдохли. А в помещения для скота перевести наиболее ослабленных.

— Мне досталось плохое зимнее стойбище, — сердито перебил Баасан старика. — Хуже некуда.

— Негоже, Баасан, так говорить. Закрепится за твоим стойбищем дурная слава, туда араты перестанут кочевать, — сердито буркнул Лувсанпэрэнлэй. Передряги последних дней отразились на нем сильней, чем на остальных — он заметно похудел, и даже меховой дэл не мог скрыть худобы.

— Сам небось там не остановился на зимовку, — обиделся Баасан. — Зимники надо лучше выбирать. А меня загнали в горы, там вечно темно от скал, солнца не видно. Между тем несколько хороших зимников пустует. Непорядок!

— Не спорьте, — примирительно говорит Дооху, делая пометки в своем блокноте. — Баасан прав. Надобно хорошенько изучить этот вопрос. От зимников зависит многое.

Баасан торжествующе посмотрел на Лувсанпэрэнлэя, но тот невозмутимо отвернулся, давая понять, что считает ниже своего достоинства продолжать этот спор.

Постепенно кабинет опустел: члены совета один за другим разъезжались. Последним вышел Сурэн, и Дооху остался один. Невыносимо захотелось опустить голову на руки и хоть немного поспать. Чтобы не поддаваться соблазну, крепко потер рукой щеку. Не помогает. В таких случаях надо продолжать работу, она не даст заснуть. Дооху подвинул к себе лист бумаги и принялся составлять телеграмму в аймак с отчетом о положении дел на сегодняшний день. Тихо скрипнула дверь, и в щель просунулась мужская голова в надвинутом по самые брови меховом малахае. Пушистый мех, густые брови и ресницы, короткие усы — все заиндевело.

— Не занят, председатель? — спросил человек, и только по голосу Дооху узнал Дамбия.

— Входите, Дамбий-гуай. Почему опоздали на собрание? Весь народ уже разошелся.

Отряхнув снег с шапки и дэла, вытерев лицо, Дамбий опустился на корточки возле огня, протянул к пляшущим языкам пламени иззябшие руки. В выражении его лица было что-то такое, что заставило Дооху насторожиться. Почему Дамбий избегает встречаться с ним взглядом, отчего так горестно сжаты его губы?

— Что происходит на вашем зимнике? Снега много? — спросил председатель, стараясь отогнать дурное предчувствие.

— Положение, как везде, скверное. Скот падает.

— Сколько? — затаив дыхание, спросил Дооху.

— Две козы да овца, — тихо ответил Дамбий, глядя почему-то не на председателя, а куда-то мимо, в окно, за которым бешено кружились снежинки.

— Это еще терпимо, — с облегчением вздохнул председатель.

— В других бригадах больше? — спросил Дамбий, утирая мокрые от проступившего пота щеки.

— Слов нет. Вот отправляю в аймак сводку — на сегодняшний день потери достигают более трехсот голов скота.

— Беда… — вздохнул Дамбий, посмотрел наконец в глаза председателю и повторил: — Беда у меня, товарищ Дооху. Пропала Цэвэл. Ушла за овечьей отарой и до сих пор не вернулась.

— Когда это случилось? — привстал Дооху.

— Третьи сутки ее нет дома, — выдохнул Дамбий шепотом, и только тогда председатель заметил, что по лицу Дамбия струится не пот, а слезы.

Собираясь выйти к отаре, Цэвэл оделась тщательнее обычного — с вечера по радио передавали, что ожидается усиление пурги. В небольшую сумку положила спички, ручной фонарик, свечку и немного еды.

— Поостерегись сегодня, Цэвэл, погода портится, — сказала ей на прощанье соседка Мядаг.

— Ладно, — степенно, как и подобает замужней женщине, ответила Цэвэл. Уже больше года она была женой Чойнроза. Сейчас мужа ее не было дома — он отправился на очередную стройку в новый бригадный центр. А потом запуржило, завьюжило, и застрял Чойнроз на отдаленном зимнике.

Перед отъездом он долго шутил и смеялся с молодой женой — их брак вопреки многим предсказаниям оказался счастливым. «Это будет моя семьдесят пятая стройка, — сказал Чойнроз. — Догадайся, что будет строить твой муж на этот раз?» «Баню, что же еще?» — засмеялась Цэвэл. Ее удивительно похорошевшее после замужества лицо дышало покоем и довольством. «Не угадала, дорогая! Мы построим дом отдыха для беременных. Надеюсь, когда он войдет в строй, у тебя будут все основания провести там несколько недель».

При воспоминании об этом разговоре легкая улыбка скользит по губам Цэвэл. Они с Чойнрозом и вторая пара молодоженов — Галдан и Мядаг, с прошлого года живут одним аилом. Чойнроз и Галдан в последнее время так подружились — водой не разольешь. Галдана тоже нет сейчас дома — он на краткосрочных курсах шоферов в аймаке. Крутить баранку — его давнишняя мечта. Итак, пока мужчины в отъезде, жены их ведут привычный образ жизни: ухаживают за общественным скотом, занимаются домашними делами. Цэвэл и Мядаг взяли на выпас шестьсот годовалых баранов и обязались добиться наивысших привесов. Вскоре после того, как женщины взяли это обязательство, Дамбий приехал к дочери и напрямик заявил, что считает это легкомыслием. Разве двум молодкам под силу такое? Дочка обиделась. Она замужем и сама отвечает за себя. Дамбий засмеялся: «Коли ты мужняя жена, так научись выслушивать человека до конца. Вот что я вам скажу, дорогие мои: добиться, чтобы каждый баран прибавил в весе хотя бы десять килограммов, — дело непростое. Тут все надо учесть — и чтобы пастбище было хорошее, и водопой близко, и вовремя скот на солончаки гонять. Я вам помогу выбрать хороший зимник, остальное от вас зависит. Уж если взяли на себя повышенное обязательство, будьте добры его выполнить. Но еще раз предупреждаю: нелегко вам будет». Вскоре после этого разговора два молодых семейства откочевали в предгорье Хананги. Очень не хотелось Цэвэл отрываться от родителей, но Дамбий был непреклонен. Пора дочери начинать самостоятельную жизнь, они с матерью и так долго продержали ее возле себя. К тому же житейский опыт подсказывал Дамбию, что молодоженам лучше жить отдельно — тогда и раздоров, и семейных неурядиц будет меньше.

На новом месте Чойнроз и Галдан утеплили несколько загонов, запасли сена. Теперь вся работа приходилась на женщин, точнее — на Цэвэл, у Мядаг был грудной ребенок.

Выйдя из своей юрты, Цэвэл заслышала плач младенца, доносившийся от соседей, и незаметно усмехнулась — придет и ее черед, тогда Мядаг подменит ее.

Цэвэл с сомнением посмотрела на небо — похоже, прогноз оправдывается, быть пурге. Да она и без прогноза знала это — отец давно научил ее распознавать перемены погоды по самым неуловимым приметам. «Как только засвистит ветер в вышине, сразу же гони отару в низину, да смотри, чтобы не в глухое ущелье, в долине есть движение воздуха, а в ущелье занесет отару снегом, да и тебя с нею вместе», — как наяву прозвучали в ушах у Цэвэл отцовские слова.

Она погнала отару в низину, расположенную у подножья горы. Прошло не более часа, когда под тревожный посвист ветра заклубились на вершине горы легкие, прозрачные снежные вихри. Затем вихри стали скатываться вниз, словно пряди белоснежных волос, срезанных рукой неумолимого парикмахера. По тому, куда неслись они по склону, Цэвэл определила направление ветра. «Не лучше ли вернуться?» — мелькнуло в голове у молодой женщины. Да как это сделать? Закружился снег, небо потемнело, впереди не видно ни зги. В памяти Цэвэл зазвучал голос отца: «Смотри, девочка, уж коли попадешь в пургу, а до дома далеко, не вздумай гнать отару в горы или против ветра, животные разбегутся, потом не соберешь. Лучше всего гони отару по ветру, пока не набредешь на чей-нибудь зимник, где можно переждать непогоду». Какой же здесь неподалеку есть зимник? Пожалуй, ни одного.

Цэвэл брела за отарой, время от времени подавая голос, чтобы успокоить встревоженных животных. Наконец она разглядела сквозь снегопад какое-то строение, очевидно, это был зимник Мараан.

Короток зимний день. Почувствовав близость зимника, овцы немного успокоились и послушно шли вперед. Вот наконец они у цели. Но, увы, Цэвэл ждало разочарование — зимник оказался пуст, никто не остановился здесь в этом году. Она с трудом загнала баранов в полуразвалившийся хашан, стены которого были сложены из камня, а крыша совсем обвалилась. Полукруглое низкое строение едва вместило отару. С большим трудом удалось Цэвэл отыскать старую лопату и немного расчистить снег. Ворот в хашане не было, и чтобы овцы не разбежались, она загородила выход просто натянутой в два ряда веревкой.

К вечеру резко похолодало, животных начала бить дрожь. Постепенно стала замерзать и Цэвэл. Чтобы немного согреться, она шагала и шагала вокруг хашана, время от времени подавая голос. Ей казалось, не овец, а самое себя пытается она немного приободрить. Какой-то баран чуть было не перепрыгнул через стену в том месте, где вывалилось несколько камней. Цэвэл попыталась было прикрикнуть на него, но у нее вдруг пропал голос. Дрожащими руками нащупала за пазухой электрический фонарик. И снова бесконечное хождение. Временами Цэвэл казалось, что она видит в темноте жадно горящие волчьи глаза. А вдруг здесь целая стая? Цэвэл погасила фонарь — ночь предстояла долгая, не хватало еще, чтобы сели батарейки. Как ни крепилась молодая женщина, ею стал овладевать леденящий душу страх.

Но всему приходит конец. Миновала и эта страшная ночь, настало утро. Метель немного улеглась, и Цэвэл погнала отару дальше. Направление ветра не изменилось, поэтому она решила добраться до зимника Цацат, о котором как-то раз упоминал ее отец. Может, ей повезет, и она наткнется в степи на стожок-другой сена. Она на ходу достала из сумки немного еды, подкрепилась. Бараны бежали резво, прыгали словно козы, и ей приходилось все время усмирять их бег, дабы животные не выбивались из сил. Пурга то затихала, то с новой силой обрушивалась на землю. В период затишья становилось теплее, и отара быстрей продвигалась вперед. «Это не я, — подумалось Цэвэл, — а мой отец принимает сегодня решения». Она пожалела, что иногда наставления Дамбия казались ей нудными и она прислушивалась к ним рассеянно либо не слушала вовсе.

Вспомнился муж. Надолго оставил ее одну Чойнроз. Зима стоит суровая, трудно ей одной управляться с отарой. А когда у человека трудности, негоже ему быть одному. Ну, какой у нее опыт? В действительности же она ошибалась. Она много лет занималась скотоводством и многому научилась у отца. Постигла, пожалуй, самое главное — умение самостоятельно принимать решение и не теряться в трудные минуты. Под вечер она пригнала отару на зимник Цацат, но и он оказался безлюдным. Однако хашан здесь был крытый, и ворота были целы. Цэвэл перевела дух — вот и надежное убежище. Почуяв запах настоящего хлева, овцы ринулись в загон. Одни, несмотря на усталость, затеяли возню, другие тотчас же повалились на теплую подстилку. В углу загона устроилась на ночлег и Цэвэл. Прежде чем улечься, она развела маленький костерок, согрела руки. При слабо горящем пламени доела остатки пищи. Потом нашла немного соломы и скормила ее двум ослабшим баранчикам.

За ночь метель не стихла. На рассвете Цэвэл заставила себя встать, хотя у нее ныло все тело. Надо попытаться достичь зимника Бааюун. Если уж и там никого не будет, придется остаться и ждать помощи. Вторые сутки пошли, как овцы почти ничего не ели. «Еще сутки без кормления — и начнется падеж», — с ужасом думала молодая женщина.

Дождавшись, когда метель немного утихнет, Цэвэл погнала отару дальше. Ее путь пролегал вдоль русла замерзшей речушки, она и животные то и дело увязали в сугробах. И снег, и скалы, вплотную подступавшие к другому берегу, дыбились вокруг Цэвэл занесенными кинжалами. Она зажмурилась, отгоняя страх. Надо торопиться, но отара обессилела и продвигалась медленно. Прошло несколько мучительно долгих часов, пока вдали не замаячили очертания зимника. Цэвэл давненько не приходилось сюда наведываться, и не знала она, что это место уже два года как оставлено аратами. Никакого сена! Окончательно обветшавший хашан, со всех сторон продуваемый злыми ветрами. С трудом ей удалось загнать овец в это неприглядное убежище, в котором казалось еще страшнее, чем в открытой степи. Цэвэл постаралась собраться с мыслями. Пусть животные сгрудятся в загоне, так им будет теплее. С десяток баранчиков окончательно выбились из сил. Надо во что бы то ни стало отыскать хоть немного корма. Цэвэл вышла из загона. Опять начала мести поземка, однако она разглядела, что с гор к зимнику спускаются три лошади, очевидно, отбившиеся от табуна. Когда они приблизились, Цэвэл выпустила слабых животных, и они тут же побрели к лошадям. Конские копыта проваливались до земли, и бараны, идя за ними след в след, могли добраться до травы. Цэвэл пыталась задержать лошадей на зимнике подольше, пусть выбьют копытами снег, но, потоптавшись немного, они убежали вдоль реки.

Как ни мала была добыча, но этого все-таки хватило наиболее ослабевшим животным, и Цэвэл снова пустила их в загон. Она вовремя успела сделать это — закурились вершины гор, и через несколько минут все вокруг окуталось пляшущими языками белого пламени. Темнело. Цэвэл поняла: предстоит еще одна ночь под открытым небом. Руки не слушались ее, но она заставила себя проделать углубление в сугробе и даже попыталась развести костерок, но тщетно — те несколько щепок, которые ей удалось отыскать, промерзли и не хотели разгораться. Батарейки в фонаре сели. «Всегда надо брать с собой запасные», — подумала Цэвэл. Внезапно до ее слуха донесся протяжный вой. Что это — метель или волки? Она поднялась, но обессилевшее тело отказалось служить ей. Цэвэл упала навзничь, и мертвая тишина обступила ее.

…Она пришла в сознание от приглушенных людских голосов. Медленно приподняла тяжелые веки и первым увидела склонившееся над ней до неузнаваемости осунувшееся лицо отца.

— Где овцы? — прошептала Цэвэл.

— В хотоне, дочка, — тихо отозвался Дамбий.

— Все целы?

— Все до единой, лежи спокойно.

Спустя несколько дней радио передало короткую информацию: «В течение трех суток ревсомолка Цэвэл, дочь Дамбия, застигнутая пургой вдали от дома, стерегла отару объединения из шестисот голов. Отважная девушка не испугалась грозной стихии. В ее отаре — ни единой потери».

Цэвэл слушала эту передачу, и невольно у нее на глаза набежали слезы.

— Поплачь, дочка, поплачь, — сказала мать, подавая ей чашку с горячим супом. — От радости не грех поплакать.

Цэвэл вытерла глаза. Неужто это о ней, простой девушке, объявили на всю страну? Но ведь она не совершила ничего особенного, на ее месте всякий поступил бы точно так же.

Уходя на работу, Дооху сказал домашним, что зайдет на минутку в контору, а потом целый день проведет в бригадах. Объединение медленно, шаг за шагом, преодолевало последствия тяжелейшего дзуда. Теперь Дооху знает: чтобы не дать стихии одолеть себя, надо проявить немало смекалки. Приближалась весна, и следовало заранее предусмотреть все вероятные трудности из-за капризов природы. Дооху лично проверяет, как идет подготовка к весеннему сезону, изучает весенние пастбища.

Сегодня председатель задержался в конторе дольше, чем собирался: к нему неожиданно нагрянул зоотехник Чавчиг. Все последние дни он словно на крыльях летал. У Чавчига есть на то причины — овцы, которых он получил, скрещивая маток Лувсанпэрэнлэя с архарами, оказались чрезвычайно выносливыми и легко перенесли стихийное бедствие. Сейчас зоотехник держал в каждой руке по крошечному ягненку.

— Приветствую вас, товарищ председатель, — нарочито размеренно произнес он, ставя ягняток прямо перед Дооху, на его рабочий стол. Оба крошечных существа, видно, появились на свет только что, но уже глаза у них были светлые, голубоватые, а хрупкие на вид ноги устойчиво держали тельца. Они весело высовывали оранжевые язычки, шкурки их отливали матовым блеском.

Боясь поверить своей догадке, Дооху спросил неуверенно:

— Неужто это потомство от скрещенных маток?

Чавчиг торжествующе улыбнулся, сверкнули в ослепительной улыбке белоснежные зубы.

— Угадали. Это наши первенцы — баранчик и ярочка. Прошу любить и жаловать.

Ягнята издали тонкое пронзительное блеянье.

— Они представляются вам, товарищ Дооху, — снова засмеялся Чавчиг. — Жаль только, что мы не успели дать им клички.

— Успеется еще. Поздравляю, Чавчиг! Вот так удача! Я ни минуты не сомневался в успехе.

В дверях появился Магнай. Он увидел ягнят и тотчас же все понял, подхватил на руки крошечные дрожащие тельца.

— Эй, не задави их! — испугался Чавчиг.

— Я осторожно. — Магнай взглянул на Дооху. Только сейчас председатель заметил, что заостренное книзу лицо Магная бледно, словно он потерял много крови, а ворот рубашки застегнут криво.

— Что-нибудь случилось?

— Еще нет, но ожидается — моя жена рожает.

— Душевно рад. Возьми отпуск на несколько дней и хорошенько приготовься к встрече первенца.

Женился Магнай довольно неожиданно. Чуть больше года назад, помнится, он точно так же, как сейчас, ворвался в кабинет к Дооху, взволнованный и бледный. Все решено — он переезжает в город. В Улан-Батор. Дооху даже не сразу понял, о чем речь.

— Кого в столицу переводят, не понял я!

— Я, я сам уезжаю туда! — почти закричал Магнай, словно страшась, что его сейчас схватят и не пустят.

— Сядь, Магнай. Случилось-то что?

— Я… я женюсь на одной девушке, а она — горожанка.

— Ты сделал предложение?

— Да.

— И она приняла его?

— Сразу же.

— Что же она, студентка?

— Нет. Да вы ее знаете, она приезжала к нам в командировку. Помните инструктора-садовода?

— Батлянхоа?

— Она самая.

— Поздравляю. Славная девушка и специалист хороший. Послушай, что я тебе скажу: ты у нас жених завидный, но в город я тебя не отпущу. Даю тебе две недели сроку — съезди за невестой и привези ее к нам. Кстати, спокон веку ведется: куда муж — туда и жена, а не наоборот. Нам садоводы очень нужны! Сады-то у нас вон какие!

Магнай познакомился со своей будущей женой здесь, в объединении. Незадолго перед тем объединение получило в подарок из советского города Барнаула саженцы фруктовых деревьев. Не зная, как распорядиться ими, Дооху отбил телеграмму в Улан-Батор. Буквально на другой день самолетом вылетела инструктор-садовод Батлянхоа. Стояла весна, у всех было по горло дел, так что встречать и устраивать ее председатель поручил Магнаю.

— Я тоже занят, — отбивался Магнай. — Нельзя ли другому поручить?

— Ты только встреть ее, а дальше мы посмотрим, — пообещал Дооху.

Почтовая машина из аймака прибыла на центральную усадьбу после обеда. Заранее заказав комнату в гостинице, Магнай поспешил на остановку, где еще толпились прибывшие пассажиры, и лишь немного поодаль стояла девушка в черном кожаном пальто, коротко стриженная, миловидная. У ее ног стоял небольшой чемоданчик на молнии.

Магнай пристально посмотрел на девушку, она со спокойным достоинством встретила его взгляд.

— Что же ты стал столбом, Магнай? — удивился старик Янсан, приехавший из аймака той же машиной. — Встречай специалистку.

Магнай торопливо приблизился к гостье и поздоровался.

— Здравствуйте, — тихо отозвалась она, берясь за ручку чемоданчика.

— Позвольте мне.

— Куда мы теперь?

— В гостиницу.

Магнай поднял чемоданчик, неожиданно он оказался очень тяжелым.

— Ого! Что у вас тут, камни? — улыбнулся он.

— Садовые инструменты. — В голосе девушки послышались назидательные нотки.

— Конечно, конечно, — испугался Магнай. — Инструменты всегда тяжелые.

Оставив девушку в ее комнате, Магнай разыскал истопника, велел вскипятить чай и приготовить бозы. На улице он встретился с председателем.

— Все в порядке? Говорят, новый специалист женщина?

— Совсем еще молодая. — Магнай вспомнил родинки на высокой белой шейке — одна крупная, другая поменьше, и сердце его сладко ворохнулось в груди. — И такая аккуратненькая, милая.

— Кого же к ней приставить? Разве что Бэгза?

— Не подойдет.

— Тогда попроси Доржа, Магнай.

— У него срочное задание, некогда ему.

— Остается Гажидма.

— Она в бригаду должна ехать.

— Значит, больше некому?

— Придется мне взять на себя еще и это поручение, — и Магнай притворно вздохнул. На самом же деле он уже и мысли не допускал, что кто-нибудь другой будет находиться рядом с Батлянхоа.

До самого отъезда девушки они не разлучались, потом переписывались, пока Магнай в одном из писем не сделал ей предложение.

Поручение Дооху перевезти Батлянхоа из столицы в объединение Магнай выполнил досрочно. Вместо двух недель уложился в одну. Правление подарило молодоженам новую юрту с полной обстановкой. Весело гулял на свадьбе народ. Одна только Цэвэл сидела поникшая, а потом и вовсе сбежала, стараясь скрыть непрошеные слезы. Никто, кроме Чойнроза, не заметил ее исчезновения. Цэвэл вскочила в седло и погнала коня в сторону реки Халиун. Чойнроз последовал за ней. Вот уж и поселок остался далеко позади, а Цэвэл и не думала остановиться. Она рыдала навзрыд. Сколько лет она мечтала о Магнае! Сколько раз казалось, что Магнай, наконец, заметит ее любовь. И вот всему конец — мечтам, надеждам. Ах, если б она была посмелей, если б призналась в своем чувстве, авось оно нашло бы отклик в его душе.

Охваченная отчаяньем и стыдом, девушка проскакала не менее половины уртона. Конь мчался птицей под ней, но она все настегивала и настегивала скакуна. Вдруг он споткнулся о кочку, и Цэвэл почувствовала, что падает. Она вылетела из седла и крепко ударилась затылком о каменистую землю. Она не знала, сколько пролежала без сознания — минуту или целую вечность. Только очнулась она на руках у Чойнроза.

— Не бойся, не обижу, — прошептал Чойнроз. — Тебе очень больно?

Она слабо кивнула в ответ, не делая больше попыток высвободиться. Ее конь лежал неподалеку с поломанной ногой. «Бедняга! — горестно вздохнула Цэвэл. — Он-то за что пострадал?»

Чойнроз осторожно посадил ее перед собой в седло своей лошади и всю дорогу бережно придерживал хрупкое девичье тело.

— Куда ты везешь меня, Чойнроз? — немного погодя спросила Цэвэл, охваченная странным спокойствием. Ей вдруг почудилось, что от ее спутника веет силой и уверенностью, которых ей так не хватало все эти годы.

— К себе домой, здесь, недалеко, — сухо ответил Чойнроз и вдруг с внезапной решимостью воскликнул: — Давай поженимся, Цэвэл!

В голосе его звучали такая невысказанная любовь и такая тоска, что Цэвэл не решилась ответить отказом.

Вскоре они поженились. Брак оказался на редкость удачным, и лишь изредка вспоминался Цэвэл Магнай, как далекая недосягаемая звезда.

В Сельскохозяйственном институте Академии наук МНР идет заседание ученого совета. С улицы едва доносится приглушенный городской шум. Он не мешает ученым внимательно слушать доклад и по ходу дела заносить пометки в блокноты, лежащие перед ними на большом круглом столе. Впрочем, слушают больше, чем записывают. Выступает зоотехник из худона. Чавчиг настолько увлекся своим рассказом, что совсем не замечает ни скептических, ни восхищенных взглядов своих слушателей. Доклад зоотехника назывался: «Об опыте скрещивания домашнего скота с дикими видами». Что дает помесная порода? Выход шерсти не увеличивается. Зато у новой породы важное преимущество — она значительно выносливей своих домашних собратьев. Если это качество удастся закрепить в последующих поколениях, то наконец, исчезнет зависимость животноводства от капризов природы. «Пока еще рано говорить об экономическом эффекте, — сказал Чавчиг. — Вопрос ставится иначе: в каком направлении продолжать работу?» В заключение он сделал несколько практических предложений.

Доклад был короткий, Чавчига засыпали вопросами.

— Резус-фактор учтен в ваших опытах?

— А как же. Но сказать, что здесь все ясно, еще нельзя. Мы, как я уже говорил, брали самца-архара и домашних маток. Обратных опытов у нас пока не проводилось.

— Лаборатория у вас хорошо оборудована?

— Сперва у нас была небольшая передвижная лаборатория. Сейчас стационарная, хорошо оснащенная племенная зоотехническая станция.

— Передаются ли по наследству инстинкты архаров и диких коз?

— Пожалуй. Особенно это заметно в поведении овец и коз новой породы — они забираются высоко в горы, но не у всех особей они выражены столь отчетливо.

Вопросы кончились, ученые приступили к прениям. Первым попросил слова пожилой человек с гладко зачесанными седыми волосами. Во время доклада он не спускал с Чавчига глаз и недоверчиво покачивал головой, словно ему казалось невероятным все, услышанное здесь.

— Работа проведена интересная, — сказал он, медленно поднимаясь с места. — Только давайте, товарищи, посмотрим на вопрос с другой стороны. Архары и дикие козы — предки нынешних домашних животных. Зачем же возвращаться назад, к предкам? Все лучшее, что было у диких животных, они в процессе эволюции уже передали своим нынешним потомкам. Предлагаю нашему энергичному докладчику переключиться на что-нибудь другое, более полезное для государства и науки.

Чавчиг, меньше всего ожидавший прямого нападения, вспыхнул.

— Можно мне сразу ответить? Да, архары были предками современных домашних животных, но я не согласен, что мои опыты — шаг назад. Ведь речь идет не о замене существующих домашних пород дикими сородичами. Мы стремимся только заимствовать отдельные положительные свойства последних, которые в ходе эволюции утрачены в условиях культурного животноводства.

— Молодо-зелено, — проворчал другой ученый. — Люблю горячих, но… — Оппонент Чавчига приободрился, полагая, что его поддержат, — …наши местные породы еще окончательно не установились, и в этом плане предстоит большая работа. В Гоби-Алтайском аймаке, насколько мне известно, много овец хороших, продуктивных пород — чамарской, баядской. И не случится ли так, что опыты нашего молодого коллеги нарушат чистоту породы? Не лучше ли заняться сохранением имеющихся положительных качеств у животных, нежели гоняться за сомнительными нововведениями?

Чавчиг стиснул зубы. Если ему запретят экспериментировать, он приобретет за собственный счет десяток овец, но от опытов ни за что не откажется.

После этого выступило еще два человека — они тоже по тем или иным причинам высказывали сомнение в необходимости продолжать работы. Чавчигу дали слово для ответа. Он встал с таким отчаянным видом, словно шел в последний бой. Да, он считает несостоятельными аргументы своих оппонентов. В своих опытах он вдохновлялся примером советского ученого Есенжулова, который вывел породу казахстанского архаромериноса. К тому же в объединении «За коммунизм» работы по закреплению чистокровных пород не прерываются.

— Свои эксперименты я провожу, как правило, в нерабочее время. Еще раз просил бы поделиться со мной своим опытом в этой области, если таковой имеется, — попросил Чавчиг.

— Можно мне? — спросил невысокий смуглый человек, в котором Чавчиг узнал известного ученого, работающего над улучшением пород коз. — То, что делает молодой зоотехник, полезно. Мы получили потомство от скрещивания диких коз с домашними. Помесная порода представляет собой более крупных животных, они чрезвычайно выносливы, у них хорошая крепкая шкура, но снижается количество и ухудшается качество пуха. Удастся ли избавиться от этого недостатка, предстоит еще доказать. Ведь коз разводят не для мяса, а для пуха. Вот вам и экономическая сторона дела. Советую товарищу Чавчигу от нее не открещиваться, когда он продолжит свои опыты. А продолжать непременно надо.

Чавчиг достал из портфеля фотографии. На одной из них были изображены две крупные козы с крутыми рогами.

Кто-то тихо засмеялся: нельзя ли, чтобы рога у новой породы были поменьше. Неожиданно для себя Чавчиг сказал:

— Этих коз зовут Звездочка и Месяц.

Председатель ученого совета коротко подвел итоги, сделав вывод о важности работ зоотехника Чавчига, упомянув о развитии теории наследственности и тех возможностях, которые она открывает перед экспериментатором. Профессор Тумму выразил желание руководить экспериментами Чавчига. Так молодой зоотехник ступил на стезю, которая повела его к вершинам науки.

Зоотехник предполагал вернуться домой в тот же день, чтобы поделиться с товарищами своей радостью — решилась судьба оставленных им на попечение старика Чултэма десятка овец и коз новой помесной породы.

Но, к сожалению, из-за затянувшегося заседания ученого совета он опоздал на самолет.

Весна бурно вступала в свои права, все кругом зацветало и пело, согретое щедрым теплом: природа пробуждалась к новой жизни. Даже на ветках саксаула показались крохотные зеленые листочки. Правда, вскоре им предстоит засохнуть под палящими лучами солнца, но пока даже саксаул выглядит помолодевшим и радостным. В излучине реки, где пиками ощетинился молодой камыш, появилась группа всадников. Они держали путь на центральную усадьбу объединения «За коммунизм». Там нынче большой праздник — справляется очередная годовщина со дня его создания. Возглавляет группу председатель объединения Дооху. На груди у него ярко сияет Золотая Звезда Героя. Ее недавно вручил Дооху глава государства. Там же — Дамбий, Сурэн, Магнай, Цэвэл, Чавчиг, Чойнроз и, конечно, старый Пил. Они спешат туда, где их ждут друзья и родные, к своему общему очагу.

На этом не кончается история наших героев, ибо бесконечна жизнь, вместившая и наше повествование о кочевье и оседлости.

Ну а писатель, должен же он когда-нибудь поставить точку. Вот и не станем нарушать это правило, поставим ее.