На ростовских улицах зацвела белая акация. Кто живал в Ростове, тот на всю жизнь запомнил это похожее на чудо белое кипение. Бесконечные ряды деревьев походят на сугробы. Город заполнен нежными и пышными цветами. Пряный аромат наполняет улицы, мощно вливается в открытые окна домов, трамваев и троллейбусов. Он ни на что не похож, этот резкий и дурманящий аромат. Так пахнет только один цветок на нашей планете — белая акация.

Никто не продает и не покупает этих удивительных белых цветов, потому что они всюду: на улицах, во дворах, в скверах. Ростовчане ходят на заводы, в учреждения, в школы чуточку хмельные от этого всюду проникающего и обволакивающего запаха. У всех невольно начинают сверкать глаза, с лиц не сходят улыбки, и все словно молодеют. Мелькают на улицах летние платья и костюмы, звучит смех, и яркое южное солнце заливает город слепящим светом.

Десятки тысяч ростовчан уезжают на противоположный берег Дона на пляж. Песчаные отмели реки кишат полуголыми ростовчанами, похваляющимися друг перед другом первым летним загаром.

Особенно остро воспринимала это удивительное южное чудо Катя, которая родилась на севере, в тайге. Часами она просиживала в гамаке, запрокинув голову и глядя затуманенными глазами на белое кипение акаций.

Матери Кати и Лизы были родными сестрами, но еще в двадцатых годах мать Кати вышла замуж и уехала в Тобольск к родителям мужа. Там она родила Степана и Катю и вскоре умерла от воспаления легких. Отец, инвалид Отечественной войны, тяжело раненный в боях под Будапештом, был похоронен рядом с женою на тобольском кладбище. Несколько последних лет Катя жила в Тобольске вдвоем с дедушкой в небольшом деревянном доме на берегу Иртыша. Степан писал редко, а приезжал в Тобольск и еще реже. Судьба, как говорил он, «носила его по просторам России». Лишь после смерти дедушки он забрал Катю из Тобольска.

Брат и сестра, внешне похожие друг на друга, такие же, как отец, стройные, с красивыми темноглазыми лицами, на самом деле оказались совсем различными людьми. Их предки по отцу были сибирскими чалдонами, охотниками, звероловами и лесорубами. Катю с детства приучили трудиться и заботиться о доме. Степан после средней школы уехал продолжать образование в Омск, но институт не закончил. Его почему-то увлекала торговля. «Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше», — объяснял он с усмешкой. Степан кончил какие-то торговые курсы и, судя по его письмам, почти всегда возглавлял какие-то магазины. Странным было лишь то, что он нигде не работал больше одного-двух лет и без конца кочевал из города в город. Катя с удивлением открывала в нем незнакомые ей доселе в людях такие черты характера, как барство, небрежное отношение к тем, кто был чином ниже, и раболепие перед начальством. Она не всегда отдавала себе отчет, правильно или неправильно поступает ее брат. Ведь она любила его! Но со временем его жизнь (она и сама толком не знала почему) все больше и больше беспокоила Катю.

…В школах кончались экзамены. Утром, во время завтрака, Лиза со вздохом сказала:

— Папа, мне предстоит ужасный месяц!

— Объясни точнее, — отец положил вилку и внимательно посмотрел на Лизу.

— Наши восьмиклассники на четыре недели должны ехать куда-то полоть колхозную кукурузу.

— Трудовое воспитание, сестренка! — заулыбался Степан. — Так сказать, связь обучения с практикой. Это теперь модно в школах.

— А мы тоже едем в колхоз, — сказала Катя, — только в другой район.

— Но зачем же тебе ехать в другой район, Катюшка? — сказал Константин Сергеевич. — Если ты с осени будешь учиться с Лизой в одной школе, то я думаю, что и в колхоз тебе следовало бы ехать вместе с Лизой. Кстати сказать, Лиза, ничего ужасного в том, что ты освободишь бабушку от забот на четыре недели, я не нахожу.

— Костенька, — затревожилась бабушка, — как же Лизонька там одна будет?

— Ничего, ничего, мама! Ей полезно. А потом почему одна? Она будет с товарищами.

Сережа довольно потер ладонь о ладонь.

— Вот мозольки-то себе Лизка натрет!

— Помолчи, червяк! — буркнула сестра. — С тобой не разговаривают.

— Дядя Костя, — сказал Степан, — на мой взгляд, это правильная идея, чтобы Лиза и Катя ехали вместе. Я сегодня же зайду и в Катину и в Лизину школу и обо всем договорюсь.

— Сережа, — вдруг строго проговорила бабушка, — не вертись за столом!

— А я не верчусь, бабуся, я хочу уйти…

— Еще чай не пили.

— А я не хочу. чаю… И вообще мне некогда…

— Что у тебя за дела? — спросил отец.

— Октябрятский сбор, пап…

— Да ведь в младших классах занятия кончились.

— Занятия кончились, а октябрята остались, папа. Не могу же я их на лето без присмотра оставлять.

— А, в таком случае ты, конечно, прав.

— А чай? — спросила бабушка.

— Если он не хочет, пусть не пьет, мама. Дела прежде всего! Правда, Сергей?

— Ага, — сказал Сережа и вылез из-за стола.

— Пирожков заверни, — посоветовала бабушка. — Небось опять на целый день исчезнешь?

Сережа завернул в газету несколько пирожков и вышел на улицу. У калитки его уже ждали четверо октябрят — три девочки и один мальчик.

— Эх, детство! — сказал Степан, глядя в окно. — Никаких забот! Неповторимое время!

— По-моему, забот у него хоть отбавляй, — улыбнулся отец.

— Ну и заботы! — поморщила Лиза нос. — С утра до вечера валяет дурака!

— Ты плохо относишься к своему брату, Лиза, — нахмурился отец. — А он значительно серьезней тебя!

Лиза обиделась.

— Еще бы! Он же твой любимчик!

— Уж ты не говори несправедливостей, Лизонька, — вмешалась бабушка. — У папы любимчиков нет. Он отец справедливый! А что правда, то правда — ты погулять любишь, а Сережа делами увлекается.

— Значит, дела по сердцу пришлись, — сказал Степан. — Это важно, чтобы работа по сердцу была… Кстати, дядя Костя, я тоже хотел поговорить с вами насчет своей работы.

— Насчет твоей работы? — заулыбался отец. — Да что же я в торговле понимаю, Степа?

— В том-то и дело, дядя Костя, что торговля у меня вот здесь сидит, — Степан постучал ребром ладони по своему затылку. — Опротивела мне торговля до тошноты! Никакого размаха! А ведь я специалист по стройматериалам!

— Как же я могу помочь тебе, дорогой?

— У вас же колоссальные связи, дядя Костя! Замолвите словечко на железной дороге… Мне говорили, что на железнодорожном складе стройматериалов начальник умер…

— Так ты что ж, начальником склада решил стать?

— А почему бы и нет, дядя Костя? Не боги горшки лепят. Уж я вас не подвел бы!

Отец посмотрел на него долгим взглядом. Красивые черные глаза Степана были ясными и искренними.

— Не знаю, что тебе пообещать, Степан… Во всяком случае, сегодня же наведу справки.

— Большое спасибо, дядя Костя!

На третий или четвертый день Валя с горечью сообщила, что Петрусь убит во время перестрелки с немецким патрулем. За эти несколько дней мы сильно привязались к нему, несмотря на то, что он был скуп на слова и ничем кроме дела, не интересовался.

Смерть Петруся очень расстроила меня и Сашу, но горевать было некогда. Баля сказала, что нам поручено продолжать начатое дело, и мы с жаром принялись выполнять задание.

Долгое время в ту осень мы жили тревожной, лихорадочной жизнью, недосыпая, забывая о еде.

Мы вытащили из сарая десятки винтовок, автоматов и пулеметов, много гранат и ящиков с патронами, много килограммов тола.

Добытое оружие мы закапывали в старом окопе и каждый раз убеждались, что все закопанное всякий раз исчезало. Это наполняло нас радостью и гордостью и придавало новые силы: значит, мы стараемся не зря!

Довольно часто мы лазили в сарай и днем — прятали оружие в бурьяне, а с наступлением темноты перетаскивали его в окоп.

Иногда, лежа в канаве, я слышал неподалеку шаги и чужой говор. Сердце у меня билось тяжело и медленно, вперемежку с его ударами в висках стучала кровь. Я не раз думал о том, как поступлю, если немецкие часовые обнаружат меня в канаве. Одного из них, а может быть, и второго мне удастся застрелить из пистолета, который я, так же как Саша и Валя, держал при себе, когда лазил в сарай. Но на выстрелы прибегут другие немцы и раньше, чем мы успеем добежать до реки, нас, наверное, окружат. Мы заляжем и будем отстреливаться, пока хватит патронов, а потом — смерть. Ну что ж, пусть смерть! Но с помощью добытого нами оружия партизаны уничтожат немало фашистских захватчиков и отомстят за нас, за нашу родную землю.

…Как-то утром к нам пришел Гриша Науменко. Мы давно не выходили в город и лишь по рассказам Вали знали, что Гриша и Нина Воронкова продолжают распространять в городе листовки и что Гриша каждый день придумывает что-нибудь новое. То он наклеит листовку на дверь городской управы, то напишет масляной краской на заборе гестапо: «Смерть фашистским захватчикам!» — и гестаповцы потом полдня соскабливают эту надпись. Такими же лозунгами Гриша недавно украсил забор на центральной улице. Валя со смехом рассказывала нам, что немцы думают, будто в городе действует большая подпольная организация, и строят всяческие планы, чтобы изловить подпольщиков.

Гриша просунул в дверь голову, лукаво прищурив глаза с белесыми, но очень густыми ресницами.

— Здравствуйте, братцы, — сказал он.

— О, гроза гестаповцев! Здорово! — весело приветствовал его Саша. — Входи, входи!

Гриша переступил порог посмеиваясь:

— Ишь ты! Они только с постели поднимаются. А Валя говорит, важным делом заняты.

— Как живешь, Гриша?

— Живу, ребята, если по-честному признаться, — никуда не годится.

— Что так?

— Жрать нечего!

— Ой, ой! — сказала входящая в комнату тетя Нюша и поморщила нос. — Что это за лексикон, мальчики?

Гриша смутился:

— Это я оговорился, простите меня, пожалуйста.

— Ну и хорошо, — улыбнулась тетя Нюша. — А теперь, коли тебе хочется… есть, я предложу сейчас всем позавтракать вареной картошкой.

— С полным моим удовольствием! — выпалил Гриша, но, спохватившись, покраснел и прибавил: — Только, может, у вас самих мало?

— Чего, картошки? Нет, пока еще есть. Но не обессудь: у нас на завтрак картошка, на обед картошка и на ужин картошка.

— Так это же замечательно — три раза в день! — причмокнул Гриша языком. — А я уже давно на один раз перешел.

Тетя Нюша поставила на стол горячую картошку и налила в блюдечко подсолнечное масло.

— Да у вас и жиры есть! — воскликнул Гриша своим тоненьким голоском. — Как в ресторане, чтобы мне провалиться на этом месте!

Он ел жадно, звучно жевал, раздув одну щеку, и вместе со скулами на его лице двигались не только веснушки, но и белесые брови и даже уши. Макая картофелину в масло и густо посыпая ее солью, Гриша восторженно покачивал головой и приговаривал:

— Никогда не ел ничего вкуснее! Это, братцы, пирожное, а не картошка!

Покончив с завтраком, Гриша откинулся на спинку стула и блаженно закатил глаза. Потом вдруг поднялся, выскользнул в коридор и сейчас же вернулся с небольшим мешком, наполовину чем-то наполненным.

— Что это? — удивленно спросил Саша.

— Это гусь!

— Что-о?

— Я говорю — гусь… — Гришины глаза лукаво искрились. — Или ты забыл, Александр, какие до войны были гуси? Такие белые, с крыльями, по воде плавали и кричали: га-га-га!

Он открыл мешок. Там была махорка.

— Зачем ты принес… это? — мрачно спросил Саша. — Я не курю.

— И я не курю. Я же говорю, что это гусь!

— Чудно как-то шутить ты начал, Гриша.

— А я не шучу. Это ты соображать начал медленно, Александр.

— Да скажи ты толком, в чем дело?

— А в том, что я на базаре с одним старичком колхозником договорился. «Если ты, — говорил он мне, — доставишь нам в деревню табачку или даже, на худой конец, сигарет немецких, то мы тебе, как ни трудно, а мучки соберем, да и гуся дадим в придачу. Совсем, — говорит, — у нас курева нету». Понятно?

Саша восхищенно взглянул на меня.

— Ловко! Смотри, Витя, какая гора махорки! Я думаю, за такую гору и два гуся дадут.

— Может, и два, — согласился Гриша. — Ну, так как, братцы, пошли в деревню?

— А далеко?

— Далековато… Километров двадцать. Не раньше как завтра вернемся.

Саша задумался.

— Обоим нам нельзя: мы Валю ожидаем. Вот что, Витя, ты оставайся, а я пойду с ним. А где же ты махорку достал?

— Батины запасы, — вздохнул Гриша, — еще довоенные. Ничего, небось не осерчает, когда с войны вернется.

Саша и Гриша быстро собрались и ушли. Я проскучал целый день, поджидая Валю. Но она не пришла.

Весь день мама и тетя Нюша возились со старым ватным одеялом, из которого они кроили мне стеганую курточку и теплые брюки. Каким-то чудом у них вышло и то и другое, и мама, довольная и порозовевшая, долго примеряла на мне это новое одеяние. Я машинально поворачивался перед зеркалом и с удивлением рассматривал неуклюжего подростка с длинными руками и целой гривой каштановых волос, чуть вьющихся на висках и затылке.

— Вполне хорошо, — говорила тетя Нюша. — А валенки он будет носить мои, а шапку — Лёнину. Тебе нравится, Витюша?

— Угу, — промычал я, разглядывая свое похудевшее лицо с едва различимым пушком над верхней губой, и неожиданно подумал почему-то о том, какой я, должно быть, некрасивый по сравнению с Валей. «Урод, — думал я. — Курносый! Скулы торчат, уши торчат! Ух, какой урод! Да еще голос такой противный!»

В последнее время у меня начал ломаться голос. Я разговаривал то баритоном, то вдруг петушиным дискантом, и это очень веселило Сашу. Валя делала вид, что не замечает этого, хотя мне иногда казалось, что она скрывает улыбку.

— Тебе не жмет под мышками? — спросила мама.

— Угу» — сказал я.

— Что «угу»?

— Не жмет…

— Ну-ка, подними руку.

Я поднял руку.

— А теперь согнись.

Я согнулся.

— Мне кажется, Нюша, здесь надо немного отпустить.

— Ничего не надо немного отпускать! — сказал я раздраженно и снял стеганку. — Лучше бы ты, мама, немного подстригла мне волосы. Ты же знаешь, что в городе не работает ни одна парикмахерская.

Мама ласково рассмеялась. Она теперь редко смеялась, и меня всегда радовала ее улыбка, которая очень красила, словно освещала, ее лицо. Мне стало стыдно за грубость, я обнял маму, прижался к ее щеке и шепнул:

— Не сердись, мамусенька.

— Я не сержусь, Витюша. — Она провела рукой по моим волосам и, как будто угадав мои мысли, прибавила: — Сейчас ты станешь красивым, дай-ка ножницы.

Как я надеялся на ножницы! Но, взглянув после стрижки в зеркало, убедился, что мои уши стали торчать еще больше, чем раньше.

Совсем расстроенный, я лег в тот вечер в постель. «Ну и пусть я не красавец, — думал я. — Что же тут плохого? Не всем же быть красавцами! Чтобы бороться с врагами, не нужно быть красавцем!»

…Валя пришла на рассвете. На ней был синий лыжный костюм, немного вылинявший, но я невольно отметил, что он ей очень идет.

— Холодно на улице, — сказала Валя.

Мне показалось, что она чем-то возбуждена и скрывает свое волнение.

— А где Саша?

Я рассказал о затее Гриши с махоркой. Она нервно тряхнула головой.

— Не вовремя они это затеяли.

— Что случилось, Валя?

— Час назад стало известно, что гитлеровцы сегодня собираются вывозить со склада теплые вещи и… я предложила уничтожить их…

— Как?

— Сжечь склад.

— Когда?

— Немедленно… У меня есть термит и все, что нужно. Нас только просили не рисковать, но я сказала, что никакого риска нет.

Я надел свою новую стеганую курточку, и мы вышли на крыльцо. Утро только что начало разгораться. На юго-востоке рдела холодная заря; покрытые легким инеем крыши и ветки деревьев неясно розовели. Вокруг стояла тишина, и только одинокий воробей, разбуженный холодом, поеживаясь, чирикал на заборе. Почему-то я очень отчетливо, на всю жизнь запомнил этот розовый рассвет и нахохлившегося воробья на заборе.

— Валя, — сказал я, — а твоя мама знает, что… ты задумала?

— Мама? — она посмотрела на меня потеплевшими глазами. — Если бы ты знал, какая у меня мама! Это ведь моя мама, Виктор, и узнала, что немцы хотят вывозить вещи!..

Земля на огороде замерзла, черные кочки были твердыми, как металл, и казалось, загудят, если по ним ударить каблуком. Прохладный воздух ласкал лицо, и было такое ощущение свежести, словно только что вынырнул из воды.

Через полчаса мы были на выгоне и залегли в кустах. Часовые у склада в серо-зеленых шинелях с поднятыми воротниками сходились у сарая и снова расходились в разные стороны. Им было холодно, и они постукивали ногами.

То ли от ясного утра, то ли от близости смены у часовых, судя по всему, настроение было приподнятое, и они затеяли какой-то шумный спор. В тишине утра было слышно, как они переговариваются и хохочут. Видно, чтобы разогреться, они начали толкать друг друга плечами. Мы воспользовались этим и перебрались в канаву. От промерзшей земли поднимался острый холод, заиндевевшая трава была жесткой и ломкой, и мне почудилось, что возле уха тонко звенит какая-то веточка, задетая плечом.

Часовые похохатывали у сарая. Скоро они разошлись, и один из них присел под грибком и достал губную гармонику. Кажется, он играл довольно хорошо. Бойкие звуки незнакомой мелодии звучали негромко, но четко.

Другой часовой достал из кармана небольшую книжку и, прислонившись к стене, начал листать ее.

Мы проползли под проволокой и вылезли из канавы за углом сарая. Теперь нам предстояло пробежать вдоль его стены, чтобы добраться до второго сарая, с теплыми вещами.

В первом сарае, где немцы хранили трофейное оружие, мы бывали много раз, и проникнуть туда не стоило большого труда: двустворчатые ворота этого сарая не достигали земли, и человек мог свободно пролезть под ними. Но когда мы пасли корову, я запомнил, что во втором сарае ворота были крепкими и тяжелыми и плотно закрывали весь вход.

Я с беспокойством взглянул на Валю.

— Скорей! — шепнула она и, сгибаясь, побежала вдоль стены.

Через полминуты мы очутились в узком проходе между двумя сараями и прислушались, Я ничего не услышал, кроме стука своего сердца: казалось, что уши мне заложило ватой.

Валя молча указала мне на каменную стену с небольшим застекленным окном под крышей и знаками дала понять, чтобы я ее подсадил.

Но тут «вата» из моих ушей исчезла, я опять услышал гармонику и совсем рядом, за углом, шаги немецкого часового.

Все остальное произошло в течение десяти-пятнадцати секунд. Я хотел выхватить из кармана взведенный пистолет, но, осененный мыслью, что звук выстрела может все погубить, подхватил с земли булыжник и прижался к стене сарая у водосточной трубы.

Фашистский часовой завернул за угол и прошел мимо меня, читая на ходу книжку и постукивая ногой о ногу. И почти сейчас же он увидел Валю и попятился. Он был испуган не меньше нашего и поэтому не крикнул, а как-то хрипло выдохнул:

— Хальт… Хенде хох…

Книжка полетела из его рук на землю, но, прежде чем он вскинул автомат, я ударил его булыжником по затылку.

Оглушенный гитлеровец покачнулся, приседая и размахивая рукой, и мешком свалился на землю. Было тихо. За сараем по-прежнему звучала гармоника.

Трясущимися руками я подсадил Валю. Она стала мне на плечи, торопливо вынула из кармана бутылочку с клеем, намазала стекло и приложила к нему бумажный лист. Затем она резким движением бесшумно выдавила стекло, и оно вместе с бумагой, чуть слышно звякнув, свалилось внутрь сарая.

Доставая из кармана спички и термитный шарик, Валя покачнулась и чуть было не свалилась. Она с трудом удержала равновесие, чиркнула шариком по коробке и бросила его в сарай. Пламя рванулось и глухо загудело за окном.

Пробегая мимо сарая с оружием, мы на секунду задержались у ворот, и Валя метнула под ворота второй термитный шарик. А еще через несколько секунд мы были уже в канаве и ползли по мерзлой земле.