Под рубчатыми колесами пылил грейдер, справа, за кюветом, темнел сосновый бор, небо было голубым и высоким.

Мотоцикл, урча, брал пригорки с белыми россыпями ромашек, скатывался в тенистые прохладные долины, исправно наматывал километр за километром. Именовался он «Цундап», был защитного цвета и с коляской, на которой в свое время крепился турельный пулемет. Сейчас в коляске, часто дыша и высунув язык, сидел чепрачного окраса пес с ошейником.

— Потерпи, Рекс! — прокричали сверху. — Вон впереди бочаг, щас остановимся, попьешь водички!

Мотоцикл, убавив ход, скатился в зеленую, поросшую осинником низину, подвернул к небольшому прозрачному озерку, за которым темнела засохшая сосна, и, уркнув в последний раз, остановился. Овчарка выпрыгнула из коляски, в три маха достигла воды, стала жадно лакать, а ее спутник, шагнув с подножки, раздернул ремешок фуражки, снял ее и повесил на рукоять газа.

Был он молод, выше среднего роста и широк в плечах, с чуть волнистыми русыми волосами, серыми глазами и наметившимися складками у рта.

Внимательно оглядев местность (опасений та не вызывала), расстегнул пояс с висевшей на нем тяжелой кобурой, положил на бензобак. Потом снял через голову гимнастерку с погонами капитана и двумя нашивками за ранения, определил её туда же. Последними стянул запылившиеся хромовые сапоги, вместе с летними портянками.

Оставшись в белой нательной рубахе и бриджах[1], вынул из кармана портсигар, закурил и уселся на траву, привалившись спиной к коляске.

Звали капитана Николай Исаев, совсем недавно он был офицером военной контрразведки.

Родился Николай в Сибири, где его родители-геологи искали алмазы. Отец был родом из Донбасса, а мать — киевлянка. Все детство провел с ними в экспедициях, научившись ходить по карте, скакать на якутских лошадях, метко стрелять из винтовки и карабина. Затем были Средняя Азия и Кавказ, откуда семья переехала на Украину. Там сын поступил на геологический факультет Киевского университета, а родители, получив квартиру во Львове, занялись изысканиями в Карпатах. Когда же с третьего курса его призвали в РККА[2], попросился в пограничники.

— Почему именно туда? — поинтересовался военный комиссар с двумя шпалами[3] в петлицах.

— Я «Ворошиловский стрелок», могу ходить по тайге, пустыне и горам, к тому же неплохой наездник.

Просьбу удовлетворили, и Николай попал в Западный пограничный округ.

Войну начал сержантом на Буге, а когда все заставы погибли, вышел в числе немногих к своим, где продолжил службу в полковой разведке: сначала командиром отделения, а потом взвода. К сорок третьему досрочно получил старлея (имел два десятка ходок за линию фронта, исправно таскал языков) и был переведен в СМЕРШ[4].

После месячных курсов Исаева определили в подвижную группу, чистившую прифронтовую полосу от диверсантов, немецких пособников и агентов Абвера[5]. Когда в одном из боестолкновений ее старший погиб, Николая назначили на его место. За ликвидацию вражеской резидентуры, к уже имевшимся наградам, получил наградной «вальтер» от начальника ГУКР СМЕРШ Абакумова.

Свой боевой путь капитан закончил в Праге (до Берлина не дошел), где в начале июня попал в «историю». Избил пьяного майора-политотдельца, пытавшегося изнасиловать чешку. Тот, как говорят, «отмазался», Исаеву светил трибунал, но помог случай.

Началась демобилизация, и начальство под шумок уволило капитана в запас по сокращению штата, выдав продовольственный аттестат, денежное содержание и паек на трое суток.

Кроме того, Николай получил в качестве трофея «Цундап», захваченный при ликвидации подвижной группы диверсантов. На этот счет имелся специальный приказ Главковерха, по которому младшим офицерам разрешилось вывозить из Германии в качестве трофеев мотоциклы, а старшим и генералам — легковые автомобили.

Следовавшего с ним в коляске четвероногого друга капитан подобрал щенком чуть больше года назад — тот умирал с голоду в брошенном немецком окопе. На границе у него была служебная овчарка, она погибла в бою, и Исаев взял найденыша себе, дав ему кличку погибшей собаки.

Пройдя у нового хозяина дрессировку, Рекс стал надежным помощником: брал и уверенно держал след, принимал участие в операциях и однажды лично задержал парашютиста с рацией, порвав так, что на фашисте живого места не осталось.

А еще пес имел боевое ранение. Во время одной из зачисток в Польше осколком гранаты ему отсекло треть уха.

Теперь Николай возвращался домой, во Львов, до которого было семь сотен километров.

Утолив жажду, пес вернулся к хозяину и просительно уставился на него янтарными глазами.

— Гуляй, — улыбнулся тот, и овчарка умчалась в лес, мягко и бесшумно.

Докурив беломорину и по привычке сунув окурок в траву, капитан снял рубаху, галифе и наручные часы и направился к озерку. Мускулистый торс со звездчатой отметкой на спине и рваным шрамом под ключицей был молочно-белым, лицо и кисти рук — загорелыми.

Войдя в прохладную воду по колено, наклонился, поплескал на голову и грудь, а потом, фыркая, обернулся.

С берега на Николая смотрел зрачок шмайсера[6].

— Zu mir, — сказал державший автомат в руках человек в кепи с длинным козырьком и пятнистом комбинезоне. Второй такой же, со штурмовой винтовкой[7] навскидку, стоял у мотоцикла.

«Надо же так лопухнуться» — мелькнуло в голове. Чуть подняв ладони, капитан побрел навстречу. Когда вышел из воды, немец приказал:

— Halt!

Исаев остановился.

— Sind Sie Offizier? — прокаркал второй, кивнув на гимнастерку. Капитан молчал, затравлено обводя их взглядом.

В следующий миг из-за «Цундапа» тенью взвилась овчарка и обрушилась на того, что с винтовкой. Автоматный ствол дернулся в сторону, Николай прыгнул вперед и рубанул немца ребром ладони чуть выше уха.

— Хэк, — дернул тот головой и завалился на бок.

Вырвав автомат, Исаев бросился ко второму. У того из разорванного горла в траву наплывала кровь. Рядом, вздыбив шерсть на холке, злобно урчал Рекс.

— Молодец, — сказал, тяжело дыша, Исаев. — Охраняй, — показал на второго.

Овчарка, рыкнув в последний раз, скользнула к немцу, положила голову на лапы, улеглась напротив. Капитан направился к мотоциклу, натянул галифе и вернулся.

Положив рядом шмайсер, присел на корточки, раздернул на лежащем комбинезон. Под ним серебристо блеснули руны на черном, в перхоти вороте.

— Эсэсовец, — скрипнул зубами Исаев, после чего снял с плеча немца кирзовую полевую сумку на тонком ремешке. Внутри оказались газета «Красная Звезда», начатая пачка папирос «Пушки», удостоверение офицера РККА и две красноармейских книжки. Развернул удостоверение. На фото молодое курносое лицо, гимнастерка с двумя медалями, а в графах: «Лейтенант Макаров Николай Иванович. Командир взвода охраны линейной комендатуры в/ч 4620».

Красноармейские книжки принадлежали старшему сержанту Приходько Степану Осиповичу и рядовому Джанибекову Батыру.

— Так, значит, все воюешь, гад? — сказал капитан открывшему глаза эсэсовцу. После чего взял в руки автомат: — Aufstehen!

Немец, что-то хрипя, с трудом поднялся. Тишину леса разорвала очередь. Когда эхо от нее стихло, Рекс подошел к телу, обнюхал и задрал заднюю лапу.

Эсэсовцев Исаев ненавидел всеми фибрами души.

Когда летом 41-го еще с тремя пограничниками и приставшим к ним десятком красноармейцев выходили из окружения, в лесном массиве под Тернополем, за прорванной немцами линией обороны они наткнулись на остатки полевого госпиталя. Всех раненых с врачами расстреляли в упор и искромсали штыками, а у двух изнасилованных медсестер отрезали груди. Рядом с одной из убитых девушек валялся забытый кинжал с гравировкой на клинке «Meine Ehre heisst Treue» и чем-то вроде молний на рукоятке. Здесь же эти нелюди и жрали. На соседней полянке с родником, истоптанной сапогами, были разбросаны обертки от галет и консервные банки.

Очередной раз, Исаев столкнулся с ними уже в разведке. Возвращаясь из ночного поиска с «языком», группа заплутала и под утро вышла к небольшому полесскому[8] селу. Между селом и залегшими на опушке густого ельника тремя разведчиками дымилось легким туманом озеро. Исаев хотел послать в село бойца, чтобы определить место, но не успел.

По дороге оттуда к водоему запылил бронетранспортер со знакомыми молниями на борту, а за ним — крытый тентом грузовик.

На другом берегу они остановились, донеслась лающая команда, после чего из кузова выпрыгнули солдаты. Громыхнул задний борт, и вскоре у уреза воды стояли два десятка селян: женщин, стариков и детей. Самых маленьких матери держали на руках.

Из кабины вышел офицер в фуражке с высокой тульей и черной униформе. Став напротив, зачитал какую-то бумагу. А после, отойдя в сторону, махнул рукой.

— Ду-ду-ду-ду! — задробил станковый пулемет бронемашины, глуша крики ужаса и боли. Когда все было кончено, солдаты из винтовок добили раненых, заурчали моторы, и палачи отправились назад.

В бессильной ярости разведчики сжимали кулаки, у Николая из прокушенной губы скатилась рубиновая капля…

Тряхнув головой и отбросив ужасное видение, капитан направился к мотоциклу. Вскоре он рокотал дальше, в лицо упруго бил ветер.

Когда шар солнца наполовину скрылся за горизонтом, а на землю опустились вечерние тени, «Цундап» въехал на каменный, с парапетом мост, пересекавший реку, за которой раскинулось небольшое местечко. С указателем «Чески брод», шпилем костела в центре и россыпью красных черепичных крыш.

У опущенного шлагбаума за мостом мотоцикл остановился, вышедший из будки конопатый ефрейтор проверил у Исаева документы.

— Значится домой, товарищ капитан? — вздохнул, возвращая.

— Получается так, — застегнул нагрудный карман Николай.

— А мне еще трубить два года.

— Это почему?

— Приказ такой вышел, нам зачитывали. Кто не дослужил срочную до войны, обязан дослужить. Фронт не учитывается.

— Соболезную, а где у вас тут комендатура?

— В центре, рядом с костелом.

— Ну, бывай, солдат, — выжал сцепление Николай, и мотоцикл тронулся с места.

Миновав утопавшую в садах окраину, а за ней перекресток с грустным ангелом на пьедестале, Исаев выехал на мощенную брусчаткой площадь, где на лепном фасаде третьего от костела особняка висела жестяная вывеска «Комендатура».

У входа скучал молоденький боец в обмотках и с карабином, под окнами стоял легковой «опель» и американский «студебеккер». Заглушив мотор с ними рядом, Исаев слез с сиденья, бросил овчарке: «Охранять!», козырнул вытянувшемуся часовому и вошел внутрь.

В гулком прохладном вестибюле, за деревянной перегородкой сидел дежурный с погонами старшины и что-то записывал перьевой ручкой в журнал.

— Я бы хотел видеть коменданта, — остановился у перегородки Исаев.

Старшина поднял на него глаза:

— Ваши документы.

Внимательно прочтя, вернул:

— Поднимитесь на второй этаж, вторая дверь справа.

Исаев поднялся куда велели, постучал в нужную дверь и вошел.

В кабинете у двухтумбового стола, под портретом Сталина майор лет сорока кого-то отчитывал по телефону:

— …а я тебе сказал, еще раз проверь! Как так не приезжали? Офицер и два бойца, это тебе не иголка в сене!

С последними словами бросил трубку на рычаг и недовольно обернулся.

Кряжистый, и бритый наголо, он чем-то напоминал Котовского. На старого образца габардиновой гимнастерке алели ордена «Красного Знамени» и «Отечественной войны» первой и второй степени.

«Интересно, как эта тыловая крыса могла такие заслужить?» — подумал Николай, а вслух произнес:

— Вы будете комендант?

— Я, — последовал ответ. — Майор Гулеватов.

— Мне кажется, вы их ищите, — пройдя вперед, Исаев снял с плеча полевую сумку и положил на стол.

Комендант взял ее, расстегнул клапан.

— Да, это мои люди, — сказал, поочередно развернув удостоверение и книжки. — Кто вы такой и где взяли?

Исаев, представившись, рассказал, как все было.

— Место показать можете? — кивнул Гулеватов на пришпиленную к стене карту.

— Могу, — ответил Николай, и они подошли к карте. — Примерно здесь, — уткнул палец в пунктир дороги. — Там сбоку небольшое озерко с засохшей сосною.

После этого майор пригласил сесть, а сам снял трубку второго телефона, полевого.

— Зайди, — коротко сказал и опустил трубку на место.

Через нескольку минут в дверь вошел старший лейтенант, ровесник Исаева.

— Значит так, — хмуро взглянул на него майор. — Макаров с Приходько и Джанибеков убиты. Готовь на шесть утра отделение солдат. Поедем искать трупы.

— Как убиты?

— Очень просто, на дороге. Вон капитан сообщил и привез их документы, — кивнул на Исаева.

— Понял, — отвердел скулами офицер. — Разрешите идти?

— Идите.

Когда тот вышел, хозяин кабинета предложил Николаю папиросу, они закурили.

— Значит, уволился в запас и следуешь домой своим ходом? — прищурился Гулеватов. — Рисковый ты парень.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — пожал тот плечами.

— А овчарка у тебя будь здоров, — встав и подойдя к одному из окон, сказал комендант. — Это ж надо, задавить фрица. Кстати, — обернулся назад, — где думаешь ночевать? Могу предложить место в комнате отдыха дежурного.

— Спасибо, не откажусь, — смял окурок в пепельнице Исаев.

После этого Гулеватов вернулся к столу и нажал привинченную сбоку кнопку. А когда дежурный вошел, приказал разместить в ней гостя вместе с собакой.

— И накормить не забудь. Организуй чего-нибудь с кухни.

— Слушаюсь, — козырнул старшина. — Будет сделано.

Комната отдыха оказалось довольно уютной: с двумя застеленными армейскими одеялами койками, дощатым столом, лавкой и жестяным рукомойником в углу.

— Вы пока располагайтесь, товарищ капитан, ужин сейчас будет, — сказал старшина, после чего вышел.

Чуть позже, ополоснув руки и лицо, Николай сидел на лавке за столом, с аппетитом уплетая из котелка гречневую кашу с тушенкой, запивая ее сладким чаем. Рядом с ним, на полу Рекс чавкал такую же из оловянной миски. Потом, сняв гимнастерку с сапогами и повесив на них портянки, капитан лег на скрипнувшую койку, закинул руки за голову и задумался.

Его уже давно мучил вопрос — живы ли родители? Когда летом прошлого года советские войска освободили Львов, он сразу же отправил им несколько писем. Те словно в воду канули.

«А может, они эвакуировались до прихода немцев? — возникала мысль. — Тогда куда? Ответа не было».

Ночь была лунной, за окном мерцали далекие звезды. Проснулся капитан, ощутив чье-то присутствие помимо Рекса.

Пёс, ощетинившись, морщил у его койки нос, а в дверном проеме стоял комендант. С полевым биноклем на груди и в плащ-палатке.

— Фу! — опустил Николай ноги на пол. — Место!

Овчарка процокала когтями к умывальнику, где улеглась, не спуская с незнакомца глаз, а майор, шагнув через порог, уселся на скамейку.

— Я вот о чем хочу тебя попросить капитан, — взглянул на пса, — собачка у тебя, насколько понимаю — розыскная. Может, съездите с нами, поможете найти тела ребят? Я в долгу не останусь.

— Да какой там долг, — махнул рукой Исаев. — Конечно, съезжу.

Спустя десяток минут, от комендатуры отъехали «опель» и грузовик, направившись в сторону моста через реку. В легковушке помимо водителя с майором сидели капитан с Рексом, в кузове — отделение автоматчиков с сержантом. Занимался рассвет, ночью прошел легкий дождь, воздух был напоен свежестью.

В машине офицеры познакомились ближе, и при этом выяснилось, что майор служит в комендатуре всего год, а до этого был комбатом и воевал на Втором Украинском. После третьего ранения врачебная комиссия признала его ограниченно годным, а командование определило на тыловую должность.

Через полчаса дорога спустилась в низину.

— Вон слева бочаг и сухая сосна, — наклонился вперед капитан.

— Давай, Петро, туда, — бросил майор водителю.

«Опель», а за ним грузовик уменьшили ход, свернули с грунтовки и, одолев неглубокий кювет, заглушили моторы. Пассажиры легковушки вышли, а спрыгнувший из-под тента вездехода сержант рявкнул: «К машине!»

За ним посыпалось отделение, выстроилось вдоль борта.

— Можете пока перекурить, Лесик, — обернулся майор к сержанту, после чего вслед за Исаевым с собакой прошел вперед.

Немцы валялись, где и были. Один прошитый автоматной очередью, другой — с багрово-черным горлом, над последним несмотря на ранний час вилась зеленая мухота.

— Падаль летит на падаль, — харкнул на траву Николай.

— Это да, — согласился комендант. — Что можешь о них сказать?

— Небритые, щеки впалые — долго голодали. А еще на них нет ранцев или вещмешков, значит, где-то есть убежище или схрон[9]. Ну а пасли они меня вон из того осинника, — показал за озерко.

— После дождя собачка след возьмет? — спросил, потрепав Рекса по холке, Гулеватов. Пока ехали, он дважды угостил кобеля сахаром, что тому весьма понравилось.

— Еще как, — хмыкнул Исаев. — Очень уж от немцев костром воняет.

Вслед за этим майор проследовал к солдатам и поставил перед ними задачу: следовать за проводником цепью, не упуская из виду, с интервалом меж бойцами в три метра.

— Ну что, приступим? — спросил Исаев, когда тот вернулся.

— Давай.

Капитан подвел овчарку к убитому им фашисту. Наклонившись, взял валявшееся рядом кепи и поднес к собачьей морде — нюхай! Та, пару раз втянув воздух, с готовностью уставилась на хозяина.

— След! — приказал тот.

Рекс, уткнувшись носом в траву, крутнулся на одном месте и уверенно потрусил за озерко. Сзади послышалась команда сержанта, отделение быстро развернулось в цепь заклацали затворы ППШ[10].

«Вроде ничего ребята, шустрые», — мелькнуло в голове у поспешившего за овчаркой Николая.

Под сосной собака на секунду остановилась (в жухлой хвое белел окурок), а затем заюлила меж осин дальше. А когда поднялась на склон, нырнула в дремучий бор. Там Рекс пару минут обождал ускорившую ход группу и той же мелкой трусцой, низко опустив нос, двинулся дальше, параллельно дороге. Поводок, сдерживавший его в поиске, Николай давно не использовал. Умный пес ускорялся только по его команде.

В бору с уходящими в небо рыжими стволами соснами был полумрак, изредка прорезаемый первыми лучами солнца. Спустя минут двадцать (запыхавшийся майор приотстал, но цепь ходко двигалась дальше) впереди открылась старая, поросшая кустами просека. За одним из кустов стояла армейская повозка на резиновом ходу, в оглоблях которой на боку лежала лошадь.

Подбежав туда, Рекс остановился и довольно высунул язык.

— Хороший мальчик, — смахнул с лица паутину Исаев, а бежавшие следом бойцы окружили место.

Когда, тяжело дыша, подошел Гулеватов, капитан спросил:

— Повозка ваша?

— Ну да, трофейная, — сунул майор в кобуру ТТ[11]. — Я на ней отправил в Прагу Макарова с бойцами. Получить на складе продукты для личного состава.

Что за черт? — уставился на лошадь. У першерона[12] отсутствовала задняя нога с частью крупа.

— Судя по всему, отрубили саперной лопаткой и унесли с собой, — присел на корточки капитан. — Ну а ребят где-то поблизости прикопали.

После этого он встал, снял с плеча захваченную сумку лейтенанта и дал ее обнюхать Рексу.

— Ну а теперь ищи, — махнул рукой в ту часть просеки, откуда вели следы повозки.

Овчарка, снова опустив вниз морду, пробежала десяток метров по ним, затем вернулась и запрыгнула в повозку. Там, обнюхав рыжие пятна на дне, соскочила вниз и нырнула в молодой ельник, откуда басовито гавкнула и замолкла.

В неглубокой, со старой листвой промоине лежали трупы офицера и солдат, босых и с выколотыми глазами.

— Мало, что убили, так еще и поизмывались, гады, — скрипнул зубами Гулеватов. — Лесик! — обернулся назад.

— Я! — подбежал сержант.

— Немедленно достать, и пошли к водителям бойца, чтобы подогнали сюда машины.

Вскоре накрытые плащ-палаткой тела покоились на траве.

— А теперь, капитан, желательно прищучить остальных фрицев, — сказал, глядя на них майор. — Насколько понимаю, остались еще несколько.

— Да, судя по всему, действовала группа. Так что попробуем, — ответил Николай и принялся изучать следы у телеги. Все это время бойцы находились в оцеплении и к ней не приближались. Овчарка же сидела рядом, изредка поводя ушами.

— Тут были пятеро, — сказал, закончив осмотр Исаев. — После нападения на повозку, трое ушли с грузом, а двое продолжили охоту. Ну а с учетом, что у лошадей стойкий запах, отыскать оставшихся будет не сложно. Только теперь «цепь» без надобности. По сторонам два бойца в охранении, всем остальным — за мной с Рексом.

Услышав свою кличку, пес зевнул и ловко цапнул шмеля, пролетавшего у носа.

Затем капитан дал овчарке понюхать место отруба на крупе, с потеками застывшей крови. Поиск возобновился. Сначала кобель уверенно вел группу по просеке с пружинящей хвоей под ногами, затем снова свернул в бор. Когда солнце достигло верхушек сосен, бор закончился, вышли к луговине. С двух сторон ее окаймляла березовая роща, а позади высился густо поросший цветущим вереском холм.

На лугу, в сотне метров от опушки, у подножия холма серела провалами окон бетонная коробка с остатками крыши. Рядом с ней ржавело нечто вроде паровой машины, а чуть дальше зеленели мхом штабеля бревен.

— Заброшенная лесопилка. Там они, скорее всего, и отсиживаются, — сказал, глядя в бинокль, Гулеватов. Справа и слева от него с Исаевым, рассредоточившись, залегли бойцы. — Только в лоб и с флангов скрытно не подойдешь.

— У меня есть соображение, — пожевал травинку капитан.

— Излагай.

— Вон на той горке, — показал Николай пальцем на холм, — у них может сидеть наблюдатель.

— Это да, я бы точно поставил, — чуть выше поднял бинокль майор.

— Ну так вот, мы с собачкой на него тихо заберемся, если есть — снимем. А затем сверху закидаю коробку гранатами. Ну а вы с первым разрывом туда, добивать, если кто живой останется.

— Дельная мысль, — согласился бывший комбат. — Принимается.

Спустя еще час, обойдя холм с тыла, капитан под монотонный гул пчел в соцветиях вереска осторожно полз вверх по склону. Сбоку на полусогнутых лапах крался Рекс. В левой ладони Николай сжимал финку, карманы бриджей оттягивали две «феньки»[13].

Достигнув верха и затаив дыхание, он осторожно выглянул из-под куста — в паре метрах впереди тускло блестели шипы солдатских ботинок. Немец в кепи, полулежал за вороненым МГ[14] со вставленной в патронник змеистой лентой и, глядя вдаль, тихо напевал песенку «Лили Марлен».

В следующий момент Исаев взвился в воздух, обрушился тому на спину, дважды всадил в бок финку. Песня оборвалась на полуслове, фашист напружинился, а потом обмяк.

Обождав еще несколько секунд, вдыхая запах кислого пота, Николай вытер о мундир немца лезвие ножа, сполз с тела и шепнул возникшему рядом кобелю: «Тихо». Затем, подавшись чуть вперед, заглянул вниз.

Бетонная коробка находилась метрах в сорока и хорошо просматривалась.

Под одной из стен, на сосновых ветках, накрывшись пятнистыми плащ-палатками, дрыхли трое, а у противоположной двое, усевшись на ранцы, играли в карты. В центре, у подобия очага еще один обгладывал здоровенный мосол.

— Да, Рекс, — поглаживая овчарку по затылку, пробормотал капитан, — их тут целое кубло.

Достав гранаты из карманов, прикинул расстояние — не добросить. Покосился на пулемет. Сбоку от него лежала брезентовая сумка с тремя «колотушками»[15]. Эти в самый раз.

Подполз, вынул, отвинтил на деревянных рукоятках колпачки, приподнялся на локтях и, поочередно выдергивая шнуры, метнул внутрь коробки. Когда последняя еще крутилась в воздухе, первые две с оглушительным грохотом взорвались, в клубах пыли раздались вопли.

— Что и требовалось доказать, — передернул Исаев затвор МГ и стал всаживать очередь за очередью. А с опушки леса, развернувшись в цепь и на ходу ведя огонь, к лесопилке рысили бойцы во главе с майором.

Когда, прихватив пулемет, Николай с овчаркой спустился вниз, все было кончено: среди бетонного крошева, посеченные осколками, валялись все шестеро.

— Да, капитан, ловко ты их, — утирая со лба пот, прохрипел майор. — Чувствуется хватка.

— Есть немного, — ответил Николай, аккуратно прислонив МГ к стенке.

— Получается, был наблюдатель? — взглянул на него Гулеватов.

— Получается.

— Товарищ, майор! — крикнул от дальнего угла сержант. — Здесь баба!

Обходя подплывающие кровью тела, они с Исаевым направились туда. У стены в черном мундире и галифе вверх лицом лежала молодая женщина с золотистыми волосами.

— Красивая сучка, — обернулся сержант. — А вон, рядом, не иначе генерал.

В метре от нее с разбитой головой и парабеллумом в руке скрючился немец с витыми погонами на плечах и дубовыми листьями в петлицах.

— Группенфюрер СС, по-нашему генерал-лейтенант, — подтвердил Исаев.

— Важная птица, — изрек комендант. — Значит так, Лесик. Его и всех остальных гадов обыскать, документы с оружием собрать. Пошли на свежий воздух, капитан.

Оба вышли.

Усевшись в тени на бревно, закурили. Рекс, устроившись рядом, стал выкусывать из хвоста репейники.

Вскоре бойцы принесли и брякнули рядом на траву три шмайсера, штурмовую винтовку, пистолеты в кобурах и две сумки с гранатами. А еще пухлый саквояж да несколько походных ранцев.

— Документов у них нет, только эта планшетка, — протянул сержант Гулеватову глянцевую, с тонким ремешком сумку.

— Тэкс, поглядим, — отстегнул клапан комендант.

Внутри имелись бритвенный прибор, компас, два, остро заточенных, в петельках карандаша и потертая на сгибах карта. Развернули. На ней от польского Катовице по лесам к чешскому Карлсбаду, шла тонкая, пунктиром, линия.

— Издалека пробирались, — хмыкнул майор. — Но почему именно туда?

— Думаю, хотели уйти в американскую зону оккупации, — чуть помедлил Николай. — Ну а там легализироваться[16] или сдаться.

— Открой-ка их вещи, — приказал Лесику Гулеватов.

Предположение Исаева оправдалось: в обшитых телячьей кожей ранцах обнаружилась мужская гражданская одежда, а в саквояже женская. А еще в них были два десятка золотых слитков с имперским клеймом в виде орла, хищно раскинувшего крылья.

— Да, матерые зверюги нам попались, капитан, — взвесил один на руке комендант.

Спустя короткое время, прихватив с собой трофеи, группа двигалась тем же путем обратно.

Вечером Исаев с Гулеватым, пили в его кабинете водку за погибших ребят, недолго переживших Победу. А когда закурили по очередному разу, в открытое, с запахами сирени окно, донеслась песня:

Ранним утром «Цундап» снова рокотал на восток, туда, где алела утренняя заря. По обочине проплывали леса с перелесками, луга и кое-где засаженные поля, за которыми изредка можно было разглядеть чешские деревеньки.

На прощание Гулеватов ознакомил Исаева с рапортом на имя коменданта Праги, в котором доносил о проведенной операции, особо отмечая в ней роль капитана.

— Да ладно, — отмахнулся Николай. — Я же уже вроде как запасник[17].

— Э, нет, — возразил майор. — Им будешь, когда станешь на учет в военном комиссариате. Так что тебе награда причитается. Немецкий генерал и двадцать килограммов золота это не хухры-мухры. А рапорт я сегодня же нарочным отправлю адресату.

Кроме того он приказал залить бак мотоцикла и притороченную сбоку канистру бензином, а еще снабдил капитана полным сидором[18] продуктов. Свои они с Рексом подъели по дороге. На прощание комендант обнял капитана, а овчарке пожал лапу.

Заблудиться Исаев не опасался, в багажнике коляски у него имелась карта с заранее проложенным маршрутом, а еще он сверялся с указателями, которых в Чехии было предостаточно. Те места, где он проезжал, от войны особо не пострадали. Дороги, часто асфальтные или булыжные, были целыми, хотя и в бомбовых воронках, значительных разрушений и пожарищ в окрестностях не наблюдалось.

В полдень мотоцикл остановились у опушенной вербами, широкой заводи, на другом берегу которой виднелось селение. Пока остывал мотор, Николай с Рексом искупались в теплой воде и, подкрепившись свиной тушенкой с хлебом и пупырчатыми огурцами, немного отдохнули в холодке.

— Ну что, двинем дальше? — потрепал капитан четвероного друга по холке.

— Гав! — басисто ответила овчарка и потрусила к «Цундапу».

К пяти вечера они подъезжали к окраине города Острава, где располагалась некая воинская часть. У двухэтажной серой казармы стояли несколько автомобилей, а по плацу маршировал с песней взвод солдат. «Не иначе из молодых», — подумал Исаев.

Миновав часть, в город он въезжать не стал, поскольку знал, что тот разрушен налетами союзной авиации. С ними, а точнее американцами, капитан встретился в Польше за год до исторического братания на Эльбе.

Тогда, после завершения недельного поиска и уничтожения боевки[19] аковцев[20] под Белостоком, его группа отдыхала в небольшой деревне. Перед утром в хату прибежали двое селян и сообщили, что над дальним лесом пролетал немецкий самолет, сбросивший парашютный десант.

— Большой? — натягивая сапоги, спросил Исаев.

— Та не, седем особ.

Захватив с собой одного из селян, знавшего лес, погрузились в полуторку и направились к тому месту. Лес был небольшой, его быстро прочесали, выйдя к болотцу, поросшему камышами, куда вели обнаруженные следы. Залегли.

— Дойчланд зольдатен, капитулирен! — приподнялся на локтях капитан.

Ответом были выстрелы.

Поскольку война шла к концу и в пленных особо не нуждались, решили закидать немцев гранатами, но не успели. Исчезнувший куда-то Рекс, вернулся, притащив в зубах кожаный летный шлем в кровяных пятнах. На его левом наушнике имелось клеймо «US ARMY».

— Твою мать, — выругался Исаев. — Так то ж союзники. Отставить гранаты!

Словно в подтверждении его слов из камышей снова прогремели выстрелы, и кто-то завопил:

— Фак ю!

— Мы русские! — крикнул в ответ Исаев.

Стрельба прекратилась.

— Раша? — недоверчиво переспросил тот же голос.

— Да! Я капитан советской армии.

Короче, разобрались.

А когда вернувшись в деревню, вместе пили бимбер[21], закусывая салом, выяснилось, что во время ночного налета на Берлин, «летающая крепость» американцев, отбомбившись, сбилась с курса, затем кончилось горючее и они вынуждены были оставить самолет. Потом случилось то, что случилось.

Вечером за летчиками из Белостока пришла штабная машина, а на прощание их командир, тот самый, что матерился на английском, подарил Исаеву серебряный портсигар. Со статуей Свободы на крышке и гравировкой внутри: «Captain McDowel».

Сбавив скорость, Николай повернул на тенистую улицу с высокими липами, застроенную каменными одноэтажными домами. Она была пустынной, навстречу по тротуару шла женщина с сумкой в руке, рядом с которой семенил мальчик лет четырех.

Внезапно из проулка выскочила стайка бродячих собак, и одна, рыча, вырвала сумку.

— А-а-а! — в ужасе закричал ребенок.

— Рекс, фас! — нажал на педаль тормоза капитан.

Овчарка, тенью вымахнув из коляски, вгрызлась в горло похитителя, остальные разбежались.

— Фу, — слез с сидения капитан. Рекс нехотя отпустил хрипящего пса, и тот, ковыляя, скрылся в переулке.

Исаев поднял сумку (в ней были две буханки хлеба), обернулся к женщине. Она стояла, прижав к себе мальца, бледная, с широко распахнутыми глазами. Ровесница Николаю, незнакомка была стройной и миловидной.

Капитан протянул ей сумку и спросил (он знал польский и немного чешский), у кого здесь можно остановиться на ночь. Женщина, поколебавшись, ответила:

— У меня.

После чего, взяв сынишку за руку, пошла вперед, а капитан, развернув мотоцикл с прыгнувшим в коляску Рексом, на малом ходу порулил сзади.

Вскоре чешка остановилась у дома с невысокими крашеными воротами, увитым плющом, и, щелкнув замком, вошла в калитку. Затем створки распахнулись, капитан въехал в мощенный плитняком двор с бетонным колодцем, за которым угадывался сад, заглушил двигатель. Кобель тут же выпрыгнул из коляски, обнюхивая незнакомое место, а капитан, открыл багажник и извлек оттуда кожаный баул. Затем поднялся вслед за хозяйкой на крыльцо и, чуть пригнувшись, исчез за дверью.

Изнутри дом, включавший прихожую, кухню и три комнаты, был обставлен старой, но добротной мебелью, внизу лежали половики, а на окнах белели занавески.

— Ваша комната здесь, — сказала хозяйка, пройдя в небольшую светелку.

— Сколько за постой? — вынул из кармана Николай тонкую пачку крон.

— Ничего, — тихо сказала она. — Вы нас защитили.

— Тогда я поделюсь с вами продуктами. Кстати, меня зовут Николай.

— Радка, — чуть улыбнулась женщина.

— А тебя боец как кличут? — присел офицер перед ее сыном.

Мальчик отвернулся и уткнулся в колени матери.

— Кристоф, — погладила она светловолосую головку.

Чуть позже, сняв гимнастерку с нательной рубахой, он мылся ледяной водой у колодца. Завершив моцион, утерся вафельным полотенцем, оделся, причесал волосы расческой, туго затянул ремень с кобурой. Потом снова открыл багажник, достал оттуда сидор и вместе с Рексом прошел в дом.

Там, остановившись у кухонного стола, за которым Радка чистила проросшую картошку, раздернул горловину сидора и поочередно выложил на крышку кирпич хлеба, две банки тушенки «второй фронт», несколько пачек пшенного концентрата, шмат завернутого в бумагу сала, цибик чая и пачку рафинада.

— Зачем так много? — высоко вскинула брови хозяйка.

— Берите, берите, вам пацана кормить надо.

Спустя еще час, Радка накрыла в зале стол, а Исаев, сходив в светелку, вернулся с обшитой войлоком флягой.

— Здесь ром. Выпьем для знакомства.

Рада подала два стакана. Себе капитан налил половину, ей четверть.

— Ну, чтобы больше не было войны! — протянул руку. Чокнулись. Николай выпил все, Радка тоже. Принялись за еду: жареную на сале картошку и гостинцы майора.

Не был забыт и Рекс, чавкавший на полу из миски вареную пшенку, политую свиным жиром.

Когда все поели, Кристоф слез со стула и что-то прошептал маме на ухо.

— Хочет погладить вашего пса, — сказала Радка. — Можно?

— А почему нет? — рассмеялся Николай. — Он у меня добрый. На-ка, дай ушастому сахарку, — вручил кубик рафинада мальчику. Тот взял, подошел к Рексу и открыл перед ним ладошку.

Пес аккуратно принял лакомство, схрупал, а потом лизнул человечка в щеку.

— Ну вот, считай, друзья, — взглянул на Радку Николай, и теперь рассмеялись оба.

Посидев еще немного, познакомились ближе.

Исаев сообщил, что демобилизовавшись, едет к родителям во Львов, а вот рассказ женщины оказался грустным. В сорок первом ее муж ушел на фронт, и спустя три года его убили на Восточном фронте. Осталась одна, с Кристофом. Была еще дочка, погибшая при бомбежке. В городе работы нет, живут на карточки.

Потом она принялась убирать со стола, а Исаев вышел, уселся на крыльцо и закурил папиросу. Небо хмурилось тучами, в саду шелестели листья.

Когда вернулся в дом, Кристоф уже спал, а Радка готовила ему постель в светелке. Затем, пожелав доброй ночи, вышла.

Сняв обмундирование и сунув «вальтер» под подушку, Исаев улегся в чистые, пахнувшие лавандой простыни, с удовольствием вытянул ноги. На таких за всю войну спать ему не приходилось.

За окном, в небе сверкнула молния, потом ударил гром, а когда его раскаты стихли, послышался шум дождя, ровный и монотонный.

«Грибной», — подумал Николай, смежив веки. Проснулся от горячих губ, закрывших рот — сбоку лежала Радка.

— Милуи те, — на секунду оторвалась, и они слились в объятиях. А когда опомнились, наступило утро.

— Сейчас приготовлю завтрак, — выскользнула из постели женщина, накинула легкий халат и исчезла.

Исаев тоже встал, потянулся, а потом оделся. Прихватив полотенце с туалетными принадлежностями, вышел на крыльцо. Воздух дышал свежестью, на листьях клена в палисаднике жемчугом блестели капли, по двору взапуски гоняли мальчик с собакой.

Когда завтракали на кухне драниками[22] со шкварками, запивая горячим чаем, хозяйка подняла на Исаева глаза:

— Может останешься?

— Прости, Радка, не могу, — отвел свои Николай.

Завтрак закончился в полном молчании, а когда женщина принялась мыть посуду, он, выкурив папиросу, вышел. На крыльце сидел мальчик и показывал овчарке гильзы от патронов. Та нюхала их, недовольно морща нос.

Взъерошив ему волосы, Николай спустился по ступенькам к мотоциклу, проверил давление в шинах, уровень масла в картере, покачал подвеску: все было в порядке.

— Кристоф, — обернулся к мальчику. — Передай маме, я сейчас вернусь. А ты оставайся здесь, — приказал Рексу.

Чуть позже он катил по улице в сторону города. Там выяснил у встретившегося патруля, где находится продпункт и вскоре стоял в очереди у окошка. Она была небольшой: юный младший лейтенант в новенькой форме (не иначе добирался из училища в часть), майор медслужбы и хмурый старшина с рукой на черной повязке.

Отоварив впереди стоящих, кладовщик выдал Исаеву продпаек, положенный в пути всем демобилизованным. А поскольку тот был офицер, помимо прочего выложил на прилавок две пачки печенья, три «Беломора» и бутылку водки с засургученной головкой. Полученное капитан сложил в брезентовую сумку, застегнул клапан и вернулся к «Цундапу». Вскоре тот снова въезжал во двор дома.

Когда Николай вошел в комнату, Радка, сидя на стуле у окна, штопала детскую рубашку.

— Это вам, — опустил рядом сумку. — Подкормишь сына. И еще вот, — положил на подоконник кроны. — Они мне теперь без надобности.

— Может, все-таки останешься? — отложив шитье, встала женщина, а затем, прижавшись к его груди, всхлипнула.

— Я же сказал, не могу, — погладил ее по плечам Исаев, достал из кармана фигурку Будды из оникса, величиной с орех, и протянул Кристофу, — держи на память.

В полдень, оставив позади Чехию, он подъезжал к Кракову, бывшей столице Польши.

Дорога с прилегавшей к нему местностью была изрыта воронками от бомб и артиллерийских снарядов, в кюветах тут и там ржавела немецкая техника, с заросших бурьяном полей наносило легким сладковатым запахом.

Мост через Вислу был взорван, в город Исаев добрался по понтонному. В отличие от разрушенной Варшавы, Краков был почти целым. Его древние замки, соборы и дворцы не пострадали, как и жилые кварталы.

По роду прежней службы Исаев знал, что, отступая, немцы готовили взрыв города, но им это не удалось, благодаря диверсионной группе НКВД, заброшенной туда незадолго до наступления советских войск.

Миновав окраину с оживленным движение транспорта и все еще возвращавшимися в Краков беженцами со скарбом, мотоцикл направился в сторону центра. Капитан собирался посмотреть местные достопримечательности, а затем пообедать где-нибудь в кафе или ресторане, которых, как оказалось, здесь открылось великое множество.

Деньги у него остались советские, полученные в финчасти — двадцать одна тысяча рублей новенькими купюрами выпуска 1944 года.

С вступлением советских войск на территорию Европы все расходы РККА покрывались за счет так называемых «военных денег», шедших в соотношении один к одному с местными. Причем интенданты со снабженцами, а также военнослужащие рассчитывались ими и с населением.

Экскурсию решил начать с господствующего над местностью Вевельского замка, древней резиденции польских королей. Вскоре мотоцикл стрекотал вверх, по не менее древним улицам. Народу здесь было меньше, а транспорта вообще не наблюдалось.

Объехав по периметру грандиозное строение с крепостными стенами, дворцом и высокой, с часами башней, Исаев остановил «Цундап» на обширной, мощенной гранитом площадке, откуда открывался вид на Вислу, широкую в этом месте и полноводную. У берега, под замком, стоял десяток советских бронекатеров с трепетавшими на флагштоках вымпелами, по фарватеру проходила баржа.

— Да, хорошо жили короли, — немного прогулявшись с овчаркой у исторического памятника, сказал капитан. — Умирать не надо.

Обозрев город сверху, определил еще достопримечательность: широкую, с архитектурными формами площадь.

— А ну-ка, Рекс, двинем туда, — направился к мотоциклу.

Когда, спустившись вниз, подъехали, площадь оказалась много больше. Она была квадратной, находилась в окружении средневековых зданий и костелов, с арочными торговыми рядами в центре, где кипел людской муравейник.

Останавливаться на площади капитан не стал — не любил шума и многолюдности, неспешно покатили дальше. Посмотрев еще несколько объектов, в том числе бьющий у одного из дворцов фонтан, решили подкрепиться. Для чего немного проехали по бульвару и остановились у здания с лепниной на фронтоне и большими окнами. На двери первого этажа висела вывеска «Restauracja».

«А почему нет?» — подумал Николай. Как-никак победитель.

Остановив железного коня в тени отцветшего каштана, он заглушил двигатель, слез с седла, одернул гимнастерку и поправил кобуру, после чего, сказав выпрыгнувшей овчарке «Охраняй», пошагал к двери заведения.

Внутри оно впечатляло интерьером, просторным, со шторами на окнах залом, хрустальными люстрами на потолке, а еще музыкой, льющейся с небольшой эстрады — старый, в потертом костюме скрипач исполнял полонез Огинского. За столиками тут и там сидели военные, с женщинами и без, в воздухе синел табачный дым, пахло духами.

Заняв столик у стены с окнами, Николай снял фуражку, положил ее на свободный стул, и тут же рядом возник официант, изогнувшийся:

— Цо пан бажает?

— Горячего борща, что-нибудь из мяса да грамм триста водки.

— Маем журек, бигос и зубровку.

— Пойдет, — согласился капитан. — Да, вот еще что, принеси мне еды для собаки.

— Не разумем? — вскинул брови поляк.

— Какой-нибудь колбасы и хлеба.

— Добже, — умчался.

Вскоре вернулся с бумажным пакетом. Там лежал круг ливерной колбасы и четверть пшеничного каравая.

— Так, я на пару минут выйду, — Николай взял пакет, — а ты неси остальное.

Рекс, грустно лежавший у мотоцикла, при виде хозяина оживился.

— Вот, подкрепись и ты, — выложил тот на траву гостинцы.

Овчарка, вскочив, начала с колбасы, довольно пуская слюни.

Когда Исаев вернулся, на столе исходил паром душистый мясной борщ, стояла изрядная порция бигоса и отливал янтарем графинчик.

Наполнив рюмку, капитан опрокинул ее в рот, взял из розетки тонкий ломтик хлеба, намазал горчицей и стал с аппетитом есть, одновременно по привычке наблюдая, что делается вокруг.

А вокруг царило веселье, что было понятно: кончилась война, наступил долгожданный мир. Через столик от капитана, сидели три офицера-артиллериста в такой же, как у него, полевой форме; напротив, у другой стены — подполковник в габардиновом кителе с молодой полькой, чуть дальше военные моряки, а также еще несколько компаний. С женщинами и без них. Время от времени доносился смех, теперь скрипка играла что-то веселое и задорное.

Съев все и опустошив графинчик, Николай махнул рукой официанту и расплатился, отсчитав несколько новеньких купюр. А еще дал червонец на чай, от кого-то слышал, что так полагается. Потом, откинувшись на спинку стула, вынул портсигар, щелкнул крышкой и закурил, слушая очередную мелодию.

Звякнул колокольчик на входной двери, в зал вошла группа польских офицеров, при параде и изрядно навеселе.

Пройдя вперед, уселась напротив артиллеристов. Спустя несколько минут стол «жовнежей»[23] ломился от выпивки и закусок. Приказав официанту убрать рюмки, стали пить из стаканов. А потом, стуча кулаками по столу и заглушая мелодию скрипки, заорали:

Над Карпатами плыли звуки трембиты[28], опускаясь на покрытые легкой дымкой буковые леса и зеленые, с горными речками полонины[29].

— Тцу-ю-ю-у! — уносились в прозрачный воздух, а потом возвращались эхом.

На одной из полонин, на дальнем склоне белела отара овец, внизу стояла бревенчатая пастушья колыба[30] с двухскатной, из гонта[31] крышей. Рядом с постройкой, на домотканом ковре с узором сидели трое, пили мутный самогон и закусывали соленой брынзой.

Первый был толстяк лет сорока, во френче УПА[32] с погонами сотника, на втором, усатом, чернел полицейский мундир с желтыми отворотами, а у самого молодого, с косым шрамом через лоб на петлицах мундира белели вздыбленный лев и руны.

В нескольких метрах от них горел костер, над которым парил котел (в таких пастухи варят сыр). Там, в котле, по горло в воде сидел связанный человек. Был он в рваной гимнастерке и с раной на голове. Сутки назад лейтенанта НКВД захватили при конвоировании в Хуст арестованного бандпособника. Двух ехавших с ним бойцов убили, «виллис»[33] сожгли, а офицера взяли с собой для экзекуции.

— Ну шо, москаль, припекает? — спросил, опорожнив очередную чарку, сотник.

— Сволочь, — прохрипело из воды.

Эсэсовец довольно загоготал и последовал его примеру, а полицай нахмурился.

— Человека варить нельзя, — мрачно сказал он.

— Человека нельзя, а москаля можно, — парировал сотник.

— Именно, — поддержал его эсэсовец и обернулся к колыбе. — Васыль!

Из дверей возник старый овчар в гуцульской свитке[34], поклонился — слушаю.

— Подкинь дров, — кивнул эсэсовец в сторону костра. Овчар скрылся за постройкой, вернулся с охапкой сучьев и, отворачивая лицо от котла, выполнил приказ.

Через несколько минут вода в котле забурлила (сидящие внимательно наблюдали), а потом в небо полетел крик. Длился он бесконечно долго, на самой высокой ноте пресекся.

— Быстро сдох, — разочаровано вздохнул сотник.

— Наверное, грешил много — ощерился провиднык[35]. — Васыль!

Стоявший в нескольких шагах от котла гуцул вздрогнул.

— Когда уедем, зароешь эту погань в землю.

Затем все трое стали обсуждать предстоящую ночную акцию[36] по ликвидации группы самообороны, созданной из бывших фронтовиков в одном из ближних сел.

Ко времени описываемых событий организация украинских националистов и ее боевая организация УПА представляла собой грозную силу. Созданная четверть века назад в Праге бывшими офицерами австро-венгерской армии, ОУН имела четкую систему связи и административную структуру.

Затем в тридцатых годах основателям помогали итальянская тайная полиция, немецкая служба безопасности СД и военная разведка Абвер, готовившая кадры в своих школах под Берлином и в Варшаве. Эту структуру они доработали и отшлифовали.

В 1943 году совместный проект запустили на полные обороты. Советской армии пришлось затем уничтожать УПА численностью более ста тысяч человек. Чтобы иметь возможность содержать такую армию, оуновцы поступали следующим образом: брали за административную единицу село, в котором имелось не менее двухсот дворов. Если не набиралось столько, объединялось несколько, до нужного количества. Далее националисты действовали по тройственной системе, то есть три села объединялись в станицу, три станицы в подрайон, три подрайона в район, три района в надрайон, три надрайона в виддил.

Надрайон и виддил являлись областными структурами, а вся территория Украины делилась на четыре части (луча). Во главе их стоял Центральный провод ОУН во главе с провидныком. Основным являлся луч «Захид», включающий в себя Галичину[37] с Закарпатьем, другие считались второстепенными и поддержкой местного населения не пользовались.

Структура имела уровни и звенья. Низовым являлось село — основа всей системы. На его базе существовали различные мастерские по всем видам ремонта, цеха переработки сырья и пошива одежды. Вся хозяйственная часть напоминала колхозы с совхозами.

После начала войны бандеровцы не стали ликвидировать эти организации, а использовали как очень удобные для себя структуры. У них была жесткая плановая система.

Заранее давалось задание, кто и что должен вырастить, посадить, заготовить, а осенью сдать. Всей службой заготовки в селе руководил господарчий, который был главным заготовителем — хозяйственником. После заготовки все сдавалось под расписку станичному села. Тот был в роли председателя колхоза, ведающим всеми ресурсами.

Как правило, вся продукция хранилось в лесу, в схронах, на высоком, сухом, хорошо замаскированном месте. Все тщательно учитывалось, велись записи по приходу и расходу материальных ценностей, и станичный точно знал — какими запасами и на какое число людей он располагает.

При надобности он ехал в лес, доставлял оттуда нужное количество припасов и распределял среди тех домов, у которых были на постое боевики. Обычно на селе стоял рой, соответствующий по число взводу, поэтому размещение боевиков в селе не ложилось нагрузкой на семьи. Снабжением одеждой и продовольствием занимался станичный.

Особенностью являлось то, что все подразделения делились на две части — мужскую и женскую, у каждой имелись свои господарчий со станичным.

Женщины занимались ремонтом и пошивом одежды, стиркой белья, перевязочного материала, уходом за ранеными.

Среди населения села в обязательном порядке велась работа по разъяснению идей украинского национализма, которой занимались политработники ОУН. Помогали им в этом все священники греко-католической церкви, проповедуя послушание защитникам, несущим свободу и благополучие.

В каждом селе имелся пункт связи, находящийся в добротной оселе, владельцы которой именовались «пунктовыми». На нем неслось круглосуточное дежурство, так как в любое время дня и ночи мог появиться связной с шифрованным донесением.

Связными в большинстве случаев являлись молодые девушки, легенда перемещения которых по маршруту тщательно отрабатывалась. Широко использовалась система условных знаков для внешних наблюдателей, находящихся вдоль дороги от села к селу в пределах видимости друг друга. В этой роли выступали мальчишки. Они же использовались для наблюдения за передвижением и местами дислокации советских войск.

Следующий уровень — станица, объединение трех сел. Ее руководство находилось в одном из них. Состояло из станичного, ведавшего размещением, постоем и снабжением всем необходимым сотни УПА, а также господарчего, обеспечивающего заготовки припасов в этих селах. В каждой станице находилась боевка службы безопасности из десятка человек, тщательно законспирированных — по виду местных жителей.

Они отличались предельной жестокостью, убивая при малейшем подозрении на сотрудничество с советской властью. Имелся в них и следователь, получавший сведения от информаторов в селах, обрабатывавший их и при надобности передававший в СБ станицы или выше.

Содержатели пункта связи имели выход на вышестоящих «кэривныкив» и использовали в работе до двадцати связных. При этом активно велась идеологическая работа с населением. Для каждого возраста и пола имелся свой наставник, снабжающий подопечных агитационными материалами.

На уровне подрайона и района, в УПА содержались кош и курень, соответствующие по численности стрелковому полку. Первый отличался от второго наличием артиллерии, а также механизированной техники. Районное с подрайонным руководство находилось в крупных селах, там же располагались штаб и командование куреня. При необходимости они могли уйти в лес, где имелись построенные при участии немецких инженеров бетонированные бункеры, хорошо замаскированные, с водо и электроснабжением.

На этих уровнях в ОУН-УПА существовала и своя прокуратура со следственным аппаратом, состоящая из выпускников юридических факультетов Львовского, Варшавского и Краковского университетов, украинцев по национальности, работавших в тесной связке с районными боевками службы «бэзпэкы». Для проведения следствия имелись тайные тюрьмы, где содержались и подвергались пыткам задержанные.

В состав районной боевки входили десять-пятнадцать хорошо обученных и вооруженных лиц, по своей сути палачей, выполнявших карательные операции по распоряжению своего коменданта. Тот в свою очередь получал сведения для проведения акций от следователей с прокурорами. Получали их и от своих людей, состоящих на мелких административных должностях в сельских и районных советах, на постах бригадиров, а также председателей колхозов. В городских военкоматах и НКВД это были обычно технические работники: уборщицы, истопники, секретари-машинистки, повара в столовых для оперсостава.

Призывом в УПА руководили коменданты мобилизационных отделов. Если в ней происходили ощутимые потери, по каналам связи станичным передавались требования на мобилизацию нужного количества людей, уклонение от призыва каралось расстрелом.

Особое внимание уделялось сотне «видважных юнакив» и такой же сотне «видважных дивчат» при отделе особого назначения. Это была настоящая кузница кадров ОУН-УПА. Вся молодежь делилась на три возрастных группы: 10–12 лет, 13–15 лет и 16–18 лет. У каждой имелись свои задачи, действия и специализация. Самых младших использовали в качестве наблюдателей, разведчиков и связных, остальных как диверсантов.

Хорошо оборудованные районные госпитали на сотню тяжелораненых бандеровцы держали в труднодоступной лесной местности. Над-районное руководство в целях конспирации находились обычно в лесу, в своих бункерах, где имелось все для автономной жизнедеятельности: электрическое освещение, водопровод и канализация, а также радиосвязь с западными кураторами.

Помимо прочего существовали школы младших командиров и политических воспитателей. Центральный провод ОУН-УПА находился в лесах Глевальского района Ровенской области в хорошо оборудованном бетонном укрытии со всеми удобствами, возведенном под наблюдением инженеров Вермахта.

В городах влияние националистов было гораздо меньше, чем на селе. Там имелась только служба внешнего наблюдения и связные. К тому же городское население, более грамотное и лучше разбиравшееся в политической обстановке, сотрудничать с бандеровцами не желало.

…Когда над вершинами Карпат заиграла красками вечерняя заря, а на окрестности опустились тени, полонина была пустая. Отара на дальнем склоне исчезла за отрогом, на месте костра дотлевали угли. Тройка, казнившая лейтенанта, на заседланных вороных конях спускалась в долину. Примерно через час они въехали на окраину села, где из кустов лещины вышли два человека в мазепинках[38] и с винтовками.

— Слава гэроям, — негромко сказал один.

— Гэроям слава, — ответили с седел.

Затем всадники спешились и, оставив лошадей дозору, прошли задами к стоявшему в центре костелу, ступили внутрь. Меж рядами лавок направились к алтарю, перекрестились на распятого Христа, а потом исчезли за неприметной дверью.

В комнате при свете горящей свечи комнате сидели двое: греко-католический священник в рясе и молодой парубок с ППШ, за поясом которого торчали две гранаты с длинными рукоятками. Снова прозвучало «Гэроям слава», вошедшие уселись напротив.

— Докладай, Лесь, — прохрипел парубку сотник.

Тот, наклонившись, сообщил, что дома ястребков[39] окружены, хлопцы готовы к акции.

— Хорошо, — кивнул чубатой головой сотник. — Начинайте.

Лесь, а с ним эсэсовец и полицай встали и вышли. Через короткое время в разных местах села гулко прогремели взрывы, затрещали выстрелы, потом все стихло.

— Кончили предателей — довольно ухмыльнулся сотник.

Священник, по-волчьи блеснув глазами, смиренно перекрестился. Затем в храме послышались шаги, дверь, скрипнув, отворилась.

— Ну как, Лесь? — повернул голову начальник.

— Покидали в окна гранаты, а затем добили, — утер рукавом лоб.

— Всех?

— Нет. В последней хате захватили одного и его семью.

— Пойдем, — грузно встал с лавки.

Дом, о котором говорили, стоял на окраине села, в глубине сада. Рамы выбиты взрывом, дверь сорвана с петель.

У беленой, с пулевыми отметинами стены в ночной сорочке дрожала молодая женщина с младенцем на руках, рядом лежал окровавленный мужчина. Вокруг стояли несколько бандеровцев во главе с эсэсовцэм.

— Живой? — кивнул на лежащего сотник.

— Ну да, — ответил тот, — начинать?

— Приступайте с богом.

Носитель рун (он же начальник СБ) показал двоим, стоявшим ближе, на поднятый колодезный журавель усадьбы. Те ухватили раненого за ноги, волоком протащили по двору, и вскоре ястребок раскачивался в ночном небе.

— Щенка, — приказал эсбист здоровенному, с низким лбом детине.

Тот шагнул к рыдающей женщине, вырвал младенца и, ухватив за ножки, размозжил голову о косяк двери.

— Ну а эту, — взглянул сотник на потерявшую сознание мать, — отдай хлопцам, пускай потешат души.

Затем они с эсбистом и Лесем пошагали по ночной улице к костелу. Хаты с погашенными оконцами слепо глядели вслед. По небу плыла желтая луна, а потом скрылась в облаках, затянувших небо…

Ближе к рассвету в соседней Ивано-Франковской области на поросшем грабами склоне майор в защитной фуражке наблюдал в бинокль раскинувшееся внизу село. Рядом лежал с полевой рацией ефрейтор, слева и справа виднелись пилотки бойцов с оружием наизготовку.

Опустив бинокль, майор взглянул на наручные часы, встал, сделал отмашку, и по склону, охватывая низину кольцом, вниз двинулись солдаты. Когда они достигли середины склона, где-то на окраине хлопнул выстрел — цепь ускорилась. Рота вошла в село, началась зачистка.

Следуя от двора к двору, бойцы тщательно осматривали хаты и надворные постройки, ворошили щупами островерхие стога сена на подворьях. Хозяева стояли у дверей хат и — кто хмуро, кто испугано — за всем наблюдали.

— Что ищет пан офицер? — подошел к майору, сдернув с головы шляпу, пожилой мужик в овечьей безрукавке.

— А ты вроде не знаешь, — прищурился тот. — У вас на селе боевка.

— Вот вам крест нету, — перекрестился селянин.

— Ну-ну, — хмыкнул командир и приказал руководившему бойцами лейтенанту: — Голышев, продолжайте!

Тщательно прочесали все село, боевиков нигде не было. Между тем информация была достоверной и получена из надежного источника. Кроме того в кустах у спускавшейся в село дороги бойцы ликвидировали секрет, но, к сожалению, один бандит успел поднять тревогу. А чуть позже к майору подошел Голышев.

— Мне сейчас в одной хате дивчина шепнула — они в колодце, что в проулке.

— Вон оно как, — вскинул бровь майор. — Захвати пару бойцов, посмотрим.

Прошли в неприметный проулок меж двух хат, остановились у дубового сруба с воротом, все внимательно осмотрели. На донце висевшего на цепи ведра обнаружили едва приметный след подошвы.

Офицеры заглянули вниз, прислушались — только далекий стук капель.

— А ну-ка, Лукин, дай мне противотанковую гранату, — протянул майор назад руку.

Сержант, сняв с ремня, передал. Командир выдернул чеку и, придерживая откидную планку, опустил гранату в колодец (группа отошла чуть в сторону).

Внизу ухнуло, вверх полетели куски мокрого дерева с илом, а потом донесся невнятный крик.

— Нужно спуститься и проверить, — сказал майор, когда все стихло.

— Разрешите мне, — достал из кармана фонарик лейтенант. Майор молча кивнул.

Быстро доставили веревку, обвязали ею Голышева, начали спускать.

— Стоп! — глухо сказал в метре от воды.

Там он обнаружил пролом в срубе, осмотрел его и влез внутрь. Луч фонаря высветил обшитый тесом, воняющий тротилом бункер, на полу которого были разбросаны окровавленные тела.

Выбрался наружу, крикнул: «Тяните» и исчез вверху.

Спустя час на траве перед колодцем лежали пять мертвых боевиков, а рядом сидели еще три контуженных, со связанными руками. Здесь же находилось и их оружие: два ручных пулемет, три ППШ, карабины и ящик патронов.

— Лукин, — обернулся майор к сержанту, — приведи мне того, который божился.

Через минуту селянин стоял перед офицерами.

— Ну, что скажешь? — кивнул майор на убитых.

Тот угрюмо молчал, дрожа пальцами.

— В таком разе поедешь с нами как банд-пособник. Голышев, убитых оставляем, они их кормили, пусть и хоронят, пленных с оружием в машины. На середины улицы, уже стояли три «студебеккера» с тентами, началась погрузка.

Снова Закарпатье. День. Висящее в зените солнце чуть затеняли молочные облака, по земле плыли тени, где-то в лесах отсчитывала года кукушка.

Обратным путем на ту же полонину верхом следовали сотник с начальником СБ и полицаем, за ними — в пешем порядке Лесь со своим роем, всего человек тридцать. Летом они базировались в пастушьей колыбе, там имелось все необходимое, а зимой отсиживались в окрестных селах.

— Хорошо мы сегодня отработали, Драч, — сказал едущему рядом эсбисту, сотник.

— Отменно, — дернул тот уздечку буланого коня. — С ястребкамы в Ольшанах покончено навсегда.

— Сегодня будем отдыхать, — покачивался в седле главарь, — а завтра продолжим. Кстати, Шпак, — обернулся к полицаю, — ты грепс[40] пану куринному отослал?

— Ну да, — кивнул тот, — з Маричкою.

— Лихая дивчина, — ухмыльнулся Драч. — Сегодня третьего краснюка пришила. Доколола виламы.

В середине подъема все трое взглянули на верхушку скалы слева, откуда по камням скакал поток. На ней белел меловой камень.

— Чисто, — сказал эсбист, движение продолжилось.

Наконец добрались — впереди серела бревнами колыба, далеко в стороне щипала траву отара, рядом с ней пастух с герлыгой[41] наигрывал на сопилке. В воздухе весело и задорно разносились ее звуки.

Как и Краков, Львов от войны особо не пострадал. Во время наступления Красной Армии летом 44-го подпольная организация армии Крайовой подняла там вооруженное восстание.

Одновременно две советских танковых армии с десантом начали обходить город с севера и юга. Под угрозой полного окружения командующий немецкой группировкой отдал приказ оставить Львов, куда 27 июля вошли войска 1-го Украинского фронта маршала Конева.

На первой же улице Исаева остановил вооруженный патруль. Выяснив, что капитан демобилизован из армии и прибыл к месту жительства, старший патруля — офицер, сообщил, что в городе действует комендантский час.

— Так что следуйте в нужный адрес и до утра из дома желательно не выходить. Ночью в городе и его окрестностях опасно, — сказал офицер, возвращая документы.

— Это я уже понял, — спрятал их в нагрудный карман Исаев и, включив передачу, тронул с места. Фара мотоцикла высвечивала брусчатку, высокие здания со шпилями и остроконечными крышами, с темными слепыми окнами.

Миновав «Старый город» (там документы проверили еще раз), свернул на проспект с цветущими липами, тускло освещенный редкими фонарями, а оттуда на темную улицу, въехал через арку во двор.

Двор был небольшим, с двухэтажным облупившимся флигелем прошлого века, каретным сараем и меж ними глухой каменной стеной, вдоль которой росли несколько старых берез. До войны флигель занимали шесть семей, включая Исаевых. А сарай использовался для хранения дров и заготовок на зиму.

Остановив «Цундап» у подъезда, капитан заглушил двигатель, выключил фару и с бьющимся сердцем вместе с Рексом поднялся на второй этаж, куда выходили три двери. Прошел к средней, постучал — тишина. Еще раз — тишина стала звонче.

Вынул из кармана ключ (берег всю войну), отпер дверь и вошел в полную темноту.

— Отец, мама!

Никакого ответа.

Нащупал сбоку выключатель, на потолке вполнакала зажглась лампочка, высветившая прихожую и часть зала с мебелью. Позади скрипнула входная дверь — оглянулся.

За ней, обернутая шалью, на офицера испуганно глядела миниатюрная старушка.

— Тетя Азалия?

— Коля! — бросилась та вперед, прижалась к его груди и заплакала.

— Ну-ну, зачем так, я же вернулся, — погладил ее по худеньким плечам. — А где мои?

— Нету, — подняла на него заплаканные глаза.

Чуть позже они сидели на кухне с засохшим фикусом, где соседка рассказала, что до весны 44-го его родители оставались здесь, как и она, поскольку не успели эвакуироваться. Помогали друг другу, чем могли, ждали прихода наших.

Однажды утром Исаевы пошли на центральный рынок, надеясь выменять продукты, но вместо этого попали в облаву. Накануне подпольщики убили крупного немецкого чина, и их в числе еще девятнадцати мирных граждан взяли в заложники.

— Там же, у стены, всех и расстреляли, — всхлипнула старушка (капитан отвердел скулами).

— Но мы, Коля, — продолжила Азалия Петровна, — твоих похоронили. С другом отца, из второй квартиры, Василем Карповичем, ты его знаешь.

— Где?

— На Яновском кладбище, могилку я покажу.

Затем соседка ушла к себе, а Николай до утра просидел в зале. С выцветшего ковра на него грустно смотрел Рекс.

Утром, захватив с собой тетю Азалию с дядьком Васылем и оставив овчарку в квартире, выехал на кладбище. Могила родителей — осевший холмик с покосившимся крестом, была в его конце, со многими свежими.

Остановив мотоцикл рядом, капитан слез с седла, снял фуражку и долго стоял молча. Сказав старикам: «Помянем», достал из багажника бутылку водки, четверть кирпича хлеба и солдатскую кружку. Выбив ладонью пробку, наполнил кружку доверху, протянул ее соседу.

— Зэмля вам пухом, — сказал тот, глядя на могилу, и сделал несколько глотков.

То же сказала и Азалия, чуть пригубив. Николай допил без слов.

— А расстреливали их украинцы с «Галичины»[43], — нахмурился старик. — Те еще звери.

— Я запомню, — ответил капитан. — Такое не забывается.

Вернувшись домой, отдал часть оставшихся продуктов старикам (Львов жил по карточкам), заправил примус бензином, сварил кашу, накормил четвероногого друга, а потом решил устроить приборку. Когда у Исаева было тяжело на душе, он занимал себя работой. Она отвлекала и успокаивала.

Помимо прихожей с кухней в квартире имелись две комнаты, обставленные простой, но удобной мебелью, вода с канализацией, а также дровяная печь с камином. В трехстворчатом шифоньере отсутствовали многие вещи родителей (наверное, их обменяли на еду), но сохранились несколько его сорочек, выходные туфли и коричневый, с золотистой нитью шевиотовый[44] костюм.

Вынув из кладовки ведро со шваброй и тряпки, для начала смахнул везде пыль, затем вымыл пол и, отворив окна, проветрил жилище. Потом, прихватив ключ от их секции в сарае, вместе с Рексом спустился вниз. Отпер заржавевший навесной замок, распахнул одну половину двери. Дров внутри не было, только остатки коры, в углу темнели две пустых кадки, да на полке вдоль стены пылился десяток стеклянных банок. У другой, затянутый паутиной, стоял велосипед «ЗиФ», купленный Исаевым после летней практики в поле, на втором курсе. Здесь он тоже навел порядок, вымыл мотоцикл, закатил внутрь и повесил замок на двери.

Чуть позже, надев китель с галифе и почистив сапоги, Исаев оставил Рекса на попечение Василя Карповича (тот как раз собрался погулять в парке) и, выяснив, как доехать до обкома партии, направился к ближайшей трамвайной остановке. Сошел с трамвая на улице Виниченко, у стоявшего при входе в обком милиционера поинтересовался, где находится управления НКВД.

— Да вон то здание напротив, через площадь, — показал тот рукою.

Цокая подковками, пересек площадь, взглянул на черную вывеску, поднялся по ступеням. В гулком вестибюле подошел к столу дежурного, предъявил офицерское удостоверение и сообщил, что хотел бы встретиться с начальником отдела кадров. Тот внимательно прочитал, вернул и снял трубку.

— Здесь к вам капитан Исаев. Хорошо, понял, — вернул трубку на место. — Сейчас за вами придут.

Минут через пять сверху спустился старший лейтенант.

— Вы Исаев?

— Я.

— Пройдемте.

Оба поднялись на второй этаж, проследовали по длинному коридору с истертым паркетом, вошли в одну из дверей с номером на табличке. Внутри, за рабочим столом сидел однорукий офицер и просматривал в папке документы, а напротив девушка в кудряшках бойко стучала на машинке.

— Прошу вас, — указал старший лейтенант на еще одну дверь, обитую дерматином. Исаев потянул ее на себя:

— Разрешите?

— Да, — внимательно оглядел его лысый подполковник. — Присаживайтесь, я вас слушаю.

Николай шагнул к приставному столу, отодвинул стул, сел.

— Я капитан Исаев, демобилизован из военной контрразведки СМЕРШ, хотел бы продолжить у вас службу.

— Вот как? — пожевал губами кадровик. — Изложите мотивы.

— Желаю истреблять бандеровскую сволочь.

— Приходилось с ними сталкиваться?

— Бывало.

— В таком случае разрешите взглянуть на ваши документы.

Исаев извлек из нагрудного кармана кителя и протянул ему удостоверение.

— Тэкс, что мы имеем, — развернул бордовые корочки хозяин кабинета. — Фамилия, имя отчество, номер части, подпись командира, печать, — перевернул страничку, — место рождения, состоящее на руках оружие… Наградной вальтер от товарища Абакумова? — высоко вскинул брови.

— Да, за ликвидацию немецкой резидентуры.

— В качестве кого участвовали?

— Командира оперативно-розыскной группы СМЕРШ 1-го Украинского фронта.

— Чистильщик?

— Вроде того.

— Достойная профессия, — вернул подполковник удостоверение. — А в связи с чем демобилизовались?

— По сокращению штатов.

— Ну что же, Николай Иванович, — назвал по имени-отчеству. — Вы нам очень даже подходите. С таким боевым опытом и специализацией. Я доложу о встрече комиссару, уверен, он возражать не станет, ну и запросим ваше личное дело, сами понимаете.

— Понимаю, — ответил Исаев.

— Кстати, назовите мне ваш адрес, — раскрыл лежащий на столе блокнот.

Капитан назвал, подполковник записал, вслед за чем выписал пропуск:

— Сдайте при выходе. А теперь до встречи, — встав, протянул руку. — Отдыхайте пока, мы вас пригласим.

Выйдя из здания управления, Николай решил немного прогуляться, хотя Львов особо не любил — тот отдавал чужбиной. Основанный в тринадцатом веке Даниилом Галицким, город долгое время входил в состав Польши, а потом Австро-Венгрии, именуясь Лембергом, что сказалось на городской архитектуре и укладе, заимствованных оттуда.

В религии преобладали католическая вера с иудейской, православная практически отсутствовала. Городское, да и сельское население в большей части имело особый гонор, считая только себя истинными украинцами. К жителям восточных областей относились свысока, русских же пренебрежительно называли москалями. Своеобразным был и язык: смесь украинского и польского с венгерским.

По дороге встретился рынок, и Исаев решил зайти туда, ради интереса. На запруженной народом площади с магазинами, киосками и латками слышался украинский с польским, реже русский говор, все что-то продавали и покупали. Цены были высокими, как и во время войны: буханка хлеба стоил 354 рубля, кило масла — 735, свинины — 390, литр молока — 76, десяток яиц 198 рублей.

«Да, при таких ценах моих денег надолго не хватит», — подумал Николай, отдав средних лет мужчине полторы сотни за две пачки «Беломора». При этом обратил внимание, что таких, как этот, на рынке было немало — говоривших на суржике[45] и нагловатых. Судя по всему, на фронте они не были, всю войну где-то отсиживались.

— Украл, украл, злодюга! Ловите его, люди добрые! — заверещала впереди какая-то тетка.

Ныряя между ног и отталкивая мешавших, навстречу Исаеву мчался замурзанный курчавый мальчик лет семи, с хлебом подмышкой. Когда пробегал рядом, лузгавший семечки парубок в свитке сделал ему подсечку (воришка упал) и схватил за шкирку.

— Мало вас, жидов, вешали и стреляли, — наклонился.

— А ну отпусти пацана! — побелел глазами капитан.

— Не встревай, москаль, — оглянулся тот и… упал вниз лицом от удара по затылку.

— Убили! — всплеснул руками старик, торговавший рядом салом.

Вокруг тут же собралась толпа, потом раздалась трель свистка. Сквозь толпу пробился наряд милиции:

— В чем дело?

Исаев, держа мальчика за плечо, рассказал. После чего всех участников доставили в отделение. Там у него проверили документы, а те, что были у парубка, оказались липой. С переклеенной фотографией.

— Ну-ка, встань, — приказал ему дежурный лейтенант и, подойдя вплотную, обнюхал.

— Схроном пахнет, обыскать и в камеру, — приказал наряду. — Вам, товарищ капитан, спасибо.

— А как с ним? — взглянул Николай на сидевшего на лавке мальчугана.

— Передадим в детприемник. Сейчас в нем таких много…

Остальные дни Николай тоже провел в делах: съездил еще раз на кладбище, где привел в порядок родительскую могилу; доставил во двор машину швырка[46] с разбитых за городом немецких позиций, который поколол вместе с дядьком Васылем, а еще наладил Азалии Петровне швейную машинку «Зингер». По вечерам, выгуляв Рекса, Николай с упоением читал книги (у родителей имелась небольшая библиотека) — Чехова, Гоголя, Мопассана.

В среду следующей недели через посыльного его вызвали в НКВД. Сначала была встреча с начальником отдела кадров, а потом с начальником управления — комиссаром милиции 2 ранга. Это был худой, лет пятидесяти человек, в круглых очках, как у Берии. На зеленом сукне стола перед ним лежали две папки.

— Присаживайтесь, капитан. Я изучил ваше дело, — положил на одну папку ладонь, — вы нас устраиваете. Вот приказ о приеме на службу, — извлек лист бумаги из второй папки, — ознакомьтесь и распишитесь.

Исаев всё исполнил.

— А теперь ряд вопросов, — начальник управления спрятал приказ в папку. — Насколько владеете польским?

— Свободно. Когда служил в погранвойсках, у меня был друг-поляк. Да и потом приходилось с ними общаться.

— Последнее время руководили оперативно-розыскной группой?

— Так точно, в составе четырех сотрудников.

— Кроме ликвидации немецкой резидентуры имелись другие?

— Да. Парашютистов и власовцев[47].

— В таком случае у меня для вас предложение, — помолчав, сказал начальник. — У нас была группа, легендированная под боевку УПА. Действовала в лесах, вступая в контакты с настоящими и уничтожая их. Зимой погибла. Сейчас сформирована вторая, под видом боевки аковцев. Требуется опытный командир. Полагаю, вы тот, кто нам нужен.

В кабинете снова возникла тишина, нарушаемая ходом напольных часов у двери, тихим и размеренным.

— Я согласен, — нарушил ее Исаев.

— Ну, вот и отлично, — пожал ему руку комиссар. — Да, чуть не забыл. На службу желательно приходить в гражданском. Чтобы меньше бросаться в глаза бандеровской агентуре, работающей против нас. В противном случае можно получить пулю на улице или гранату в окно, находясь дома.

— И много ее в городе? — поинтересовался Исаев.

— Активно зачищаем, но пока хватает.

Спустя еще день, одетый в свой довоенный костюм, Николай сидел в небольшом прокуренном кабинете, изучая пухлое литерное дело. Там были сосредоточены все имевшиеся сведения о бандах ОУН-УПА, действовавших в области. Сведения включали в себя примерную дислокацию банд, численность, вооружение и псевдонимы главарей, а также другую, имеющую значение для оперативной работы информацию.

После обеда вместе с майором Семашко (начальником отдела, в котором Исаев теперь состоял) они спустились во внутренний двор управления, сели в защитного цвета эмку[48] и выехали за ворота.

— Теперь познакомлю с группой, — прибавил газу майор. — Она в пригороде, на оперативной квартире, с завтрашнего дня ты тоже переселяешься туда. Кстати, все знают польский и украинский язык, трое переведены из Ровно.

— На таких заданиях бывали?

— Нет. Однако ребята боевые. Скляр с Долговым, как и ты, раньше служили в разведке, остальные тоже фронтовики.

— Хотел бы захватить на операцию овчарку, — сказал Исаев Семашко. — Она у меня служебно-розыскная, не раз использовал в поисках.

— Не возражаю, — согласился начальник.

Через полчаса, оказавшись на окраине, миновали несколько улиц с частными домами, остановились в переулке. Последний заканчивался глухим забором с такими же воротами. Створки, чуть скрипнув, отворились, въехали внутрь.

— Здравия желаю, товарищ майор, — сказал встретивший их чернявый, лет двадцати пяти парень в синей майке и спортивных штанах, с интересом взглянув на Исаева.

— И тебе не хворать Скляр, где остальные? — поинтересовался Семашко, достав из багажника потертый саквояж.

— В доме, готовятся к операции.

Пройдя по затравеневшему двору, поднялись на невысокое крыльцо бревенчатого, с покосившейся мансардой дома, открыли скрипучую дверь, переступили порог. В первой, имевшей нежилой вид комнате было пусто, во второй за длинным столом трое в гражданской одежде чистили оружие, а еще один проверял рацию. При появлении майора все встали.

— Садитесь, — сказал начальник. — Знакомьтесь, ваш командир группы капитан Исаев. Прошел всю войну. Сначала в пограничниках, затем полковой разведке и СМЕРШЕ, чистильщиком.

— Не хило, — сказал кто-то.

— А теперь прошу представиться вас, — сделал шаг вперед Николай.

— Лейтенант Гурский, — снова встал приземистый крепыш.

— Младший лейтенант Опрышко, — пробасил мускулистый здоровяк.

— Лейтенант Долгов, — сказал еще один. А возившийся с рацией назвался старшиной Будником.

— Ну а я старший лейтенант, — улыбнулся встретивший их Скляр, — ваш заместитель.

Будем знакомы.

Пройдя вперед, Семашко с Исаевым уселись во главе стола, и майор поставил задачу: на следующие сутки, ночью со стороны польской границы, в районе Смильницы выдвинуться в пущу, где вступать в контакты с боевками УПА, после чего уничтожать их с последующим выходом на связь для получения дальнейших указаний. Далее состоялся подробный инструктаж с изучением карты местности, а потом майор открыл саквояж, вынул из него и положил на стол три обшитых фетром немецких фляги.

— Новое спецсредство для вас, поступило из Киева, отошники постарались. Внутри питьевой спирт. Если сделать так, — нажал неприметную кнопку, — пьющий получит растворенный в нем психотроп[49], а если эдак, — даванул вторую, — продукт безвреден.

— Интересная вещь, — взял в руки Скляр вторую флягу и повторил манипуляции.

— А как действует этот самый психотроп? — прогудел Опрышко.

— В течение нескольких минут выпивший засыпает, а после пробуждения некоторое время находится в трансе и честно отвечает на вопросы. Эти фляжки будут у командира группы, Скляра и Гурского.

На следующее утро Исаев явился на оперативную квартиру вместе с Рексом.

— Видный пес, — оценил Будник. — А что умеет?

— Идти по следу, отыскивать укрытия и обезвреживать диверсантов.

— Так уж и обезвреживать, — хмыкнул Опрышко.

— Давай проверим. Бери нож и попробуй от него отбиться.

— Можно, — выдернул из столешницы торчавшую в ней финку младший лейтенант, после чего все вышли во двор. Там, отойдя чуть в сторону, принял боевую стойку.

— Фас! — указал на него Исаев.

Рекс молнией метнулся вперед, сбил в прыжке противника, а в следующее мгновение сжал челюсти на его кисти.

— Все, все! — отчаянно завопил Опрышко. — Убери зверя!

Последовала очередная команда и овчарка разжала зубы.

— Да-а, с таким не забалуешь, — протянул Долгов. А Скляр присел на корточки:

— Дай лапу.

Рекс взглянул на Исаева (тот кивнул) и выполнил просьбу.

— Молодец какой, — умилился старший лейтенант. — На тебе сахарку, похрумкай.

Затем началась подготовка к выходу: Исаев проверил состояние оружия — пулемета МГ-42 и ППШ со шмайсерами, а также полевой рации; остальные, уложив в вещмешки гранаты с боеприпасами и сухой паек, переоделись в ношеную военную форму. Поскольку единой формы у бойцов Армии Крайовой не имелось, это были трофейные немецкие и старые польские мундиры с конфедератками[50].

— Ну, как я смотрюсь? — потопав шипованными ботинками сорок пятого размера, спросил Опрышко.

— Форменный бандюга, — покосился на него Гурский.

В вечерних сумерках в ворота въехала крытая брезентом полуторка, из кабины выпрыгнул Семашко. Исаев доложил о готовности.

— Добро, командир, — сказал тот. — В машину.

Через два часа тряской дороги остановились на краю леса, выгрузились.

— Ну, ни пуха ни пера, капитан, — протянул руку майор.

— К черту, — пожал ее Исаев.

Рассвет встретили в глухом урочище, куда вышли по компасу. К нему примыкало поросшее осокой и кипреем, неглубокое болото. От урочища в пяти километрах на север находилось небольшое село, за которым змеилась речка.

Там, согласно разработанному Семашко плану, следовало провести реквизицию[51]. По оперативной информации, в село часто наведывались бандиты, а председатель сельсовета был их осведомителем.

Объявив привал, выставили часового и перекусили, вслед за чем, следуя в затылок друг другу, двинулись дальше. Выйдя к объекту, над крышами которого поднимались утренние дымки, залегли в густом ельнике на опушке.

Наблюдали в бинокль час, жизнь текла спокойно и размеренно: сопровождаемое пастухом, за околицу пропылило коровье стадо, по улице проехал груженый сеном воз, через плетни перекликались хозяйки. Людей с оружием на улице и во дворах не было.

Хата сельсовета с выцветшим флагом над крыльцом находилась с ближнего конца. Оставив основную часть группы и овчарку наблюдать, Исаев с Опрышко задами прокрались к сельсовету, поднялись на крыльцо и вошли внутрь.

Там за дощатым столом, под лозунгом «Дамо хлиба фронту!» сидел усатый мужик в пиджаке, а сбоку второй, в картузе и заросший щетиной, делал пометки в замусоленной тетради. При виде вооруженных незнакомцев оба выпучили глаза и переглянулись.

— Комунист, пся крев?! — шагнул вперед Исаев, сгреб усатого за грудки и дал кулаком в ухо. Тот опрокинулся вместе с табуретом.

— Встац, лайдак[52]! — ткнул председателя Опрышко стволом шмайсера.

— Не убивайте, пановэ! — закрылся тот ладонями, вставая. — Я сделаю все, что забажаете.

— Прикажи ему, — продолжил на польском капитан, кивнув на писаря, — принести нам еды. Да побольше.

— Марко, — обернулся председатель к писарю, — сбегай до коморы[53], шибко.

Вскоре запыхавшийся посланец вернулся с холщовой торбой, в которой лежали несколько ржаных хлебин, посыпанный крупной солью, изрядный шмат сала и десяток луковиц. Опрышко тут же взял торбу в руки, а Исаев, глядя исподлобья на сельского начальника процедил:

— Сейчас мы уйдем. Сидеть тихо. Доложишь в район — убьем.

После этого оба покинули сельсовет и направились по росистой траве к опушке.

— Ну как? — войдя в ельник, спросил у заместителя командир.

— Вроде заглотнули, — ответил Скляр, поглаживая овчарку. — Когда вуйко[54] с торбой возвращался назад, из той хаты, куда заходил, в обратную сторону стреканул пацан, только пятки засверкали.

— Хорошо, Саша, — сказал Исаев. — Уходим.

Спустя час, двигаясь тем же порядком, они вернулись к урочищу, перебрели болото и устроили на берегу засаду. Потекли томительные минуты ожидания. В воздухе вилась назойливая мошкара, в болоте довольно затуркали лягушки.

На исходе второго часа лягушки вдруг замолкли, а овчарка насторожила уши. Из чащи один за другим вышли пятеро, насторожено озираясь. Двое с винтовками, остальные с автоматами. Посовещавшись, двинулись через болото, чавкая сапогами.

Когда до другого берега оставалось метров двадцать, Исаев, приподнявшись на локте, закричал на польском:

— Вы окружены, сдавайтесь! Нужно поговорить!

В ответ шедший первым ударил по прибрежным кустам из ППШ, и его тут же срезал пулемет. Остальные, упав в осоку и отползая, начали отстреливаться.

— Не выгорело, — харкнул в траву капитан. — Опрышко отсекай вон того, крайнего, остальных уничтожить!

Лес наполнился грохотом стрельбы — еще три боевика затихли, а последний, прыгая как заяц, почти добежал обратно.

— Этого только ранить! — обернулся Исаев к пулеметчику.

Опрышко, тщательно прицелившись, дал короткую очередь, боевик с воплем рухнул в осоку. Запалено дыша, командир с Будником подбежали к раненому, зажимавшему рукой плечо. Бандит взмолился:

— Пощадить!

— Так это опять ты? — удивился Исаев. Перед ним лежал недавний писарь.

— Я во всем сознаюсь, — простонал тот.

— А куда ты денешься, — отпихнул сапогом валявшуюся рядом драгунку[55] Будник и, присев, занялся перевязкой.

Через некоторое время, отойдя от места боестолкновения на пару километров, группа отдыхала на лужайке, а командир допрашивал пленного. Тот сообщил, что отправленный в лес связник привел четырех эсбистов из схрона, а они приказали сопроводить по следу.

— Число людей в схроне?

— С убитыми было семеро.

Исаев извлек карту, развернул:

— Покажи место.

— Вот здесь, — ткнул тот корявым пальцем, — от села вниз по берегу.

— А теперь конкретнее.

И Марко рассказал, что нужно пройти от селения пару километров вниз по берегу речки до черного камня, откуда свернуть налево. Затем двигаться вперед по долине, в конце которой на правом склоне и будет схрон, упрятанный под землю. Точное место ему неизвестно.

— Охрана есть? — взглянул на него капитан.

— Нету.

— Не врешь?

— Чистая правда, — скривился вуйко.

— Болит? — участливо поинтересовался Скляр, сидевший рядом и внимательно наблюдавший за допросом.

— Еще как, дергает, зараза.

— Щас полегчает, — снял тот с пояса флягу, вывернул колпачок и, незаметно нажав кнопку, протянул Марку. — Здесь медицинский спирт, пару глотков, не больше.

Тот взял, закинул голову и дважды булькнул горлом.

— Крепкий, — вернул флягу, — наш самогон мягче.

Через пару минуту его глаза стали слипаться, писарь свалился набок и захрапел.

— Поглядим, как действует спецсредство, — прицепил на место флягу Скляр.

— Не помешает, — ответил Исаев.

Спустя два часа спящего растолкали и допросили вновь. Взгляд у него стал блуждающим, ответы несколько изменились: оуновец сообщил, что схронов не один, а два, соединенных меж собой подземным ходом, и в них отсиживается полтора десятка боевиков. Лаз в первый, находится под старым дубовым пнем, запасной выход в двадцати метрах сбоку, в кустах терна. А на вершине другого с осыпью склона — круглосуточный пост с телефонной связью.

Во второй половине дня, группа двигалась по маршруту. Марка с ней не было.

Обойдя село стороной, перебрели вброд скакавшую по камням речку, направились вниз по течению. Спустя минут тридцать впереди затемнел вросший в землю гранитный валун, слева от которого полого вверх уходила неширокая, поросшая деревьями долина. Через сотню метров она стала сужаться. Пошли тише, а потом юлящий впереди группы Рекс остановился и тихо зарычал.

— Стоп, — поднял вверх руку командир, осторожно приблизился к псу, присел и стал всматриваться в траву.

— Шпрингмины, — обернулся назад.

Сняв две установленных на растяжке мины и спрятав в ближайших кустах, группа осторожно покралась дальше. Вскоре слева открылся горный склон с рыжей осыпью, а справа, чуть ниже — второй, пологий. Минуту пошептались, а потом Исаев с Долговым и овчаркой исчезли в кустах, группа же, рассредоточившись, залегла меж деревьев.

Где перебежками, а где ползком (Рекс это тоже умело делал) пара добралась до вершины. Там, унюхав запах табака, наносимый с кромки, вынув из голенищ финки, Исаев с Долговым подползли ближе. В скальной, поросшей мхом выемке, привалившись боком к стенке, дымил сигаретой парень в зеленом френче и кепи, а рядом, на бруствере, лежала винтовка с оптическим прицелом. Долгов вопросительно взглянул на Исаева (тот согласно опустил веки), ужом скользнул в выемку и оттуда раздался хрип. Следом вползли командир с Рексом.

— Так, что мы имеем, — тихо сказал капитан, выглянув за кромку. Противоположный склон был как на ладони, чуть ниже, среди молодой поросли серел пень. На его глазах пень отвалился в сторону, и наружу выбрались трое в униформе. Отойдя чуть дальше, они стянули френчи и, улегшись на траву, стали принимать солнечные ванны.

— Ну, прямо курорт, — прошептал рядом Долгов. — Умирать не надо.

Взяв винтовку, капитан приник к прицелу, вглядываясь в кусты терна, но ничего не обнаружил. Затем, отставив ее в сторону, поднял валявшееся рядом кепи, сунул в пасть овчарки и дважды повторил:

— Неси Скляру.

Рекс, вильнув хвостом, выпрыгнул из укрытия. Подождав десять минут, оба взвели автоматные затворы, прицелились.

— Та-та-та-та! — разорвали короткие очереди тишину леса.

Двоих загоравших они прошили сразу, третьего, метнувшегося назад, у самого лаза. Из засады туда короткими перебежками уже мчался Скляр с ребятами. Краем глаза Исаев уловил движение в кустах и заорал Долгову:

— Бей по терновнику!

Перенесли огонь туда, срезая зеленую листву и ветки. А Скляр с Опрышко уже метал гранаты в лаз, остальные расстреливали кустарник. Выщелкнув магазин и вставив новый, Исаев прокричал вниз:

— Отставить огонь! Держать входы!

Неподалеку от пня с «костылем» в руках присел Опрышко, Скляр с остальными тщательно осматривал кустарник.

— Есть второй! — прокричал наверх. — Можете спускаться!

У первого лаза насчитали пятерых убитых боевиков (двое пытались выбраться), у второго лаза еще трех, изрешеченных как сито.

— Интересно, сколько живых внизу? — утирая рукавом пот с лица, обернулся Скляр к Исаеву.

— Если кто остался, то, скорее всего, во втором схроне. Обработайте и его гранатами.

Забросили вниз три феньки, там глухо ухнуло.

— Ну, вот теперь, думаю, порядок, можно осматривать, — удовлетворенно сказал капитан.

Оставив наверху Опрышко с Будником и пустив вперед овчарку, остальные спустились вниз, подсвечивая себе фонариками. Лучи вырвали из мрака короткий коридор, а за ним бетонную коробку со столом в центре. На полу валялись лавки, несколько тел и какое-то тряпье, вдоль стен тянулись нары с матрасами.

В следующую секунду Рэкс глухо заворчал, а с пола треснул выстрел, слившийся с грохотом автоматов. Когда последняя стрелянная гильза откатилась в сторону, в руке одного из лежавших на полу оуновцев дымился стволом «маузер», а Долгов, выронив фонарик, валился на бок.

— Сеня! — бросились к нему ребята. Лейтенант был мертв, пуля попала в лоб.

— Не отвлекаться! — приказал Исаев, после чего группа поспешила во второй схрон, оказавшийся чуть меньше. Там, кроме брошенного снаряжения, никого не было.

Обыскав убитых и подорвав обнаруженным динамитом укрытия, группа ушла в лес, где в нескольких километрах, на полянке с родником похоронила своего товарища, сделав отметку на карте и дав прощальный залп, улетевший к небу.

На следующее утро Исаев радировал в Центр об уничтожении схронов, указав число ликвидированных бандитов, а также их координаты.

В ответ получили указание продолжать работу.

Сменив конфедератки на кепи с трезубцами, оперативники скрытно переместились в соседний район.

Через неделю в лесном массиве они встретили группу УПА из семи человек, двое тащили самодельные носилки с раненым. Ее за километр учуяла овчарка. Решили вступить в контакт, а после действовать по обстоятельствам. Залегли под деревьями в кустах, стали наблюдать.

Когда группа подошла ближе, увидели — она изрядно потрепанная и уставшая. На хмурых лицах щетина, вещмешков на плечах нет, обмундирование рваное и грязное.

— Слава Украини! — выступил из-за дуба Исаев, держа наизготовку шмайсер.

— Гэроям слава, — подозрительно уставился на него идущий впереди, судя по виду старший. Остальные насторожились.

— Кто такие? — продолжил капитан.

Старший, чуть поколебавшись, назвал свой курень, а Исаев (вспомнив литерное дело) — псевдоним командира, после чего бандеровцы чуть расслабились. Как оказалось, они проводили акцию в одном из сел. Акция вышла неудачной — нарвались на засаду. В результате большая часть отряда погибла, куренного ранили, а остатки, уходя от преследования, попали в этот район.

— Мы вам поможем, — сказал Исаев. — Кстати, у нас и медик имеется. (Будник помимо того, что был радистом, исполнял в группе обязанности санитара).

Николай призывно махнул рукой, из кустов вышли остальные, и вскоре на укромной поляне потрескивал костер, на котором на рожнах шкварчало сало, а Будник чуть в стороне перевязывал находившегося в беспамятстве куренного.

— Жить будет? — спросил находившийся рядом старший, назвавшийся Круком.

— Непременно, — отозвался санитар. — Только он потерял много крови.

Потом, рассевшись вокруг костра, оуновцы угостились предложенным им салом, а заодно и спиртом из «хитрых» фляг. Эффект был таким же, как и в прошлый раз. За одним исключением: Гурский нажал не ту кнопку, и сидевший рядом с ним бандит долго не мог уснуть, обнимая лейтенанта и бормоча «ты мэнэ поважаешь?».

Закончилось это тем, что подошедший сзади Семен Опрышко саданул ему прикладом по затылку. Бандеровец, хэкнув, ткнулся лицом в мох. Остальных, обезоружив, закололи ножами, после чего прихватили носилки с раненым и скрылись в лесной чаще.

Под вечер чекисты снова связались с центром, доложили о ликвидации второй группы и захвате провидныка, в ответ получили указание на выход в обусловленном месте. В полдень следующего дня они добрались до лесной опушки у озера, на берегу которого стояла знакомая полуторка с водителем, рядом прогуливался Семашко.

За выполнение ответственного задания и захват куренного, состоявшего в розыске с 43-го года, Исаева вместе с группой представили к правительственным наградам.

Шел 1946-й год. В Фултоне уже отзвучала речь Уинстона Черчилля, призвавшего бывших союзников к началу холодной войны против русских, США сбросили ядерные бомбы на Херосиму с Нагасаки, Верховный Совет СССР принял закон «О пятилетнем плане восстановления и развития народного хозяйства».

Страна возрождалась после германского нашествия, отстраивались разрушенные города, фабрики и заводы, восстановленный Днепрогэс дал первый ток. На большей ее части работы шли ударными темпами, чего нельзя было сказать о Западной Украине. Обстановка там оставалось сложной и напряженной.

Руководимые из-за кордона Бандерой и его сподвижником Шухевичем бандформирования УПА вместе с остатками дивизии СС «Галичина» устраивали крупные стычки с частями Красной Армии и НКВД, совершали вооруженные рейды на Правобережную Украину, захватили и около суток удерживали несколько райцентров в Дрогобычской области, откуда их выбивали танками. В лесах действовали отряды националистов численностью до восьмисот штыков каждый, имевшие автоматическое оружие, минометы и военную технику, а также постоянную связь с закордонным проводом ОУН-УПА[56] и его западными хозяевами.

Дождливым июльским днем в одном из кабинетов Центрального разведывательного управления США в Мюнхене сидели и беседовали два человека. Первым был шеф отдела операций прикрытия Фрэнк Визнер, второй — руководитель службы безопасности ОУН Микола Лебедь.

Лебедь родился в 1910 году на Львовщине, где, закончив гимназию, вступил в Организацию украинских националистов. С началом войны служил в немецкой разведшколе, участвовал в этнических чистках поляков, а после ее окончания ушел за кордон, где стал сотрудничать с американцами.

— Итак, уважаемый господин Лебедь, — удобно устроившись в кресле и попыхивая сигарой, продолжил Визнер, — мы установили, что на Украине существует организованное и хорошо законспирированное подпольное движение, которое даже крупнее и лучше развито, чем предполагалось. Особое удовлетворение вызывает высокий уровень выучки УПА, её способность к дальнейшим акциям и экстраординарные новости о том, что активное сопротивление советскому режиму неуклонно распространяется на восток, за пределы бывшей польской греко-католической провинции.

— Совершенно верно, — кивнул головой Лебедь. — Наша повстанческая армия действует во многих районах Украины, активно поддерживается населением и составляет около ста тысяч.

— Мы с английскими коллегами, поможем вам, значительно усилить ее, — окутался дымом американец. — В наших лагерях для перемещенных лиц на территории Германии, Австрии и Италии содержатся двести сорок тысяч украинцев, многие из которых состоят в вашей организации и настроены весьма патриотически. С этого момента вы с вашими людьми можете посещать эти места и проводить там нужную работу. Давшие согласие продолжить борьбу будут освобождаться и поступать в ваше распоряжение, а затем пройдут специальное обучение в наших разведшколах для заброски на Украину.

— Мы оправдаем оказанное доверие, господин полковник! — подался вперед Лебедь. — Можете не сомневаться.

— И еще, — поднял вверх сигару Визнер, — помимо боевых действий, а также вредительства и диверсий эти люди должны заниматься сбором разведданных, подлежащих передаче американской разведке.

— Каких именно?

— О ходе демобилизации советской армии, количественном составе вооруженных сил, насыщенности войсковыми частями территории Западной Украины и их политико-моральном состоянии. А также работе военных заводов и дислокации складов стратегического сырья.

Беседа продолжалась еще два часа, а потом, выпив по рюмке виски, стороны распрощались.

Воплотилась сия беседа в долговременную операцию американских и английских спецслужб при участии ОУН-УПА, получившую на первом этапе кодовое название «Картель».

Вскоре после встречи Визнера с Лебедем, в лагеря перемещенных лиц, американской и английской зон оккупации, где содержались украинцы, выехали эмиссары ОУН-УПА, облеченные необходимыми полномочиями. Там занялись подбором нужного контингента, а сопровождавшие их разведчики — отправкой курсантов в спецшколы Мюнхена, Бремена и Дюссельдорфа.

Размещались они на специально оборудованных объектах, в пригородах, охранялись американскими солдатами. Учеба шла по ускоренной программе, обучали прыжкам с парашютом, владению стрелковым оружием, подрывному делу, сбору необходимой информации, а также работе на передатчике. В качестве идеологической составляющей демонстрировались фильмы о сытой жизни в США и Великобритании.

Иногда наиболее подготовленных курсантов увольняли в город, выдав небольшие денежные суммы на расходы, где те посещали магазины, пивные и бордели. А вернувшись, рассказывали остальным, как быстро в этой части проигравшей войну Германии с помощью их новых хозяев налаживается мирная жизнь.

— Так будет и на Украине, — говорили они. — Судя по всему, бывшие союзники готовятся к новой войне с Советами.

Уже через месяц, ночью с американского аэродрома близ Франкфурта-на-Майне поднялся в воздух транспортный четырехмоторный «Дуглас». В его грузовом отсеке находилось сорок бойцов ОУН-УПА в полной экипировке, с оружием и рациями, составлявшие две группы.

Достигнув с севера воздушного пространства Украины, самолет резко снизился и вошел в широкую многокилометровую долину Днестра, обрамленную с двух сторон холмистой местностью. Это исключало его обнаружение советскими радарами ПВО, повышая скрытность операции.

Под крыльями «Дугласа» поплыла тусклая лента реки, по берегам темнели леса, сливавшиеся с горизонтом. Затем впереди по курсу через определенные промежутки зажглись костры. Транспортник снизился до двухсот метров, началась поочередная выброска парашютистов с грузами в районах Дрогобыча и Ивано-Франковска.

Первая группа приземлилась чуть в стороне от горевших костров и, быстро отстегнув парашюты, залегла в темноте и изготовилась к бою. На нее из света вышли две тени, приблизившись, назвали пароль: «Говерла».

«В тумане», — последовал отклик.

Через минуту обе группы, погасив костры, укладывали в сумки парашюты и собирали разбросанные неподалеку брезентовые тюки с грузами. Вскоре место приземления опустело, в небе одна за другой стали меркнуть звезды.

Утро встретили в поросшем молодым лесом брошенном укрепрайоне, составлявшим когда-то «линию Сталина». Протяженностью в 1850 километров (от Карельского перешейка до Черного моря), эта линия состояла из глубоко эшелонированных фортификационных сооружений. Она была прорвана немецкими войсками в первые же месяцы войны и практически никакой роли не сыграла.

Пройдя запутанными ходами, с установленными там растяжками, вошли в один из серых бетонных казематов, оборудованный под долговременное укрытие: с нарами вдоль стен, буржуйками, складом для боеприпасов и отхожим местом.

— Здесь мы отдохнем, — сказал старший из встречавших, под псевдонимом Хрущ, приземистый и кривоногий.

— Место безопасное? — с недоверием оглядел каземат закордонный провидник, назвавшийся Гонтой, широкоплечий и рослый.

— Как у Христа за пазухой, — ухмыльнулся Хрущ. — Лес вокруг заминирован еще немцами, энкэвэдэшники сюда ни ногой, а у нас есть карта с проходами. Кроме того за УРом топкое болото с притопленной кладкой. По ней всегда можно незаметно уйти.

Вслед за этим доставленный груз (оружие с взрывчаткой, боеприпасы, а также продукты с медикаментами) определили в склад, сами же, рассевшись по нарам и сбитым из горбылей столом, начали подкрепляться.

Закордонные «браты», раздернув вещмешки, стали угощать местных своими продуктами: американской консервированной ветчиной, батончиками Логана[57] в фольге, хлебцами из прессованного зерна, а также шоколадом и фруктовым соком.

— Богато живете, — сказал Гонте Хрущ.

— А что на вас за форма такая? — пощупал у соседа защитного цвета пятнистый комбинезон с накладными карманами, один из местных.

— Итальянских десантников, — ответил тот. — Очень удобная.

— И оружие незнакомое, — кивнул еще один на автомат Гонты.

— Это английский пистолет-пулемет «стэн», — похлопал тот по стволу. — Магазин на тридцать два патрона, скорострельность шестьсот выстрелов в минуту. Кстати, теперь все это будет по воздуху нашими американскими друзьями доставляться регулярно.

— А как насчет немного поразвлечься, дружэ Гонта? — спросил все это время сидевший молча рядом с Хрущом человек в немецком мундире и кепи с черепом на околыше.

— В смысле? — уставился на него закордонный провиднык.

— Да очень просто. Хлопцы, приведите, — показал на нары напротив. С нар поднялись двое, вышли из каземата и вскоре вернулись, таща связанного и избитого парня.

— Я начальник районного СБ Ангел, а он сельский учитель, — показал на парня «череп». — Приехал из Киева и стал поучать в школе детей москальской мове. И что мы единый народ, вождь которого Сталин. Так или нет? — покосился на связанного. Тот что-то прошептал разбитыми губами.

— Ну, так вот, дружэ, повесь его на себе, — сняв с ремня, протянул Гонте кусок стропы от парашюта.

Провиднык, хмыкнув, взял его в руки, умело сделал петлю и, подойдя вплотную к учителю, накинул ему на шею.

— Отпустите, — бросил провиднык державшим за локти, а когда исполнили, развернулся и подвесил свою жертву за спину, через плечо натягивая веревку. Жертва захрипела, подергалась и стихла.

«Шурх» — провиднык сбросил тело на бетонный пол и, тяжело дыша, обернулся.

— Спец, — осклабился Ангел, а другие загоготали.

— Проверял? — уселся на свое место Гонта. — Я в свое время служил взводным в батальоне «Нахтигаль», там мы делали кое-что и похлеще. Ведь так, хлопцы? — подмигнул нескольким своим, дымившим сигаретами.

— Было дело, — ответил один, звероватого вида и с пустыми глазами. — Давали жизни комиссарам с жидами и пшеками[58].

Созданный «Абвером» как диверсионное подразделение в июне 41-го батальон вместе с немецкими войсками вошел во Львов, а оттуда совершил кровавый рейд по маршруту Тернополь — Проскуров — Жмеринка — Винница, уничтожая по пути советский актив, евреев и поляков. Аналогичными «подвигами» отметился в Белоруссии и Кракове.

— Так положено инструкцией, — раздавил на обшлаге вошь эсбист. — Хлопцы, уберите эту падаль.

Чуть позже, уединившись в одном из отсеков, Гонта с радистом вышли на связь с Мюнхеном. и доложили о благополучном прибытии на место. А на следующее утро группа подрывников во главе с Гонтой и Хрущом вышла из укрепрайона для выполнения полученного задания. Оно заключалось в проведении диверсии на железнодорожном мосту через Стрый, в трех десятках километров от базы. Добирались туда двое суток, днем отсиживаясь в лесу, шли ночью. К объекту подошли вечером, залегли на опушке, Гонта принялся наблюдать в бинокль.

Ширина реки в этом месте была порядка ста метров, мост тянулся высоко над водой, опираясь на шесть бетонных опор. Он охранялся двумя охранниками ВОХР, один из которых, вооруженный карабином, прохаживался по мосту, а второй сидел на дальнем конце в будке.

— Быки[59] не подорвать, — оторвавшись от бинокля, сказал Гонта Хрущу, — динамита захватили мало. А вот на пролеты в самый раз. Так, Пугач? — обернулся к старшему из подрывников.

— Так, дружэ провиднык, — ответил тот, — на них хватит.

Где-то далеко загудел паровоз, затем возник дым, диверсанты насторожились. Вскоре по мосту прогремел тяжелогруженый состав из тридцати вагонов и цистерн, судя по всему, с горючим.

— Хорошо бы рвануть вместе с таким, — проводил взглядом удалявшийся эшелон Хрущ.

— Расписания движения поездов у нас нет, можем прождать всю ночь, — не согласился провиднык. — Хлопцы, приступайте.

Сначала к объекту покрались двое с ножами. Где перебежками, а где ползком подобрались к будке и исчезли там. Патрулировавший мост вохровец как раз удалялся от нее и ничего не заметил. Когда же, что-то насвистывая, пошагал назад, на подходе заметил, что будка пустая.

— Степан! Ты где? — приблизился почти вплотную.

Из-за будки мелькнула рука — вохровец с ножом в горле, захлебываясь кровью, повалился на настил.

— Есть, — опустил бинокль Гонта. — Подрывники, вперед!

Три фигуры в комбинезонах и с мешком побежали к мосту, заминировали его и вернулись с первыми двумя, а чуть позже тяжело ухнул взрыв. Теперь из реки торчали лишь бетонные опоры, меж которых висели искореженные пролеты с ограждением, над которыми поднимался черный дым.

— Есть что докладывать в Центр, — ткнул провиднык локтем в бок лежавшего рядом Хруща.

— Есть, — высморкался тот в траву. — Но еще лучше, если б там проходил воинский эшелон с москалями…

Этим же днем в лесном урочище Сколевского района Львовской области из потайного бункера на склоне горы, отвалив замаскированную дерном крышку, вылезли на свет два заросших щетиной человека.

Один, коренастый с широкими вислыми плечами, был в кепи с длинным козырьком и пятнистой утепленной куртке, вооружен штурмовой винтовкой, парабеллумом в кобуре и гранатой на поясе. Второй — Исаев: в «петлюровке» с трезубцем, сером солдатском ватнике, со шмайсером на шее и «ТТ» в потертой кобуре.

— Ну что, пошли, Лютый? — обратился к Исаеву коренастый, внимательно оглядев окрестности.

— Пошли, Гармаш.

Капитан работал под прикрытием. Уже более месяца МГБ Львовской и Ровенской областей проводили совместную работу по поимке надрайонного провидныка СБ Яремы.

С назначением на должность Первого секретаря ЦК Компартии Украины Хрущева деятельность республиканского МГБ по борьбе с националистическим подпольем претерпела значительные изменения. Главный украинский коммунист требовал перейти от физического уничтожения подполья к захвату бандеровских лидеров среднего и высшего звена с последующей вербовкой в целях дискредитации всего движения.

По агентурным сведениям, после разгрома в результате чекистско-войсковой операции банды Яремы, последний с ее остатками собирался уйти в Ровенские леса, чтобы там соединиться с тамошним куренем.

На стадии установления яремовцами контактов с куренем, чекисты в качестве связника с той стороны подставили Исаева. Однако осторожный «эсбист» на личную встречу с Лютым не пошел, а направил туда своего заместителя.

Встретившись в обусловленном месте, они договорились, что для начала Лютый проведет его в Ровенские леса, где тот оговорит с местным провидныком все вопросы.

Двадцатитрехлетний Гармаш находился в подполье с 42-го года, от призыва в РККА, когда та пришла в его края, уклонился, а от отправки на работу в Германию — тем более, отсиживался у дальней родни на хуторах. Там познакомился с такими же хлопцами и девчатами, связанными с местной ОУН, они и вовлекли его в организацию.

Сначала выполнял мелкие поручения и ходил с грипсами «по связи», затем участвовал в стычках с поляками и отрядами Ковпака, проявив храбрость, за что попал в личную охрану Яремы, по приказу которого не раз исполнял обязанности палача.

Когда же Гармаш узнал, что после освобождения от немцев западных областей Украины его отца с матерью и двух маленьких сестер выслали в Сибирь, еще больше ожесточился. По личной инициативе захватил и до смерти запытал милиционера из их села, а потом сжег сильраду.

От страшной и кровавой жизни душа хлопца зачерствела, взгляд стал по-волчьи угрюмым. Зубы он потерял от цинги на зимовках в схронах, как и веру в бога.

Следуя маршрутом, которым вел его Гармаш, через неделю Лютый знал две явки Яремы. За это время он успел принять курьера, присланного к нему на связь из Ровно от легендированного подполья.

Тот передал инструкцию штаба МГБ о пути следования по области с конечной остановкой на явочной квартире одного из сел, которая якобы была «конспиративной хатой» местного подполья. В ней планировался захват представителя Яремы с его последующей вербовкой.

Когда закончились львовские леса и перешли в ровенские, обязанности проводника взял на себя Лютый. Он уверенно вел напарника по ранее пройденному маршруту, обходя в целях конспирации встречавшиеся на пути хутора и села. Шли, как правило, ночами, изредка перебрасываясь короткими фразами. Останавливаясь на дневки, перекусывали салом с сухарями, запивали водой из фляг, а затем поочередно спали.

По мере удаления от родных мест Гармаш становился все угрюмее, а на коротких привалах иногда снимал с пояса удавку, подозрительно глядя на напарника. Исаев знал, что этим орудием бандит лишил жизни полтора десятка людей: ястребков, сельских активистов и захваченных в плен солдат, что не прибавляло оптимизма.

«Как бы не удавил и меня во сне, гад», — напуская на себя безразличие, думал Исаев.

До явочной квартиры оставался один переход, и Николай решил подготовить к этому спутника психологически. Для чего провел поздним, но еще по-летнему теплым вечером по центральной улице раскинувшегося в долине села. Фуражки и оружие они спрятали в опустевшие вещмешки. Сунув в карманы галифе пистолеты, пошли там, где темнее.

Со стороны ярко освещенного клуба из репродуктора доносилась музыка, на площадке перед ним танцевала молодежь, во дворах тоже золотились окна.

— Давно не видал такого, — опасливо косился по сторонам Гармаш. — А танцуют не иначе комсомольцы. Резануть бы по ним из автомата.

«Такого только могила исправит, — мелькнуло в голове Исаева, — но начальству виднее».

Миновав главную улицу, свернули в переулок, где «Лютый» тихо сказал: «Пришли» и указал глазами на беленую, аккуратно крытую соломой хату. Затем наклонился к Гармашу, прошептав:

— Обожди, я сейчас вернусь.

После чего исчез за калиткой с высоким тыном, окружавшим усадьбу. Вернулся через несколько минут, сделав рукой знак следовать за собой. Напарник первым скрылся в темном проеме двери, за ним осторожно последовал Гармаш. За первой, через несколько шагов оказалась вторая, «Лютый» потянул ее на себя, и они оказались в ярко освещенной комнате. Темная на ее фоне, рослая фигура протянула вперед руку, лесной гость автоматически свою, попавшую словно в тиски, и в тот же миг сзади его горло оказалось в замке, а по затылку ударили чем-то тяжелым. Вверху завертелся потолок с лампочкой на шнуре, все погасло.

Очнулся Гармаш лежа на спине, чувствуя под собой запястья в стальных браслетах. Раздев до исподнего, его тщательно обыскали, а затем, усадив на лавку, перевязали бинтом разбитый затылок. Несколько позже от хаты тихо отъехал грузовик с брезентовым верхом и притушенными фарами. Оуновца под усиленной охраной доставили в областное МГБ, с ним началась работа по вербовке в целях последующего захвата Яремы.

Через три дня майора Семашко вместе с Исаевым вызвал к себе начальник управления комиссар милиции 2-го ранга Грушко.

— Значит так, товарищи, — обвел их глазами. — Операцию по захвату связника Яремы вы провели успешно, что будет отмечено в приказе. Хочу поручить вам второе, не менее ответственное задание. Пару недель назад средства ПВО Прикарпатского военного округа зафиксировали нарушение границы неизвестным самолетом со стороны Польши, однако потеряли его. Через несколько дней после этого, на реке Стрый был подорван железнодорожный мост, охрану которого предварительно уничтожили. А спустя сутки вот в этом районе, — комиссар встал и подошел к висящей на стене карте, — наша служба перехватила работу коротковолнового передатчика, — обвел место карандашом. — Ваши выводы, Степан Васильевич? — взглянул на Семашко.

— Судя по всему, закордонные «друзья» забросили к нам группу диверсантов, — ответил майор. — А квадрат, где засекли выход в эфир, я знаю. В нем брошенный укрепрайон, с минными полями вокруг, установленными при отступлении немцами.

— Все верно, — вернулся за стол начальник. — За ним следует установить наблюдение и в зависимости от результатов принять решение о проведении чекистско-войсковой операции. Поручаю это лично вам и капитану Исаеву с его группой.

— Есть, — поднялись оба офицера. — Разрешите выполнять?

— Приступайте. О результатах немедленно доложить. Время не терпит.

На следующее утро Семашко с Исаевым выехали на встречу с агентом, жившим в одном из небольших сел, в паре километрах от укрепрайона. До войны тот был лесником в этих местах, затем партизанил у Ковпака и хорошо знал окрестности.

— Только ты особо не удивляйся, — сказал по дороге майор. — Он своеобразный дядько.

— В смысле?

— Сам увидишь.

Через час езды по проселкам «эмку» оставили близ дороги, загнав в кусты верболаза, а в село пошли задами, по едва приметной тропинке вдоль извилистого оврага. Нужная, в три оконца, крытая гонтом хата стояла у его дальнего конца и была крайней на порядке.

Прошли засаженным картошкой и подсолнухами огородом к торцевому окну, Семашко постучал в шибку[60] согнутым пальцем — ничего. Только на другом конце села залаяла собака. Повторил. За стеклом отдернулась занавеска, мелькнуло чье-то лицо. Затем в пристройке отворилась дверь, из полумрака махнула рука.

Вслед за сутулым, широкоплечим хозяином (тот сразу повернулся спиной) прошли через хлев, в котором рыжий теленок жевал сено, оттуда, поднявшись на ступень — внутрь хаты. Она имела уютный вид: от беленой печи веяло теплом, пахло хлебом, на беленых стенах висели пучки сухих трав, в углу под вышитыми рушниками темнел лик иконы.

— Давно не виделись, — не приглашая гостей сесть, опустился хозяин на лавку. — Все бандеров ловите?

— Понемногу, — майор с Исаевым устроились напротив.

— Ну-ну, — свернул хозяин цигарку и вскоре окутался дымом. — Слухаю.

— Тут такое дело, Григор, — наклонился вперед Семашко. — Нас интересует УР.

— В смысле?

— Ну, есть там кто или нет? Хотим проверить.

— А хто там может быть? — хмуро пыхнул дымом селянин. — Кругом мин понатыкано, в прошлом году у кума корова от стада отбилась и ушла в лес. На куски разорвало. А с другой стороны непроходимое болото.

— Так значит, не поможешь?

— Ни.

— А если так? — раскрыл майор полевую сумку и вынул оттуда журнал «Огонек», протянув Григору. — Погляди внутри на развороте.

Тот взял руки, открыл и посветлел лицом:

— Так цэж Сидор Артемьевич! У полной генеральской справе!

— Дарю на память, — улыбнулся начальник. — Так как насчет моей просьбы?

Хозяин полюбовался командиром еще минуту, спрятал журнал за икону и задумался.

— Вообще-то есть одно место, по нему можно пробраться в УР.

— Проведешь?

— Нема вопросов. Завтра поутру. Сегодня хату не на кого оставить, жинка пошла к родне на хутор.

Договорились о времени, месте встречи и что на ней будет Исаев со своей группой.

— Тебя как кличут, капитан? — поинтересовался бывший лесник.

— Николаем.

— В таком случае будем знакомы.

После этого стороны распрощались, и гости тем же путем покинули усадьбу.

— Ну, как тебе агент? — спросил, когда ехали назад, Семашко.

— Оригинальный, ничего не скажешь.

— Ценнейший кадр, — переключил скорость майор, — отлично знает район и многих людей в округе. К тому же не боится оуновцев, а те его хату обходят стороной.

— Это почему?

— Когда Ковпак проходил этими местами, они как-то захватили нескольких его партизан. Вырезали звезды на спинах, отрезали языки, а затем убили. Узнав про то, Сидор Артемьевич возмутился и приказал разобраться с бандеровцами по-свойски.

Его хлопцы отловили пятерых, сняли с тех штаны, вставили в задницы по динамитной шашке и подожгли шнуры. А перед этим на шею одному повесили табличку «Так будет с каждым, кто тронет ковпаковца». С тех пор самостийныки шарахались от партизан как черт от ладана. Да и сейчас всё отлично помнят.

На следующее утро, ровно в шесть на том же месте, где останавливалась «эмка», темнел «виллис», а рядом стояли Исаев, Скляр и Опрышко: в пятнистых маскхалатах, с биноклями на шеях и оружием. Неподалеку обнюхивала росистую траву овчарка.

Вдруг она насторожилась. Из кустов вышел лесник. Был он в выцветшем брезентовом плаще с капюшоном и карабином на плече.

— Здорово, хлопцы, — пожал всем руки, — ну что, готовы?

— Готовы, — ответил капитан, и все, следуя за проводником, направились к затянутой серебристым туманом лесной опушке. Пройдя вдоль нее с километр, оказались у промытой талыми водами узкой, лощине, полого опускавшейся в лес.

— Тут ни шагу в сторону, — обернулся проводник и первым вошел в молодую поросль.

Лощина вскоре пересеклась с оврагом, по дну которого журчал ручей, двинулись вдоль него. Затем агент, снова обернувшись, приложил к губам палец и стал подниматься по еще одной, в камнях, промоине. Выбравшись наверх, залегли в высокой траве.

Укрепрайон был виден как на ладони. Поросшие кустарником, с темными амбразурами капониры, бронеколпаки и казематы, соединенные меж собой подземными ходами, тянулись фронтом по обе стороны.

— Командир, взгляни-ка туда, — сказал лежавший справа от Исаева и глядевший в бинокль Опрышко.

Николай чуть перевел свой бинокль, и в окулярах возник еле заметный дымок, поднимавшийся над одним из казематов. Все трое усилили наблюдение. Минут через пятнадцать из укрытия вышли несколько человек с вещмешками за плечами и оружием, направившись к болоту.

— Там вроде как трясина? — тихо спросил лесника Исаев.

— Ну да, — также тихо ответил тот. — Хотя до войны не было.

Группа между тем подошла к камышам у болота, осмотрелась и исчезла.

— Возможно, там тоже имеется проход?

— Може и есть, надо проверить.

Пролежали в траве еще час, до боли вглядываясь в покрытые мхом угрюмые коробки, надолбы и рвы, засекли еще двоих. Один нес ведро воды, а второй — охапку сучьев.

— Да, здесь у них что-то вроде базы, — грызя травинку, пробормотал Скляр.

— Возвращаемся, — сказал капитан, набросав в блокноте карандашом план, затем все отползли назад и, бесшумно спустившись в овраг, последовали за Григором.

Уже на выходе из леса, когда шаг в шаг двигались по лощине, Рекс тихо зарычал. Группа залегла, приготовив оружие. Слева, метрах в двадцати, меж деревьев скользили трое в камуфляже, похожие на призраков. Когда они исчезли, группа, подождав с десяток минут, вышла в исходную точку. Расположившись на земле рядом с «виллисом», закурили.

— Как можно добраться до болота? — поинтересовался Исаев у бывшего партизана.

— Нужно обойти лес стороной и зайти с тыла, — флегматично пояснил тот.

— Это далеко?

— Пешком часа три-четыре.

— А на нем можем? — кивнул на автомобиль Скляр.

— Уполне.

— Тогда все в машину, — сунув окурок в траву, поднялся на ноги командир.

Через минуту, тихо урча, «виллис» скрылся из виду.

К самому болоту подъезжать не стали, остановились у давно сожженного, с остатками построек хутора, откуда снова пошли пешком, настороженно оглядывая местность. Затянутое ряской болото с желтевшими тут и там кувшинками тянулось за укрепрайоном на несколько километров. Но метелки камыша виднелись только в одном месте. Продираясь сквозь кусты, туда и направились.

— Рекс, ищи, — наклонившись к овчарке, вполголоса сказал Исаев.

Пес, опустив в траву нос, заюлил впереди группы. Пробежав сотню метров вперед, вернулся и уставился на воду.

— Так, что тут у нас? — подойдя, присел рядом Исаев.

У самого берега был примят лист кувшинки, а во мху на берегу удалось обнаружить едва различимый отпечаток шипованной подошвы.

— Вот тут они вышли, — переглянулись Скляр с Опрышко, а проводник исчез в кустах и вскоре вернулся с шестом в руке — чуть сырым в нижней части. Потыкал в гладь воды на том месте, под ней глухо стукнуло.

— Тут притоплена кладка. Мы так тоже делали в партизанах.

После чего вернулся, определив шест на место. Стараясь не наследить, вся группа отошла назад и вернулась к автомобилю. Погрузившись в него, подвезли Григора ближе к селу, тепло распрощались и взяли курс на Львов. С неба по брезенту забарабанил дождь, оно стало ниже.

Спустя неделю началась чекистско-войсковая операция.

В ней была задействована часть оперативного состава управления, а также моторизированный дивизион НКВД, пограничники и группа саперов. Группа Исаева, усиленная отделением бойцов, накануне выдвинулась к болоту, где устроила засаду.

Операция началась на утренней заре: выгрузившиеся со «студебеккеров» бойцы вместе с пограничниками оцепили лес с фронта, вслед за чем туда вошли саперы. В разминированный ими проход доставили минометы, после чего в небе лопнула ракета. Расчеты открыли по укреплениям навесной огонь, под его прикрытием подтянулась еще группа, навстречу которой ударили из пулемета.

— Приготовиться, — бросил бойцам Исаев, заслышав шум боя.

Минут через десять на дальнем конце болота возникли неясные фигуры, коих наблюдатели насчитали семнадцать. Впереди осторожно шел человек с шестом, меряя глубину, за ним еще один с чем-то громоздким за плечами, другие чуть отставали.

— У второго вроде как рация, — шепнул Исаеву лежавший рядом в траве Скляр.

— Похоже, — тоже шепотом ответил командир. — Скажи ребятам, чтоб в него не стреляли. Попытаемся взять живьем.

Когда противнику до берега оставался десяток метров, Исаев, приподнявшись, закричал:

— Сдавайтесь! Вы окружены!

Шедшие по болоту на секунду замерли, а затем оттуда ударили автоматы.

— Огонь! — приказал Исаев и срезал из своего автомата первого в группе на болоте.

Падая, тот задел напарника шестом, напарник свалился в воду, а основную группу расстрелял пулемет. С его последней очередью Опрышко метнулся вперед, схватил за лямку барахтающегося у кладки человека и выволок на берег.

— Как я и говорил! — ощупал мешок, подбежавший Скляр.

Радиста, нахлебавшегося воды с тиной, тут же оттащили в кусты, где, раздев до белья, дотошно обыскали, нащупав в воротнике куртки ампулу с ядом.

— Не иначе с той стороны забросили, — вырвал ампулу из ткани Исаев.

Между тем стрельба со стороны УРа затихла. Спустя час в небо ушла вторая ракета — операция закончилась.

В одном из ДОТов, откуда по наступавшим из двух станковых МГ велся огонь, обнаружили шесть трупов, а в подземном каземате — еще один, с шиной на ноге. Судя по виду, бандит застрелился сам. В откинутой руке был зажат парабеллум, а во лбу кровянилось отверстие.

Не обошлось без потерь и у чекистов. Офицер с шестью бойцами были расстреляны на подходе к ДОТу, еще двое подорвались на растяжке при обследовании укреплений, трое получили ранения.

Наступила весна. Полонины зазеленели молодой травой, а поля — озимыми, в небе плыл журавлиный клин, возвращаясь из теплых краев на родину.

В сыром хмуром каземате УРа, где осенью проводилась операция, за дощатым столом человек в наушниках, стучал ключом. Перед ним светилась шкалой панель, напротив сидел Исаев. Через несколько минут радист, завершив сеанс, протянул ему листок с группами цифр, и капитан, чиркнув зажигалкой, сжег радиограмму. Радист был тот, которого захватили на болотной кладке.

В течение зимы с ним активно работали, и оуновец дал подписку о сотрудничестве. А для этого выполнили поставленное тем условие: вернули из Казахстана его родню, сосланную на поселение. О результатах доложили в Киев, где по согласованию с Лубянкой решили провести оперативную радиоигру с американским разведцентром в Мюнхене, курирующим закордонный провод ОУН. Главной ее целью являлась дискредитация всей бандеровской организации, а промежуточной — ликвидация националистического подполья на западной Украине.

Для организации мероприятия из Киева во Львов прибыл один из заместителей министра МГБ Украины генерал-лейтенант Дроздецкий с соответствующим планом, который доработали на месте.

Согласно ему, группу Исаева, обладавшую необходимым опытом, залегендировав под уничтоженное в укрепрайоне бандформирование, конспиративно поместили в УР вместе с завербованным радистом. И тот, находясь под контролем, вышел на сеанс связи с зарубежным центром, обосновав перерыв отсутствием батарей питания для рации. А кроме того сообщил о подрыве группой артиллерийского склада близ Кристинополя.

На самом деле при участии военной контрразведки там уничтожили боеприпасы с истекшим сроком хранения, запустив в округе слухи о диверсии. Спустя две недели (информацию явно проверяли), Центр ответил шифровкой о необходимости продолжения работы, сделав акцент на сборе сведений военного характера, и в частности о системе ПВО Прикарпатского военного округа.

— Да, — сказал по этому поводу замминистра своему львовскому коллеге. — Судя по всему, наши «друзья» в Мюнхене желают активизировать заброску агентуры из числа оуновцев по воздушному каналу. Не будем их разочаровывать, подсунем «дезу».

К этому времени в округ стали поступать новые реактивные истребители МиГ-9 и радиолокационные станции дальнего обнаружения. И вот теперь «Гонта» (псевдоним достался Исаеву от убитого провидныка) отправил американцам радиограмму, в которой сообщалось об обратном: радарные системы устаревшие, истребительной авиации некомплект, как и летного состава. А еще, ссылаясь на потери в ходе выполнения заданий, просил сбросить дополнительных бойцов с опытом проведения диверсий, взрывчатку, медикаменты, а также питание для рации.

— Теперь будем ждать, Ворон, — сказал Исаев радисту. — Аппаратуру в исходное.

Чтобы обозначать деятельность ложного подполья на территории области, капитан периодически высылал своих людей из УРа по различным, оговоренным с руководителями операции маршрутам, на которых те имитировали мелкие диверсии и наблюдение за воинскими частями.

В начале лета из-за кордона пришла долгожданная шифровка, где сообщалось, что Центр готов выполнить просьбу Гонты и доставить по воздуху все необходимое. Запрашивалось время, а также место выброски.

— Отвечай. Их представим дополнительно, — сказал Ворону Исаев. Тот отстучал ключом текст, получив квитанцию. Сообщение немедленно отправили в управление, где в качестве места приема очередной группы определили излучину Днестра в районе Самбора; время — полночь очередной субботы; пароль: «Карпаты» — отзыв: «Европа».

На следующем сеансе связи все это передали в Мюнхен, откуда получили подтверждение. В радиограмме также говорилось о новом ответственном задании, которое будет передано старшим забрасываемой группы, чьи указания подлежали неукоснительному исполнению.

— Игра становится все более интересной, — сказал по этому поводу начальнику управления замминистра. — Чувствую, у вас мне придется задержаться.

Ко времени десантирования закордонной группы рота моторизированного дивизиона оцепила излучину реки со стороны суши, в ее центре приготовили хворост для костров, и Гонта (Исаев) со своей группой остался у них — в готовности поджечь при появлении самолета. Ночь была по-малороссийски красивой: в высоком небе пушисто мигали звезды, отражаясь в сонных водах Днестра, прибрежные вербы полоскали в нем листья, где-то в лесах рассыпал трели соловей.

Ровно в полночь с запада донесся едва уловимый гул, затем гул усилился.

— Костры! — приказал Исаев.

На хворост из канистр плеснули бензина. Рассеивая темноту, ярко запылали костры. Затем над ними проплыла тень самолета, оставив за собой девять светлых куполов. Шесть стали опускаться на берег, а три воздушным потоком отнесло в сторону оцепления. Когда купола опали чуть впереди костров, Исаев, расстегнув кобуру, медленно пошел к ним, позади Опрышко со своим МГ навскидку.

— Европа, — раздался хрипловатый голос.

— Карпаты, — последовал отзыв.

Из темноты настороженно вышел человек в летном шлеме, комбинезоне и с пистолетом в руке.

— Слава Украини, — протянул ему руку Исаев.

— Героям слава, — стал перекладывать тот оружие в другую руку и — рухнул от удара кулаком в висок. Капитан тут же навалился сверху, а Опрышко, чуть присев, выпустил весь коробчатый магазин по оставшимся парашютистам. Когда набежали остальные во главе со Скляром, все было кончено: старший с наручниками на запястьях лежал лицом вниз, а в десятке метрах позади надрывно стонал раненый.

— Надо перевязать, — сказал Будник и поспешил к нему, а когда нагнулся, прогремел взрыв, унесший обе жизни. Трех, приземлившихся в стороне, уничтожило оцепление. Старшего тщательно обыскали, это же проделали и со всеми убитыми, прочесали окрестности, собрав весь их груз, после чего загрузили всё в машины и покинули место выброски.

Допрос захваченного главаря осуществлял лично Дроздецкий с участием Грушко в одном из следственных кабинетов. Дроздецкий был человек средних лет, русоволосый и с прозрачными глазами.

— Итак, кто вы и с какой целью заброшены на территорию СССР? — поинтересовался генерал. Ответом было молчание.

— В таком случае второй вопрос — вы жить хотите?

— Что вы имеете в виду? — чуть шевельнул губами человек.

— Жизнь в обмен на сотрудничество с нами.

— В тюремной камере?

— Это будет зависеть от вас. Если оправдаете доверие, возможно, и на свободе.

— Мне нужно подумать.

— Думайте.

На этом допрос закончился. А возобновился через сутки. Судя по виду арестованного, эти сутки дались ему нелегко: лицо осунулось, под глазами были мешки, что свидетельствовало о бессонной ночи.

— Итак, вы подумали? — задал вопрос замминистра.

— Да. Каковы гарантии?

— Никаких. Вы должны верить мне на слово.

— С вами говорит заместитель министра МГБ Украины, — вступил в разговор начальник управления. — Его слово дорогого стоит.

— Вот как? Почему? — вскинул бровь парашютист.

— Я облечен особыми полномочиями, — достал генерал папиросу из лежавшей на столе коробки «Герцеговины Флор» и чиркнул спичкой. — Так что можете не сомневаться, — выдул из ноздрей дым.

Эти слова были правдой. Ко времени их встречи, по согласованию с ЦК Компартии Украины, органы государственной безопасности могли в отдельных случаях освобождать от ответственности завербованных членов ОУНУПА, используя их в своей работе на долговременной основе.

— Дайте папиросу, — расширил собеседник ноздри. Дроздецкий придвинул к нему коробку вместе со спичками.

Тот закурил, глубоко затянулся, а потом ответил:

— Я согласен.

— В таком случае тот же вопрос: кто вы и с какой целью заброшены?

— Я Мозговой Алексей Иванович, член ОУН-УПА с 38-го года, псевдоним «Эней», заброшен к вам для выполнения специального задания на территории Винницкой области.

— Продолжайте.

— Что вам известно об объекте «Вервольф»?

— Это ставка Гитлера на Украине, — ответил Грушко. — Взорвана немцами в сорок четвертом, при отступлении.

— Совершенно верно. Но помимо командного пункта с инфраструктурой и охраной там находился аналитический центр Абвера, в хранилище которого имелась полная информация об агентурной сети на территории рейхскомиссариата[61].

— Откуда вам это известно? — переглянулись чекисты.

— ОУН внедрила меня в Абвер с началом оккупации Украины. Руководство провода интересовала немецкая агентура, и я служил в том подразделении шифровальщиком.

— А теперь интересует ваших западных хозяев?

— Да. Агентура «спящая» и может успешно использоваться в работе.

При этом Эней сообщил, что он выполнял зашифровку личных дел агентов на перфокарты, когда же началась эвакуация, «забыл» металлическую кассету с ними в своем рабочем сейфе.

— Получается, личные дела осведомителей вывезли, а кассета там и осталась? — подался вперед замминистра.

— Дела, насколько я видел, сгорели. Автоколонну в тридцати километрах от Винницы разбомбила советская авиация.

— Таким образом, сведения остались в перфокартах?

— Остались, но далеко не все. Закодирована информация в отношении полутора тысяч агентов.

— И вы думаете, кассета цела? — спросил начальник управления.

— Полагаю, да. Охранное подразделение СС при эвакуации успело взорвать только наземные сооружения. На остальные не хватило времени.

— Что должны сделать, заполучив ее?

— Переправить на явочную квартиру в Польше, а оттуда кассету доставят в Мюнхен.

— Адрес квартиры?

— Жешув, улица Яна Робака, дом семнадцать дробь пять.

Дроздецкий тут же записал адрес в блокнот.

— Вы можете описать объект? — поинтересовался Грушко.

— Могу. В его центральной части находились сама ставка: два подземных бункера управления войсками, личные апартаменты фюрера, телефонная станция, столовая для высшего командования, а также десяток жилых домов, в которых они проживали.

Кроме того на территории располагались казармы охранного батальона СС «Адольф Гитлер», наш центр, гестапо и еще несколько десятков наземных сооружений. Весь периметр был огражден двумя рядами колючей проволоки, с внешней стороны защищался ДОТами, а с воздуха прикрывался зенитными батареями и расположенным неподалеку полком истребительной авиации. А еще в километре имелась электростанция, обеспечивающая автономность ставки.

На этом допрос прервался, был вызван конвой, и Энея увели в камеру.

— Что думаешь по поводу услышанного, Евгений Семенович? — поинтересовался замминистра, когда оба поднялись в кабинет Грушко.

— Полагаю, он не врет. Но не помешало бы получить фотосъемку остатков «Вервольфа». У вас в министерстве, Павел Гаврилович, она наверняка есть.

— Имеется, — кивнул генерал. — Сразу после освобождения Винницы, «СМЕРШ» 1-го Украинского тщательно обследовал развалины. Но ничего заслуживающего внимания не обнаружил. Все материалы завтра будут у нас, — потянулся к телефонной трубке «вч».

Общение возобновилось следующим утром. Эней уверенно опознал фотосъемку, выполненную в обзорной и детальной формах, показав место, где располагался нужный объект. Там чернели закопченные развалины, искореженный металл и расщепленные деревья.

— Это только наземная часть, — сказал он. — На глубине пяти метров железобетонный бункер на три отсека, в последнем — хранилище, где я работал. Там же находится и сейф с кодовым замком.

— Код знаете? — спросил замминистра.

— Естественно.

— Самоликвидатор?

— Отключен.

— Перфокарты на явочную квартиру должны доставить вы лично? — задал вопрос начальник управления.

— Только я и никто другой. После чего вернуться назад и ждать новых указаний.

— Пароль с отзывом?

— «Вам посылка от племянника». Отзыв: «Очень рады, давно ждем».

Предложив Энею изложить все рассказанное на бумаге, его отправили в камеру.

На следующее утро с полевого аэродрома вылетел двухмоторный «Дуглас». В его салоне находились Дроздецкий с Грушко, а также переодетый в военную форму Эней под охраной группы Исаева. Спустя полтора часа транспортник приземлился на таком же аэродроме близ Винницы, где был встречен начальником областного управления МГБ полковником Касаткиным.

— Ну как, Константин Николаевич, у тебя все готово? — спросил после взаимных приветствий замминистра.

— Так точно, — ответил полковник. — Территория бывшего «Вервольфа» оцеплена, техника приготовлена, посторонних нет.

— Добро, — кивнул Дроздецкий, после чего все расселись по машинам.

Миновав областной центр, хранивший многочисленные следы войны, по асфальтированному, построенному немцами шоссе Винница-Житомир проехали еще десяток километров, свернули к селу Коло-Михайловка и остановились у временного, с опущенным шлагбаумом КПП, на опушке соснового леса. Рядом с ним стояли армейский «джип», два крытых брезентом, зеленых «студебеккера» и тяжелый танк с демонтированной башней. От дощатой будки к кавалькаде заспешил сухощавый майор в полевой форме и, приложив руку к фуражке, отдал рапорт.

— А «КВ» у тебя вместо трактора? — кивнул на танк замминистра.

— Так точно, товарищ генерал. Он их десятка стоит.

— Саперы и взрывчатка?

— Они вон там, — показал майор на березовую рощу сбоку от КПП.

— Ну что же, тогда за дело, — взглянул на наручные часы Дроздецкий.

— Исаев! — обернулся назад Грушко.

В последней «эмке» распахнулись дверцы, оттуда выбрался Эней и в сопровождении охраны направился вглубь леса. Генералы с полковником и майор последовали сзади. Лес был не густым, с молодым подростом и просвечивался солнцем.

В разных его местах, разбросанные взрывами, серели бетонные фрагменты, остатки монолитных фундаментов с торчащей арматурой, лопнувшие бронеколпаки, косящие угрюмыми амбразурами. Когда, обходя их и следуя за проводником, вся группа оказалась в центре массива, Эней замедлил шаги и начал озираться.

— Туда, — спустя минуту показал в сторону юга.

Прошли еще метров пятьсот и остановились. Впереди среди нескольких сухостоин зеленели мхом развалины бетонной коробки, вход в которую преграждали многотонные обломки.

— В этом месте и находился аналитический центр, — сказал Эней. — Под развалинами бункер и хранилище.

— Значит так, командир, — обернулся Дроздецкий к майору. — Давай сюда свою технику и саперов.

Через десяток минут в дальнем конце леса взревел двигатель, и вскоре «КВ» с майором и отделением саперов на броне, лязгая гусеницами, подполз к развалинам.

— С машины! — первым спрыгнул на землю офицер. — Разрешите приступить, товарищ генерал?

— Приступайте.

Вслед за этим группа отошла в сторону. Танк, стреляя выхлопами, подался еще ближе. Саперы завели на бетонные глыбы стальные тросы, и бронемашина поочередно оттянула их назад, открыв ведущие под землю ступени, заваленные битым кирпичом. Два сапера с миноискателем и фонарем исчезли в темном проеме. Спустя короткое время они вернулись и доложили, что в проходе мин нет, а он заканчивается броневой дверью на нижней площадки, маховик которой не удалось открыть.

— Но ее можно подорвать усиленным зарядом, — добавил старший из саперов — младший лейтенант.

— Подрывайте, — разрешили начальники.

Тот отдал команду подчиненным, и вниз спустилась вторая пара со всем необходимым. Когда направленный взрыв снес дверь, а дым от него рассеялся, саперы, проникнув в бункер, обследовали и его. Сюрпризов не обнаружили. Взяв у них фонари, вниз спустился Эней в сопровождении охраны.

Тонкие лучи света высветили серое пространство бункера с системой вентиляции на своде, пустыми металлическими стеллажами вдоль стен и рабочими столами с выдвинутыми ящиками. В третьем, самом малом отсеке помимо стеллажей и электрощита с разъемами в углу стоял массивный несгораемый сейф с панелью кодового замка на дверце.

— Этот? — направил туда луч Исаев.

— Да, — последовал ответ, и Эней стал поочередно поворачивать цифровые диски.

С последним щелчком на панели мигнула лампочка. Потянув за рукоятку, Эней плавно открыл дверцу. Внутри были три пустые ячейки, в нижней серебрилась алюминиевая кассета, похожая на небольшой плоский чемоданчик.

— Держите, — протянул ее капитану.

Этим же вечером «Дуглас» вернулся назад с ценной находкой, лежавшей в портфеле замминистра. В управлении кассету передали в оперативно-технический отдел, где специалисты вместе с Энеем занялись дешифровкой перфокарт. Работа заняла неделю, и в начале следующей Грушко вручил Дроздецкому объемную синюю папку с грифом «Совершенно секретно».

— Так, посмотрим, — открыл ее замминистра.

Внутри находился многостраничный, тоже грифованный документ, озаглавленный «Агентурная сеть Абвера на территории УССР», а ниже список из 1485 человек. По каждому были указаны имя, фамилия, отчество, псевдоним, год и место рождения, образование, дата вербовки, а также фамилии сотрудников Абвера, у которых агент находился на связи и выполнявшиеся им задания. Все это дополнялось характеристиками агента, его оперативными возможностями, суммами полученного вознаграждения. Завершалась информация адресом места проживания источника[62], а также способами выхода с ним на связь лично или через почтовое отправление. К пронумерованному и сброшюрованному машинописному тексту прилагалась топографическая карта Украины с наложением на нее «спящей» агентурной сети.

— Хорошая работа, — сказал, ознакомившись со всеми материалами Дроздецкий. — Пусть ваши сотрудники, Евгений Семенович, готовят второй экземпляр для министра и отправляйте его спецсвязью в Киев, о чем я доложу ему по «вч» лично. Мы же переходим к очередному этапу. Кого пошлем с Энеем в Жешув?

— Наиболее подходящая кандидатура — капитан Исаев. Он фактически начинал всю операцию, принимал активное участие на всех ее этапах и глубоко знает детали.

— У меня такое же мнение, — согласился, расхаживая по кабинету замминистра. — Только почему он у тебя до сих пор капитан? — обернулся к комиссару.

— Исправим, Павел Гаврилович, — чуть улыбнулся тот. — Сегодня же подготовлю представление.

— Вот-вот, — снова заскрипел паркетом генерал. — Дашь мне на визу и отправишь в Министерство вместе с этими документами, — кивнул на папку.

А Исаев в этот день отдыхал. За все время радиоигры он впервые получил от майора Семашко два выходных, которые решил использовать с толком.

Вернувшись после командировки в Винницу, получил в бухгалтерии управления денежное содержание за три месяца и заехал по пути на рынок, где закупил всяческих продуктов, а Рексу сахарных костей и морковки. Он доставил все домой, отдав часть старикам и попросив Азалию Петровну приготовить обед, захватил с собой чистое белье и съездил в баню. Оттуда вернулся порозовевший, посвежевший и пахнущий «Тройным одеколоном».

На обед были украинский борщ, свиные отбивные и популярный на Львовщине грушевый узвар. Их Васыль Карпович дополнил янтарной сливянкой, которую ему привезли родичи из села. Отобедав, немного поговорили, а затем Николай отправился спать — впервые за долгое время в своей постели.

Вечером, захватив с собой Рекса, он отправился на прогулку в Стрыйский парк. Побродив по его немноголюдным в это время аллеям и подышав свежим воздухом, на обратном пути зашел в старую «кавярню», которыми так славился бывший Лемберг. Там, закурив папиросу, Николай выпил чашку душистого кофе, а Рекс выхлебал плошку молока. Домой возвращались под луной, плывшей в легкой дымке над шпилями древних костелов.

Утром он вместе с соседом и чпровидныкетвероногим другом отправился на рыбалку в соседний район, где у Васыля Карповича проживала родня: двоюродный брат с женой и племянник. В холодном родниковом озере за селом вчетвером походили с бреднем и наловили два ведра карасей. Рекс тоже принял в этом деятельное участие, поймав в камышах селезня.

Из части улова сварили уху, остальной хозяйка зажарила в сметане, а селезня запекла в печи с яблоками. Затем в вишневом саду накрыли стол, дополнив его зеленью со своего огорода, салом, а также четвертью горилки на калгане, и славно посидели. Сначала чарки сопровождались непременными в таких случаях «присливъями», а потом Васыль Карпович, разгладив усы, затянул песню:

Часы на городской ратуше пробили полночь.

Перелистнув настольный календарь, майор Исаев закурил очередную папиросу и, окутавшись дымом, углубился в чтение материалов лежавшего перед ним розыскного дела. За истекшее время его жизнь значительно изменилась: Николай, встретив подругу жизни, был теперь женат, имел четырехлетнего сына и стал начальником отделения.

Его жена Оксана была родом из Киева, где, закончив медицинский институт, распределилась во Львов и работала хирургом в военном госпитале, сын Алешка ходил в детский сад и был не разлей вода с Рексом, сам же глава семьи, как и раньше, полностью отдавался работе. А её не убавлялось.

Несмотря на то, что националистическое подполье на Украине было фактически разгромлено, молох продолжал свою деятельность. Закордонный провод ОУН с ее главным идеологом Бандерой из Мюнхена регулярно направлял туда свои циркуляры, а его ближайшие сподвижники, находившиеся на нелегальном положении, претворяли их в жизнь.

В целях окончательной ликвидации подполья 22 апреля 1947 года министр государственной безопасности СССР Абакумов издал приказ № 00207, предписывающий министру госбезопасности Украины и начальникам УМГБ ее западных областей приложить к этому все усилия. На основании приказа, в системе МГБ республики было организовано управлениеН», взявшее на себя работу по розыску и ликвидации ведущих функционеров Центрального провода ОУН. Возглавил его генерал-майор Дроздов, при активном участии которого в управлениях МГБ всех «захидных» областей создали соответствующие подразделения. Руководителем одного из таких, после годичных курсов в Киеве, назначили Исаева.

Передав свою группу «чистильщиков» под командование Скляра, майор получил этажом выше отдельный кабинет, размером три на четыре метра, а к нему — располагавшееся в двух смежных комнатах отделение из шести оперативных работников. Теперь рабочий день Исаева начинался не в «поле», как часто бывало раньше, а в стенах управления.

С утра заходили сотрудники, докладывали о результатах проверок сигналов, работе по литерным делам и выполнении текущих планов, затем Исаев уезжал на встречи с агентурой, состоящей у него на связи, на задержания и другие оперативные мероприятия. После десяти вечера, когда рабочий день заканчивался, кропотливо работал с документами.

Вот и сейчас, делая выписки, майор изучал поступивший из Киева дубликат розыскного дела «Волк», в котором были систематизированы все имевшиеся в министерстве материалы.

Дело касалось Романа Шухевича (он же «Генерал Чупринка», «Тур», «Белый», «Старый», «Отец», «Щука»).

На первой странице имелись снимки фигуранта в гражданской одежде, мундире немецкого офицера, а также в форме армии УПА. Продолговатое, с вислым носом и оттопыренными ушами тонкогубое лицо, пустые, ничего не выражающие глаза.

«Явный дегенерат», — подумал Исаев, перелистнув страницу.

Далее шла биографическая справка, из которой следовало, что Шухевич родился 30 июня 1907 года в местечке Краковец в Галиции, в семье уездного судьи. Националистические убеждения зародились у него во время обучения в гимназии, где парубок вступил в УВО[63], а окончательно сформировались в Львовском политехническом институте, где будущий «гэрой» учился на инженера. Там он совершил первую свою акцию, застрелив польского учителя, а с созданием ОУН стал одним из первых ее членов.

В тридцатые годы уже в качестве провидныка боевой референтуры принял участие в убийстве польского посла Тадеуша Голувко. Затем за покушение на министра внутренних дел Бронислава Перацкого на несколько лет попал в тюрьму, откуда вышел по амнистии и эмигрировал в Германию, где прошел курс военной подготовки в Мюнхене и получил первый офицерский чин. С началом Второй мировой войны и после капитуляции Польши Шухевич перебрался в Краков и вошел в руководство ОУН, создав подпольную сеть в целях вооруженной борьбы на присоединенной к СССР Западной Украине.

Для этих же целей в 1940-м году в лагере Нойхаммер нацистским «Абвером» был создан, вооружён и обучен разведывательно-диверсионной деятельности Украинский легион, состоявший из двух батальонов. Первый именовался «Нахтигаль», и в нем Шухевич отвечал за политико-идеологическую работу, а также боевую подготовку. Одновременно руководил действиями ОУН на приграничных землях генерал-губернаторства со смешанным польско-украинским населением.

Весной 1941 года прошел обучение на высших командных курсах руководителей ОУН-Р, организованных немецкой разведкой, а с началом Великой Отечественной войны в составе подразделения «Бранденбург 800» вошел во Львов. Там «Нахтигаль» под командованием Герцнера и Шухевича осуществил массовую карательную акцию в отношении городского населения — уничтожив по заранее составленным спискам советских и партийных работников с семьями, а также часть евреев.

После недельного пребывания во Львове Шухевич вместе с батальоном отправился в Винницкую область и произвел новые «зачистки». Затем подразделение отозвали на переподготовку в Германию, где объединили с батальоном «Роланд» и в феврале 42-го перебросили в Белоруссию. За девять месяцев пребывания там украинские националисты уничтожили более двух тысяч советских граждан, именуя всех «партизанами». Далее немецкое командование отозвало батальон во Львов и как не оправдавший доверия расформировало, а его украинских командиров подвергло аресту.

При этом Шухевич сбежал и ушел в подполье, где из бывших сослуживцев создал костяк службы безопасности ОУН, а в январе 1944-го был назначен командующим УПА и заместителем Бандеры, фактически руководя ОУН и УПА на территориях Западной Украины и Юго-Восточной Польши.

— Да, опытная сволочь, — пробормотал майор и, ткнув в пепельницу окурок, перешел к следующему документу. Тот включал в себя все известные органам связи фигуранта на территории Западной Украины и в частности в Львовской области, с приложением фото некоторых персонажей (также находившихся в розыске) и их характеристик.

На исходе ночи, делая пометки в секретной тетради, Исаев закончил работу, убрал дело в сейф, оделся, запер кабинет и спустился вниз. Там, сдав ключи дежурному, вышел во внутренний двор, завел стоявший рядом с несколькими служебными автомобилями «Цундап» и, прогрев двигатель, выехал наружу через откатившиеся в сторону металлические ворота. По земле мела поземка, с неба сеялся мелкий снег.

Утром Исаев проснулся от того, что кто-то таскал его за нос. Открыл сонные глаза — сверху довольно пыхтел Алешка.

— Гулять пойдем? — приблизил вплотную краснощекое лицо. И тут Николай вспомнил, что сегодня воскресенье.

— Пойдем, сын! — схватил мальчика подмышки и подбросил над кроватью. Тот радостно завизжал, началась шутливая борьба, которую прекратила вошедшая в спальню, улыбавшаяся, жена.

— Мужчины, завтрак готов. Вставать и умываться!

— Я уже! — спрыгнул вниз Алешка и убежал на кухню.

— А я сейчас, — поднявшись, чмокнул ее в щеку Николай.

Когда чисто выбритый и с влажными волосами, он вошел в зал (по выходным семья завтракала там), все были в сборе: Алешка с чинным видом сидел за столом, накрытым кружевной скатертью, Рекс у потрескивающего камина уже приступил к своему завтраку, состоявшему из миски сваренной на костях овсянки, а Оксана раскладывала по тарелкам золотистые ноздреватые блины, стопка которых исходила паром в центре. Здесь же в глиняной корчажке снежно белела сметана, а сбоку пофыркивал только что вскипяченный чайник, рядом с которым стояла сахарница.

Вскоре все с аппетитом уплетали воскресный завтрак, особенно преуспевал Алешка.

Съев очередной блин со сметаной внутри, свернутый мамой в трубочку, и шумно запив его из чашки, он, улучив момент, сунул второй (без сметаны) своему заползшему под стол другу, прикончившему овсянку. Родители весело перемигнулись и сделали вид, что этого не заметили.

— Так, какие планы на дальнейшее? — поинтересовался Исаев по окончании трапезы.

— Пойдем кататься на санках, ты обещал, — сказал Алешка.

— Ну, коль обещал, пойдем, — взъерошил ему голову отец.

Они с Оксаной убрали со стола, вымыли посуду, а затем вся семья, одевшись, вышла, сопровождаемая Рексом, из квартиры. Во дворе под зимним солнцем искрился снег, ветви берез прогнулись от инея, на одной чирикала стайка снегирей, похожих на красные яблоки.

— Хруп-хруп-хруп, — засеменил валеночками к каретному сараю сын, отец неспешно пошагал сзади. Ну а Рекс, радуясь снегу, стал носиться по двору, изредка взлаивая. Затем был открыт замок, на свет извлекли санки, на которые Николай усадил Алешку, и все отправились в находившийся по соседству парк.

Там на летней эстраде играл духовой оркестр, а по расчищенным от снега аллеям гуляла публика. В разных их местах в киосках торговали пирожками и горячим чаем, настроение у всех было праздничное. С одной аллеи вниз полого уходил спуск, откуда на лыжах и санках, радостно визжа, скатывались детишки. Алешка со своими санками тут же присоединился к ним, Рекс созерцал в сторонке, а родители, стряхнув снег, присели на одну из скамеек.

— Вот о таком мы и мечтали на войне, — закурил папиросу Николай. — Просто не верится.

— Давай не будем о ней, — прислонилась к мужу Оксана.

К полудню, вернувшись домой, пообедали, а вечером Николай с Оксаной, оставив Алешку с Рексом на попечение соседей, отправились в кино, где с удовольствием посмотрели новый фильм «Встреча на Эльбе». Возвращались домой в свете ночных фонарей, спокойные и умиротворенные.

На исходе следующего дня Исаев доложил начальнику управления полковнику Майструку план мероприятий по розыску «Волка». С учетом же того, что изученные материалы позволяли сделать вывод о нахождении Шухевича на территории Львовской области, включил в них выход на связи фигуранта с последующим их захватом и получением информации о местах, где тот может укрываться. План начальник (внеся некоторые дополнения) утвердил, после этого Исаев приступил к его реализации, для чего собрал оперработников отделения, изложил им суть дела, ознакомил с материалами и поставил каждому конкретную задачу. Им в помощь была задействована служба наружного наблюдения, разведчики которой получили дубликаты необходимых фотографий.

В конце января появился первый результат. Один из находившихся на связи у лейтенанта Михальского агентов сообщил, что видел в городе тоже находящегося в розыске члена Центрального провода ОУН Гасина (псевдоним «Лыцарь»). Он же назвал несколько адресов, где тот может появиться. На одном из таких, по улице Богуславской в доме дом 14 и был зафиксирован фигурант, которого взяли под наблюдение.

При выходе оттуда оперативники попытались задержать «Лыцаря», но он, отстреливаясь, вскочил в проезжавший рядом трамвай, пытаясь скрыться. Когда же попытка не удалась, сунул ствол пистолета в рот и застрелился.

— Как же так, мать вашу?! — бушевал в своем кабинете Исаев, когда те доложили о случившемся. — Три здоровых лба не смогли живым взять этого плюгавого (убитый на рыцаря не тянул, был щуплым и малорослым)!

— Виноваты, товарищ майор, — развел руками старший, по фамилии Осмачко, а остальные двое, покраснев, потупились.

— Что при нем обнаружили? — усевшись за стол и понемногу остывая, показал начальник на стулья.

Осмачко молча выложил перед ним на стол пистолет «зброевку» с запасной обоймой, паспорт на имя Буряка Тараса Степановича и кожаный бумажник. В одном из его отделений помимо крупной суммы денег и нескольких облигаций находилась фотография симпатичной женщины. «Саше от Оли. 1946 год» значилось на обороте.

— Хоть что-то, — сказал Исаев, внимательно разглядывая снимок. — Хозяев квартиры куда приходил этот «Лыцарь» задержали? — вскинул на оперативников глаза.

— Так точно. Хозяйка некая Савицкая, — доложил Осмачко. — Кроме того, соседка по дому, Махно, сообщила, что убитый навещал ее и раньше. — Вот объяснение, — достав из папки, протянул начальнику лист бумаги.

Исаев пробежал его глазами, на минуту задумался, после чего встал и извлек из сейфа розыскное дело. Полистал его, нашел нужную закладку, а затем, вернувшись к столу, прочел вслух оперативную справку. Из нее следовало, что Савицкая — дочь священника села Конюхи Стрыйского района Дрогобычской области, в котором, по оперативным данным, в мае-июне 48-го года укрывался Гасин. По этому поводу состоялась чекистская операция, которая результатов не дала, обоим удалось скрыться.

— Таким образом, с Савицкой нужно плотно поработать, — констатировал майор. — И выяснить, кто такая Оля. Ты, Осмачко, старший.

— Понял, — ответил капитан. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

На вторые сутки непрерывного допроса, именуемого «конвейер», подследственная стала давать показания и рассказала, что на фотографии жена убитого — Ольга Гасин, имеющая фиктивный паспорт на имя Анны Бодьо, занимающаяся во Львове подбором явочных квартир для мужа и Шухевича.

— Ну вот, уже лучше, — ознакомившись с протоколом, сказал по этому поводу Исаев. — Ведь можете, когда хотите, а Опрышко?

— Ну, дак, — пожал плечами старший лейтенант.

Этим же днем наружная разведка вместе с милицией, получив дубликаты фотографии Гасин-Бадьо, были ориентирована на ее розыск. Спустя месяц он увенчался успехом — жену убитого «Лыцаря» задержали на одной из львовских улиц и поместили в следственный изолятор.

На первичных допросах она сообщила только общие сведения о муже, назвала линии связи, по которым контактировала с ним лично, но показаний о месте нахождения других членов Центрального провода, их встречах и связных не дала. А в конце мая в УМГБ Львовской области, в числе других, из республиканского министерства поступила специальная ориентировка с приложением фотографий личных связных Шухевича, подготовленная Управлением 2-Н. Таковыми значились:

«Анна» — Дидык Галина Томовна, 1909 года рождения, уроженка села Шибалин Бережанского района Тернопольской области, со средним образованием, украинка, незамужняя. В описании внешности указывалось: «Выше среднего роста (165–170 см), худощавая, темная шатенка, лицо продолговатое, смуглое, с румянцем, глаза темно-серые, брови черные, широкие дугообразные, нос… широкий у основания… зубы большие, ровные… на середине левой или правой щеки имеет родинку — розоватое пятно размером 5–8 мм, волосы темно-русые, сплетает и укладывает вокруг теменной части головы, шея короткая, туловище щуплое, узкобедрая, движения энергичные, ходит быстро, шаг короткий. Разговаривает чисто по-украински с галицийским акцентом. В совершенстве владеет польским языком»;

«Роксолана» — Илькив Ольга Фастовна, 1920 года рождения, уроженка города Стрый Дрогобычской области, украинка, с незаконченным высшим образованием, нелегалка. Внешность: «Низкого роста (до 160 см), худая, темная блондинка, волосы подстригает, лицо овальное, глаза голубые, брови короткие дугообразные, нос короткий, прямой тонкий… подбородок округленный, выступает немного вперед, в движениях спокойная;

«Дарка» — Гусяк Дарина Юрьевна, 1924 г. р., уроженка г. Трускавец Дрогобычской области, со средним образованием. В описании внешности указывалось: «Высокого роста (до 175 см), худощавая, тонкая, плечи опущенные, шея длинная, брюнетка, носит косу, лицо длинное, симпатичное, лоб высокий, ровный, глаза темные, брови широкие дугообразные, нос длинный, тонкий, рот небольшой с приподнятыми углами, губы тонкие, подбородок угловатый…»

Ориентировка явилась основанием для дополнительных допросов Гасин и Савицкой, которые показали, что знают Дидык и Гусяк как связных Шухевича, назвали места, где встречались с ними, а также ряд других лиц, представлявших оперативный интерес. Указанные места тут же были взяты под наблюдение, за появлявшимися там установлена слежка, разработка набирала обороты.

В ее ходе, помимо прочего, было установлено, что Шухевич в силу ухудшения здоровья пользовался услугами двух львовских врачей, подозревавшихся в связях с оуновским подпольем. За ними установили оперативный контроль, агентура из числа медиков получила необходимые фотографии, а в управлении, усилив отделение Исаева, организовали опергруппы, перекрывшие городские окраины на маршрутах Львов — Ходоров, Львов — Стрый, Дрогобыч — Станислав. Однако, как порой случается, долгожданная информация поступила откуда ее не ждали.

Морозным январским утром Исаев, выслушав доклады старших групп, работавших на маршрутах, готовил справку для руководства. Внезапно зазуммерил внутренний телефон.

— Слушаю, — снял он трубку.

Докладывал дежурный по управлению. Он сообщил, что из Львовского горотдела милиции позвонили в отношении некой гражданки Кутовой, явившейся туда с повинной и желавшей сообщить о националистическом подполье.

— Понял, выезжаю, — ответил майор, вернув трубку на место.

Вскоре его служебная «Победа» остановилась у горотдела, хлопнула дверца и майор, взбежав по ступенькам, открыл входную дверь. Пройдя пустынным вестибюлем, подошел к окошку дежурного, раскрыл перед ним служебное удостоверение.

— Вас ждут на втором этаже в одиннадцатом кабинете, — пробежал документ глазами офицер.

Когда Исаев вошел в нужный кабинет, там находилась молодая женщина под охраной лейтенанта.

— Можете быть свободны. — Когда офицер вышел, Николай присел за стол напротив.

— Я майор госбезопасности Исаев, внимательно вас слушаю.

Женщина щелкнула застежкой ридикюля, вынула оттуда газетную вырезку и протянула майору. Это был опубликованный месяц назад в республиканской прессе приказ Министра государственной безопасности Украины об амнистии всех членов ОУН, а также бойцов УПА, которые выйдут из подполья и добровольно явятся с повинной.

— Понятно, — вернул ей вырезку майор. — И кто же вы такая?

— Меня зовут Елена Кутовая. До сорок восьмого года я сотрудничала с органами МГБ, а затем под влиянием близкой подруги Дарины Гусяк прекратила, уйдя в подполье.

«Так это ж «Дарка!» — щелкнуло в голове чекиста, но лицо осталось бесстрастным.

— Гусяк личная связная Шухевича, — между тем продолжила Кутовая. — И я готова вам ее сдать на определенных условиях.

— Каких?

— Вы амнистируете моего брата, состоявшего в УПА, он находится под следствием.

— Хорошо, — выдержав паузу, ответил майор. — Но для этого нужно проехать к нам, оформить явку с повинной и все предметно оговорить. Вы как, не против?

— Нет, — встала со стула Елена.

После этого они вместе вышли из кабинета и спустились вниз, где Исаев сообщил дежурному, что забирает посетительницу с собой.

— Распишитесь в передаче, — подвинул тот ему в окошко служебный журнал.

Вскоре пара сидела в кабинете майора, где тот оформил явку с повинной в отношении Кутовой, а также запротоколировал показания, в которых значилось, что через двое суток в квартире тетки по улице Ленина 5/2 у нее назначена встреча с Гусяк.

— Ну, вот и отлично, — сказал Исаев, когда Елена подписала документы, вслед за чем нажал вмонтированную в стол кнопку. Через минуту в кабинет вошел Михальский, которому майор поручил напоить гостью чаем и опекать, пока он не вернется. А сам Исаев положил бумаги в папку и отправился к руководству.

Выслушав доклад майора и прочтя явку и протокол допроса, начальник управления Майструк воодушевился. Будучи не так давно назначенным на должность, он мечтал показать класс работы. Тем более что дело стояло на контроле у Абакумова. Но его ход курировал начальник управления 2-Н МГБ Украины генерал-майор Дроздов (по совместительству замминистра), которому следовало докладывать обо всех значимых мероприятиях для участия в них республиканских коллег.

Пока, осмысливая все «за» и «против», Майструк расхаживал по паркету, Исаев предложил захватить Гусяк своими силами.

— Одного вы уже захватили, имею в виду убившего себя «Лыцаря», — нахмурился полковник. — До сих пор икается.

— Эту я возьму лично и живой, — заверил Исаев.

— Ну, смотри, Николай Иванович, сам напросился, — принял решение начальник управления.

Спустя два дня, третьего марта по указанному Кутовой адресу выехала опергруппа, возглавляемая майором. Предварительно на агитационном участке напротив дома он выставил наблюдательный пост, у подъезда под видом домохозяйки с сумкой в руках прогуливалась одна из разведчиц.

В 15.40 в подъезд вошла женщина, по приметам схожая с Гусяк, а спустя час вышла оттуда вместе с Кутовой. Пройдя по тротуару вдоль улицы и о чем-то беседуя, они зашли в трикотажный магазин на площади Мицкевича, где приценились к товарам, затем вышли оттуда и попрощались. Гусяк села в подошедший трамвай, шедший в сторону железнодорожного вокзала, а когда стала выходить из него на улице Набайки, рядом притормозил автомобиль. Оттуда выскочили Исаев с Осмачко и зафиксировали связную с двух сторон, после чего хлопнули дверцы и машина с урчанием отъехала от остановки.

— Сидеть тихо, МГБ, — защелкнул Исаев на запястьях женщины наручники, а Осмачко принялся обыскивать ее карманы. Когда из правого был извлечен пистолет, Гусяк задергалась и попыталась зубами куснуть воротник кофты.

— А вот этого не надо, — придержал ей голову майор, после чего надорвал ткань, в ладони блеснула ампула.

— У-у-у! — завыла по-волчьи задержанная.

— В управление, — сунул чекист ампулу в карман, Михальский развернул автомобиль, тот покатил обратно.

О задержании связной Шухевича, Майструк по «вч»-связи тут же лично доложил в Киев Дроздову.

— Что за самодеятельность? Почему не поставили меня в известность? — выразил недовольство генерал.

— У нас практически не было времени.

— Благодарите бога, что операция прошла удачно. Все. Ждите. Вылетаю.

Гусяк в это время еще раз тщательно обыскали, вызвав разведчицу наружной службы, а затем поместили в одну из камер внутренней тюрьмы.

После разговора с Киевом для первичного допроса туда спустился Майструк вместе с Исаевым. Одиночка была обычной для таких мест: с решетчатым вверху, едва пропускающим дневной свет окошком, привинченным к полу деревянным столом с двумя такими же табуретами, нарами в углу и парашей при входе. Задержанная сидела на нарах, подтянув к лицу колени.

— Вот мы и встретились, «Дарка», — сказал начальник управления, когда за ними закрылась глухая, обитая железом дверь, а сапоги охранника удалились по коридору.

— Век бы вас не видеть, — злобно прошипела Гусяк, прожигая чекистов глазами и не меняя позы.

— Зря, вы так, — уселся полковник на один из табуретов (Исаев на второй). — Для таких, как вы, это неизбежно. Ну, так что, поговорим?

— О чем?

— Вы связная Шухевича. Где он скрывается?

— Так я вам и сказала, — опустив ноги на пол, процедила задержанная сквозь зубы. — Пытать будете? Давайте! Я готова.

— Можем и это — согласно кивнул Майструк. — Но лучше договориться полюбовно. Вы нам Шухевича, а мы вам полную амнистию. Женщина вы молодая, красивая, только жить да жить.

— Плевала я на вашу амнистию, — скривила губы «Дарка». — А будете пытать, перегрызу себе вены на руках или разобью голову о стену.

«А ведь разобьет, сука, — подумал про себя полковник. — Знаю я таких идейных».

В отличие от Исаева он служил в органах с начала тридцатых, не раз лично выбивал показания из врагов народа и считал себя неплохим психологом.

Сидевший же молча майор допросов с применением так называемых «специальных мер» вообще не одобрял и никогда в подобном не участвовал. Одно дело проводить операции по зачистке, ликвидировать или захватывать врагов и совсем другое, мордовать их в застенках. В конечном итоге допрос ничего не дал, Гусяк сидела с отрешенным видом и на вопросы не отвечала.

— Ну, хорошо, — встал начальник с табурета. — Подумайте над моим предложением, у вас теперь много времени.

Глаза «Дарки» смотрели в пространство, ничего не выражая.

Поднявшись наверх, Майструк вместе с Исаевым отправились на аэродром встречать Дроздова. Тот прилетел вместе с заместителем — подполковником Шорубалко и сразу же поинтересовался результатами допроса.

— Молчит, Виктор Александрович, — доложил Майструк. — Явная фанатичка.

— А кто брал? Снова ты, Исаев?

— Я, товарищ генерал, — сделал шаг вперед майор.

— Ну-ну, — одобрительно прогудел тот, после чего все сели в машины и покинули аэродром. В управлении высокие начальники повторно допросили Гусяк, с теми же результатами.

— Точно фанатичка, — констатировал Дроздов, — и никакие методы допросов тут не пройдут. Нужна внутрикамерная разработка.

— У меня то же мнение, — добавил Шорубалко. И обратился к Майструку: — Владимир Федорович, — как у тебя с хорошей наседкой?[64]

— Есть такая, псевдоним «Роза», в прошлом активная участница бандподполья. Завербована два года назад, имеет необходимый опыт.

— Срочно организуй с ней встречу, — сказал генерал. — Начинаем действовать.

Этим же вечером на явочной квартире в городе такая встреча состоялась. «Роза» была на пять лет старше Гусяк, имела университетское образование, а также владела польским и немецким.

Для начала агенту сообщили о предстоящей задаче, а также охарактеризовали объект, затем озвучили подготовленную легенду. Согласно ей, проживая после войны в Берлине, а потом в Вене, «Роза» познакомилась там с известными украинскими националистами, хорошо знает Шухевича и его семью, а месяц назад была арестована за сотрудничество с иностранной разведкой, по заданию которой осуществляла связь между заграничным центром ОУН в Мюнхене и его проводом на Украине.

Все это предлагалось сообщить Гусяк под благовидным предлогом, а затем создать у нее впечатление, что, находясь в тюрьме, «Роза» имеет связь с волей. Ну а далее натолкнуть на мысль передать Шухевичу через сокамерницу известие о своем аресте и грозящей ему опасности.

— Для естественности вашей встречи, — инструктировали агента чекисты, — вам имитируют побои и поместят в санитарный блок. Туда же доставят на обследование Гусяк.

— Она что, больна? — поинтересовалась «Роза».

— У нее появится недомогание.

На следующее утро, после завтрака, состоявшего из овсянки с комбижиром, ломтя хлеба и чуть сладкого чая, у Гусяк поднялась температура, начались боли в животе, а потом рвота. Бдительная охрана тут же вызвала врача, констатировавшего пищевое отравление.

— Нужно промывание желудка, — заявил доктор, после чего больную доставили в санитарный блок. Там оказали первую помощь, а затем врач определил постельный режим до выздоровления. Когда температура спала, а состояние нормализовалось, «Дарка» увидела на соседней койке женщину. На голове у той белела повязка, лицо носило следы побоев.

— Вас били? — спросила у нее Гусяк.

— Тебя, видно, тоже, — последовал ответ.

— Нет, у меня пищевое отравление.

— Здесь это в порядке вещей, — бледно улыбнулась соседка. — Кормят, врагу не пожелаешь.

— Вы давно под арестом?

— Больше месяца.

— А за что попали?

— Слушай, товарка, много спрашиваешь. Ты не подсадная?

— Нет, что вы! Просто интересуюсь.

На этом разговор прекратился, а спустя полчаса соседка взяла с тумбочки алюминиевую кружку, подвинулась к стене и отстучала в нее череду звуков. Прислушалась (донеслись ответные). Длились они пару минут, а потом стихли.

— Чего пялишься? — взглянула на Гусяк. — Никогда не видела?

— Н-нет.

— Да ты совсем сырая.

В полдень им принесли обед, состоявший из чечевичной похлебки, куска хлеба и чая, а когда санитар унес посуду и дверь блока заперли, «Роза», закинув за голову руки, продекламировала:

— Как вы смотрите на то, чтобы получить более ответственный участок работы? — спросил министр, прохаживаясь по залитому солнечным светом просторному помещению. За его окнами вдали синел Днепр, со стороны Лавры доносило колокольный звон.

— Вам виднее, товарищ генерал-лейтенант, — встал из-за приставного стола Исаев.

— На прежнем месте вы проявили себя достойно, — продолжил хозяин кабинета. — Вас рекомендует генерал Дроздов начальником отделения в свое управление. Заниматься будете розыском и захватом Кука.

— Понял.

— В таком случае я подписываю приказ, на обустройство три дня, в понедельник быть на службе. Кстати, в «хозо» получите ордер на квартиру.

Когда, вернувшись поездом во Львов, Исаев заехал в управление, дежурный сообщил, что его ждет начальник.

— Ну что же, Николай Иванович, поздравляю, — встал навстречу Майструк, когда майор поднялся к нему в кабинет. Протянул шифрограмму: — Вот, ознакомься.

Там значилось, что приказом министра с сегодняшнего дня Исаев назначен начальником 1-го отделения управления 2-Н МГБ Украины.

— Когда приступаешь к работе?

— В понедельник.

— Добро, сдавай дела и готовься к переезду.

На следующий день, сдав дела в канцелярию, Николай организовал прощальный ужин для сослуживцев, а те вскладчину подарили ему телевизор «КВН». Утром по трассе Львов-Киев катил мотоцикл, за ним — груженая мебелью и вещами полуторка.

Двухкомнатная квартира находилась на третьем этаже ведомственного дома на Крещатике и была со всеми удобствами.

— Ура! — пробежался по ней Алешка, за которым цокал когтями Рекс.

Первый рабочий день в министерстве начался в кабинете Дроздова.

— Как устроился на новом месте? — пожал он руку майору и кивнул на стоящий сбоку стул.

— Спасибо, Виктор Александрович, — присел Исаев. — Все нормально.

После этого генерал вызвал к себе сотрудников отделения, с которыми предстояло работать и представил нового начальника. Было их шестеро, двое много старше Николая.

— Это наши ветераны — перехватил его взгляд Дроздов. — Подполковник Никитенко и майор Нечай. Возможно, имеются вопросы? — обвел глазами оперативников. — Вопросов нет. Тогда все свободны.

— Ну, а теперь вернемся к нашим баранам, — сказал Исаеву, когда все вышли. — С Шухевичем мы разобрались, хотя и не совсем так, как хотелось, теперь дело за Куком. Вот, ознакомься, — вынул из лежавшей на столе папки и протянул майору бумагу.

«От Бюро информации

Украинского Главного

Освободительного Совета

Бюро информации УГОС (УГВР) уполномочено проинформировать кадры подполья и весь украинский народ о том, что после смерти славной памяти генерал-хорунжего УПА Романа Шухевича-Лозовского-Чупринки должность Председателя Генерального Секретариата УГВР и Главного Командира УПА взял на себя полковник УПА Василь Коваль. (На Украине, 8 июля 1950 г. Бюро информации Украинского Главного Совета)».

— Так Коваль это же один из псевдонимов Кука? — прочел ее майор.

— Вот именно. После смерти Шухевича он принял на себя командование остатками подполья. Кстати, что о нем знаешь?

— Только то, что было в деле по розыску «Волка», ну и еще из ориентировок.

— Немного. Значит так, — продолжил замминистра. — Теперь твоя главная задача розыск и захват Кука. Но, предупреждаю, живого. С мертвого с него как с козла молока. Ты меня понял?

— Понял, товарищ генерал.

— В таком случае отправляйся в отдел и получи у Никитенко розыскное дело «Барсук». Он по нему давно работает. Завтра утром доложишь свои соображения.

— Разрешите выполнять?

— Удачи, — ответил замминистра.

Спустившись этажом ниже, Исаев проследовал по ковровой дорожке в левое крыло здания и вскоре сидел в своем новом кабинете. Тот был чуть больше прежнего, с портретом Дзержинского на стене, трофейным немецким сейфом и старинными напольными часами при входе.

Усевшись за рабочий стол, Исаев полистал справочник министерства, после чего снял трубку внутреннего телефона и пригласил к себе Никитенко с делом.

— Разрешите? — открылась через пару минут обитая дерматином дверь.

— Заходите, Александр Иванович, присаживайтесь.

Подполковник положил перед ним два тома розыскного, с синими штампами дела и уселся на стул сбоку.

— Давно по нему работаете? — кивнул Исаев на глянцевую обложку.

— С ноября сорок третьего.

— Получается после освобождения Киева?

— Получается, — вздохнул подполковник.

— А почему так мрачно?

— Очень уж много этот Кук мне крови попортил. Имею за него два выговора. А вашего предшественника вообще сняли.

— Соболезную, — откашлялся в кулак Исаев (перспективы не радовали). — Для начала расскажите подробно об объекте и ходе розыска.

— Ну что сказать? — поднял набрякшие веки Никитенко. — Кук это его настоящая фамилия, зовут Василий Степанович. Псевдонимы «Лемеш», «Коваль», «Юрко», «Медведь» и еще десяток. Родился этот деятель 11 января 1913-го в селе Красное, Львовской области, тогдашней Австро-Венгрии. Обучаясь на юридическом факультете Люблинского университета, познакомился с их главным упырем Бандерой. До тридцать девятого года, за участие в украинском националистическом движении трижды арестовывался поляками, а когда Западная Украина вошла в состав СССР, перешел на нелегальное положение. С началом Второй мировой войны как член Центрального руководства ОУН возглавлял Восточный краевой провод «Схид» и одновременно являлся командующим группы УПА «Пивнич».

По указанию Бандеры создал нелегальную и отлаженную для работы типографию, написав и размножив популярную брошюру о правилах конспирации. Затем организовал мастерскую по изготовлению взрывных устройств с часовым механизмом. В подполье считается большим спецом по организации их применения.

— Разносторонний гад, — пробормотал Исаев.

— Точно, — согласился Никитенко и продолжил:

— В 1942-м возглавил Южный краевой провод ОУН с центром в Днепропетровске, а позже и Киевский, создав на территории этих областей разветвленную националистическую сеть, сотрудничавшую с Абвером и гестапо. По мере отступления немецких войск из восточной Украины Кук оказался на Волыни, где остался после окончания войны, продолжая подрывную деятельность против советской власти. Ну а после ликвидации Шухевича, принял на себя его обязанности, — закончил подполковник.

— И какие действия в отношении него предпринимались?

— Сбор агентурных сведений, захват и пере-вербовка связников, установление мест укрытия, а также чекистско-войсковые операции. Весной этого года мы получили информацию о том, что Кук скрывается на стыке Львовской, Тернопольской и Станиславской областей. Это место им было выбрано не случайно.

— Почему? — закурив папиросу, протянул Исаев подполковнику открытую коробку «Казбека», мол, угощайтесь.

— Спасибо, — отказался тот. — Я бросил, сердце пошаливает.

— В таком случае продолжайте.

— Стык покрыт лесными массивами, по которым можно уходить в любую из них, затрудняя нам координацию. Весной этого года от доверенного лица[65] были получены сведения о нахождении Кука в Черном лесу вместе с повстанческим отрядом. Причем с точной привязкой к месту. Мы тут же организовали облаву и в результате боестолкновения уничтожили практически всех уповцев, в том числе личного телохранителя Кука — «Муху». Сам же он словно сквозь землю провалился.

— М-да, — ткнул в пепельницу окурок майор, когда Никитенко закончил доклад. — Невеселая картина.

— Чего уж веселее, — снова вздохнул тот.

После этого Исаев отпустил подполковника, а сам занялся изучением материалов, делая из них авторучкой выписки.

— Ну как, вошел в курс дела? — спросил его на следующее утро Дроздов.

— Вошел.

— Какие имеешь предложения?

— Для начала хочу встретиться с агентурой, работающей по Куку и составить собственное представление.

— Не возражаю.

— Затем проработать вопрос о внедрении нашего человека в его окружение. Дальше по обстоятельствам.

— Ну что же, встречайся, прорабатывай и внедряй, — подумав с минуту, согласился замминистра. — Доклад у меня каждый понедельник.

Началась кропотливая работа: Исаев встречался с наиболее ценной агентурой из числа бывших оуновцев, выезжал на места для проверки поступающих оттуда, заслуживающих внимания сигналов, обобщал и анализировал полученную информацию.

Дома бывал от случая к случаю, часто ночевал в кабинете. В начале следующего года обозначились первые результаты.

На конспиративной квартире в Виннице был захвачен руководитель Подольского краевого провода Василий Бей (псевдоним «Улас»), имевший деловые встречи с Куком. Исаев, срочно выехав туда, провел его вербовку. После этого ее закрепили, а Бея отпустили, дав задание установить контакт с главным командиром УПА, а затем вывести на него чекистов. Однако надежды не оправдались.

Вернувшись в лес, Бей сообщил Куку о своей вербовке и полученном задании. Последствий для него это не имело, поскольку, по канонам ОУН, лица, явившиеся с повинной, репрессиям не подвергались.

Новый курирующий замминистра (Дроздова к тому времени перевели в Москву) объявил Исаеву выговор с формулировкой «за утрату бдительности». Тот воспринял его как должное и продолжил работу.

К осени по делу снова возникли перспективы: чекисты задержали эмиссара закордонного провода ОУН Васыля Охримовича вместе с радистом, заброшенных с помощью американцев для налаживания контактов с подпольем. После активной обработки те согласились на сотрудничество.

— Как думаешь это использовать? — поинтересовался замминистра у Исаева по результатам доклада.

— Через Охримовича выйду на Кука, как связник эмиссара встречусь с ним в обусловленном месте и со своими оперативниками проведу захват.

— М-м-м, — пожевал губами генерал. В отличие от Дроздова, он не любил самостоятельных решений и предпочитал советоваться с Москвой.

— Ты пока свободен, — забарабанил пальцами по столу, — а я подумаю.

Майор взял со стола папку с документами, встал и вышел из кабинета. Замминистра же созвонился с московским куратором и изложил тому суть вопроса. Тот долго сопел в трубку, а потом высказался за проведение радиоигры.

— Запеленгуете радиопередатчик, определите место, вслед за чем проведете чекистско-войсковую операцию. Так что нечего мудрить и искать на задницу приключений.

— У меня то же мнение, — поддакнул замминистра.

— В таком случае удачи, — сказали на другом конце провода и положили трубку. Замминистра опустил на рычаг свою, просмотрел лежавший на столе свежий номер «Правды», а потом нажал кнопку селектора. Когда же Исаев снова появился в кабинете, озвучил мнение Лубянки, выдав за свое.

— Но…

— Никаких «но»! — повысил голос начальник. — Выполняйте. Жду результатов.

— Слушаюсь, — отвердел скулами майор.

По опыту он знал, что в условиях пересеченной, да к тому же лесной местности пеленгация маломощного передатчика требует значительных усилий. К тому же подобные войсковые операции, как правило, заканчиваются трупами. А руководству требовался живой Кук. Но выбирать не приходилось. Приказы не обсуждаются.

Через трое суток для пеленгации все было готово.

Первый сеанс связи прошел успешно, дал вероятное место выхода искомого передатчика, для точного нужны были как минимум еще два сеанса. Но, увы, на очередной сеанс радист Кука не вышел, замолчал. Игра, едва начавшись, провалилась. Москва по этому поводу выразила недовольство, а заместитель на совещании у министра устроил Исаеву разнос, обвиняя в срыве операции.

— Зачем же так, — осадил его генерал-лейтенант. — Захват зарубежного эмиссара с его последующей вербовкой, насколько знаю, заслуга Исаева. А проведение радиоигры — ваша инициатива.

— Моя, но согласованная с Москвой, — блудливо забегал глазами заместитель.

— Для чего в таком случае валить с больной головы на здоровую? Ну да ладно, в нашем деле без проколов не бывает. Что планируете по делу дальше, товарищ Исаев?

— Думаю пойти по тому пути, что предлагал, но в несколько измененном варианте, — встал майор со своего места.

— Конкретней.

— Через близкие связи Кука выходить на его захват силами оперативников.

— Вы имеете в виду Охримовича?

— Теперь нет, товарищ министр. После неудачной радиоигры он отказался от сотрудничества.

— И я бы отказался, — хмыкнул тот. — Кук заподозрил эмиссара в предательстве.

— Полагаю, да.

— Ну что же, — повертел министр в пальцах синий карандаш. — Работайте в этом направлении. А курировать вас теперь будет генерал-майор Поперека.

— Слушаюсь, — привстал с седой головой новый замминистра, отстраненный же залился густой краской.

После окончания совещания Поперека пригласил Исаева к себе, и они выработали новый план действий. А на следующий день как гром с ясного неба прозвучало, переданное по радио сообщение Левитана[66]: «Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Совет Министров СССР и Президиум Верховного Совета СССР с чувством великой скорби извещают партию и всех трудящихся Советского Союза, что 5 марта в 9 часов 50 минут вечера, после тяжелой болезни скончался Председатель Совета Министров Союза ССР и Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин…»

Страна погрузилась в четырехдневный траур. Во время похорон с трибуны мавзолея выступил Берия: «Дорогие товарищи, друзья!

Трудно выразить словами чувство великой скорби, которое переживают в эти дни наша партия и народы нашей страны, всё прогрессивное человечество.

Не стало Сталина — великого соратника и гениального продолжателя дела Ленина. Ушел от нас человек, самый близкий и родной всем советским людям, миллионам трудящихся всего мира. Вся жизнь и деятельность Великого Сталина является вдохновляющим примером верности ленинизму, примером самоотверженного служения рабочему классу и всему трудовому народу, делу освобождения трудящихся от гнёта и эксплуатации.

Великий Ленин основал нашу партию, привел её к победе пролетарской революции. Вместе с Великим Лениным его гениальный соратник Сталин укреплял большевистскую партию и создал первое в мире социалистическое государство.

После смерти Ленина Сталин почти тридцать лет вёл нашу партию и страну по ленинскому пути. Сталин отстоял ленинизм от многочисленных врагов, развил и обогатил учение Ленина в новых исторических условиях.

Мудрое руководство Великого Сталина обеспечило нашему народу построение социализма в СССР и всемирно-историческую победу советского народа в Великой Отечественной войне. Великий зодчий коммунизма, гениальный вождь, наш родной Сталин вооружил нашу партию и народ величественной программой строительства коммунизма.

Товарищи! Неутолима боль в наших сердцах, неимоверно тяжела утрата, но и под этой тяжестью не согнётся стальная воля Коммунистической партии, не поколеблется её единство и твёрдая решимость в борьбе за коммунизм. Наша партия, вооружённая революционной теорией Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина, умудрённая полувековым опытом борьбы за интересы рабочего класса и всех трудящихся, знает, как вести дело, чтобы обеспечить построение коммунистического общества».

— М-да, — сказал утром пятого дня Поперека, кивнув Исаеву на стул, когда тот зашел в кабинет для очередного доклада. — Страну ждут большие перемены. Ты давно в органах? — вскинул на подчиненного глаза.

— С сорок третьего, товарищ генерал.

— В таком случае тебе легче. А теперь к делу.

Через несколько дней по одной из лесных дорог близ Каменец-Подольского, подрагивая на рытвинах, скрипела телега. На седелке подергивал вожжами дядько в крестьянской свитке, за ним свесили ноги по бокам еще трое: в полувоенном обмундировании, петлюровках с трезубцами и шмайсерами наизготовку. Вся группа была агентами МБГ. Старшего звали «Партизан», его спутников — «Лель» и «Мацько», возницу просто «Дядько». Партизан сотрудничал с органами три года, Лель и Мацько чуть меньше, все в прошлом служили в УПА, а теперь обеспечивали себе жизнь смертью бывших соратников.

Через пару километров дорога вывела к старому карьеру, где до войны добывали гранит, теперь брошенному и забытому.

— Тпру, — натянул Дядько вожжи, лошадь, всхрапнув, остановилась. Остальные слезли на землю, достали из телеги два туго набитых брезентовых мешка и немецкую зеленую канистру, после чего прихватили груз и направились по дну разработки, обходя каменные осколки, к дальней круче.

Подошли к бурлящему горному ручью, поднялись густым ельником наверх. Оттуда открывалась впечатляющая картина: уходящие к горизонту леса и балки, пересекаемые темными долинами, среди них — в каменных берегах извилистые потоки.

Здесь Партизан только по ему известным приметам нашел нужное место и, поставив канистру наземь, отвалил поросшую дерном крышку. Из подземелья пахнуло затхлым воздухом. Группа, подсвечивая фонариком, поочередно спустилась вниз (последний опустил крышку), и Партизан зажег висящую на крюке под бревенчатым накатом керосиновую лампу. Она высветила обшитый тесом бункер с двухярусными топчанами вдоль стен, столом в центре и буржуйкой в конце.

— Вот тут и будем жить, — сняв с плеча, повесил на гвоздь шмайсер.

— Не лучшее место, — вздохнул самый молодой — Лель, опустив на пол мешок и усевшись на лавку.

— Радуйся, что выпустили из лагеря, — пробурчал Мацько. — Или соскучился по кайлу и баланде?

— Ладно вам, давайте обживаться, — прервал их Партизан.

Схрон, в котором находились агенты, принадлежал последнему командиру УПА в этих краях — Мудрому. Несколько месяцев назад он был ликвидирован чекистами, но это держалось втайне. Более того, скрывая данный факт, чекисты инсценировали благополучный выход провидныка с двумя телохранителями из боя и отход по надежным маршрутам к старым связям. Теперь Исаев вместе с Поперекой решили использовать укрытие в предстоящей операции.

Приведя там все в жилой вид и протопив на ночь хворостом буржуйку, агенты закусили салом под чарку самогонки и завалились спать. На следующее утро (было воскресенье), переодевшись в гражданскую одежду и прихватив с собой браунинг, Партизан отправился в расположенный за лесом районный центр.

Там, миновав центральную улицу, направился к базару, где потолкался меж магазинов, лотков и телег с живностью и вышел к зданию почты.

— Одну минуту, гражданин! — появился оттуда сержант в гимнастерке с красными погонами. — Ваши документы.

— Мои? — удивленно вскинул брови Партизан, — щас…

И, выхватив пистолет, дважды выстрелили сержанту в грудь.

Прижав руки к груди, сержант повалился лицом в пыль, и та стала напитываться красным. Видевшие это начали разбегаться, где-то послышалась трель свистка, к почте заспешил наряд милиции.

Зевак быстро разогнали, сержанта, накрыв простыней, увезли на карете скорой помощи, а стрелка и след простыл. Словно не было.

— Убедительно все прошло, как по нотам, — сказал Исаев Никитенко, отходя от занавески окна в доме напротив.

Через неделю, вечером Партизан вместе со спутниками подходил со стороны леса к мосту через реку Мукшу соседнего района. Они были в полной экипировке, а в руках поочередно несли канистру. Мост был деревянным, ветхим и под строительство нового уже были выделены средства. В целях имитации диверсии его предписывалось сжечь.

Выйдя на опушку, все трое залегли в кустах, стали ждать ночи. А когда в небе взошла полная луна и на другом берегу погасли огни в хатах, Лель по знаку Партизана взял хлюпнувшую канистру и, пригнувшись, побежал к мосту. Через некоторое время там блеснула вспышка, а потом от ближнего конца к дальнему побежала огненная дорожка.

— Готово, — вынырнул из темноты Лель. Понаблюдав несколько минут, как разгорается пожар, группа отползла назад и скрылась в лесу.

Чекисты же по этим фактам запустили механизм слухов, в чем были мастера. И вскоре по близлежащим районам пошли разговоры, что в округе действуют «лесные хлопцы» Мудрого. А еще через какое-то время слухи дошли до соседней, Львовской, области, в которой с остатками подполья обосновался Кук. Он близко знал хмельницкого провидныка, доверял ему и решил консолидировать силы, для чего отправил на поиски соратника двух своих эсбистов — Чумака с Карпом.

Через месяц те вышли на подставную боевку, состоялась встреча. На ней Партизан, представившись личным связником Мудрого, поинтересовался целью визита.

— Главный командир УПА желает встретиться для объединения деятельности всего подполья, — последовал ответ.

— Где?

— На вашей территории, у нас стало опасно.

— Хорошо, я сообщу об этом Мудрому, а пока давайте перекусим чем бог послал, — согласился Партизан. Обе стороны выпили и закусили, а когда завязался разговор, он, как бы под хмельком, рассказал эсбистам некоторые подробности о своем командире, которые тем были известны от Кука.

С рассветом Партизан отправился в Каменец-Подольский, якобы на встречу с провидныком, обещав вернуться через сутки. Там на явочной квартире он встретился с Исаевым, доложив о тернопольских гостях и их просьбе.

«Вроде заглотнул», — подумал майор, отгоняя вторую часть фразы, вслед за чем проинструктировал агента о дальнейших действиях.

На следующее утро Партизан вернулся в схрон, где его хлопцы играли с эсбистами в карты и сообщил, что Мудрый готов к встрече на этом месте.

— Гаразд, — переглянулись посланцы и стали собираться в обратный путь.

Радушные хозяева снабдили их на дорогу провиантом, после чего Мацько с Лелем провели обоих лесными тропами до границы со Львовщиной.

Прибыв через неделю на место, Чумак с Карпом доложили Куку о выполненной миссии, а заодно сообщили о том, что по пьянке «выболтал» Партизан.

— Такое о Мудром не всякий знает, — сказал тот. — Но на всякий случай еще раз проверим.

И изложил свой план. Согласно ему, эсбистам надлежало вернуться назад со следующим приказом: Партизан должен услать своих бойцов в другое место, а в бункер поселить их. Там вместе перезимовать и ждать Кука.

— Этого времени вам хватит, чтобы его досконально проверить и изучить, — сказал он Чумаку. — При малейшем подозрении — ликвидировать. Ну а ты, — взглянул на Карпа, — если все нормально, к концу зимы вернешься, и в мае будем выдвигаться.

— Будет сделано, друже провиднык, — щелкнули каблуками оба. — Можете не сомневаться.

После краткого отдыха был совершен обратный вояж. Партизан беспрекословно подчинился. А при очередном своем выходе из схрона, для пополнения продуктов, встретился в обусловленном месте с Исаевым и рассказал о возникшей ситуации.

— Вон что придумал старый лис, — хмыкнул тот. — Умно, ничего не скажешь.

— Что будем делать?

— Ждать. Выбирать не приходится. Но зато мы усилим их доверие к тебе.

— Каким образом?

— Вот послушай…

Погожим осенним днем, когда леса стали погружаться в сон, а по воздуху заскользили нити паутины, Чумак с Партизаном, сидя недалеко от схрона, грелись на солнце. Карпо, прихватив жестяное ведро, спустился за водой, вниз к потоку.

— Зима в этом году будет ранняя, — жуя травинку и глядя в выцветшее небо, по которому плыл журавлиный клин, сказал эсбист.

— Почему?

— Стаи отлетают рано.

Их разговор прервало звяканье металла, а потом на гребень выскочил запыхавшийся Карпо.

— Облава! Внизу солдаты.

— Продал, гад? — ощерился на Партизана Чумак, передернув затвор шмайсера.

— Молчи, дурень, — оттолкнул тот ствол, — быстро в бункер!

Все трое поочередно спустились вниз и, захлопнув за собой крышку, изготовились к бою. Затаив дыхание, прислушались. Сначала наверху было тихо, затем донеслись шорохи и неясные голоса, чуть в стороне в землю дважды ударил щуп, потом все стихло.

Просидели в полном мраке два часа, тихо и неподвижно.

— Ну что? Вроде как ушли? — сглотнул в дальнем углу слюну Карпо.

— Щас поднимусь и проверю, — тихо ответил Партизан, наощупь пробираясь к лестнице. Затем чуть скрипнула перекладина, мрак вверху прорезался светлой щелью.

— Есть кто? — приблизился к сапогам Партизана Чумак, сжимая в ладони рубчатую гранату.

— Никого, — буркнул тот, осторожно отвалив крышку.

Вскоре они вновь сидели рядом с лазом, жадно дымя махоркой.

— Ты это, извини, — примирительно сказал Партизану Чумак. — Я погорячился.

— Бывает, — размяв в пальцах окурок, сдул тот с ладони пепел.

С этого момента эсбисты стали больше доверять своему напарнику, хотя полностью не верили никому, кроме Кука. Зимовка была долгой и утомительной, хотя снегу было мало. Морозы часто сменялись оттепелью, что облегчало походы за продуктами и керосином, которые каждые три недели доставлял Партизан, встречаясь в ближайшем селе с Дядьком.

Когда же наступил февраль, Карпо собрался на Львовщину для встречи с главным командиром УПА. Как тот приказывал.

— Так когда его конкретно ждать? — поинтересовался Партизан. — Хотелось бы организовать достойный прием. Со свежиной, варениками и горилкой.

— Ждите в мае, — ответил Карпо. — Прощавайте, хлопцы.

Спустя неделю, отправившись в очередной раз за продуктами к Дядьку, он вызвал через того на встречу Исаева, а когда тот явился, доложил ему о времени прибытии Кука.

— Ну что же, в таком случае будем готовить ему встречу, — выслушал агента майор. — Для начала берем Чумака, ты знаешь, что делать.

Затем они расстались. Партизан получил у Дядька сидор с харчем и под утро вернулся в схрон. А по пути прихватил из тайника в карьере флягу со спецсредством, именуемым «Нептун-47».

— Как сходил? — встретил его лежавший под кожухом Чумак.

— Нормально, — опустил на лавку мешок Партизан. — Дядько выдал даже баклажку спирта.

— Хорошее дело, а то я замерз ночью, как цуцик.

Сняв ватник и шапку и повесив их на вбитый в стену колышек, агент раздернул горловину мешка и накрыл стол, выложив поочередно на старую газету ржаной домашний каравай, шмат сала и в потертом чехле флягу. Затем напластал сала с хлебом, разрезал луковицы пополам и бросил напарнику:

— Вставай.

Когда оба уселись друг против друга, Партизан отвинтил колпачок, несколько раз булькнул кадыком: «Гарный». После чего, запив водой из кружки, незаметно нажал кнопку и передал флягу соседу. Чумак тоже изрядно хлебнул и, крякнув, начал закусывать.

Спустя несколько минут его глаза посоловели, речь стала невнятной, голова упала на руки.

— Так-то лучше, — усмехнулся Партизан, связал бандеровцу руки и оттащил на нары. Очнулся эсбист уже в камере. Его мутило, нутро палила жажда.

— Воды, — прохрипел он, чья-то рука подала кружку. Эсбист жадно выпил воду и вернул кружку охраннику в синей фуражке, то увидел сидевшего сбоку топчана на табурете человека в гражданском.

— Давайте знакомиться, — сказал тот. — Я майор Исаев.

После этого последовали несколько допросов, не давших результатов. Ничего нового о себе, а тем более Куке, арестованный не сообщал, вел себя насторожено и замкнуто. От сотрудничества под гарантии свободы категорически отказался.

— Тогда вас придется расстрелять, — нахмурился майор. — Как ярого врага советской власти.

— Расстреливайте, — блеснул глазами Чумак. — Но предателем я не стану.

Зная, что обычные методы обработки в отношении таких лиц не проходят (так было с «Даркой»), в отношении Чумака применили новые. Ему обеспечили отличное питание, ежедневные прогулки на свежем воздухе и баню по субботам. А кроме того стали доставлять в камеру свежие газеты и журналы, в которых сообщалось об успехах социалистического строительства в республике.

Теперь вместо Исаева с эсбистом начал встречаться майор Нечай, психолог и большой знаток человеческих душ. Сумев расположить арестанта к себе, занялся его идеологической обработкой. А чтобы усилить воздействие, по согласованию с курирующим замминстра, Чумаку выдали приличную одежду и организовали несколько экскурсий в город.

Словно зверь много лет скрываясь в лесах и схронах, общаясь с себе подобными, Чумак был поражен мирной жизнью: красотой отстроенного Киева, обилием товаров в магазинах, работавшими предприятиями и, самое главное, светлыми людскими лицами. Он уже и не мог припомнить, когда в последний раз видел такие лица.

— Это только в столице, — сказал эсбист Нечаю после очередной прогулки в город.

— Ну что же, свозим тебя на периферию, — улыбнулся майор.

И свозили, за счет МГБ. В Днепропетровск, Жданов и Одессу. Там Чумак своими глазами увидел индустриальные гиганты, новые фабрики с заводами и работающие порты. И опять — те же лица.

— Вот так по всей стране, — сказал Нечай, когда ехали обратно. — Подумай.

Спустя месяц, после длительных раздумий Чумак дал согласие на сотрудничество.

…Короткими майскими ночами лесами и перелесками Львовской области шли двое — мужчина и женщина. Оба средних лет, бледные и худые. Заросший щетиной мужчина — в «петлюровке» с трезубцем, сером офицерском френче, суконных, с кантами галифе и хромовых сапогах, побелевших на головках. Его офицерский пояс оттягивала кобура, а неширокое плечо — американский автомат Томпсона.

Женщина была укутана в темный платок, одета в легкий гуцульский кожушок, перетянутый широким ремнем с пистолетом, юбку и высокие ботинки. За плечами у обоих висели тощие котомки.

Это были Кук с женой Уляной, активной участницей бандеровского подполья. Их должен был сопровождать Карпо, но он погиб месяц назад в перестрелке. Супруги двигались на встречу с Чумаком, от которого получили через связника грепс[67].

В нем сообщалось, что встреча возможна каждую пятницу, после захода солнца, в условленном месте у села Кругов Подкаменского района. Откуда Чумак со своими хлопцами сопроводит обоих в Хмельницкую область для личного контакта с Мудрым.

На рассвете шестых суток, ориентируясь по карте, пара вышла к нужному селу, обошла его стороной и направилась к дальнему, засеянному озимыми полю, на краю которого высилась старая раскидистая ракита. Двигаясь вдоль опушки, приблизились к ней. Кук, встав на носки, сунул руку в наплывистое дупло и извлек оттуда желудь.

— Чумак уже был здесь, — показал Уляне. — Будем ждать вечера.

Отойдя от ракиты в цветущие заросли терна, рядом с которыми побулькивал ручей, они нашли там полянку, сняв котомки, уселись на траву. Кук извлек из одной пару сухарей, кусок солонины, порезал ее на камне, оба подкрепились и запили завтрак водой.

— Так, посмотрим, что мы имеем, — снова сунул руку в мешок, достав оттуда позеленевший от сырости, замшевый кисет. Раздернув шнурок, высыпал на разостланный женой платок содержимое, которое на солнце заблестело и заиграло гранями. Тут были нательные кресты с цепочками, перстни с кольцами, сережки и зубные коронки. Кук перебрал все, ссыпал в кисет, взвесил на руке: — Полкило будет.

— Да, этого нам надолго хватит, — улегшись на снятом кожушке, сонно сказала Уля-на.

Под шелест листьев с травами, продремали до захода солнца, то и дело вздрагивая, и открывая глаза. Когда же закончив свой небесный путь, солнце опустилось за горизонт, а в кустах затрещали кузнечики, они, изготовив оружие, прокрались к раките.

Ближе к полуночи, когда воздух сделался сырым и прохладным, неподалеку послышался шорох, затем тихий, похожий на птичий свист. Кук ответил таким же, из мрака возник силуэт, а затем громкий шепот:

— Друже провиднык, вы здесь?

— Здесь, — последовал ответ, и Чумак с Куком обнялись.

— А теперь, друже провиднык, за мной, — дохнул табаком эсбист. — У нас в балке за селом надежный схрон, отдохнете до утра, а ночью проведу к Мудрому.

Три тени беззвучно растворились в ночи. Шагавший впереди Чумак вел зверхников[68] уверенно, вскоре все оказались в узкой ложбине, по склонам которой густо росли деревья и крушина.

— Здесь, — остановился под одним из деревьев Чумак. Нагнувшись, сдвинул в сторону усыпанную жухлой листвой крышку. Группа поочередно спустилась вниз. Там Кук подсветил фонариком, а Чумак, чиркнув спичкой, зажег на дощатом столе керосиновую лампу. Бункер был как тот, где они зимовали с Партизаном, а фактически ловушкой. Под лестницей, в неприметном месте имелась кнопка, а в одной из хат села ждала условного сигнала группа захвата.

— Может, поужинаете с дороги? — предложил гостям агент, когда они, сняв котомки, расстегнули ремни и положили оружие на лавку. — У меня есть хлеб, окорок и спирт.

— Нет, друже Чумак, — стянул с ног сапоги Кук, а Уляна молча качнула головой. — Мы добирались сюда почти месяц, очень устали, так что будем спать. А ты, если не трудно, почисть мой автомат, — взял с лавки и протянул агенту.

— Как его разобрать? — повертел тот «томпсон» в руках. — Никогда такого не видел.

— Все очень просто, — в три движения командир разобрал оружие. После этого они с женой устроились на нижних нарах и, отвернувшись к стене, уснули.

Чумак, немного повозился с автоматом, затем, поглядывая на спящих, вынул из кобур на лавке «вальтеры» и разрядил, сунув магазины в карман. Спустя несколько минут в хате, где дежурила опергруппа, замигала лампа. Кука с Уляной взяли, как говорят, «теплыми». Сопротивления они не оказали.

На следующее утро под усиленным конвоем главного командира УПА с женой доставили во внутреннюю тюрьму, рассадили по разным камерам, и министр (теперь он именовался Председатель) доложил в Москву об успешно проведенной операции.

— Отличная работа, — сказал новый главный чекист страны Серов. — Такой подарок товарищу Хрущеву. Всех участников представить к наградам. Вскоре из Москвы пришел приказ на ордена и медали. Исаев досрочно получил вторую звезду на погоны, а еще очередной отпуск, в котором не был три года.

— Может, съездим на море? — предложила по такому случаю жена — У меня в Анапе подруга по институту, давно приглашает.

— Ты как, не возражаешь? — взъерошил сыну волосы Николай.

— Ура! На море! — радостно закричал Алешка.

Через сутки, дав телеграмму подруге Оксаны и взяв билеты в купейный вагон, Исаевы вместе с Рексом следовали в Краснодар, от которого до Анапы было полторы сотни километров. При посадке случился казус.

Величаво-неприступный проводник, в белом кителе и фуражке, категорически отказался пустить Рекса в вагон, требуя определить четвероногого пассажира в собачий ящик.

— Но у него есть билет, — заступился за друга Алешка. Никакой реакции.

— Товарищ, можно вас на минуту? — взял железнодорожника под локоть Николай. А когда чуть отошли от двери, наклонился и доверительно сказал: — Это очень заслуженный розыскной пес. Следует на отдых, а мы сопровождаем. Вон та женщина — врач, — указал пальцем на жену, — я охранник.

Затем, вынув из кармана, предъявил тому удостоверение.

— П-понял, — часто закивал проводник. — Извиняюсь.

Ехали интересно и весело. Алешка, сняв сандалии, забрался на мягкий диван, с интересом разглядывая проплывающие за окном пейзажи, Николай с Оксаной, смеясь, прихлебывали из подстаканников янтарный, с лимоном чай, а улегшаяся под столиком овчарка довольно хрумкала рафинадом.

Спустя неделю Никитченко доставили приказ за подписью Серова о переводе Исаева на должность старшего оперуполномоченного по особо важным делам центрального аппарата КГБ СССР.

— М-да, чудны дела твои Господи, — пробормотал Никитченко, ознакомившись с приказом, после чего вызвал к себе Исаева.

— Вот, Николай Иванович, ознакомься и распишись, — протянул бумагу с гербом.

Взяв ее в руки, подполковник прочел, вынул авторучку и подписал, лицо при этом оставалось бесстрастным.

«Не простой ты парень, Исаев», — подумал Никитченко, а вслух сказал:

— Ну вот видишь, я же говорил, разберутся. Поздравляю.

И, встав из кресла, крепко пожал тому руку.

— Вечером давай ко мне, выпьем по чарке, приказ афишировать не буду. Вроде как ты убыл в длительную командировку.

Сообщение мужа о переводе в Москву Оксана выслушала с радостью, а Алешка загрустил.

— Ты чего это, сын? — удивился Николай.

— С друзьями расставаться жаль, — вздохнул мальчишка.

— У нас служба такая, — потрепал его по плечу отец. — Нужно привыкать, ты ведь мужчина.

Через сутки с чемоданом в руке и габардиновым плащом на локте Николай спустился из вагона поезда Киев-Москва на платформу, вышел в сторону площади и позвонил из ближайшей телефонной будки.

— Вас слушают, — ответил приятный женский голос.

— Мне товарища Дроздова.

— Кто его спрашивает?

— Моя фамилия Исаев.

— Одну минуту.

Потом в трубе щелкнуло, и зазвучал бас генерала:

— Здравствуй, Николай, ты где?

— Здравия желаю. У главного входа Киевского вокзала. Только что приехал.

— Там и будь, высылаю машину.

Выйдя наружу и отойдя чуть в сторону, Исаев поставив чемодан у ног, положил сверху плащ, после чего закурил, разглядывая прохожих.

— Товарищ, подполковник, вам куда? — возник рядом малый с плутовской рожей. — Довезу недорого и с ветерком.

— Спасибо, меня встречают, — отказался Николай. Малый тут же утратил к нему интерес и увязался за проходившей рядом семьей, навьюченной фруктами и ручной кладью, не иначе возвращавшейся с курорта.

Минут через двадцать от потока двигавшихся цугом вдоль площади машин отвернула серая «Победа» и, сбавив скорость, встала у тротуара против центрального входа. Оттуда вышел его лет, худощавый цыганистый майор и стал оглядываться по сторонам. Их глаза встретились — направился к Николаю.

— Вы Исаев?

— Да.

— Я от Виктора Александровича. Прошу в машину.

Майор уселся за руль (подполковник, захватив вещи, сзади), автомобиль снова влился в непрерывное движение. Справа потянулась гранитная набережная Москвы-реки, спустя некоторое время «Победа» выехала к Белорусскому вокзалу, а потом на Ленинградское шоссе, прибавив скорость. За окнами замелькали в первом золоте осени леса и перелески.

— Так это уже не Москва, — наклонился пассажир к водителю.

— Ну да, — согласился тот. — Наша контора вон в том лесу, что впереди. Считай, приехали.

Слева от трассы возник густой хвойный бор, с уходящей вдаль высокой глухой оградой, в которой имелся КПП с металлическими воротами. Машина подвернула к ним и просигналила. Из двери вышел младший лейтенант в полевой форме и, проверив у прибывших документы, махнул рукой. Створки автоматически отворились, машина въехала на территорию.

От ворот в сторону высоких, с рыжими стволами сосен вела асфальтная дорога, слева меж деревьев угадывались постройки. Свернули направо. Через триста метров впереди засветлел просвет, выехали на обширную площадку.

По одну ее сторону, на фундаменте из дикого камня стоял финский с застекленной верандой дом; по другую — два краснокирпичных, в четыре этажа здания с клумбами цветущих георгин перед фасадами и черного гранита плитой меж ними, на которой золотились в два ряда выбитые фамилии. Остановились у здания, что ближе.

— Прошу за мной, товарищ подполковник, — обернулся назад майор, — вещи можете оставить в машине.

Вслед за этим оба выбрались из кабины, поднялись на широкое крыльцо с портиком и вошли внутрь. Сидевший при входе за столом офицер, подобный первому, теперь просмотрел удостоверение только у Исаева.

Из пустынного, с барельефом Дзержинского холла, застланного ковровой дорожкой, поднялись на второй этаж, где остановились на лестничной площадке перед металлической дверью с панелью кодового замка. Под пальцами спутника запищали кнопки, внутри глухо щелкнул запор. За дверью был высокий светлый коридор, с парой дюжин закрытых кабинетов. Майор постучал в дверь последнего.

В кабинете, у стены меж двух окон, под картиной «Ходоки у Ленина», за столом в кресле сидел Дроздов и читал развернутую в руках газету.

— Как добрался? — сложив ее, поднялся навстречу и пожал Николаю руку.

— Все нормально, товарищ генерал, спасибо.

— Присаживайся, — кивнул на один из стульев, — а ты, Вилорий, подожди внизу, покормишь гостя, доставишь в гостиницу и назад.

— Слушаюсь, — ответил майор, после чего вышел, прикрыв двери.

— Я скоро уезжаю, — взглянул Дроздов на наручные часы, — обустраивайся на новом месте, а в шестнадцать ноль-ноль жду здесь.

— Ясно, — ответил Исаев, встал и тоже направился к выходу. Миновав безлюдный коридор, надавил внутреннюю кнопку двери секции, та, щелкнув, выпустила на площадку. Внизу его новый знакомый о чем-то беседовал с дежурным.

— Ну что, пойдем питаться и обустраиваться? — взглянул на подошедшего Исаева.

— Само собой, — ответил подполковник.

— Вон там у нас столовая и буфет, — когда вышли наружу, указал майор на финский дом. — Кормят вполне прилично.

Подойдя к открытой двери, отвел в сторону легкую кисею от мух, за которой имелся довольно просторный зал с двумя десятками столиков, раздаточной стойкой слева и стеклянной витриной буфета на совмещенной с ним веранде.

— Так, Леночка, что у нас сегодня на обед? — спросил у черноглазой девушки за стойкой, позади которой виднелся варочный цех. Она с улыбкой перечислила десяток блюд.

Майор заказал борщ, мясное рагу, булочку и компот; Исаев — грибной суп, макароны по-флотски, а к ним стакан ряженки. Цены приятно удивили, поскольку были ниже, чем в столичном общепите.

— Как вам еда, товарищ подполковник? — когда заканчивали обед, поинтересовался спутник.

— Вкусно, — утер бумажной салфеткой губы Николай. — Если не против, давай без официоза и на «ты».

— Хорошо, — рассмеялся майор. — Нет вопросов.

— Кстати, что у тебя за имя? Никогда такого не встречал.

— Аббревиатура от «Владимир Ильич Ленин, Октябрьская революция». Так меня назвал отец, старый большевик, работал еще с Менжинским.

— Пролетарское имя, — оценил Исаев. — А ну-ка, — отодвинул стул, — поглядим, что у вас в буфете.

На веранде тоже стоял десяток столов с белыми, накрахмаленными скатертями, под стеклом витрины имелось несколько сортов колбас, сыры и буженина, а позади на полках искрились бутылки с водкой и коньяком. Под ними скучала бальзаковского возраста дама в кружевной наколке.

— Богато живете, — поцокал языком Николай. — А почему в столовой и здесь посетителей не видно?

— Обед закончился, все на службе, — развел руками «пролетарий». — Зато вечером тут аншлаг. Завозят «Бадаевское», рекомендую.

Выйдя на свежий воздух, они подымили в курилке под березой, окольцованной скамейкой и с обрезом в центре.

— Ты я, гляжу, был на фронте? — кивнул на орденские планки Исаева майор.

— Довелось, — затянулся тот папиросой.

— Все там заслужил?

— Половину.

— А вот я не был, — огорченно вздохнул.

— Почему?

— Занимался в некотором роде дипломатией. Ну что, двинули в гостиницу?

После чего оба встали и, метнув в обрез окурки, направились к машине. Через несколько минут, развернувшись, «Победа» покатила обратно, встретив по пути тройку солдат и сержанта с нового образцами автоматами.

— Что за бойцы? — спросил Исаев.

— Из роты обеспечения. Охраняют объект, ну и нас, чтобы шпионы не украли.

Через несколько минут автомобиль подвернул к одной из упрятанных в лесу построек. Та оказалась двухэтажным бревенчатым коттеджем с мансардой и черепичной крышей. Захватив из машины вещи, вошли внутрь. Справа от ведущей наверх лестницы, за аркой находился небольшой зал с бильярдом зеленого сукна посередине, вдоль стен стояли кожаный диван и телевизор, меж окон с набивными портьерами радовала глаз цветущая азалия.

— Это комната отдыха, — сказал майор, поднимаясь первым.

Верхний этаж был разделен небольшим холлом на две половины, прошли по крашеным полам в левую. Остановившись у последней из трех дверей, окрашенных слоновкой, Вилорий вынул из кармана ключ и, сунув в скважину, отпер замок:

— Вот твои пенаты. Мои, кстати, напротив.

— Ну что? Вполне, — пройдя внутрь и поставив чемодан на пол, осмотрелся Исаев. Средних размеров комната выглядела уютно: со спальным гарнитуром, репродукцией Шишкина «Утро в лесу» и что-то тихо бормочущей радиоточкой.

— А там кухня и душ с туалетом, — показал на филенчатую дверь майор. — Ты, Николай, располагайся, а я назад, отвезу шефа. Запомни код на нашей секции: 2-12-11.

Когда его шаги, удаляясь, проскрипели по коридору, Исаев открыл двустворчатый платяной шкаф, повесил туда плащ с фуражкой, а затем извлек из чемодана и распределил остальные вещи. После, взяв несессер с махровым полотенцем, толкнул филенчатую дверь. Небольшая кухня имела мойку, газовую плиту и холодильник «ЗИЛ-Москва», посудный шкафчик, стол у окна и два стула. К кухне примыкала душевая с туалетом.

«Неплохо помыться с дороги», — мелькнула мысль, и через пять минут Николай стоял под упругими струями. После обеда с душем потянуло на сон (в поезде мало спал), и, выставив будильник на половину четвертого, улегся на пружинную кровать.

К назначенному времени, чисто выбритый и в начищенных сапогах, Исаев постучал в кабинет Дроздова.

— Присаживайся, — генерал поднял глаза от бумаг. — Как устроился?

— Отлично, товарищ генерал, словно на курорте.

— Поживешь, пока не получишь квартиру, — откинулся тот на спинку кресла. — А теперь введу тебя в курс дела. Наше управление именуется «Бюро-2», создано четыре года назад специальным решением Политбюро ЦК и, как я тебе говорил, подчинено напрямую Председателю. Задачи — проведение операций особой важности на территории СССР и за его пределами. Вообще-то, последними занималось Первое управление, которым руководил Судоплатов, но после его ареста часть их работы перешла к нам, с добавлением штатов. Ты будешь использоваться по прежней линии — борьба с ОУН. Вопросы?

— Да мы ее вроде уничтожили?

— У нас в стране — да. Но остался закордонный провод, с лидерами Бандерой и Ребе-том. А поскольку их штаб-квартира в ФРГ, вместе займемся этим вопросом.

— Понял вас, Виктор Александрович.

— Другим сотрудникам представлять тебя не стану, да и их тоже, — продолжил генерал. — Тем более что многие в командировках, а другие появляются здесь не часто — работают под прикрытием. При встречах общение «здравствуйте — до свидания».

Займешь кабинет 13, вот ключи от него и сейфа, — вынув из ящика стола, протянул Исаеву. — В твоем личном деле указано, что владеешь польским и чешским. А как с немецким?

— Не особо. Только команды с фразами из военного разговорника.

— Придется изучить. А помимо этого, новое оружие со спецтехникой, а также практику наружного наблюдения. Огневая подготовка и рукопашный бой, насколько знаю, у тебя на уровне.

— Фрицы с бандеровцами не жаловались, — пожал плечами Исаев.

— Если появится желание, Львов может их улучшить. Он в этом деле мастер.

— А Львов это кто?

— Майор, который тебя привез, с революционным именем.

«Интересно, — подумал Николай, — а говорил, что занимался дипломатией».

Со следующего утра началась новая служба. Первую половину дня в своем кабинете Николай изучал тома разработки в отношении Бандеры с Ребетом, которая велась чекистами с 40-го года.

В отличие от Шухевича с Куком, после окончания войны главные идеологи сразу же сбежали за рубеж и обосновались в ФРГ, продолжая оттуда руководить своей «паствой» на Украине, а заодно разъезжать по другим европейским странам, проводя там на деньги западных спецслужб антисоветские конференции.

Имевшиеся в деле документы скрупулезно фиксировали практически все факты преступной деятельности Бандеры за весь период его деятельности:

— организацию политических убийств польских чиновников на ее ранней стадии и своих ближайших соратников в борьбе за лидерство;

— сотрудничество с «Абвером» в годы войны, а также с Центральным разведывательным управлением США и «Сикрет интеллидженс сервис» Великобритании — после.

Глубоко была изучена и его личность, вызывавшая гадливость. По свидетельствам близких связей лидера ОУН, в том числе знавших его с молодых лет, это был болезненный, мстительный и завистливый человек, с манией величия и садистскими наклонностями.

В детстве под предлогом выработки силы воли он умерщвлял домашних животных, а в скаутском отряде, где состоял, имел кличку «Кошкодав», наушничал командирам, избивал слабых и пресмыкался перед сильными. Согласно протоколу допроса военнопленного Эрвина Штольце, начальника второго отдела Абвера, начиная с 39-го года, Бандера активно сотрудничал с немецкой разведкой. Но, являясь ценным агентом, был фанатиком, карьеристом и фактически бандитом, отрицая любые нормы человеческой морали. За растрату крупной суммы денег, полученных на проведение операций, и двурушничество[71] помещался на перевоспитание в концлагерь.

Бытовая характеристика «идеолога» излагалась в показаниях захваченного чекистами руководителя службы безопасности ОУН Мирона Матвейко, являвшегося личным охранником Бандеры и тоже была нелицеприятной. Из них следовало, что он постоянно и открыто изменял жене, избивал ее беременную, а еще присваивал партийную кассу. Отличался жадностью и скотскими привычками.

«Да, полнейшая мразь. И как земля носит таких?» — рассматривая фотографии объекта, думал Исаев.

В отличие от Бандеры, его заместитель Лев Ребет выглядел вполне прилично. Будучи профессором права в поте лица трудился в печатавшемся в Мюнхене оуновском журнале «Украинский самостийнык», писал научные труды об исключительности своей нации и борьбе с Советами, а еще был Главным судьей ОУН, утверждавшим смертные приговоры.

Закончив работу с документами и заперев дело в сейф, Исаев отправлялся к себе в гостиницу, где в номере изучал немецкий язык с приходящей репетиторшей. Была она представительной и в возрасте, звали Амалией Львовной. В прошлом заведовала кафедрой в ИнЯзе[72].

— У вас хорошие способности, молодой человек, — сказала после третьего занятия. — Берлинский диалект не гарантирую, но через три месяца язык будете знать прилично.

После обеда и часового отдыха Исаев направлялся в соседнее здание, где в учебном классе вместе с еще десятком незнакомцев под руководством опытных инструкторов изучал специальные средства и технику. К таким относились яды с психотропными веществами, стреляющие авторучки, помады и зонты, закамуфлированные под бытовые предметы фотокамеры, система наблюдения «Магнолия», а также многое другое. Два раза в неделю группа выезжала на неприметном автобусе ГЗА-651 в столицу, где отрабатывалась в слежке за учебными объектами, приемах ухода от нее и проведении тайниковых операций. А еще по вечерам, отужинав с Вилорием в буфете, Николай палил с ним в тире по мишеням и укреплял организм в спортзале.

Со слов майора, он не так давно вернулся из очередного вояжа в Латинскую Америку и находился, как сам выразился — на декомпрессии. Поучиться у «дипломата» было чему. Из любой модели пистолетов (отечественных и зарубежных) он без промаха бил в цель. Мог делать это с двух рук, на месте и в движении. А еще стрелял в полной темноте на слух. Даже при своей богатой практике подобного Исаев не встречал.

Удивил он Николая и приемам рукопашного боя, когда в первом же поединке Исаев обрушился на маты, сбитый ударом пяткой ноги в лоб.

— Что это было? — с трудом поднялся и икнул.

— Каратэ, — улыбнулся Львов. — Если есть желание, за литр дам несколько уроков.

— Заметано, — пощупал голову Николай. — Только больше так не бей, у меня мозги чуть не вылетели.

Этим же вечером, приняв душ, оба сидели у Исаева и пили купленный в буфете коньяк, закусывая бужениной.

— Так где ты такому научился? Стрельбе и этому самому каратэ? — поинтересовался Николай, когда приняли по первой.

— В Харбине, — сжевал ломтик мяса Львов. — Там отец в тридцатых служил при нашем Генконсульстве, занимался охраной. Так он меня тренировал в стрельбе, а один его знакомый японец держал платную школу каратэ — в ней и натаскался. Потом это здорово пригодилось, когда попал в систему и закончил высшую школу НКВД на Ленинградке.

— И где после нее служил? — снова плеснул в стаканы Исаев.

— Как и папаша, в охране нашего посольства в Латвии, а с началом войны отозвали в Москву. Ловил здесь агентов, сигнальщиков и другую шелупонь. Сначала опером, а затем старшим группы. Еще в 44-м участвовал в обеспечении безопасности Ялтинской конференции в Крыму.

— Сталина видел?

— Только кортеж издалека. Мы в основном по горам да лесам шарили. Зато прищучили в районе Балаклавы немецких диверсантов. Восемь кончили в бою, четырех, захватив, по полной допросили. Оказались заброшенной туда спецкомандой «Днепр», старший — оберфенрих Райберг. Ну а перед самой конференцией, в июле, наши ребята под Алуштой захватили вторую группу, собиравшую информацию о возможных передвижениях членов делегации и полгода скрывавшуюся в лесах.

— Да, дипломатическая у тебя была служба, — рассмеялся Исаев.

— Это что, я был и в Потсдаме, когда Сталин, Рузвельт и Черчилль встречались второй раз. Правда, там было тихо. Зато попробовал шотландского виски — с нашей водкой рядом не стояло, да погуляли с немками. Ну что? Давай еще выпьем?

Выпили по полстакана, закусили.

— А ты что, не женат? — размяв папиросу, чиркнул спичкой Николай.

— Нет, и стариков моих нет. Отец погиб в Тегеране, мама умерла от голода в блокаде. А ты?

— Женат, растим сына.

— Ну а где столько орденов нахватал? У меня лишь «Отечественная война» да две медали.

— В полковой разведке, а потом СМЕРШЕ был там чистильщиком.

— Слышал про таких, но встречаться не приходилось.

Засиделись до поздней ночи, а потом отправились спать. Где-то в лесу пел козодой, в открытые окна наносило запах хвои. Утро встретило прохладой и росистой травой, оба шагали по дорожке. Когда, позавтракав в столовой, направились к зданиям, Исаев поинтересовался у Львова, что за плита между ними.

— В память погибших, что обучались на объекте. Давай подойдем, расскажу про некоторых.

Герой Советского Союза, Николай Иванович Кузнецов, — указал на одну из надписей. — Воспитанник Судоплатова, разведчик и диверсант. Выступая под именем обер-лейтенанта Зиберта, с сорок второго по сорок четвертый в Ровно и Львове застрелил заместителя гауляйтера Украины Геля и подорвал гранатой второго — Даргеля, захватил командующего «восточными батальонами» генерала Ильгена, а также ликвидировал начальника отдела рейхскомиссариата Функа и шефа правительства Галиции — Бауэра.

— М-да, — покачал головой Исаев, — мне такое и не снилось. А как он погиб?

— Этого не знаю. А вот Иван Данилович Кудря. С первых дней войны оставлен в Киеве руководить оперативно-диверсионной группой. В течение года провел там несколько успешных операций, смог получить и передать в Центр ряд особо ценных сведений. Захвачен гестапо, три месяца подвергался пыткам, на которых ничего не сказал, расстрелян… Владимир Александрович Молодцов. В начале войны заброшен в Одессу для проведения спецопераций. Создал два партизанских отряда, активно действовавших с позиций катакомб. В 42-м захвачен румынской «сигуранцей» и после бесплодных допросов казнен. Про других, к сожалению, не осведомлен. Хотя в архивах все есть.

Оба немного помолчали, склонив головы, а затем вошли в подъезд — продолжать дело погибших.

Незаметно пролетели три месяца, наступила зима, все вокруг покрылось пушистым снегом. В один из таких дней, поутру, зайдя в комнату Исаева, Львов, в шапке, пальто и с чемоданом сказал:

— Бывай, Коля, может, еще и встретимся.

— Бывай, — крепко пожал тот руку друга. — Возможно.

И потом долго смотрел в окно на удалявшуюся фигуру. Расставаний таких помнил много. Встреч — меньше.

В конце декабря, вызвав Исаева к себе, Дроздов вдруг заговорил с ним на немецком. Николай ответил. Так беседовали минут пять.

— Ничего, — перешел генерал на русский. — Вполне. А теперь слушай. Отпускаю с завтрашнего дня к семье (в груди екнуло). Третьего января быть на службе. Едешь в командировку.

— Ясно, Виктор Александрович. Разрешите идти?

— Давай, подарки купить не забудь. И вот, возьми, — протянул спецталон, — с билетами, сам понимаешь.

Следующим утром, заказав такси, Исаев доехал до Москвы. В ЦУМЕ, рядом с которым уже мигала елка, купил подарки и взял курс на Внуково. В Жуляны прилетел в полдень, а спустя час звонил в дверь своей квартиры. Радости семьи не было предела: Оксана с сыном бросились обниматься, а Рекс, басовито лая и толкаясь, вертелся вокруг.

— Ну, будет, будет, задавите, — растрогался Николай, после чего, определив на вешалку пальто с шапкой, вручил всем подарки: жене — ожерелье из янтаря, сыну — фотоаппарат «ФЭД», а овчарке — очередного неваляшку.

— Вовремя, — сказал Алешка. — А то он старому голову откусил.

— За что?

— Перестал качаться.

Новый год, как положено, встретили за праздничным столом, под бой курантов.

Взрослые пили шампанское, Алешка — щипавшее в носу ситро, а его приятель аккуратно лакал кефир, до которого был большой охотник.

— Ура, салют! — внезапно закричал мальчишка, соскочив со стула, и подбежал к окну. Над Софийской площадью в ночное небо взлетали, рассыпаясь звездами, праздничные фейерверки.

Поскольку ночь была погожей, Исаевы, одевшись и прихватив с собой Рекса, спустились вниз и по хрустящему снегу направились на площадь. Там у памятника Богдану Хмельницкому уже гуляло много народа. То и дело слышался веселый смех, где-то играл баян, многие поздравляли друг друга. Оправившая от войны Страна вступала в новый, 1955-й год.

Прошло два года, заканчивался пятьдесят седьмой.

За это время, закопанный в безвестной могиле, сгнил гауптштурмфюрер СС Шухевич, в схронах добили последних, отказавших сдаться боевиков. Спасая свою жизнь, бывший генерал-хорунжий УПА Кук пошел на сделку с чекистами и, находясь в заключении, готовил обращение к бывшим соратникам за рубежом, призывая тех покаяться и прекратить сопротивление, за что впоследствии и был прощен Хрущевым, как и остальные бандеровцы, отбывавшие в лагерях сроки за сотрудничество с оккупантами в годы Великой Отечественной войны.

Симпатии к ним у Никиты Сергеевича отмечались уже давно, с первых послевоенных месяцев работы на Украине. И выражались в регулярном инициировании бандитам республиканских амнистий. В августе 45-го в докладной записке Сталину о борьбе с украинским националистическим подпольем он отмечал: «Положительную роль сыграли обращения (амнистия) правительства УССР и ЦК КП(б)У к населению западных областей УССР… С 1 июня по 1 августа явилось с повинной: бандитов — 5117, дезертиров и уклонявшихся от призыва в Красную Армию — 21663 человек». В 1947–1948 годах были проведены еще три аналогичных республиканских мероприятия.

Кроме того за последующие десятилетия из эмиграции, с «легкой руки» Хрущева, на Украину вернулись более ста тысяч человек, которым предоставили жилье и работу. Однако при всем этом новый партийный лидер лично требовал от Серова ликвидации идеологов ОУН. На то были причины.

«Головный провод» украинских националистов в Западном секторе Германии, оставшись без вооруженного подполья на Украине, предпринимал значительные усилия для его возрождения там, используя помощь иностранных спецслужб — в первую очередь Великобритании и США. Он продолжал отбирать кандидатов из числа украинских эмигрантов для обучения в их разведшколах с последующей заброской в Советский Союз, а также страны народной демократии.

Бандера же как руководитель постоянно курсировал по Европе и Америке с антисоветскими выступлениями, посещал ФРГ, Италию, Францию, Испанию, Бельгию с Голландией, Канаду и Великобританию.

Когда в 1954 году он обосновался с семьей на постоянное место жительство в Мюнхене, закордонные части ОУН насчитывали в своих рядах три тысячи активных членов и запись продолжалась. В них создали отлажено заработавшие референтуры антикоммунистической деятельности, организационной работы и связи, боевой и охранной деятельности, внешнего наблюдения, работы с молодежью, следствия, обеспечения внутренней безопасности, а также общественно-политический сектор.

Главная задача оставалась прежней: свержение Советов на Украине и построение нацистского государства.

…Остановившись у металлических ворот старинного отеля на живописном берегу Рейна, Исаев коротко просигналил. Из помещения рядом вышел лейтенант в форме ГБ и, проверив документы, махнул рукой — створки бесшумно отворились. Серый «Фольксваген» въехал во двор с несколькими гаражными боксами, остановился.

За прошедшее время на Лубянке прошла очередная реорганизация. Бюро-2 на правах отдела включили в состав Первого главка, а Дроздова «ушли» на заслуженный отдых. Направление деятельности отдела несколько изменилось, но главное осталось. Уже полгода Исаев под прикрытием должности третьего секретаря советского Посольства в Федеративной республике Германия продолжал заниматься разработкой оуновской верхушки.

Миссия находилась в небольшом городке Ремаген земли Рейнланд-Пфальц, откуда он регулярно совершал поездки в Мюнхен. Там встречался со своим агентом «Клаусом», бывшим немецким военнопленным (гауптманом), завербованным в лагере, вернувшимся домой и теперь служившим в криминальной полиции.

Место его работы Исаева несколько удивляло.

Наши солдаты и офицеры в случае их пленения в годы войны считались изменниками, со всеми вытекающими последствиями. Здесь же было наоборот. Вернувшиеся из плена на родину слыли чуть ли не героями и могли рассчитывать на престижную работу в органах власти, армии и специальных службах.

По заданию Исаева все это время «Клаус», получив адреса проживания Бандеры и Ребета в Мюнхене, изучал маршруты их движения, образ жизни и привычки.

В советском представительстве в Берлине под видом технического сотрудника работал его второй агент — Йозеф Леман. Настоящая фамилия — Богдан Сташинский. Именно он планировался для ликвидации объектов.

Богдан был на десять лет моложе Николая, родился в семье украинских националистов и был завербован органами, обучаясь в Львовском пединституте. Успешно использовался при выполнении ряда ответственных заданий и внедрялся в националистическое подполье. С учетом имевшихся способностей и перспектив он прошел в Киеве двухгодичную подготовку, после которой стал работать за рубежом по линии разведки. Сначала в Польше, а затем Восточной Германии, поставляя ценную информацию.

На первой встрече (она состоялась в Берлине) Сташинский произвел на Исаева неплохое впечатление: высокий, стройный и с ослепительной улыбкой. Такие легко входят в доверие к людям и нравятся женщинам. В свободное время он не раз посещал западный сектор, что было довольно просто. Граница меж двумя Германиями являлась практически открытой — разделительная линия проходила по улицам и водным путям, имея множество пропускных пунктов. Ежедневно в ту и другую сторону ее пересекали сотни тысяч немцев.

Задание Центра о ликвидации главных идеологов ОУН Богдан выслушал с бесстрастным лицом, восприняв как должное. Такие он уже выполнял на Украине, четко и хладнокровно. Тогда же в отдельном кабинете Исаев снабдил его и специальным оружием, накануне доставленным из Москвы для проведения операций. Это был новой модели пистолет, снаряженный смертоносным ядом.

— Дистанция стрельбы пять метров, прицел в голову по стволам, — продемонстрировал агенту оружие. — А вот это таблетки, — встряхнул прозрачной капсулой, — чтобы самому не отравиться. В день акции примешь одну, нейтрализует возможные последствия.

Определив оружие с капсулой в гнезда плоского чемоданчика, защелкнул замки и передал агенту. А еще показал, конспиративно отснятые Клаусом снимки объектов (по прошествии времени, те несколько изменились).

— Запомнил? — спросил, когда тот внимательно изучил.

— Вполне.

— Ну и отлично, — забрав, положил в карман.

Очередная их встреча состоялась здесь же после того, как Исаев получил от Клауса схему передвижения Ребета с удобными местами нападения на него. (В отношении Бандеры, всегда находившегося под охраной бдительной СБ, работа продолжалась). На встрече подполковник вручил Сташинскому схему и назвал явку в Мюнхене, куда тому надлежало прибыть для проведения акции.

— Там, Богдан, тебя будет ждать наш товарищ, который обеспечит прикрытие и отход, — сказал на прощание. — Удачи, — крепко пожал руку.

Спустя сутки, вечером поездом из Берлина Сташинский прибыл в Мюнхен. В годы войны налетами американской авиации почти миллионный город был основательно разрушен, но теперь усилиями трудолюбивых баварцев — восстановлен.

В фетровой шляпе, затенявшей лицо, легком пальто и с портфелем в руке, он прошел по многолюдному перрону к выходу, где махнул рукой в перчатке стоявшему неподалеку такси. Когда автомобиль, подъехав, остановился, сел на заднее сидение и назвал одну из городских церквей — Фрауэнкирхе. Шофер, молча кивнув, включил счетчик.

От вокзала, в череде неспешно следующих автомобилей «мерседес» проследовал к центру, миновав Мариенплац с Новой ратушей, и вскоре остановился в нужном месте.

— Данке, — сказал Богдан, вслед за чем, расплатившись, вышел из машины.

А когда та отъехала, направился к храму и вошел внутрь. Там в высоком зале с колоннами присел на одну из задних скамеек, наблюдая, кто вошел за ним. Таких не было. Выждав пять минут, встал, направился меж рядами вперед, вышел через боковую дверь на улицу и неспешно двинулся по ней, изредка останавливаясь у зеркальных витрин магазинов.

Между последним магазином и кафе свернул в неприметный проулок, где, остановившись, закурил. Потом бросил окурок в урну, прошел еще двести метров вперед и исчез в одной из дворовых арок. Нужная квартира была на третьем этаже старой постройки дома. Осмотревшись, нажал пальцем медную кнопку двери.

— Вам привет от Макса, — ослепительно улыбнулся агент, когда та отворилась.

— Очень рад, — последовал ответ, — входите.

Встретивший агента человек был средних лет, с жестким, изрезанным морщинами лицом и прозрачным взглядом. Предложив гостю снять шляпу и пальто, он сопроводил того в гостиную, кивнул на старый кожаный диван, а сам уселся напротив.

— Как мне вас называть?

— Йозеф.

— А я Клаус, — блеснул железными зубами.

— Наш общий друг велел вам передать, — вынул гость из кармана пачку марок в банковской упаковке, протянув хозяину. Тот взял, пролистнул и спрятал в бумажник.

После этого они обсудили все детали операции. Она планировалась на завтра (то была суббота), к девяти утра Ребет приходил в редакцию газеты «Самостийна Украина», расположенной рядом с площадью Карлсплац.

На схеме, выполненной на листке бумаги Клаус показал, в каком именно доме находится учреждение, место, где удобнее укрыться, чтобы не мозолить глаза прохожим, а также ближайший переулок, в котором он, Клаус, будет ждать исполнителя на автомобиле. Чиркнув зажигалкой, Клаус поджег листок. Спросил, какое оружие будет использоваться во время акции.

— Место там не особо людное, но лучше без шума, — разжал пальцы над пепельницей.

— Пусть вас это не смущает, — глядя на легкий дымок, сказал Йозеф. — Все будет тихо.

— В таком случае я вас покидаю, — встал немец. — Еда в холодильнике. Когда будете уходить, прихлопните дверь, замок в ней автоматический.

Они распрощались, Клаус надел висевший в прихожей серый плащ и покинул квартиру. Оставшись один, Богдан по привычке тщательно все проверил. Жилье было однокомнатным, с туалетом, душем и небольшой кухней. Скромно обставленное и не дающее представления о хозяине. В тихо жужжащем холодильнике имелись несколько бутылок пива, сыр и баварские сосиски, в одном из кухонных шкафчиков — молотый кофе в банке, сахар и консервированные хлебцы.

Чуть приоткрыв штору, выглянул во двор, на который опускались сумерки. Там было пусто, с деревьев опадала листва, стал накрапывать мелкий дождь.

Приняв горячий душ, агент вытерся мохнатым полотенцем, причесался у небольшого зеркала и прошел на кухню. Сварил кофе на газовой плите, налил чашку, положив туда сахар, неспеша выпил, заедая копчеными сосисками и хлебцами. Вымыв чашку, все убрал, взял их холодильника бутылку пива открыл, прошел в комнату и, усевшись на диван, включил телевизор. Потягивая из горлышка, послушал выступление Аденауэра, а затем, переключив канал, до полуночи смотрел американские вестерны.

В шесть утра Богдан встал, принял холодный душ и снова выпил кофе. После достал из портфеля пистолет, проверил обойму. Затем, положив его в карман пальто, сжевал таблетку нейтрализатора. Через десять минут вышел из подъезда (утро было холодным и сырым), поглубже надвинув шляпу, поднял воротник. Скоро звук его шагов затих в еще спящих улицах.

Ровно в девять исполнитель был на месте.

Пройдя рядом с вывеской редакции, куда вели несколько истертых ступеней, он сразу же увидел предложенное Клаусом место для засады. Это была полукруглая ниша в стене, где на гранитом постаменте зеленел бронзой чей-то бюст.

В пяти метрах выше над ним выступала крыша здания, создавая нечто вроде алькова. Не заходя внутрь, агент свернул в переулок, где его должен был ждать Клаус, там в паре десятков метров впереди, у тротуара стоял «фольксваген». Миновав его, Богдан скользнул по стеклам взглядом, внутри сидел человек.

Ребет появился в половине десятого, заставив понервничать, и не со стороны площади, а из переулка, в котором ждал Клаус.

«Он!» Гулко забилось сердце, рука скользнула в карман, палец взвел курок. Профессор между тем приближался, с тростью в руке. Высокий, грузный, в черном макинтоше и тирольской шляпе с пером. На одутловатом лице поблескивали очки. Когда проходил рядом, агент выступил из ниши и, кивнув тому под ноги, произнес:

— Господин, вы что-то уронили.

Ребет недоуменно опустил взгляд, и в ту же секунду раздался щелчок. Легкое, с запахом миндаля облачко влетело в открывшийся в немом крике рот. Хватая руками воздух, объект рухнул на брусчатку. А стрелок, сутулясь, уже спешил к переулку, где вскоре хлопнула дверь, и послышался звук отъезжавшего автомобиля.

— Держите, — прикурив сигарету, Клаус передал ее Богдану. Тот взял ее, сжег в три затяжки и затушил в полной окурков пепельнице. Клаус тем временем вырулил на оживленную улицу и прибавил скорость.

— Тоже волновались? — Богдан взглянул на водителя.

— Нервы, — включил тот приемник, салон наполнили тихие звуки танго.

Доставив напарника в небольшое местечко в сотне километрах от Мюнхена, Клаус взял ему билет на проходящий поезд до Берлина. Оттуда на следующий день Сташинский позвонил в Ремаген Исаеву, сказав лишь одну фразу: «Наш друг отправился в путешествие».

Положив трубку на рычаг, Исаев с минуту расхаживал по кабинету, а затем, достав из сейфа бутылку коньяка, выпил рюмку. Еще через сутки, утром он читал свежий номер «Самостийной Украины», в котором был помещен некролог о смерти Льва Ребета от сердечного удара.

— Что и следовало доказать, — Исаев аккуратно сложил газету, после чего отправился к посольскому шифровальщику и отправил в Центр сообщение о выполнении задания.

Спустя несколько часов тот занес ответное — с указанием приступить к выполнению второго.

…В Роттердаме стоял теплый май, карильон ратуши многозвучно сыграл полдень, голландцы следовали по своим делам. Солидно и неторопливо. Оживление наблюдалось лишь на старом городском кладбище Кроссвейк, считавшимся в былые годы почетным. К одной из его могил с приличествующими моменту лицами шествовала целая процессия.

Впереди — крепкие, мордастые детины несли венки, увитые траурными лентами; за ними, провиснув руками, шел в наклон худой лысоватый недомерок с бегающими глазами, а следом еще три десятка человек, мало похожих на жителей страны тюльпанов. Остановившись у черной плиты с трезубцем и мечом, увенчанной тевтонским крестом из гранита, окружили её полукругом, возложили венки, оправив муаровые ленты, после чего недомерок, обернувшись к соратникам, учинил речь.

В ней, все больше возбуждаясь и брызгая слюной, он сообщил о почившем здесь великом сыне ныне порабощенной страны — австрийском прапорщике и командире сечевых стрельцов Евгене Коновальце, подло убитым проклятыми чекистами, о его заслугах в освобождении вместе с Петлюрой и германскими войсками в 1918-м «ридной нэньки» от большевиков, а также о создании впоследствии славной организации ОУН, покрывшей себя славой. Но при этом оратор стыдливо умолчал о расстреле сечевиками киевских рабочих завода «Арсенал» и погромах еврейского населения, а также отправке эшелонами в фатерланд продовольствия и награбленных ценностей. А еще о сотрудничестве с германским Абвером.

Этой речи внимал, рассматривая оратора, стоявший в задних рядах Богдан, думая, — какая же ты мразь. Вместе с Исаевым и Клаусом Бандеру они вычислили год назад, но тот, призывая к борьбе с Советами, постоянно курсировал по Европе в сопровождении охраны, что затрудняло выполнение задания.

На этот раз после траурного митинга и поминок с возлияниями лидер ОУН вместе с провожающими на двух авто прибыл на вокзал и поднялся в мягкий вагон поезда, следовавшего в Мюнхен. Помахал на прощение шляпой. Еще через два вагона (в плацкартный) сел и агент. Спустя короткое время по составу прошел лязг сцепок, колеса, набирая ход, медленно завертелись.

В Мюнхене попеременно с Клаусом Богдан продолжил слежку за объектом, но удобного случая не представлялось. По утрам на Кристманштрассе 7, где на первом этаже вместе с семьей, под фамилией Штефан Попель жил Бандера, подъезжал автомобиль. Из него выходили два угрюмых «эсбиста», один направлялся в подъезд, а второй ждал снаружи.

Затем первый возвращался, сопровождая «кэривныка», второй открывал заднюю дверь кабины, объект исчезал внутри, машина отъезжала. Без охраны Бандера не появлялся и в общественных местах. Даже в театре и на рынке, куда любил ездить за продуктами.

В конечном итоге Исаев принял решение осуществить ликвидацию на лестничной площадке его квартиры, надеясь на оплошность охраны, для чего провел необходимую работу. По его поручению Клаус определил тип замка, стоявшего на двери подъезда дома, а на Лубянке изготовили отмычку и доставили её в посольство с почтой. Исаев передал ее агентам, и в одну из ночей Богдан, проникнув в подъезд дома, ознакомился с планировкой.

Акцию по ликвидации Бандеры, зная его распорядок дня, назначили на полдень четверга 15 октября (в это время тот заезжал на обед, длившийся около часа). Накануне, специально приехав из Ремагена, на явочной квартире Исаев провел тщательный инструктаж агентов. Операция началась в точно назначенное время.

За пятнадцать минут до прибытия объекта Сташинский отпер дверь, вошел в безлюдный подъезд (напарник ждал в автомобиле за углом), тихо поднялся этажом выше нужной квартиры и стал наблюдать из окна.

Автомобиль с Бандерой подкатил в обычное время. И здесь судьба улыбнулась чекистам. Выйдя из машины, судя по всему находившийся в благодушном настроении «кэривнык» отпустил охрану. Те, приподняв шляпы, уселись в автомобиль и уехали, а объект своей характерной походкой вошел в подъезд, отпер ключом дверь и, шаркая подошвами, начал подниматься по ступеням.

Опустив руку в карман, Богдан стал спускаться навстречу. При виде незнакомца объект забеспокоился, но предпринять ничего не успел. С ним случилось то же, что с Ребетом.

Обойдя агонизирующее тело, Сташинский сбежал вниз, хлопнула дверь подъезда. Спустя десять минут где-то завыла полицейская сирена…

— От имени Президиума Верховного Совета СССР и себя лично поздравляю вас с высокими наградами, — поднялся из-за стола новый Председатель КГБ Шелепин. Вслед за этим, приняв от адъютанта две алых коробочки, направился по мягкому ковру к стоящим навытяжку в центре кабинета Исаеву со Сташинским. Пожав руки, поочередно вручил обоим ордена «Красного Знамени» и выслушал ответное «Служим Советскому Союзу!»

— Хорошо служите, — кивнул породистым лицом. — Можете быть свободны.

Когда, сопровождаемые адъютантом, те вышли, Председатель заложив руки за спину, бросил взгляд в одно из окон, открывавших панораму Кремля. «Теперь Никита точно назначит секретарем ЦК, — подумал он. — Поскорее бы».

Свою новую должность Александр Николаевич не любил. Комсомольский работник в прошлом, отсиживавшийся всю войну в тылу, он привык сотрясать с трибун воздух, призывать к тому, что не умел сам, и чекистская работа для него была темным лесом.

Вступив в должность, он сразу же занялся реорганизацией аппарата по своему видению, убирая профессионалов и назначая на их места старых друзей из комсомольско-партийной номенклатуры. Затем сократил штат ведомства на две тысячи сотрудников, переориентируя оставшихся на идеологическую работу. Чекисты платили новому Председателю взаимностью: придумав ему кличку «Железный Шурик» и тихо ненавидя. Александр Николаевич знал про то и чувствовал себя неуютно. «Как бы не убили, суки, — думал иногда, отходя ко сну. — Эти могут».

А спустя год его карьера едва не закончилась катастрофой. И всему виной стала любовь.

Сташинский, продолжая работать в Берлине, обратился к своему руководству в лице Исаева с просьбой вступить в брак с немкой Инге Поль, с которой у него был роман. Но поскольку ведомственными инструкциями это запрещалось, резидент[73] ему отказал. Орденоносец не успокоился и обратился с письмом на имя Председателя. Тот, подумав, наложил резолюцию «в порядке исключения разрешить», поскольку был не только коммунистом, но и демократом. В результате молодожены сбежали в ФРГ, где Сташинский, явившись в полицию с повинной, рассказал о совершенных им терактах.

Проверка все подтвердила, а в Европе разразился грандиозный скандал. Советский Союз обвинили во всех смертных грехах, а чекистов — в иезуитских методах расправы над инакомыслящими и даже поедании младенцев. Хрущев вызвал Шелепина к себе и самыми мягкими словами, которые тот услышал в свой адрес, были «засранец» и «мудак» (очень уж любил Никита Сергеевич народные выражения). Потом смилостивился, заявив, что вернет комсомольца на партийный фронт, найдя тому достойную замену.

Шелепин, вытянувшись, ответил: «Есть!» А вернувшись к себе, устроил разнос всем, имевшим отношение к агенту-изменнику. По принципу «всем сестрам по серьгам», как всегда было в Комитете.

Первым, как и следовало ожидать, под раздачу попал Исаев, накануне получивший полковника. Отозвав из ГДР, резиденту объявили неполное служебное соответствие и отправили в действующий резерв до решения вопроса о целесообразности дальнейшего использования. Из резерва имелось два пути: снова вернуться на службу или кануть в небытие, получив отставку.

— Мавр сделал свое дело, мавр может уходить? — взглянул Исаев на заместителя Председателя по кадрам, ознакомившим его с принятым решением.

— Зачем же так? — хмыкнул генерал. — Мы вас ценим как отличного работника и подобрали на это время неплохую должность.

— Какую?

— Заместителем директора по режиму одного из научных учреждений Академии наук СССР, в Москве. Оно занимается военными исследованиями. Через неделю надлежит туда явиться и приступить к обязанностям.

— Вас понял, — бесцветно сказал Исаев. — Разрешите быть свободным?

— Идите. Удачи на новом месте.

К этому времени его семья жила в столице несколько лет, получив квартиру на Чистых прудах, рядом с Меншиковой башней. Оксана заведовала отделением в военном госпитале на Пехотном, Алешка заканчивал среднюю школу, а Рекса уж два года не было. У «младших братьев», как известно, жизнь скоротечна.

Неделя прошла, словно отпуск. По утрам, когда жена с сыном, после завтрака отправлялись на работу и в школу, Николай Иванович одевал летний костюм и, заперев квартиру, выходил со двора на улицу. В киоске на углу, покупал свежие газеты, после чего отправлялся на Чистопрудный бульвар, где, сидя под липами на скамейке, внимательно их читал.

Затем прогуливался вдоль пруда, любуясь плавающими в нем золотистыми огарями, а также еще недавно установленным памятником дипломату и литератору Грибоедову, окольцованному по пьедесталу героями его бессмертной пьесы. Ближе к полудню, зайдя в продуктовый магазин, возвращался домой, где готовил обед, а когда из школы возвращался Алешка, накрывал стол.

Сын радовал Исаева. Учился он неплохо, помогал по дому и активно занимался спортом: плаванием и боксом. Звезд с неба не хватал, но был сильным и ловким. На вопрос отца, кем хочешь быть в жизни, отвечал, — как ты. Служить Родине. Для начала в погранвойсках, а там будет видно.

Когда вечером с работы возвращалась Оксана, все вместе ужинали, Алешка убегал на тренировку, а они смотрели телевизор. В выходной даже выбрались на природу, в Серебряный бор, где купались в озере, загорали и катались на лодке. Ну а в понедельник Исаев приступил к работе на новом месте.

Оно находилось на северо-западе Москвы, в нескольких корпусах особо охраняемой территории. Директор по режиму, к которому его провели, оказался старым благодушным генералом в отставке. Нового заместителя встретил приветливо и ввел в курс дела.

Как оказалось, учреждение оказалось «почтовым ящиком»[74], в свое время организованным Берией, и занималось атомным проектом. Возглавлял его академик Курчатов, лауреат Сталинских премий. Задача Исаева состояла в обеспечении режима секретности на объекте и пресечении попыток проникновения на него вражеских агентов.

«В самый раз для пенсионеров», — думал Исаев, слушая нового шефа.

И потекли дни размеренной службы: к восьми он приезжал на работу, выслушивал доклад начальника военизированной охраны, затем встречался с имевшимися на объекте агентами, получая от них информацию и давая задания. В течение года прошел сбор «резервистов» на том объекте, где он служил у Дроздова, там Исаев прослушал курс лекций и прошел огневую подготовку.

Оксана была очень довольна новой работой мужа, который теперь находился дома и не болтался по лесам и служебным командировкам. А еще, по просьбе Алешки, семья обзавелась новым четвероногим другом. Щенком немецкий овчарки, которого назвали Рекс. Теперь по выходным оба Исаева с утра тренировали малыша в парке.

— Ничего, боец, — трепал его по острым ушам отец. И вздыхал, вспоминая старого.

Между тем жизнь продолжалась.

В СССР прошла денежная реформа, Юрий Гагарин совершил первый в мире космический полет, американского шпиона Пауэрса обменяли на советского разведчика Абеля, а над Тихим океаном бесследно исчез самолет «Локхид» со ста семью пассажирами на борту.

В один из таких дней, когда Исаев работал с документами у себя в кабинете, раздался звонок.

— Да, — снял он трубку.

Звонил начальник управления кадров с Лубянки, сообщивший, что в девять утра завтра его желает видеть Председатель.

— Вас понял, — ответил Николай, затем последовали длинные гудки, абонент отключился.

— Наконец вспомнили, — положил трубку на рычаг, вынул из пачки сигарету, размял и щелкнул зажигалкой.

Ровно в девять следующего утра он находился в приемной Председателя.

К тому времени «железного Шурика» как не оправдавшего надежд Хрущев вернул на идеологическую работу, назначив на его место Семичастного. Он тоже был из партийной номенклатуры (чекистам Никита Сергеевич не доверял), но в отличие от предшественника оперативной работой не тяготился. Наоборот, всячески подчеркивал свою значимость и близость «к телу».

Помимо Исаева в приемной на мягких стульях у стены скучали еще трое: знакомый по работе в аппарате начальник отдела, депутат Верховного Совета и генерал-майор погранслужбы. Сидевший за столом у окна с поднятыми занавесями полковник-адъютант что-то писал в служебном журнале, в солнечном луче невесомо плыла пушинка.

Тишину нарушил зуммер одного из телефона на столе (адъютант снял трубку).

— Слушаюсь, — и опустил рубку. — Товарищ Исаев, зайдите.

Провожаемый взглядами ожидающих, полковник одернул китель и скрылся за высокой дверью. Интерьер кабинета с его последнего посещения изменился. Каждый новый Председатель вносил в него изменения.

— Проходите, Николай Иванович, присаживайтесь, — сказал Семичастный, сидевший за столом, под портретом Ленина. Сбоку, за приставным, сидел лет сорока пяти, рослый, с волевым лицом человек.

— Знакомьтесь, капитан первого ранга Тихонов, заместитель начальника Особого отдела Тихоокеанского флота.

А это полковник Исаев — наш лучший специалист по зачисткам вражеской агентуры.

Затем, выдержав паузу, сообщил, что в связи с размещением американцами в Европе и Турции стратегических вооружений, направленных против СССР, Политбюро ЦК приняло решение развернуть аналогичное на Кубе. Для этого создается советская группировка войск, тайно перебрасываемая на Остров Свободы. Контрразведывательное обеспечение операции поручено Комитету государственной безопасности.

«Вот вам и Кузькина мать», — подумал Исаев, бесстрастно внимая Председателю.

— По этому поводу, — обвел тот офицеров взглядом, — мною принято решение о создании в составе группировки Особого отдела. Начальником назначается товарищ Тихонов, товарищ Исаев — заместителем. Полагаю, возражений не имеется?

— Нет, — без раздумий сказали оба.

— Ну, вот и отлично.

После этого Семичастный изложил суть предстоящей операции.

Она имела кодовое название «Анадырь» планировалась ГРУ Генштаба под руководством маршала Баграмяна и заключалась в следующем: войска на Кубу подлежали доставке гражданскими судами Морского флота, а в Гаване создавалась Комендатура военных сообщений. Общая численность передислоцируемой группы войск составляла пятьдесят тысяч личного состава и три тысячи гражданских специалистов.

К перевозке назначалось двести тридцать тысяч тонн материально-технических средств, в том числе сорок пусковых установок с шестьюдесятью баллистическими ракетами, оснащенными ядерными боеголовками.

На острове группировка разворачивалась в сводную ракетную дивизию, три мотострелковых полка прикрытия, подразделения войск противовоздушной обороны, истребительной авиации и Военно-морского флота. Помимо прочего, в прибрежных водах планировалось сформировать 5-й флот ВМФ СССР в составе эскадр надводных кораблей и подводных лодок с ядерным боезапасом.

Командующим Группы советских войск на Кубе был назначен генерал Плиев, командующим 5-м флотом — адмирал Абашвили. Перебазирование туда подводных лодок выделялось в отдельную операцию под кодовым наименованием «Кама».

— Вот такая диспозиция, товарищи, — закончил Председатель. — Приказ о создании вашего подразделения я подписал, сегодня же будет — о назначениях. Завтра представлю вас министру обороны и за дело.

Оставшуюся часть дня офицеры провели на Лубянке. В кадрах они назвали оперативников, подлежавших откомандированию в их отдел (Тихонов — семерых, из флотских отделов контрразведки, а Исаев — Скляра, Гурского и Опрышко), далее отправились на инструктаж к начальнику Второго главного управления, а после обеда ознакомились с оперативными материалами об обстановке на Кубе, поступившими оттуда из советской резидентуры.

Освободились вечером, и Исаев предложил Тихонову переночевать у него: «Сын в летнем лагере, жена на дежурстве. Чего вам скучать в гостинице?»

Приглашение было принято, и вскоре оба с аппетитом ужинали на кухне. Под зеленую окрошку приняли по рюмке, под пельмени повторили — познакомились ближе.

Как и Исаев, Александр Михайловия прошел всю войну, служил на эсминце, а затем — в морской пехоте; после окончания Военно-политической академии продолжил службу в военной контрразведке.

— Ну а ты, Николай Иванович, значит, служил в СМЕРШЕ (перешли на ты).

— Служил. Чистил прифронтовую полосу от вражеской агентуры.

— После?

— Занимался тем же на Западной Украине в отношении бандеровцев.

— Хорошее дело. На Кубе твой опыт нам здорово пригодится.

Утром, выпив кофе с бутербродами, снова отправились на Лубянку, откуда в десять вместе с Председателем — к Министру обороны. В кабинете кроме маршала находился генерал армии — кавказец. Стороны представились. Армейский генерал оказался командующим отправляемой группировки — Иссой Александровичем Плиевым.

— Итак, ваша задача, товарищи чекисты, — пророкотал маршал, когда все расселись за отдельным столом, — отправиться на Кубу первым судном и ко времени подхода основных сил, очистить ее от американской агентуры.

Ее там, как докладывает резидентура ГРУ, в Гаване и окрестностях немеряно.

— Мои ребята постараются, Родион Яковлевич, — заверил Семичастный.

— Вся необходимая поддержка со стороны генерала Плиева вам будет оказана, — взглянул на Тихонова с Исаевым военачальник.

— Без вопросов, — утвердительно кивнул командующий.

— Ну, в таком случае, не задерживаю. Удачи, — встав из-за стола, пожал руки чекистам маршал.

В ночь с тринадцатого на четырнадцатое июля на теплоходе «Латвия» военные контрразведчики вместе с другими «пассажирами», одетыми в штатское, отправились в плавание к берегам Острова Свободы. Спустя две недели, оставив позади Босфор и пройдя Северной Атлантикой шесть тысяч морских миль, ранним утром теплоход отшвартовался в Гаване. На берегу его ждала небольшая группа в штатском.

Тихонова с Исаевым и их людей встретил представитель советского посольства (резидент), вместе с которым, выйдя с территории порта, они уселись в микроавтобус. За окнами поплыли тропические пальмы, построенные в колониальном и европейском стиле дома, площади с бьющими фонтанами, старинные храмы и хмурые форты. Впечатлял и центр: с величественным Капитолием, мемориалом Хосе Марти и кафедральным собором.

Миновав центр, выехали на окраину, где автобус остановился у ворот казарменного городка. Вышедший из пропускника кубинский офицер в хаки, проверил у сопровождающего документы, козырнул и махнул рукой двум солдатам, вооруженным советскими АК — те распахнули створки.

— Здесь дислоцировался один из полков генерала Батисты[75], — обернулся назад сопровождающий. — А теперь будет штаб нашей группировки.

На обширной, с вкраплением зелени территории стояли два ряда казарм, располагались транспортные ангары и другие объекты инфраструктуры. Судя по внешнему виду, недавно отремонтированные.

— Давай, Юра, вон к той фазенде, — показал резидент рукой водителю.

Автобус, проехав меж казарм с плацем, остановился у небольшого каменного строения в конце. Одноэтажного, с высокой черепичной крышей, затененного высокой раскидистой сейбой. Рядом с входом блестел американский кадиллак, а у него стоял загорелый человек в белом полотняном костюме и такой же шляпе.

— Прошу, товарищи, — первым вышел из салона резидент, пожал руку встречающему.

То же сделал и Тихонов, а Исаев, сойдя со ступенек, округлил глаза. Перед ним был Вилорий Львов. Собственной персоной.

— Буэнос диас, компаньеро, — сказал, белозубо улыбаясь.

— Вот так встреча! — рассмеялся Исаев, и они крепко обнялись.

— Знакомы? — поднял брови резидент.

— Ну да, Николай Иванович, — ответил Вилорий. — Вместе служили одно время у генерала Дроздова.

— Отлично, быстрее сработаетесь. Ну а теперь займись размещением коллег, а мы вместе с Александром Михайловичем — к Фиделю. Нужно его представить.

Оба уселись в кадиллак, тот отъехал от здания.

— Так, значит, и ты заделался дипломатом? — шутливо толкнул в бок Вилорий Николая, когда, поднявшись по ступеням, группа вошла в приятную прохладу.

— Беру с тебя пример, майор, — отшутился тот.

— Уже подполковник, — поднял вверх палец Львов. — Растем понемногу.

Здание с дюжиной кабинетов, умывальником и несколькими подсобными помещениями было практически пустым. Имелось всего несколько столов со стульями, шкаф, пара сейфов и телефон.

— С приходом транспортов дооборудуете, — сказал после осмотра Львов, вслед за чем провел краткий инструктаж.

Жить офицерам предстояло в гостинице, выход в город не ограничен, но только группами, с личным оружием и в сопровождении переводчика, который будет придан отделу.

— А почему группами и с оружием? — поинтересовался Скляр.

— На острове хватает оставленной американцами агентуры, кроме того в горах скрываются остатки недобитых контрас[76], совершающие диверсии и теракты.

Все вышли наружу (подполковник запер дверь), и автобус отвез группу в гостиницу. Она располагалась в километре от городка, в новой постройки шестиэтажном здании. Офицеров разместили в двух местных номерах, оборудованных вентиляторами и москитными сетками. Здесь же в кафе пообедали фасолевым супом потахе и паэльей из креветок, взяв на десерт выпечку с холодным соком лайма.

Когда вернулись назад, в открытые ворота втягивалась колонна военных грузовиков с личным составом, а также различными грузами. Обустраивались в отделе до позднего вечера, после чего в свете звезд вернулись в гостиницу.

На следующее утро в кабинете Тихонова контрразведчики встретились с руководителем кубинской Службы государственной безопасности (DSE) команданте Рамиро Вальдесом, который через переводчика изложил им оперативную обстановку на острове, возможностях и формах деятельности его службы, а также вражеской агентуры.

Особое беспокойство у команданте вызывало наличие в Гаване глубоко законспирированной американской резидентуры, которую длительное время не удавалось ликвидировать. Кубинские коллеги регулярно фиксировали выход в эфир ее передатчика, но не могли запеленговать, поскольку тот работал в режиме СБД[77].

Активно действовала против революционного правительства и нелегальная подрывная организация, именуемая «Дивизией Нарцисса Лопеса». Она насчитывала более тысячи бойцов (в том числе заброшенных американцами), которые, скрываясь в джунглях и горах, совершали оттуда диверсии на дорогах, а также похищения и убийства местных активистов.

Здесь же был разработан совместный план действий, незамедлительно принятый к исполнению.

Между тем из Союза в режиме строгой секретности (обеспечиваемом военной контрразведкой) на Кубу прибывали все новые и новые суда с личным составом, вооружением, продовольствием и другой техникой, разгружаясь в портах Гаваны, Мариэля, Матансас, Кабаньяс, Баия-Онда, Ла-Исабелы, Нуэвитас, Никаро, Касильда, Сьенфуэгоса и Сантьяго-де-Куба. Оружие поступало под видом народнохозяйственных грузов, поскольку советскими геологами на острове в это время велись поиски нефти, железа, никеля и фосфатов. Завозилась также сельскохозяйственная техника, специалисты-механизаторы, а также многое другое. И военные были хитро вклинены в эти перевозки.

В тех же случаях, когда вооружение невозможно было скрыть из-за их размеров с конфигурацией (те же ракеты, истребители и вертолеты), по договоренности с кубинской стороной «контингент» переодевался в форму кубинской армии. А в газетах сообщалось, что в данном районе проводятся учения.

Чтобы не выдать себя, на переходах запрещались всякие радиопереговоры. Разрешалось давать лишь две команды на испанском: «Аделанте!» — «Вперед!» и «Паре эль кочо» — «Остановить машины!». Шли только ночами. Места дневных стоянок выбирались с учетом возможности укрытия от визуальной разведки. После ухода подразделений, принимались меры к уничтожению следов выгрузки.

Спустя две недели после прибытия контрразведчики, используя технические возможности военных, запеленговали и установили точно место выхода на связь шпионской радиостанции. Вместе с кубинскими коллегами провели «оперативную установку», вычислив квартиру в одном из районов столицы, а затем под руководством Исаева осуществили ее захват во время очередного сеанса. Улов оказался богатым.

Помимо радиста, в руки чекистов попал резидент ЦРУ Клемент Инклан. На квартире же были изъяты сверхбыстродействующий радиопередатчик, автошифратор новейшей модификации, средства тайнописи, два пистолета «браунинг», фотоаппарат «Минокс», фальшивые документы, авторучка-пистолет и четырнадцать тысяч золотых песо.

Согласно вопроснику по сбору разведывательной информации, американские спецслужбы интересовало абсолютно все. Вплоть до выяснения, что означают крупные и мелкие клетки на рубахах советских военных инструкторов и может ли личный состав бронетанковых частей, носить рубахи того же рисунка и окраса.

Инклана предметно допросили, разъяснив, что по кубинским законам его как шпиона ожидает смерть, после чего тот, написав явку с повинной, сдал всю свою агентурную сеть.

В это же самое время, используя опыт Исаева, контрразведка вплотную занималась боевиками «дивизии Нарцисса», внедрив туда нескольких кубинских агентов.

Те, установив места базирования отрядов, посредством тайниковой связи сообщили об этом чекистам, которые с привлечением подразделений военной разведки спланировали и провели несколько операций по «зачистке». Как результат, были захвачены двести тридцать семь диверсантов, в том числе четыре майора, семнадцать капитанов и семь первых лейтенантов. При этом обнаружены девять складов с оружием и боеприпасами, а также значительные финансовые средства в долларах и золотых песо.

Проделанной контрразведчиками работой, был нанесен сокрушительный удар по шпионско-диверсионной сети на всей территории Острова свободы. Когда глава кубинской Службы безопасности доложил об этом Фиделю, тот представил всех советских контрразведчиков к государственным наградам.

Лишь 14 октября 1962 года (спустя два месяца) воздушная разведка США впервые обнаружила одну из ракетных установок в районе Сан-Кристобаль, провинции Пинар дель Рио. К данному времени сорок два ракетных комплекса с дальностью действия стратегических ракет до двух тысяч километров уже стояли на своих позициях в боевой готовности. Расстояние же от Кубы до штата Флорида США составляло в десять раз меньше.

За месяц до этого, в ответ на требование американского президента, директор ЦРУ Джон Маккоун докладывал: «После всестороннего обсуждения и исследования наша разведка пришла к заключению, что Советский Союз не намерен превращать Кубу в стратегическую базу. Поскольку знает, что риск репрессивных мер со стороны США слишком велик». Согласно его оценке Куба, блокированная со всех сторон американскими военными кораблями и самолетами, не располагая оружием, способным остановить американскую агрессию, находилось в беспомощном состоянии в центре смертоносного кольца.

Однако реальная действительность, разрушила эту иллюзию. Крепко тогда досталось спецслужбам и от правительства, и от разгневанных американцев. Газета «Вашингтон пост» назвала сотрудников ЦРУ «группой псевдоинтеллигентов», «неудавшимися академиками», «дипломатами-выскочками», «лицами, делающими карьеру на подрывной деятельности, всюду сующими свой нос…»

Дата 14 октября стала началом самого крупного ядерного конфликта XX века. С военно-морской базы США Гуантанамо, расположенной на Кубе, срочно эвакуировались семьи американских военнослужащих, на ней возводились фортификационные сооружения. Число боевых самолетов Пентагон довел до двух полков, гарнизон увеличил вдвое, возросло количество танков, зурсов, а также другого вооружения. Помимо этого, перепуганные янки дополнительно отрыли траншеи полного профиля, создали тридцать километров минных полей и проволочных заграждений.

Генерал армии Плиев в свою очередь провел расширенное заседание военного совета, на котором приказал все воинские части и соединения привести в полную боевую готовность. Завершая его, сказал: «Если противником не будет применено ядерное оружие, будем воевать обычным. Нам отступать некуда, мы далеко от Родины, боезапасов хватит на пять-шесть недель. Разобьют группу войск — будем воевать в составе дивизии, разобьют дивизию — в составе полка. Разобьют полк — уйдем в горы…»

Наиболее драматичными днями Карибского кризиса стали 14, 16, 22 и 27 октября. 16 октября президент США Джон Кеннеди сформировал специальный штаб при совете национальной безопасности. «Ястребы» из него настаивали на немедленном вторжении на Кубу. Последовало даже предложение нанести ядерный удар по острову. Однако американский президент и министр обороны Макнамара стояли на более умеренных позициях. Было решено ограничиться жесткой блокадой.

Тем не менее советские транспортные суда «Юрий Гагарин» и «Комилес», прорвав блокаду, в эти дни прибыли на Кубу. Благополучно прошел через рубеж блокады и сухогруз «Бухарест», хотя мимо проносились бомбардировщики США с подвешенными на крыльях ядерными зарядами.

Выступая в эти дни по радио и телевидению с обращением к народу, Кеннеди заявил, что в связи с обнаружением на Кубе советских стратегических ракет он полон решимости применить оружие, если СССР не вывезет их в ближайшее время. Речь президента произвела ошеломляющее впечатление. Подогрели ситуацию и сообщения американских газет о радиусе действия ракет и что в случае их применения в США будет уничтожено более восьмидесяти миллионов человек. Началась паника. Часть американцев ринулась на север страны, другая за Кордильеры, а многие вообще решили на время покинуть родину. Панамский канал стал работать только в одну сторону, пропуская суда из Атлантики в Тихий океан.

22 октября Фидель Кастро отдал приказ бойцам революционной армии по боевой тревоге занять свои места на позициях. Мир затаил дыхание.

США вели интенсивную круглосуточную разведку. Самолеты «У-2» и «Р-24» барражировали над островом так низко, что были видны летчики. За кромкой территориальных вод, составлявших три мили, маневрировали сторожевики и корабли радиотехнического дозора «Оксфорд» и «Сержант Мюллер». Обстановка накалялась, все говорило о скором начале боевых действий.

Наступила суббота 27 октября, которую янки назвали «черной». На главном командном пункте группы советских войск находились командующий ПВО генерал Гречко и его заместитель генерал Гарбуз. К ним поступил доклад от командира дивизии ПВО полковника Воронкова о подлете к острову американского самолета «Локхид У-2» Командующий приняд решение на его уничтожение. Стремительно набирая высоту, советские ракеты ушли в небо.

А вскоре на командный пункт поступило донесение, что на высоте двадцати тысяч метров цель поражена. Ее обломки упали в районе Антилии провинции Ориэнта.

Наступила зловещая тишина: никаких военных действий, никаких полетов.

И в этой и без того сложной обстановке, когда все натянуто, как струна, второй американский «Локхид» нарушил воздушное пространство Советского Союза в районе Кольского полуострова. Министр обороны США Макнамара оценил эту обстановку одной фразой: «Это война». Возникла трагическая ситуация.

Две сверхдержавы встали лицом к лицу с «взведенными курками». В этот момент они четко и ясно осознали, что, нажав на «спусковой крючок» (в данном случае кнопку), обе страны превратятся в пепел, погибнет и все живое на Земле.

Чувствуя трагическую развязку, американский президент поручил своему брату — министру юстиции, срочно связаться с послом СССР в США Добрыниным, чтобы тот сообщил советскому правительству: он берет на себя джентльменское обязательство не нападать на Кубу взамен на демонтаж и вывоз с острова советских ракет. Предложение было принято. Группе советских войск был дан приказ прекратить всякие военные действия, но находиться в полной боевой готовности. После этого в дело вступили политики, в ходе переговоров которых американцы приняли на себя обязательства не нападать на Кубу и убрать свои ракеты из Турции, Италии и ФРГ.

Советская же сторона дала свое согласие о вывозе с Острова свободы стратегических ракет, самолетов Ил-28 и торпедных катеров, оставив там лишь оборонительное оружие. Мир вздохнул свободно.

В мае следующего года было подписано соглашение между СССР и республикой Куба об оставлении на острове ограниченного контингента советских войск — мотострелковой бригады, численностью в полторы тысячи человек.

Отдел военной контрразведки тоже претерпел изменения. Тихонова отозвали в Союз, наградив орденом Красного Знамени и присвоив звание контр-адмирала; часть личного состава тоже вернули туда (повысив и прислав замену), а Исаева утвердили резидентом советской разведки на Кубе, поскольку прежнего назначили чрезвычайным и полномочным послом. Львов же, получив дипломатический ранг, стал его старшим советником.

Спустя еще год Николай Иванович побывал в Союзе, проводив Алешку с Рексом на службу в пограничные войска и вернувшись назад с Оксаной, которая стала работать в кубинском военном госпитале. Им выделили двухкомнатную квартиру в ведомственном доме района Ведадо с прекрасным морским видом.

Впервые за много лет службы у Исаева появились выходные и супруги стали учиться досугу. Для начала посетили все исторические места столицы, которых в Гаване было великое множество, а затем стали совершать автомобильные прогулки по острову.

Навестили Тринидад, Баракоа, Сьенфуэгос, долину Ваньялос и национальный парк имени Александра Гумбольдта.

А еще Вилорий приобщил Николая к рыбалке на марлина и тунца на яхте одного своего приятеля из «DSE». Тот был полковником и их коллегой. Отправлялись туда в ночь субботы на воскресенье, возвращаясь на закате с богатым уловом. И непременно навещали знаменитый бар «Эль Флоредита», где Хэмингуэй написал «Старик и море», пропуская там по стаканчику.

Продолжая начатое прежним резидентом дело, Исаев наладил тесное взаимодействие с кубинской Службой государственной безопасности, проведя ряд совместных операций. Так, введя в остатки контрреволюционного подполья своего агента Альберто Дельгадо, они установили места тайной отправки на переформирование в США групп боевиков с последующим их захватом, а год спустя, проведя ряд оперативных комбинаций, внедрили своего сотрудника Николаса Сергадо в подразделение ЦРУ на материке, работавшее против Кубы. На протяжении ряда лет он настолько успешно занимался дезинформацией американской разведки, что получил в награду от госсекретаря США Генри Киссинджера золотые часы марки «Ролекс».

В 1965 году с целью обмена опытом в месячной командировке на Острове свободы побывал Председатель КГБ СССР Семичастный. Он выразил удовлетворение работой советской резидентуры, дав ей высокую оценку, а Исаев удостоился приема у Фиделя Кастро. С его братом — Раулем, курировавшем силовые структуры, у Николая Ивановича были постоянные контакты, а пару раз они вместе даже пили русскую водку, которую тот очень уважал.

Годы под мирным небом летели незаметно.

Алешка, отслужив срочную, поступил в высшее пограничное училище КГБ в Москве, жена, защитив диссертацию, стала доктором наук, у Исаева засеребрились виски и стало пошаливать сердце. К тому времени сложился и круг близких друзей, в числе которых находились Львов, ставший резидентом в Чили, Скляр с Опрышко, возглавившие Особые отделы в Московском военном округе, а еще Тихонов.

Александр Михайлович, ставший секретарем парткома Высшей школы КГБ СССР имени Дзержинского, дважды посещал Остров с рабочими визитами, поскольку теперь в ней, помимо советских, обучались и кубинские контрразведчики.

— Послушай, Николай, — сказал он как-то, находясь в гостях у Исаевых. — А почему бы тебе не написать кандидатскую на прикладную тему? Опыт имеешь уникальный. Она бы очень пригодилась нашим слушателям.

— Да вроде чистить в Союзе уже некого, — чуть подумал Исаев.

— У нас нет, но международная обстановка, сам знаешь, усложняется. Скажу больше, — наклонился. — Юрий Владимирович[78] планирует создать чекистский спецназ. Вот тут бы и пригодились твои наработки. А по защите проблем не будет. Я тебе это гарантирую.

— Так значит спецназ? — прищурился Исаев. — Это интересно.

Когда же выпили по очередной рюмке, закусив привезенной адмиралом клюквой, Исаев сказал:

— Решено. Завтра займусь этим вплотную.

Очередной отпуск они с Оксаной приурочили к выпуску сына из училища. На мероприятие с множеством почетных гостей и генералов Исаев приехал в «гражданке», а жена — с букетом алых тюльпанов для Алешки. После выступления с трибуны на плацу одного из заместителей Председателя КГБ, а за ним начальника училища и нескольких ветеранов облаченные в парадную форму новоиспеченные лейтенанты, печатая шаг, прошли вдоль трибун под медь оркестра.

— …рр-а! …рр-ра! …рр-а! — бросив руки по швам и повернув головы, трижды прокричали высокому начальству.

Когда торжественная часть закончилась, строй распустили, к лейтенантам проследовали родители и близкие, приглашенные по такому случаю.

— Поздравляю тебя, Алешенька, — расцеловав сына, вручила ему цветы Оксана Юрьевна.

— И я тоже, — похлопал лейтенанта по плечу Николай Иванович.

— А где твоя Людмила? — поинтересовалась мать. — Что-то не наблюдаю.

— Ей не понравилось мое распределение в Среднеазиатский пограничный округ, — вздохнул Алексей — И мы, как говорят, расстались.

— Ничего, сынок, — улыбнулся отец. — Послужишь, найдешь такую, как наша мама.

Вечером по случаю выпуска в одном из ресторанов Москвы состоялся праздничный банкет, а спустя неделю Исаевы проводили сына с Казанского вокзала в Душанбе.

— Служи достойно, Алексей, — сказал на прощание Николай Иванович. — Очень на тебя надеюсь.

Оставшуюся часть отпуска он использовал на пользу дела. Съездил в Высшую школу КГБ на Ленинградке, навестив Тихонова, и тот познакомил его с начальником — генералом Никитченко. Втроем обсудили тему кандидатской диссертации, все предшествующие ей технические вопросы, а также порядок защиты. Затем в течение недели Исаев изучил уже имевшиеся в учебном заведении материалы по предмету, после чего супруги улетели в Гавану. Спустя два года он защитился в стенах ВКШ, получив ученую степень.

А потом случился переворот в Чили.

Военная хунта под руководством Пиночета свергла демократически избранного президента страны Альенде, и в хронике трансляции штурма дворца Ла Монеда Исаев с женой увидели Львова в числе его защитников — с автоматом в руке и бронежилете. Потрясенная увиденным, женщина расплакалась, а полковник скрипнул зубами. Чуть позже по посольским каналам он выяснил, что Вилорий погиб во дворце вместе с президентом. В этот же день вечером, уехав на взморье, помянул старого друга.

На Кубе Исаевы провели еще несколько лет, а в 1976-м вернулись на Родину, где Оксана Юрьевна продолжила работу в госпитале на Пехотном, а Николаю Ивановичу с учетом возраста и опыта предложили работу в Высшей школе КГБ, на кафедре специальных дисциплин, на что он дал согласие.

Профессорско-преподавательский коллектив учебного заведения пришелся Исаеву по душе, поскольку комплектовался из таких же, как и он практиков, долгие годы служивших в контрразведке. Читали специальный курс лекций слушателям и ветераны разведки — Рудольф Абель с Кимом Филби, а также некоторые другие.

К тому времени, по личной инициативе Андропова, в системе Комитета создали спецподразделение «Альфа». Его основными задачами являлось проведение силовых операций по предотвращению диверсий, поиску, захвату и ликвидации террористов, а также освобождению заложников. Здесь и пригодился опыт Исаева, наработанный в Западной Украине, Германии и на Кубе.

Регулярно выезжая на уже известный ему в Подмосковье объект, Николай Иванович передавал его бойцам опыт, проводя с ними практические занятия на специально оборудованном полигоне дивизии ОМСДОН[79].

В декабре 1979-го «Альфа» прошла боевое крещение в Демократической Республике Афганистан, где после очередного военного переворота к власти пришел Амин, установивший в стране авторитарный режим. Помимо этого, сотрудничая с ЦРУ, Амин стал проводить недружественную СССР политику.

Согласно решению Политбюро ЦК, Амин подлежал устранению с восстановлением в стране демократического правления. В этих целях Лубянкой совместно с ГРУ[80] была спланирована спецоперация «Шторм-333» по захвату его дворца Тадж-Бек, в разработке которой помимо ответственных работников обоих ведомств принял участие и Исаев.

Сам дворец охраняла рота личной охраны Амина. Его внешнюю линию — специальный батальон, а подходы — бригада охраны с бронетехникой. От ударов с воздуха резиденцию прикрывал зенитный полк, имевший на вооружении двенадцать 100-мм зенитных пушек, а также шестнадцать спаренных крупнокалиберных пулемётов ДШК. Общая численность этих воинских частей составляла две с половиной тысячи человек.

Советские силы, предназначенные для операции, включали группы «Альфа» и «Зенит» (КУОС), «мусульманский» батальон, а также парашютно-десантная роту. Всего — шестьсот семьдесят четыре бойца. Экипированы они были в афганскую форму без знаков различия, с белой нарукавной повязкой.

Операция началась в 19.10, когда группа советских диверсантов на автомобиле подъехала к люку центрального распределительного узла подземных коммуникаций связи, проехала над ним и «заглохла». Пока часовой-афганец приближался к ним, в люк была опущена мина, а через пять минут прогремел взрыв, оставивший Кабул без телефонной связи.

Вслед за этим был предпринят штурм дворца, в ходе которого часть охраны уничтожили, полторы тысячи захватили в плен, а остатки бежали в горы.

Одновременно группы спецназа КГБ при поддержке трех парашютно-десантных полков захватили генеральный штаб афганской армии, узел связи, здания ХАД с МВД, а также радио и телевидение. Афганские части, дислоцированные в Кабуле, были блокированы. В ночь с 27 на 28 декабря в Кабул из Баграма под охраной спецназа КГБ и десантников прибыл новый афганский лидер Кармаль. Радио Кабула передало обращение нового правителя к афганскому народу, в котором был провозглашен «второй этап революции». Советская же газета «Правда» по этому поводу сообщила, что «в результате поднявшейся волны народного гнева Амин вместе со своими приспешниками предстал перед справедливым народным судом и был казнён».

Для оказания помощи новому руководству, в целях победы революции и социалистических преобразований в ДРА Политбюро ЦК КПСС приняло соответствующее решение, и в страну был введен ограниченный контингент советских войск. В Афганистане началась гражданская война. Кровопролитная и жестокая.

Через год после ее начала, осенью в очередной отпуск приехал Алексей. Теперь уже капитан, командир разведки маневренной группы Пянджского погранотряда. Был он загорелым, как негр, и привез родителям в подарок настенный ковер — сюзане, а к нему мирзачульскую, в камышовой плетенке дыню.

— Помнится, в мое время таких групп не было, — сказал Николай Иванович, когда они втроем сидели за накрытым по такому случаю праздничным столом.

— Тогда не было, а теперь есть, — ответил сын, нарезая дыню. — Патрулируем границу, так сказать, с удобствами.

— Ну-ну, — сказал Исаев, и они с Алексеем выпили еще по рюмке.

Когда же Оксана Юрьевна их покинула, отправившись на ночное дежурство, мужчины убрали со стола, вымыли посуду и, налив по чашке кофе, прошли в зал, где уселись в креслах перед телевизором.

— А теперь давай колись, — прихлебнул кофе отец. — Что это за подразделения и их задачи?

— Полное название десантно-штурмовые маневренные группы, созданы в округе при каждом погранотряде, — ответил сын. — Задачи — блокирование афганских моджахедов на дальних подступах к нашей границе.

— Выходит, нарушают?

— Пытаются. И с началом конфликта все чаще.

— И где дислоцируетесь?

— На территории отряда, а когда поступает приказ, забрасываемся вертолетами для выполнения боевых заданий в приграничные районы Афганистана.

— М-да, — пожевал губами Николай Иванович. — Мне все ясно, но матери не слова.

А на следующее утро, когда Оксана Юрьевна вернулась с дежурства, Алексей во время завтрака сообщил, что приехал пригласить их на свадьбу.

— Давно пора, — переглянулся Николай Иванович с женой. — И кто же невеста? Таджичка?

— Нет, русская. Отец из Белой Калитвы, лежал там в госпитале в 44-м, а мать из блокадного Ленинграда, работала в нем медсестрой. С Ириной мы встречаемся уже год, она журналист, сотрудник республиканской газеты.

— И когда свадьба?

— Через неделю.

— Ну, вот и отлично, — закурил папиросу Николай Иванович. — Мы с матерью еще не были в отпуске, ждали тебя.

Спустя еще два дня, в полдень семья Исаевых приземлилась в аэропорту столицы Таджикистана. Там их встретила Ирина на новеньких «Жигулях», которую Алексей предупредил заранее. Девушка отличалась южной красотой (настоящая казачка), была веселой и разбитной, под стать сыну, что понравилось родителям.

По дороге Ирина рассказала гостям о родном городе, в котором родилась, те с интересом воспринимали.

Душанбе оказался большим, солнечным и просторным, с многочисленными парками, скверами и садами, за которыми у горизонта белели снежные пики Гиссарского хребта. Миновав европейского вида центр, «Жигули» пересекли по высокому мосту реку под названием Варзоп и оказались в пригороде с высокими, тянущимися вдоль улиц пирамидальными тополями, застроенном частными домами.

Подъехали к одному, с крашеной суриком железной крышей, с оградой из сырцового кирпича, именуемой в этих местах дувалом, с врезанными в него зелеными деревянными воротами и калиткой. Ольга посигналила, через минуту створки отворились, и автомобиль въехал в бетонированный двор, затененный сверху шпалерой винограда с янтарными кистями. Выйдя из машины, гости познакомились с хозяевами.

Отец Ирины — назвавшийся Степаном Романовичем Сазоновым, был высокого роста, смугл и худощав; мать, Нина Павловна, наоборот, миниатюрная блондинка. Старшие Исаевы вручили хозяевам московские подарки, и вскоре все сидели в тенистой беседке в дальнем конце двора за накрытым дастраханом, под помостом тихо журчал арык.

Для начала выпили по одной — в честь знакомства, затем по второй — за счастье молодых, обстановка стала непринужденной, разговорились. При этом выяснилось, что отец Ирины, воевал на том же фронте, что и Николай Иванович, артиллеристом, а после войны, оставшись в этих местах, работал горным мастером на вольфрамовом руднике. Теперь на заслуженном отдыхе, жена продолжает трудиться в одной из городских больниц.

Затем оговорили все связанные со свадьбой вопросы и с утра приступили к их реализации: молодые отправились в ателье покупать себе всю необходимую атрибутику, а старшие заказали для мероприятия кафе, определив число гостей, перечень блюд и напитков.

Свадьба, как говорится, прошла на уровне, с тамадой и музыкантами. Гостей было три десятка. Друзья Алексея — офицеры-пограничники во главе с заместителем начальника Отряда, сослуживцы и подруги Ирины, а также друзья ее родителей. После нее молодые отправились по путевке (подарок командования) на две недели в высокогорный курорт «Ходжа Оби Гарм», а Исаевы вместе с родителями Ирины, осмотрев достопримечательности столицы, съездили и отдохнули на базе отдыха Кайракумского водохранилища. Оно было самым большим и живописным в Таджикистане, пополняемое водами Сырдарьи. Берега украшали многочисленные сады и орошаемые поля с бахчами.

В первую же ночь, оставив жен мирно почивать в гостинице, мужья отправились на рыбалку, благо Степан Романович в багажнике «Жигулей» прихватил для нее все необходимое. Расположившись под звездным небом в километре от базы, разожгли костер, наживили крючки и забросили спиннинги. Спустя час поймали несколько сазанов и лещей, из которых сварили наваристую уху, под нее распили бутылку водки. Ну а потом, как водится, закурили и разговорились, вспоминая войну, погибших друзей и фронтовые пути-дороги.

Исаев рассказал о своей службе в армейской разведке, а потом на Западной Украине, помянув недобрым словом бандеровцев.

— У меня тоже была с ними встреча, — пошевелил Сазонов палкой догорающие угли. — Зимой 44-го, освободив Киев, в числе других соединений наша стрелковая дивизия с боями вышла на Левобережную Украину. После одного из боев батарея, в которой я тогда командовал огневым взводом, расположился на окраине только что освобожденного нашими войсками небольшого украинского местечка, дотла сожженного отступавшими немцами. Артиллеристы стали оборудовать огневые позиции, а ездовых комбат отрядил разведать окрестности и по возможности достать продуктов — с ними, как всегда, было туго.

Выехали они на трофейной пароконной фуре, под началом старшины батареи — уроженца тех мест. Перед отъездом командир проинструктировал его, приказав быть повежливее с местным населением.

— Усэ будэ гаразд, товарыш капитан. Цэ ж наши браты, — заявил сержант, воевавший с июля 41-го.

Ни к вечеру этого дня, ни следующим утром бойцы в расположение части не вернулись. И только к обеду на еле плетущейся кляче появился старшина. У передового охранения он свалился с коня и потерял сознание. Вид у сержанта был страшный: лицо — кровавое месиво, на теле изодранное нижнее белье, руки с босыми ногами обморожены.

Когда с помощью фельдшера и спирта старшину привели в чувство, он рассказал следующее.

Первые два села, которые им встретились на пути, были разграблены и сожжены. Решили ехать дальше и в нескольких километрах, в низине за буковым лесом обнаружили небольшой хутор. Он был цел. Из дымарей крытых гонтом хат вились струйки дыма, в хлевах помыкивала скотина, дед в кожухе поил у речки лошадей.

На рысях спустились с пологого холма и подъехали к крайнему дому. И тут из стоящей напротив стодолы ударил пулемет. Двое солдат были убиты наповал, а старшина с ездовым схвачены выскочившими из хаты вооруженными людьми. Они были пьяные, в полувоенной форме и с трезубцами на околышах фуражек.

— Ну й далы воны нам, — едва шевеля разбитыми губами, хрипел сержант. — Мэнэ николы так нэ былы. А потим роздягнулы и повэлы розстрилюваты.

Поставылы на бэрэзи и вжарилы зи шмайсерив та гвынтивок. Стэпана вбылы, а я за мить до пострилив сам впав у воду. Тым и врятувався. А колы бандыты пишлы до хутора, пэрэбрався на другый берег, у лиси надыбав на якусь коняку и добрався до вас…

— Сколько их было и кто они, по-твоему? — поинтересовался комбат.

— З дэсяток. Мабуть бандэривци, бо размовлялы по вкраинськи и лаялы москалив.

Посовещавшись с замполитом, капитан приказал мне взять орудийный расчет, отделение артразведки и уничтожить хутор.

— Чтоб от него одни головешки остались! А ребят обязательно привези…

Уже в сумерках наш «студебеккер», к которому прицепили одну из уцелевших после боев сорокопяток, помигивая затененными фарами и тихо урча мотором, встал на опушке леса, в километре от хутора. Орудие отцепили и на руках втащили на поросший кустарником холм. Оттуда хутор был виден как на ладони и тускло мерцал огоньками окон. Во дворах побрехивали собаки, а из крайней к лесу хаты доносилась сечевая песня о гетьмане Сагайдачном.

Так Исаев остался один.

Потерю жены с сыном он переживал тяжело, стал прихварывать и весной следующего года ушел в отставку. Вернувшись с Кубы, они с Оксаной приобрели в «Березке»[81] «Волгу», на которой по выходным выезжали в Подмосковье, где у них была дача, а как-то даже навестили Крым. И теперь, желая отвлечься от тяжелых мыслей, Исаев решил повидать Скляра с Опрышко, которые, бывая по служебным делам в столице, не раз заезжали к ним в гости.

Первый, возглавив Особый отдел воздушно-десантной дивизии под Тулой, получил генерала, а второй перевелся в территориальные органы, где продолжил службу в должности заместителя начальника УКГБ по Архангельской области. Для начала созвонился со Скляром, тот оказался на месте.

— Всегда рад тебя видеть, командир, приезжай, встречу по высшему разряду!

На следующее утро (в пятницу) Николай Иванович собрался в дорогу, экипировавшись в подаренную Алексеем «афганку» и, загрузив в багажник туристическое снаряжение, а к нему термос с горячим чаем, выехал из кооперативного гаража за домом. Спустя полчаса, оставив позади столицу, автомобиль мчался в сторону Подольска. За окнами мелькали хвойные леса, зеленели поля и рощи.

Дорогу Исаев всегда любил, она давала ощущение свободы и открывала новые горизонты. Закурив сигарету, он щелкнул кнопкой магнитолы.

Стояла осень 93-го.

В стране нарастали анархия и беспредел, новая власть расстреляла из танков Парламент, объявив это очередной победой демократии. Одним таким утром, сухонький, но еще бодрый Николай Иванович сидел на кухне за столом и чистил наградной «вальтер». Ирина была на работе, внук в школе, за окном попискивали синицы.

Жизнь с каждым днем дорожала, пенсии с зарплатами не платили по несколько месяцев, Исаевы с Сазоновыми выживали за счет дачи. На восьми сотках они выращивали картофель с прочими овощами, держали кур и козу Марту.

Закончив чистку и собрав пистолет, Николай Иванович вщелкнул в рукоятку магазин. В это время раздался звонок, он автоматически сунул пистолет в карман пижамы и направился в прихожую.

— Кто? — наклонился к двери.

— Сантехник, — глухо донеслось снаружи.

— Да я вроде не вызы… — щелкнул замком старик и, получив в лицо струю газа, свалился на пол. Когда пришел в сознание, из зала доносились голоса.

Держась за стену, Николай Иванович с трудом поднялся, достал «вальтер», взвел затвор и сделал несколько шагов в ту сторону.

На столе россыпью лежали его ордена с медалями и золотые украшения жены, уголовного вида тип складывал их в сумку. Второй шарил в серванте, поочередно выдвигая ящики.

— Рано ты очухался, старик, — почувствовав затылком взгляд, обернулся первый, и в его руке блеснула финка. В тот же миг грянул выстрел (бандит завалился на спину), второй бросился к окну, но не успел — его свалили еще две пули.

А Николай Иванович сполз спиной по дверному косяку на пол. Последнее, что увидел, была дорога под колесами мотоцикла, уходящая к далекому горизонту, и они с Рексом…

Бриджи — военные брюки.

РККА — рабоче-крестьянская Красная армия.

Шпалы — в данном случае знаки различия старшего офицерского состава.

СМЕРШ — аббревиатура военной контрразведки «Смерть шпионам».

Абвер — орган военной разведки и контрразведки Германской империи, Веймарской республики и Третьего рейха в 1921–1944 годах.

Шмайсер — расхожее название немецкого автомата МП-40.

Штурмовая винтовка — немецкий автомат StG 44.

Полесье — в данном случае часть территории Белоруссии.

Схрон — тайное убежище.

ППШ — советский пистолет-пулемет Шпагина.

Пистолет обр. 1933 г. (ТТ, Тульский Токарева) — первый армейский самозарядный пистолет СССР, разработанный в 1930 году советским конструктором Фёдором Васильевичем Токаревым.

Першерон — конь-тяжеловоз.

«Фенька» — противопехотная ручная граната Ф-1.

МГ — германский единый пулемёт периода Второй мировой войны. Разработан фирмой Metall-und Lackwarenfabrik Johannes Großfuß в 1942 году. Среди советских фронтовиков и союзников получил прозвища «Косторез», «Циркулярная пила Гитлера», «Эмга», «Крестовик».

«Колотушка» — расхожее название немецкой наступательной гранаты.

Легализация — приобретение агентом официального статуса.

Запасник — военнослужащий, находящийся в запасе.

Сидор — солдатский вещмешок (жарг.)

Боевка — сторожевое подразделение у бандеровцев и поляков армии Крайовой.

Аковцы — бойцы армии Крайовой (жарг.)

Бимбер — польский самогон.

Драники — картофельные оладьи.

Жовнежи — польские солдаты.

Секрет — в данном случае подвижной военный пост.

Дегтярь — советский пулемет Дегтярева (жарг.)

Хелм — немецкий концентрационный лагерь.

Х/б — хлопчато-бумажной обмундирование.

Трембита — один из разновидностей альпийского рога, род обернутой берестой деревянной трубы, народный музыкальный инструменм украинских горцев — гуцулов, которые проживают в основном на Западной Украине, а также в Восточной Польше, Словакии и северной Румынии.

Полонина — безлесный участок верхнего пояса Восточных Карпат, который используется как пастбище и для сенокоса.

Колыба — строение для отдыха пастухов в Западной Украине.

Гонт — щепа для покрытия кровли.

УПА — украинская повстанческая армия.

«Виллис» — марка легкового автомобиля.

Свитка — крестьянская куртка.

Провиднык — высшее начальственное лицо у украинских националистов.

Акция — в данном случае карательная операция бандеровцев.

Галичина — в данном случае западный области Украины.

Мазепинка — головной убор бойцов УПА

Ястребки — бойцы местной самообороны (жарг.)

Грепс — бандеровская шифровка.

Герлыга — пастуший посох.

«Нахтигаль» — батальон СС, сформированный из украинских националистов.

«Галичина» — дивизия СС, набранная из украинцев.

Шевиот — разновидность шерстяной ткани.

Суржик — смесь польского и украинского языков.

Швырок — короткие дрова для топки печей.

Власовцы — солдаты армии генерала Власова, перешедшего на сторону Германии.

Эмка — марка советского легкового автомобиля (жарг.)

Психотроп — химическое вещество нервнопаралитического свойства.

Конфедератка — национальный польский головной убор с четырёхугольным верхом.

Реквизиция — принудительное изъятие.

Лайдак — польское ругательство.

Комора — кладовая.

Вуйко — дядька.

Драгунка — карабин (жарг.)

Закордонный провод ОУН — руководство украинских националистов за границей.

Батончик Логана — шоколад, часть стандартного американского военного пайка

Пшек — презрительное название поляка.

Бык — мостовая опора.

Шибка — оконное стекло.

Рейхскомиссариат — управленческая структура немцев на оккупированных территориях.

Источник — в данном случае агент.

УВО (Украинская войсковая организация) — подпольная националистическая организация, созданная бывшими офицерами армии УНР и Украинской Галицкой армии на территории Чехословакии 3 августа 1920 года

Наседка — внутрикамерный агент (жарг.)

Доверенное лицо — оказывающий помощь органам, на доверительной основе.

Левитан — советский диктор.

Грепс — бандеровская шифровка.

Зверхник — командир в УПА.

Шпанка — сорт вишни.

Орудовец — регулировщик дорожного движения.

Двурушничество — в данном случае одновременная работа на две разведки.

ИнЯз — институт иностранных языков в Москве.

Резидент — руководитель агентурной сети.

«Почтовый ящик» — в данном случае засекреченное производство.

Генерал Батиста — кубинский диктатор.

Контрас — кубинские контрреволюционеры.

СБД — сверхбыстродействующая связь.

Юрий Владимирович Андропов — Председатель Комитета государственной безопасности СССР (1967–1982).

ОМСДОН — Отдельная мотострелковая дивизия особо назначения им. Дзержинского.

ГРУ — главное разведывательное управление Генштаба советской армии.

«Березка» — сеть валютных магазинов в СССР.

ТАСС — телеграфное агентство Советского Союза.