Серия «Кино-книга»

Спорткар в цвет геенны огненной он бросил на стоянке возле клуба. Легким шагом поднялся по чугунным ступеням, махнул рукой, приветствуя начальника службы охраны, и очутился внутри шумящей толпы и огненных вспышек.

На стойках плясали танцовщицы в пляжных нарядах, бармен в центре зала разливал шампанское в бокалы, составленные пирамидой. Гремела «Ламбада» в электронной переделке, и Гриша досадливо скривился. Он не любил ретро-вечеринок.

Вокруг слонялись парни и нарядные девицы. Ни одного знакомого лица. «Зря приехал, скука смертная, – подумал, хлопнув рюмку кальвадоса у барной стойки. – До чего же тупая эта ремикс-"Ламбада"! Прямо как эта девка рядом, в блестящем коротком платье и серьгами до плеч, хлопает приделанными ресницами. Правда, ноги у нее отличные – загорелые, гладкие, как у молодой кобылки».

Гриша кивнул ей.

– Уверен, у тебя какое-нибудь тупое имя.

Девушка оживленно отозвалась, придвинувшись.

– Что?

Гриша повторил, не повышая голоса.

– Я спрашиваю, как тебя зовут?

Девушка не расслышала, но поняла и назвалась:

– Анфиса.

Гриша удовлетворенно кивнул – имя тупое, ноги отличные. Повысил голос, перекрикивая музыку.

– Может, по бокальчику шампанского?

Анфиса скорчила ироничную гримаску, кивнула на пирамиду из бокалов.

– Ничего оригинальнее не придумал? Сейчас весь клуб будет шампанское пить на халяву.

Гриша немного разозлился. Эта Анфиса считает его идиотом? Или жалким нищебродом?

Бросив через плечо: «Не факт», он направился к пирамиде и не глядя вытащил два бокала с самого низа.

Сооруженный барменом стеклянный шедевр обрушился, обдавая окружающих осколками и сверкающими брызгами шампанского.

Послышались крики девиц, возмущенный ропот парней, изумленные возгласы персонала – и всё это под надоевший бит электронной «Ламбады».

Отпив из своего бокала, Гриша протянул перепуганной Анфисе другой.

– Шампанское будем только мы. Так оригинальней.

Анфиса схватила бокал обеими руками, ошарашенно улыбаясь.

Бармен устало качнул головой. Администратор с охранником подошли сзади. Гриша не глядя протянул бармену банковскую карту.

– На. Спиши сколько надо. И возьми на чай.

После маневра с картой девушка Анфиса, как и положено, не отводила от Гриши восхищенного взгляда.

Бармен, блестя глазами, вернулся с картой и двойной порцией кальвадоса «за счёт заведения». Но пить больше не хотелось.

Гриша обнял девушку и повел к выходу. На парковке, под светом фонаря, внимательно разглядел ее лицо: пухлые ботоксные губы, высокие скулы, нарисованные брови.

Увидав пламенный спорткар с номером 666, девушка взвизгнула, как взвизгивала каждая девушка, с которой Гриша выходил из очередного клуба.

– Ой, какая тачка классная! Я на таких никогда не ездила! А как тебя зовут-то?

– «Адская машинка» ее зовут, – усмехнулся Гриша, садясь за руль.

Девушка Анфиса самостоятельно уселась на пассажирское сиденье, картинно расположила красивые ноги, деловито пристегнулась и направила на него длинный взгляд из-под тяжелых ресниц.

Грише стало совсем скучно. Вот уже месяц прошел, как он шумно отметил свое 27-летие в кругу приятелей и подружек, наведя шороху по округе. Окончательно поругался с Ленкой – молодая, но дерзкая провинциальная журналистка считалась его почти официальной подругой. Пообещав отцу вести себя смирно, терпел, почти не пил и не гонял по ночной Москве.

Но всему же есть предел, братцы! Адреналин совсем исчез из жизни Гриши. Перед ним сидела тупая дура в блестящем платье с серьгами до плеч. Было от чего затосковать. Он спросил:

– Зачем ты пристегиваешься? Так у тебя не получится.

Она встрепенулась.

– В смысле?

Гриша, смеясь, взялся расстегивать ремень на брюках.

– Или как, дотянешься? Ну-ка, удиви меня.

Девушка Анфиса встревожилась, хотя не сильно. Наморщила носик.

– Э, ты чего, я... я не собираюсь... я не такая!

– Упс, не признал. Думал, такая. Ну тогда пока, девушка Анфиса.

Анфиса изобразила возмущение, изумление, затем наигранное спокойствие.

– В каком смысле «пока»? Мы же договаривались, что ты меня домой отвезешь.

Гриша рассмеялся ей в лицо, хотя ему было по-прежнему скучно. Смахнул, как смахивают пылинку с воротника.

– А ты кто такая, чтобы я с тобой договаривался? Давай, вали! Кыш, кыш отсюда!

Девушка Анфиса презрительно взглянула на Гришу, вылезла из машины, бросив напоследок: «Козел!», и мстительно хлопнула дверцей. Парень рассмеялся ей вслед.

Резко тронувшись с места, Гриша помчался по ночным московским улицам. Держа руль одной рукой, другой набрал телефон Елены. Старался слова выговаривать четко, звучать властно и уверенно.

– Але, ты дома? Я сейчас приеду. Да. С кем? С парнем? Выгони его. Да. Я тебе на айфон звоню, который – кто подарил? Я или он? Вот и придумай что-нибудь, ты же мастерица всякую хрень придумывать. Дрянь! Ты – дрянь!

Ленка обругала его в ответ, отключилась. Гриша чувствовал угрюмую злость и пустоту внутри. Обещал же себе больше туда никогда не звонить. Слабак... нет, он не слабак! Гриша надавил на газ.

Машина Гриши пролетела мимо кустов, посаженных вдоль обочины. Там, за кустами, виднелись усталые физиономии в серых фуражках.

Полицейская машина включила маячок, вырулила на трассу. Пустилась в погоню вслед за Гришей, вольным молодцом.

Гриша только ахнул.

– Ну ты-то откуда, дятел?

Сто бед (и худшая из них – скука) – один ответ. Красный автомобиль стоит на обочине. В окне нарисовалась бульдожья физиономия сотрудника дэ-пэ-эс.

– Доброе утро. Капитан Семёнов. Ваши документы.

Опустив стекло, Гриша протянул купюру.

– На. Всё, отвали.

Бульдог посмотрел на купюру, на Гришу и вдруг раздельно и спокойно произнес:

– Повторяю: капитан Семёнов. Предъявите документы и выйдите из машины.

Гриша начал злиться. Обычно всё решалось проще. Ну что же, раз уж их аппетиты растут, пусть этот бульдог Семёнов подавится. Бросив еще три пятитысячных под ноги мента, Гриша процедил сквозь зубы:

– Так ты еще и целый капитан? Вот... Ни в чем себе не отказывай!

Гриша, изобразив смех, крутанул руль на разворот. Упрямый и злой капитан Семёнов денег не взял и уперся. Начал грубить и голос повысил, плебей, да еще и загородил путь.

– А ну, мотор заглушил и вышел из машины! Сейчас на освидетельствование поедем!

И тогда Гриша, славный и веселый рыцарь зеленого света, взял да и поехал на злого капитана Семёнова. Тот повалился на капот, схватившись за щётки.

Гриша повысил голос.

– Кэп, ты дебил?! Задавлю же нахрен!

Капитан просипел:

– Стой, негодяй!

Такого Гриша не ожидал. Полоумный капитан Семёнов держался, матерясь и мотаясь на капоте.

Гриша включил музыку громче.

– Спрыгивай, капитан! Капот помнешь – не расплатишься!

Капитан держался, впившись как клещ.

Потом пошло разное: Гриша крутил руль влево, вправо, выжимал тормоз, давил на газ, кричал злые обидные слова про ментов и освидетельствования, выражаясь всё короче и круче.

Вдруг Гришину «адскую машинку», красную спортивную красавицу, тряхнуло на выбоине, и тело капитана Семёнова упало на обочину с глухим звуком.

Гриша услышал вой полицейской сирены. Закрыл глаза.

Конец?

В отделении полиции было душновато.

В кабинете майора на стене красовалась карта России с грамотной подсветкой. Кабинет в целом выглядел мрачновато-стильным, как и его хозяин.

Непростой разговор майор вел тоном официальным, переходя на неформально-дружеский лишь время от времени (и это был плохой знак).

– Еще весной, Пал Григорьич, его приняли на Арбате с неизвестным веществом растительного происхождения. На самом деле – с известным, – а там статья ох какая нехорошая. В конце апреля твой Гриша, свой или чей там не знаю, день рождения отметил громко – два ресторана разнесли, катер утопили, ограду моста снесли. Через месяц вылезла эта некрасивая история с красивыми моделями. На самом деле не моделями, как ты понимаешь, Паша, а с лядями.

Павел Григорьевич молча слушал майора. Его охватывала тоска.

Это было непривычно и неприятно ему, серьезному деловому человеку.

На пороге пятидесяти Павел был всё еще хорош собой, хотя лицо и фигура немного отяжелели – спорта он не любил, а вот отказаться от плотных ужинов по вечерам не получалось никак.

Жизнь устроилась и катилась по нужным рельсам с комфортом и азартом. Деньги он давно перестал считать – прибыль от бизнеса с лихвой окупала траты времени и здоровья.

Много лет – свободный вдовец, Павел Григорьевич и не помышлял о повторном браке. Прежняя жена Лидия, дочка крупного чиновника, погибла по нелепой случайности на горнолыжной трассе в Куршавеле. Занятый бизнесом по горло, он не ощущал одиночества, ведь в его жизни была Анастасия-Настя, надежная и любящая. И сын Гриша, похожий как две капли воды на него в молодости – красивый, высокий, глаза с поволокой. Ну, пускай балбес и даже немного хулиган, но ведь погуляет и образумится же – парень молодой. Будет кому оставить дело, что важно. Тем более после сегодняшнего разговора с врачом о поджелудочной... Крайне неприятного разговора, между прочим.

Майор меж тем продолжал сагу о Гришиных похождениях. Но в интонациях майора Бори явились новые, режущие ухо нотки.

– Но это всё ладно. Это хоть без жертв. А сейчас нет – сотрясение мозга, два ребра и перелом костей таза. То есть он сломал задницу офицеру полиции! Паша, это перебор.

Павел Григорьевич поморщился, согласился.

– Перебор, Боря.

– Ладно, сейчас мы всё это прикроем, замажем. Ты оплатишь лечение. Компенсируешь всё, естественно. Моральный, физический. А дальше-то что? Ты и так уже ремонт нам сделал, подсветку, компьютеры купил, пол-автопарка поменял...

– Что, не знаешь уже, что просить? – усмехнулся Павел Григорьевич. С майором он был накоротке – их связывало немало прошлых дел. Но сегодня Боря звучал по-новому и всё свести к шутке был явно не согласен. Даже за обычно немалые деньги.

– Да я-то, Паша, придумаю. Мне тебя жалко. Выглядишь ты неважно. А может, пусть присядет твой Гриша? На хоть годочек? Всё устроим, местечко хорошее подберем – в Мордовии, например. И ты отдохнешь, и ему на пользу пойдет. Он-то даже не просто напрашивается, твой Гриша, а прям просится. Пойдем-ка, глянешь на него.

Вышли из кабинета. В «обезьяннике» Гриша, завидев отца, истошно завопил, кривляясь:

– Папа! Не верь им, ментам! Меня подставили! Попить дайте хотя бы! И пожрать! И телку какую-нибудь! Скучно ведь! Ироды!

Сын Гриша выглядел отвратительно нетрезвым. Павел Григорьевич со вздохом повернулся к майору.

– Нет, Боря. Он мне сын всё-таки. Я твой должник. Спасибо.

– Ну, забирай тогда свое золотце, – вздохнул майор, разводя руками, развернулся и ушел.

Гришу выпустили, и они оба вышли из отделения полиции на свежий воздух. Сын начал насвистывать «Ламбаду». На Павла Григорьевича накатило осознание непоправимости происходящего. Его Гриша вырос не просто безответственным негодяем, хуже – он вырос, но никак не желал взрослеть. Павел Григорьевич резко остановился.

– Сколько можно, Гриша, я тебя спрашиваю?! Я только и делаю, что за тобой подтираю! Меня уже менты жалеют!

– Мне тебя тоже жалко, папуля. Съезди куда-нибудь, отдохни, – осклабился Гриша.

– Смешно тебе? Ты сам только что чуть отдыхать не уехал. В Мордовию!

Но и Мордовия на Гришу никак не подействовала. Он продолжал гримасничать. В один момент Павлу Григорьевичу захотелось заехать ему по физиономии, но, будучи человеком принципов, сдержался. Одним из его принципов было не совершать заведомо бесполезных действий.

– Ну не уехал же. Что ты пузыришься? – продолжал валять дурака Гриша.

– В следующий раз поедешь!

– Кто? Я? Пап, да хорош. Найдем терпилу какого-нибудь, вместо меня отсидит.

«И это – мой наследник», – подумал Павел Григорьевич. Снова вспомнил врача и строжайший запрет нервничать и волноваться. Но не выдержал:

– Ты..., да ты... у тебя вообще, что ли, совести нет?! Всё! Я с тобой больше нянчиться не буду! Все карты тебе заблокирую, тачку заберу...

Негодяй Гриша встал у мусорной урны и начал мочиться (хоть спиной повернулся к отцу, и то спасибо), продолжая развязно болтать.

– Выражаю свое отношение к твоим с-с-санкциям, ой-ей-ей, как потекли...

Отец шагнул вперед и услышал только:

– Пап, пап, что ты, береги свои туфли, они ж от Армани!

Павел Григорьевич остановился и простонал, взявшись за лоб:

– Счастье, что мать твоя до этого не дожила...

Лицо обернувшегося Гриши в один миг стало протрезвевшим и злым. Но ответил он нарочито беспечно, даже развязно.

– Ты, папуля, что завелся-то? Приехал, вытащил – молодец. Езжай дальше, куда тебе там всё время надо. Беги скорее, а то вдруг без тебя все деньги заработают.

– Да пошел ты! – только и мог проговорить расстроенный отец, садясь в машину.

Он ехал, и думы его были невеселые.

Павел Григорьевич не любил прошлую жену Лидию, своей внезапной смертью оставившую малолетнего Гришу наполовину сиротой. Но сыном гордился и старался ни в чем тому не отказывать.

Гриша, хороший добрый мальчик, получил и нянь, и домашних учителей, и заграничный диплом, и открытый счет. И дорогую красную спортивную машину с номерами 666, как заказывал. Времени сыну Павел Григорьевич почти не уделял, ведь он не совершал заведомо бесполезных действий – дело мужчины не сопли детям подтирать, а самому являть пример действий эффективных.

Но сейчас Павлу Григорьевичу было так худо, что хоть в петлю лезь. Добрые приятели у него были, но обратиться со своею бедой ни к одному из них не позволяло самолюбие.

Оставалась Настя, его Настя. Его сильная, умная, независимая амазонка Анастасия – секс без обязательств и всегдашняя палочка-выручалочка. С серыми глазами, тонким станом и улыбкой Джоконды.

В телецентре было шумно. Павел Григорьевич, не дозвонившись, вошел в павильон, его пропустили без вопросов – знала в лицо вся охрана. Он остановился у стены, глядя, как за широким стеклом у плейбэка стоит Анастасия, выпрямив стройную спину. На сцене танцевали, шла репетиция телепередачи, продюсером которой она была. Продюсером успешным и опытным.

К ней подошли, она обернулась. Разглядела, кивнула и мигом оказалась рядом.

– Паш, ну я же сказала: не могу. Ты же видишь, съемки. Чего ты приехал вообще?

– Настя, у меня стресс. Мне надо срочно его снять. Настя, мы договаривались. – Павел Григорьевич крепко сжал ее дрогнувший локоть, улыбнулся, глядя в ее серые туманные глаза. – Снять надо срочно.

Анастасия моргнула:

– Сейчас ну реально неудобно. У нас эфир через три дня.

Павел Григорьевич не отпускал ее тонкую руку.

– Когда ты ко мне в прошлый раз приехала и сказала, что у тебя стресс, я встречу с японцами остановил. Они сорок минут думали, что у меня понос. Тоже было реально неудобно.

Анастасия вздохнула, достала рацию.

– Костя, объяви обед до четырнадцати двадцати. Нет, тридцати пяти.

Уже не по рации, а так – добавила, прищурясь и скользнув по нему оценивающим взглядом.

– Или всё-таки до двадцати, а, Паш?

Павел Григорьевич и бровью не повел, а, сохраняя самый серьезный из всех возможных видов, поднялся за Настей в ее личный «гримваген», или просто – в комнату отдыха. Внутри были столик, бар, зеркало, душ и небольшая уютная коечка, Павлу Григорьевичу хорошо знакомая.

Анастасия заперла дверь и начала неспешно расстегивать светлую блузку, механически раздеваться, не сводя с него серых блестящих глаз:

– Паш, а что случилось-то?

Павел Григорьевич, снимая штаны, посетовал.

– Ерунда. Сын Гришка в тюрьму садится по уголовке. И врач мне сказал, надо жизнь менять, не то умру. Вот так-то, Настя.

Анастасия подскочила, взяла в ладони его лицо, ахнула. Обняла. Прижалась к любимому.

После они, уже одетые, пили любимый Пашин коньяк из чайных чашек.

Глаза Анастасии сверкали, как алмазы в огранке «роза».

– Фу, блин, Паш, ну кто так пугает-то? Врач же тебе сказал: не онкология. И Гриша в тюрьму не сядет... Ты же его отмазал.

Павел кивал в ответ, но хмурился.

– Да. Отмазал. Но я смотрю в будущее. И в этом будущем наш красавец Григорий Палыч валит лес и пьет очень крепкий чай где-нибудь в Мордовии. И пьет тот чай он вовсе не из таких, как у тебя, чашек. – Хмелея, он немного повысил голос. – Настя, я, кажется, понял намёк Борьки-майора. В следующий раз Гришку посадят. Уже ничто не поможет. Всё! Касса перестала принимать деньги!

– Ну, может, следующего раза и не будет? Может, он одумается? – не отставала Анастасия, радуясь про себя этому «наш» про беспутного Гришу, осторожно и ласково гладя Пашин разгоряченный лоб тонкими прохладными пальцами.

Но Паша, поблаженствовав недолго, уверенно высвободился из ее осторожных объятий и продолжил:

– Чтобы одуматься, нужен мозг. А Гриша его, к сожалению, не унаследовал. В армию надо было его отдать! Так ведь нет, тоже отмазал. Жалел, ведь паренек без матери рос с восьми лет. Что вот теперь делать? В дурку его закрыть? Лоботомию сделать? Но для нее ведь тоже нужен мозг! – неуклюже попытался пошутить Павел Григорьевич. Нахмурился еще больше, изогнув соболиные брови, придвинул опустевшую чашку тонкого фарфора.

Анастасия со вздохом подлила еще, но после решительно убрала бутылку.

Дополнительно обидевшись, Павел Григорьевич грузно поднялся, поцеловал ее в висок, пытаясь звучать деловито-равнодушно.

– Ладно, извини, что загрузил. Я поеду. Всё равно у меня сегодня уже ничего не получится. Насть, ну ты звони, если что.

Анастасия вдруг плавно поднялась, беззвучно хлопнула тонкими ладонями (она, как и Павел Григорьевич, не любила бессмысленного шума) и сказала негромко, но так, что возражать не хотелось.

– Паш, подожди. Есть у меня один человек. Он странный. Но он решает вопросы и возвращает счастье. Методы у него... спорные. Но если тебе кто-то и может помочь в этой ситуации, то это он. Давай попробуем помочь твоему сыну.

Павел кивнул. Решено.

Ехали недолго, но после от парковки шли по темным дворам к какому-то подвальному помещению. Павел Григорьевич приготовился любые сюрпризы встретить по-самурайски спокойно, ведь Насте с ее дымчатыми глазами и улыбкою Джоконды он доверял почти всецело.

Они давно, еще с институтских лет были знакомы. Потом пути разошлись, затем встретились вновь. Анастасии, почти его ровеснице, никак было не дать ее лет. Стройная, легкая, успешная и независимая, она его заинтересовала, а затем и увлекла. Эта связь длилась долго и переросла в настоящую близость, к удивлению самого Павла Григорьевича. Не будь у Анастасии, успешного продюсера и эффектной женщины, такого же отвращения к законному браку, как у него, они бы вряд ли выдержали долго вместе. Два умных взрослых свободных человека, секс без обязательств и дружба – чего же лучше и желать? Потом, Настя так его знает и понимает с полуслова. Здесь Павел Григорьевич свои размышления прервал, выходя из машины.

– Настя, откуда ты его знаешь? Этого твоего «странного человека»?

– Долгая история. Он психолог, художник, технолог. Снимали один фильм ужасов, он нас консультировал. Про маньяков, – ответила она беззаботно, глядя в сторону. – Вот адрес, здесь вход. Я наберу код, Паш, заходи и будь внимателен, там много ступеней и перил.

Павел кивнул ей в ответ, придержав дверь, но затем пошел вперед и, ошарашенный, отпрянул.

В помещении было действительно много ступеней и лестниц, по стенам были развешаны самые странные предметы – колбы, картины, веники и шкуры, фонари.

Но всё это было пустяком! В центре, при выходе у главной лестницы на крюке висел мертвец.

Павел Григорьевич был врагом бессмысленных действий и лишнего шума. Молча и быстро он взял за плечи Анастасию, развернулся к двери, полой пиджака протирая дверную ручку, стирая отпечатки, открывая в телефоне номер своего юриста.

– Валим отсюда, – решительно шепнул он Насте, но та лишь по-джокондовски ему улыбнулась.

Улыбнулся и повешенный, подмигнул и воскликнул сиплым голоском:

– О! Настя! Какие люди и почти без охраны!

Павел Григорьевич и Анастасия обернулись на него, внешне спокойные – жесткую науку жизни ничему не удивляться изучили оба, – но Павел был растерян больше и схватился за сердце, вспомнив про врача и поджелудочную.

Странный человек, разговаривавший сиплым фальцетом, потребовал подать ему пульт.

– Ну слава богу, хоть кто-то пришел! А я думал, так и провишу до вторника, до семнадцати ноль-ноль. У меня только там назначено. Я извиняюсь, там – на столе – пультик лежит, вы не подадите?

Павел Григорьевич протянул «висельнику» пульт, поданный Анастасией.

– И как это понимать?

– Тестировал новую систему «принуждение к верности». С табуреточки спрыгнул, а пультик-то взять забыл. Вот, вишу – сколько уже? Пять часов. Задремал даже, – сипло, нараспев проговорил странный субъект Психолог.

Получив пульт, странный знакомый Анастасии спустился вниз и освободился от фальшивой петли.

Павел Григорьевич полюбопытствовал:

– А что такое принуждение к верности?

Возникший рядом человек – «психолог», со слов Насти, – сбросивший рухлядь и снявший петлю с шеи, оказался худощавым лысеющим шатеном неопределенных лет. Его подвижное лицо всё время меняло выражение, глаза были разного оттенка. Он мог бы показаться Павлу Григорьевичу совершенным бесом, если бы тот верил в ад.

– Да у меня клиент один, у него жена гуляет. Синдром Мидаса. Я разработал для него простую схему: она приходит домой, а он повесился. Типа из-за ее измен. Шок, переосмысление, отказ от порочной модели поведения – висельник тарахтел, в свою очередь внимательно разглядывая Павла Григорьевича.

Анастасия негромко вмешалась:

– А инфаркт у жены в этой схеме не предусмотрен?

– Она в свои сорок пять спит с тремя. Какой инфаркт? Большое здоровое сердце. Лев, – неожиданно просто и вежливо разноглазый висельник представился Павлу Григорьевичу.

– Павел, – пожимая руку, ответил Павел Григорьевич. Ему вдруг стало легко и почти спокойно.

Анастасия тихо проговорила:

– У Паши проблемы с сыном.

Разноглазый Лев моргнул, пробормотав:

– Извините, я в туалет. – И, зайдя за ширму, продолжил: – Я слушаю!

Анастасия поведала невеселую историю Гришиных подвигов. Павел Григорьевич молча, благодарно разглядывал Настин профиль, пока та вещала в сторону ширмы:

– И вот, сын, двадцать семь лет, совсем отбился от рук. Типичный мажор, со всеми вытекающими... Помочь надо хорошему человеку.

Лев вышел. Деловито спросил про сына:

– Курит?

– Да... Курит тоже, да, – выдохнул павший духом Павел Григорьевич.

Лев сверкнул глазами, вытащил пачку сигарет, протянул Павлу:

– Отучим. Простая схема. Я – это вы, вы – это он. Вот сигареты. (С пафосом.) Сын! Гришенька! Если еще раз увижу тебя с сигаретой, отрублю себе палец. Так и знай.

Павел Григорьевич поддержал игру. Вспомнив нетрезвое лицо Гриши в «обезьяннике», он достал из протянутой пачки сигарету, вставил в зубы и усмехнулся, как мог противнее. Разноглазый Лев взял со стола нож и отрубил себе палец.

Кровь хлынула фонтаном. Павел Григорьевич поперхнулся незажженной сигаретой:

– Вы... ты... ты...?! Настя, звони в скорую!

Анастасия ответила ему улыбкой Джоконды.

Павел схватил со стола какую-то тряпку, пытался зажать ею место отрубленного пальца. Лев, отжимая свой настоящий палец, объяснил фокус, смеясь:

– Детский сад, конечно. Примитивный механизм. Но работает идеально, Павел.

– Тьфу ты, Лев!

Когда мужчины снова пожали друг другу руки и стало понятно, что дело пойдет, Анастасия заметила:

– Там – посерьезнее ситуация.

– Это я понимаю, – важно отозвался Лев, – Вы на какой стадии отчаяния? На последней? Дошли до ручки?

Павел Григорьевич кивнул.

– Дошел. Только бы спасти сына.

– Прекрасно. Значит, вы готовы на всё. И горе тем, кто не с нами! – завершил разноглазый маг Лев своим сиплым, теперь казавшимся очень мелодичным голосом.

Гриша открыл глаза и увидел, что лежит на деревянном полу на грязной соломе. Голова гудела, во рту был противный горький привкус.

Бревенчатый потолок. Сквозь узкие окошки светило солнце. Пахло навозом и какой-то кислятиной. Кто-то тормошил его за плечо, приговаривая негромко и словно испуганно:

– Гришка, вставай! Это я, Прошка!

Гриша только отмахнулся со стоном. Голова раскалывалась, спина ныла. Скосив глаза, увидел какого-то чумазого парня в дурацкой шапке и деревенской холщовой рубахе. «Официант, халдей очевидно. Эх, загулял я вчера, видно, крепко. Ничего не помню». Гриша махнул рукой, снова закрывая глаза, лениво разрешил:

– Деньги в кармане возьми и вали отсюда... Прошка.

Неожиданно откуда-то сверху полилась вода, – много, целый деревянный ушат. Отплевываясь, Гриша сел, но всерьез сердиться не было сил. Он только прищурился.

– Что за хрень?! Э! Опухли, что ли? – Вытер лицо, огляделся. – Где я?

Прошка – дурацкая шапка продолжал тянуть свое, негромко и нудно.

– Дав хлеву ты, в хлеву, где же еще-то. Поднимайся, Гришка! Барин сейчас велел коня подать, а ты дрыхнешь! Вставай, говорю, Гришка, погоришь, бедная твоя головушка...

– Отвали от меня. Ты мне снишься, убогий? – Тут Гриша поглядел на свою одежду, такую же серую деревенскую рубаху и грубые чужие штаны, на свои босые грязные ноги, взвился: – Блин, меня обокрали, что ли? Что это за бомжатник? – Пошарил рядом в соломе, ища телефон.

Телефона не было видно. Он простонал, схватившись за голову.

– Слышь, ты, телефон где? Дай свой, мне позвонить надо! A-а, башка болит...

Прошка в смешной шапке не унимался, тянул его за рукав, жалобно заглядывая в глаза, тихо приговаривал:

– Дык Авдей же Михалыч, наш приказчик-то, тебя по всей усадьбе ищут! Подымайся давай, от греха, пока не нашел он, аспид, тебя, горемычного.

Бревенчатая дверь хлопнула, распахнувшись от удара тяжелого сапога.

На пороге стоял высокого роста крепкий краснорожий мужик, тоже в смешной шапке, кафтане и высоких сапогах. Усы и борода его грозно топорщились.

Прошка неслышно охнул и всплеснул ладошами: «Нашел!»

– Вот он где, оболдуй этот чертов, прохлаждается! – проревел приказчик, схватил Гришу за шиворот и, вытащив из хлева наружу, грубо швырнул на землю.

Совершенно потерявшийся от такого обращения, Гриша лежал и видел квадратный внутренний двор во всех подробностях: впереди крыльцо какого-то дома с колоннами и львами, слева большие ворота, справа сад и огороды, колодец, позади какие-то бревенчатые постройки. По двору ходят куры, гуси, свиньи.

Гриша вдруг вспомнил: он вышел из клуба. Увидел, как его машину увозит эвакуатор, только блеснул красным лаком багажник. Он помнил, как сорвался с места и побежал за эвакуатором, крича на ходу ругательства. Эвакуатор удалялся довольно медленно, но Гриша никак не мог его догнать.

Эвакуатор свернул за угол, навстречу Грише вырулила машина и ослепила его фарами. Вспышка фар, ощущение боли в руке...

Значит, что, его сбила машина?

И потом его похитили какие-то полоумные ре-конструкторы?

Держась за ушибленный бок, глядя на грозного усатого-бородатого, он выставил ладонь вперед и примирительно начал, стараясь звучать как можно спокойнее.

– Старичок, без обид, я не при делах! Всё решим! Ты так только больше не делай, чтоб потом не жалеть. О’кей?

Усатый-бородатый разумной речи не внял, продолжал паясничать.

– Почему конь не оседлан, паскуда? Я те что вчерась велел, стервь ты такая?

– Какой еще «вчерась»?! Я тебя первый раз в жизни вижу! – уже всерьез возмутился Гриша, поднимаясь с самым оскорбленным видом. Тогда неуемный «приказчик Авдей Михалыч» замахнулся ногой и точно попал бы Грише по ребрам, не отскочи тот вовремя в сторону.

Пока изумленный Гриша собирался с мыслями, ворота распахнулись и во двор, гарцуя на коне, въехал другой хипстер-реконструктор – разодетый, как карточный валет. Поглядев на Гришу, он процедил, обращаясь к приказчику:

– О, так этот живой еще? Я-то думал, ты его уже на лоскуты порвал, Авдейка...

Тот вытянулся в струну, угодливо затараторил:

– Так дело-то нехитрое, Алексей Дмитрич. Вы только моргните – я его, сучьего сына, мигом в кашу уработаю, как пить дать, по вашему велению уработаю.

Тут уж Гриша не выдержал, поднял руки.

– Ну всё-всё, оценил, мужики, вы оба красавцы! У вас тут корпоратив какой-то, что ли? Круто, респект! Так меня-то вы зачем нарядили? Я вообще не из вашей тусовки!

Карточный валет «Алексей Дмитрич» брезгливо скривился, поднял бровь, с почти незаметным кивком «Авдей!» швырнул усатому-бородатому свою плетку. Тот перехватил, слегка присвистнул, оскалил белые кривоватые зубы и двинулся на Гришу.

Тут Грише впервые сделалось страшно. Он повысил голос, стараясь звучать уверенно и развязно, но получалось не очень.

– Слышь, ты там, на коне! Ты это ему зачем плетку дал? А ты, Борода, ты вообще ко мне не подходи! Братан, ну ты угомони этого аниматора! Он у вас сильно бодрый какой-то!

Тут явилось еще одно действующее лицо – на крыльцо дома с колоннами и львами неспешно вышел полный человек, пожилой, с бакенбардами и с турецкой шапочкой на голове. На нем был длинный атласный халат, в руках старинная курительная трубка. Весь его облик смутно напомнил Грише какой-то портрет из музея, куда его водили на экскурсию еще в гимназии.

Пожилой в халате подбоченился и, сдвинув седые брови, проговорил грозно:

– Эт-то что тут за хай посередь двора?

Валет Алексей Дмитрич небрежно бросил в ответ.

– Да вот, бать, холопа учу, а то совсем от рук отбились. Высечь надобно подлеца.

Пожилой в халате, очевидно в роли старого барина, покачал головой укоризненно.

– А ну охолони-ка, сынок. Я покамест жив еще и сам решу, кого сечь. Шибко ты лихой стал, Алёша. – Затем обратился к Грише: – Где конь мой, а? Как тебя? Гришка?

Гриша решил пробовать продолжать развязно, впрочем, уже без особой надежды на успех.

– О, вот и еще один. Ни фига себе, вы как мощно гуляете! Вы кто, Газпром, Сбербанк? – Обернувшись к «старому барину» в халате: – Что празднуете-то, отец?

Развязность, как и врожденное обаяние, обычно Гришу выручали. Но не теперь.

Старый барин остался равнодушен и к тому, и к другому. Не меняя выражения лица, он негромко велел бородатому-усатому Авдею-как-его-там Михалычу:

– Дай-ка холопу Гришке пару раз для ума.

– А-а-а! – раздался свист плетки. Никогда еще не изведанная боль телесного наказания обожгла благородное белое плечо. Гриша с воплем упал на землю, не веря, что так бывает и что это случилось с ним.

Пожилой полный демон в атласном халате, пожевав губами, флегматично добавил, попыхивая своей старинной трубкой.

– Вот как чай допью, и коня не будет – сечь паршивого холопа Гришку до крови.

И ушел в дом со львами, ирод.

Битый плетью Гриша обернулся на Валета и Бородатого с воплем.

– Помогите! Это беспредел! Вам же за это отвечать придется, замучаетесь пыль глотать!

Ответа не было, злодеев и след простыл. По двору мерно передвигались одни только куры, гуси и свиньи, уже привычные глазу.

Вдруг кто-то подхватил его за подмышки, потащил в конюшню, прислонил к стене раненым плечом. Гриша взвыл от боли, открыл глаза и увидел перед собою знакомую курносую физиономию этого, как его, Прошки. Он с виноватой улыбкой протянул Грише ковшик с водой. Тот брезгливо отказался – неизвестно, из какой лужи. Прошка пошел поить из ковшика лошадей, стоявших в денниках. Одного из коней чумазый парень в смешной шапке вывел и подвел к Грише, трясущемуся от пережитого стресса и негодования.

– Гришка, ну ты чего встал-то?! Мало тебе дали по рогам? Веди коня барину, а не то еще схлопочешь.

Гриша, сморгнув, громко зашептал тому на ухо:

– Прошка, слушай, скажи, где позвонить можно? Заметь, меня искать будут! Мой отец, он крутой и влиятельный, он всё может, он тут всех раком поставит! Я их всех запомнил! Этой вашей секте поганой, где приличных людей бьют, хана будет полная! А я тебя отблагодарю, не обижу.

Прошка в ответ почесал курносый красный нос, покачал головой, помолчал. Потом неторопливо сообщил измученному происходящим безумием Грише, пытаясь сунуть тому поводья в руки:

– Вроде и по-русски ты, Гришка, говоришь, а я вот не пойму ни черта. Дело наше с тобой не барское, а холопское. Коня барину веди давай, а болтать опосля станем.

Тут уж Гриша не выдержал. Бросив поводья с криком «Сам веди, придурок!», он решил действовать сам, раз помощи нет ниоткуда. Хотя это случилось почти в первый раз в его жизни, где всегда бывала помощь в нужную минуту и незамедлительно!

Отпихнув идиота Прошку, Гриша кинулся к окну. Распахнуть его было непросто, Гриша ободрал пальцы и ушиб плечо, но в итоге рванул в открывшееся пространство, как быстрый молодой олень.

Снаружи моросил противный дождь, и быстрый молодой олень Гриша, поскользнувшись, полетел прямо в лужу, опрокинув свиное корыто. Вскочил на ноги и, проклиная судьбу, бросился наутек, куда глаза глядели. Опечаленные свиньи, лишенные корма, проводили его в путь недобрыми взглядами. Куры и гуси же смотрели вслед беглецу безо всякого выражения.

Мокрый, но счастливый предвкушением скорой свободы от затянувшегося кошмара, Гриша бежал по деревенской улице мимо колодца, огородов, церкви, затем – бревенчатых крестьянских изб, сменявших друг друга... Гриша перешел на быстрый шаг, а потом и вовсе остановился, ведь за ним пока никто не гнался. Огляделся – на улице топтались типичные крестьяне. Кто-то гнал на реку гусей, кто-то набирал в колодце воду, мимо тащился нагруженный сеном воз. Гриша крикнул погонщику волов:

– Эй, вы, позвоните сейчас же в полицию! Меня похитили!

Но погонщик лишь махнул рукой на него и завалился в сено, накрыв лицо шапкой.

– В какую сторону Москва? Где МКАД? Помогите!!! – прокричал он в ухо встречной старухе в красном платке и синей юбке, с коромыслом. Та не сразу откликнулась, поначалу некоторое время таращилась на него, перекрестилась, потом махнула рукой, словно стряхивая пылинку с платка.

– Чаво? Не ори ты, дурень, не глухая, не знаю, про что ты, оглашенный. Поди прочь, какая тебе тут Москва! Кто ты такой? А ну вали. Кыш, кыш отсюда! Чтоб ты пропал!

Где-то он уже это слышал, подумалось Грише. Он припустил дальше, внутренне сжимаясь от ужаса перед непонятным.

Забежал под навес, оказался в кузнице. Кузнец выглядел нормальным человеком с ясным взглядом, стоял у наковальни и бил по ней молотом.

Гриша пришел в себя и неожиданно почти успокоился. Спросил ясноглазого кузнеца:

– Здрасте, а где можно позвонить? Где тут у вас почта или банк какой-нибудь?

Размахнувшись, кузнец вдарил молотом по наковальне так, что бродившие вокруг куры и гуси подпрыгнули, а свинья свалилась в овраг. Отвечал Грише обстоятельно:

– Здравствуй и ты на много лет, парень. Где тут можно позвонить, спрашиваешь? Это в колокол, что ль? Так это только в церкви, на колокольне можно. А тебе-то зачем, пустельга? – И, приглядевшись, – Ведь ты никак Гришка-холоп, и опять пьян с утра? Так и быть тебе снова поротым, да и за дело, – покачал головою кузнец и вновь принялся бахать своим молотом.

Слышать это было обидно. Гриша побежал прочь, но на следующей улице проклятой деревни ему преградил путь усатый-бородатый Авдей Михалыч с оглоблей наперевес.

– И куда это ты побёг на сей раз? Гриня, ку-ку! – И засвистел, и заулюлюкал...

Гриша на ходу рванул через поляну в поле, в сторону леса. Зарядил дождь, босые ноги скользили, Гриша порезался об осоку, ему впервые за много лет захотелось плакать.

Вдруг из-за бугра показался здоровенный бурый медведь, он глухо и страшно зарычал.

Гриша ахнул – назад! Куда-нибудь! Прочь отсюда!

Задыхаясь от пережитого и усталости, Гриша продолжал бежать, спотыкаясь, сам не зная куда, и очутился на берегу реки. Прыгнув в отчаянии с обрыва вниз, прорвав рыболовные сети, бедный Гриша плюхнулся в воду на мелководье, вновь видя бродивших вдоль берега гусей, кур и свиней.

С вершины утеса на него с любопытством глядел бурый медведь.

Гриша выбрался-таки на сушу, сел.

Оказавшийся рядом старый знакомец Прошка укоризненно качал головой.

– Эх ты, Гришка, Гришка! Куда попер-то? В самую рыбалку угодил. И сети порвал, и сам чуть не утоп. Латать теперь те сети нам с Любашей до самого Ивана Купалы дня, так ведь, бровастая? – обратился он уже к толстой румяной бабе с русой косой, стоявшей рядом.

Та, смеясь, глядела на Гришу. Зубы у нее были белые и ровные, ноги босые. Возле ног бабы стояла корзина, полная каких-то овощей.

– Чёрта лысого ты бежать-то удумал? Голова-то не лишняя, чай, не Змей Горыныч.

Любаша протянула Грише, выпутавшемуся наконец из рыболовных сетей, какой-то ком тряпья.

– На, в сухое оденься.

Сидя на земле, Гриша развернул рубаху и портки, поморщился раздраженно.

– Женщина, а можно мне мои шмотки вернуть? Что вы мне рванье какое-то пихаете? Где мои лоферы? Трусы мои где, наконец?! – Недовольный Гриша повысил голос на толстую босоногую дуру.

Та, впрочем, нимало не огорчаясь, только перемигнулась с Прошкой и проговорила нараспев, насмешливо:

– Экой паренек, горластый да норовистый, к нам в сети попал. Не желаешь добра – ходи себе сырым, суши портки сам, по одежке протягивай ножки. Не больно-то нам и надо для такого стараться.

Курносый Прошка из мужской солидарности дернул за вышитый крестиком рукав полотняной рубахи, приобнял бабу за плечи.

– Не видишь разве, Любаша, как Гришку разбирает? Дала бы сбитнем забродившим ему горемычному похмелиться. С тебя не убудет ведь, бровастая.

Но Любаша была непреклонна. Плавно повела округлым плечом, отпихнула Прошку (руки-то не распускай, селезень дворовый), перекинула тяжелую косу с темно-синей лентой за спину, нахмурила густые брови, молвила важно:

– Оттого и разбирает, что нечего бражничать до беспамяти. Не дам ничего. Пусть вот репку погрызет – полегчает, небось... – Не спеша достала из корзины, выбирая, какие похуже, два желто-серых корнеплода, бросила один Прошке. Тот репку поймал, потер об рубаху, с хрустом куснул. Крякнул, начал жевать, радостно улыбаясь, как дебил.

– Ай, сладкая! Славно!

Вторая репка полетела Грише, но тот сидел неподвижно, и репка только стукнулась об его лоб и упала рядом.

Посидев пару секунд в ступоре, Гриша вскочил на ноги, размахнувшись, забросил несчастный корнеплод далеко в соседний огород, сверкая глазами от злости. Тонкая психика не выдержала, и с ним приключилась форменная истерика. Он пнул корзину с овощами, больно ушиб босую ступню и принялся скакать на одной ноге, крича дурным голосом:

– А-а-а-а!!!!

Подождав, пока он отведет душу и напрыгается, Прошка спросил тихо:

– Гриш... ты чего?

Гриша снова завелся, временами переходя на недостойный представителя элиты визг:

– Какая, нахрен, репка! Кто вы такие!? Хватит уже! Во что вы тут играете? Почему вокруг всё такое... адское?! Что это за ретро-ад?! Где ваши айфоны, вашу мать?! Двадцать первый век на дворе! Машины! Самолеты! Интернет! Почему все босые?! – Вдруг внезапно нашелся. – А ну, отвечайте живо! Нашей Россией теперь управляет... давайте все хором... Владимир... Владимирович... Ну?

Прошка и Любаша, испуганно прижавшись друг к дружке, тихим, но уверенным хором ответили неожиданное.

– Александр Николаевич.

Гриша так опешил, что почти успокоился. Он помолчал секунды три, затем раздельно проговорил:

– Это какой еще Александр Николаевич?

Любаша охнула, всплеснула полными руками, опечалилась. Прошка, напротив, приосанился, поправил шапку на голове, выпалил торжественно:

– Ты, Гриш, чудить-то чуди, а царя-батюшку не трогай и Бога не забывай. Век наш теперешный – девятнадцатый, год одна тысяча восемьсот шестидесятый от Рождества Христова. Разумей, коли умом повредился, с высокого утеса да в водицу сиганувши.

Гриша присел на заросший мхом валун, растирая ушибленную ступню, нахмурился.

– Какой? Тыща восемьсот...?

Любаша взяла из корзины крупное наливное яблоко, протянула Грише, проговорила тихо, с легкой ехидцей в голосе:

– Точно, соколик, нынче, что ни на есть как тыща восемьсот шестидесятый годок от Рождества Христова. Репки моей твое сокородие пожевать не пожелало, так хоть яблочко спелое отведай, авось не запрет, как припрет.

Гриша яблочка не принял. Молчал, игнорируя деструктивную реальность.

Продолжал сидеть на гранитном валуне, думая, что сошел с ума или умер и попал в ад. Отчего-то вспомнил гравюру на стене отцовского кабинета, называлась вроде «Всадники ада». Отец гордился – мол, подлинник какого-то Дирера или Дерера. Гриша не интересовался музейным хламом. Теперь вспомнил. Сжал виски пальцами, зажмурился.

Рядом раздались топот копыт и тяжелое лошадиное дыхание. Гриша открыл глаза. Всадник был один, но хуже любых четырех – Авдей Михалыч, лютый приказчик старого барина.

Прошка взялся за голову в отчаянии.

– Эх, погорел ты, Гриша. Коня-то барину подать забыли! – И сиганул прочь в кусты вместе с толстой Любашей, гусями и свиньей, оставив Гришу на растерзание садисту-приказчику. Предатель!

Гриша поднялся было, шагнул, затем взмахнул руками и упал ничком, больно ударив грудь и под-бородок. Жуткий приказчик длинным хлыстом заплел ему ноги и поволок по мягкой траве. Теряя сознание, Гриша простонал: «Не-е-е-ет!»

Очнулся он уже на площади, вокруг было много народа. В центре возвышались три виселицы. Правее стояла плаха с топорами. Крепкий палач, заросший иссиня-черной бородищей до самых глаз, ухмылялся, переступая с ноги на ногу.

В небе парил зловещий коршун, не предвещая ничего хорошего.

Гришу держали за локти два мужика совершенно звериного вида. Приказчик Авдей Михалыч, змей бородатый, кивнул палачу, указав на Гришу.

– Этого тоже в очередь. Приступай, голубчик, чего уж мешкать.

Гриша оторопело, не веря своим глазам и ушам, кричал, поочередно поворачиваясь к своим бородатым стражам:

– Ребята! Ребята! Эй! И ты, эй! Подождите! Давайте все выдохнем и поговорим!

Но никто его не слушал.

Все смотрели на казнь. Доносился крик очередного казненного – но от него вздрагивал только Гриша. Люди глазели, как истошно вопил сажаемый на кол, как жутко болтает ногами повешенный.

Гриша поник головою и обвис на руках своих палачей.

Один из мужиков тряхнул его, крикнул в ухо неожиданно писклявым голосом:

– Эй, негодный, а ну разуй глаза-то! Душа грешная-виноватая во ад отходит, смотри, холоп! Твоя туда же пойдет.

Приказчик стоял неподалеку, постукивая рукоятью плети по голенищу высокого сапога, не глядя на Гришу. Тот не выдержал, заскулил:

– Не-не-не, Авдей Михалыч, нам туда не надо! Стойте-стойте! За что-о?! За то, что я коня не запряг?! Так я запрягу! Давайте всё назад отмотаем! Вы что такие резкие? Всё же можно поправить!

Приказчик отозвался неожиданно спокойно, почти дружески.

– Не за коня это, Гришка. За то, что ты, холоп, бежать пытался. С беглыми у нас строго. Казнят смертною мукой.

Тут ноги у Гриши сами подкосились. Он упал на колени, руки связали за спиной. Рядом на виселице из-под какого-то стонущего бедолаги выбили чурку, и тот повис, подергался и замер.

Гриша, еле шевеля онемевшими от ужаса губами, не сдавался.

– А суд?! А почему суда не было? Пусть сначала докажут! Может, я просто бегал! Для здоровья! Твари! Беспредельщики! Убийцы! Я требую адвоката!

Приказчик сплюнул прямо перед ним и ушел. К Грише сбоку, откуда ни возьмись, подскочил Прошка, зашептал в ухо:

– Гриша, а ты бы Авдей Михалыча не злил! Он знашь какой! Вмиг башку тебе снимет! До самой казни можешь не дожить!

Гриша глядел в глуповатое курносое лицо Прошки.

– Братан! Проха, помогай! Ты же местный. Как поступать-то?

Прошка почесал затылок под своей нелепой шапкой.

– Да ты Авдею Михалычу в ножки кинься, целуй, умоляй! Даст Бог, не вздернут! Токмо руку отрубят, да и всё! Без руки жить можно. Даже без двух. В нашей деревне таких двое. Будешь третьим. На троих соображать, по любому, лучше, чем одному. Кому налить всегда найдется.

Гриша моргнул.

– Какую руку?

Примостившийся возле плахи палач сиплым тенором вопрошал у казнимого, стоявшего на коленях, какую руку тому рубить.

– Которую рубить тебе, горемычный, левую? Али правую?

– Левую! – проскулил будущий калека, заливаясь слезами.

Протяжно стонали посаженные на кол. Беззвучно покачивались уже повешенные.

Мужик рядом грыз репку. Похоже, репа здесь популярна. Гриша зажмурился – хрясь, и отрубленная кисть летит в корзину, стоящую у плахи, а рядом репкой хрустят.

Гриша говорил себе:

– Так. Я понял. Это просто кошмар. Страшный сон. Я что-то сожрал в клубе, или мне подлили, и теперь меня таращит и прет. Сейчас я открою глаза и окажусь дома.

Он глубоко вздохнул, прикрыл и открыл глаза.

Тут же получил крепкого пинка в спину. Дальше его повели на виселицу злые косматые мужики. Вот уже под ногами чурка, на шее петля. Небо ясное, в синеве над головой снова кружил коршун. Гриша набрал воздуху в легкие и заорал что есть мочи:

– Руку! Я согласен на руку! Рубите руку! – Но никто не слушал. Гриша умолк.

В голове с бешеной скоростью мелькало: так, с чего всё началось? Этот гаишник на капоте Гришиной машины, с травмами попавший в больницу? Нет, там папа всё оплатил, закрыл счета, папа всегда выручал и спасал. Ну, так он и обязан – кого же и выручать, как не единственного сына. Тогда что? Где и когда? За что!?

Вдруг Гришу осенило: это ведь та черноволосая ведьма из ночного клуба, Анфиса или как ее там, дура с серьгами до плеч, прокляла и пожелала ему пропасть за его насмешки над ней. Вот он теперь и пропадает один-одинешенек, с петлей на шее, под кружащим в небе огромным коршуном или кем тот был.

Гриша заплакал беззвучно, вспомнил маму, ее светлые волосы, нежный голос, серые прозрачные глаза...

Топот копыт, свист, хруст, ахи и охи, затем тишина.

Открыв глаза, Гриша увидел грудастую брюнетку в ярко-красном платье верхом на серой лошади посреди площади. Женщина кричала противным голосом, от него стало еще хуже, хотя хуже уже было некуда.

– Ах! Что делается-то?! Немедленно прекратите! Авдей Михайлович! Отпустите его!

«Что это, помощь со стороны? По-честному так не бывает», – подумалось Грише.

Приказчик Авдей Михалыч, распрямив усы и пригладив бороду, ответствовал степенно.

– Никак не могу-с, барышня Аглая Дмитриевна. Папенька ваш как повелел-с, так и будет-с.

Вслед за серой лошадью зашла на площадь гнедая, на ней сидел давешний карточный валет, барчук Алексей Дмитриевич. Поглядев на Гришу, признав, он скривился и сплюнул.

Женщина в красном, Аглая Дмитриевна, крикнула ему:

– Алёша, братик мой, а ну вели Авдею Михайловичу вмешаться!

Барчук в ответ лишь пожал плечами.

– Хорошо, сестрица. Велю. Вешай, Авдейка! Холопов учить надо, на то они и холопы.

Из барского дома по ступеням лестницы спустился пожилой дядька с бакенбардами – тот, что раньше был в атласном халате. Теперь на нем были фрак и цилиндр, трость в одной руке, кружевной платок в другой. Барин, одним словом.

Он нахмурился.

– Чего шумим, дети?

Женщина в красном осторожно слезла с лошади и бросилась к пожилому на шею, указывая на Гришу.

– Папенька! Избавь, прекрати душегубство! В честь именин моих, прекрати, молю!

Происходящее уже не казалось инсценировкой. Гриша начинал понимать: что случилось, то случилось. Проклятый ведьмой из ночного клуба, он попал в свой личный ад. Его мутило, ноги дрожали.

Пожилой, приподняв фиолетовый цилиндр, неторопливо прошелся мимо посаженных на кол и повешенных тел, заглянул в корзину с отрубленными руками-ногами, пнул подвернувшуюся под ноги курицу, подмигнул устроившейся поблизости в луже свинье. Обернулся к дочке.

– В честь именин, говоришь? Ладно. Будь по-твоему, Аглая. Милую всех, кроме остальных.

Валет-барчук подскочил, нарядным хлыстиком указал на Гришу, всё так же стоявшего с петлей возле виселицы.

– Отец, давай этого дрянного конюха повесим. Остальным холопам урок будет.

Барин поглядел на Гришу, кивнул Авдею Михалычу – конюха повесить. Пожевав губами, добавил:

– Уже время и чай подавать. Свежей земляники доставили, меда и мармеладу.

Аглая тяжело повисла на папашиной шее – даже фиолетовый цилиндр свалился с его головы.

– Папенька! Умоляю! Ради моих именин! Пощади этого глупого конюха! Он исправится!

Барин осторожно обнял дочку, косясь на упавший цилиндр, который уже обступили, хлопая крыльями, гуси.

– Ох, и доброе же у тебя сердце, Глашенька... Как отказать дочке единственной! – Махнул повелительной рукой. – Авдейка, сворачивай свистопляску.

Потом развернулся и ушел в дом. Барчук еще раз сплюнул и уехал.

Аглая Дмитриевна подошла к Грише, сама сняла петлю с его шеи, внимательно глядя в его мутные полубезумные глаза, хлопая пушистыми темными ресницами.

– Барышня! Заступница! Спасительница! Благодарствуем!

Прошка с Любашей кланялись и благодарили, дергали Гришу за руку, чтобы тот валился на колени, но он просто упал навзничь. Его подняли с уговорами, ласками, увещеваниями.

– Целуй ноги Аглае Дмитриевне! Царевне-спасительнице, лапушке-красавице! Давай, целуй, тебе говорят!

Сам-то Прошка ноги барышне целовал охотно, незаметно прихватывая полненькие лодыжки, щекотал. Любаша больше причитала, до Аглаи Дмитриевны не касалась, даже не смотрела в ее сторону. Гриша по-прежнему пребывал в ступоре.

Прошка пояснил лукаво улыбавшейся Аглае Дмитриевне Гришкино равнодушие.

– Простите его! Обмер! Счастью своему не верит! Вы же ему вторую жизнь подарили!

Аглая хлопнула Прошку по руке, затем – и по морде. Потрепала Гришу по голове, громко прокричала ему в ухо.

– Так проживи ее правильно, конюх. Понял?

Гриша с облегчением смотрел, как она уходит в дом с колоннами и львами, как длинный шлейф ее платья ползет по ступеням, словно толстый удав.

В небе широкими крыльями наворачивал круги давешний коршун.

Прошка, сидевший рядом с обомлевшим Гришей, показывал небу кукиш, переживая за приятеля.

– Шиш тебе, птица смерти! Не полакомишься сегодня Гришкиным мясом! Улетай отсюдова! Гриш, ты чего молчишь? Скажи чё-нибудь.

Услышал в ответ:

– А еще сухие штаны у Любаши есть?

Коршун сложил крылья в полете и камнем канул вниз.

Тем временем на окраине деревни в замаскированной под мельницу аппаратной четверо зрителей не отрываясь смотрели на экраны, где десятки артистов и статистов продолжали подталкивать Гришу на путь исправления.

За разработку плана «спасения рядового Гриши» Анастасия взялась сразу, подключив все творческие и технические ресурсы, к которым имела доступ. Проще говоря, для нее это стало не просто важным затратным заказом (а женщиной она была деловой), но и глубоко личным делом.

В день, когда Паша приехал на киностудию, она была искренне поражена. Настя не видела его таким расстроенным со дня похорон его матери. Тогда Настя стояла рядом, держа его под локоть, и с болью в сердце смотрела, как у сильного и всегда уверенного Паши дрожали губы. Как и тогда, теперь она была готова на всё, чтобы больше не видеть Пашу таким.

Пашин сын, маленький балбес Гриша, уже давно вырос в балбеса великовозрастного и изрядного негодяя. Однако Настя, не имея своих детей (уж так сложилось или не сложилось), никогда не лезла с советами по воспитанию чужих. Тем более с советами Паше, гордому и упрямому, не терпевшему никакого давления со стороны женщин. Анастасия видела, что сына он балует и тот растет настоящим мажором, но до поры до времени особых проблем с Гришей не возникало, и это ее радовало.

Теперь что-то пошло не так: служивый человек попал в больницу. Гриша огорчал ее любимого, любимого безответно с институтских лет и только последние девять лет доставшегося ей в качестве близкого человека, во всех смыслах.

Настя, зная Пашу долго и хорошо, никогда не заговаривала об официальном оформлении их отношений. Паша преуспел в бизнесе, посвящая ему огромную часть жизни, ворочал большими деньгами и ничего не хотел менять. К Насте он был привязан больше, чем того хотел, но свою так называемую мужскую свободу ценил превыше даже денег.

Настя терпеливо ждала изменений к лучшему. Тем более ей самой было чем заняться: ее продюсерские проекты оказывались всё успешнее, получилось собрать команду правильных профессионалов и просто энергичных талантливых людей. Работать было интересно, хотя и непросто. Несколько раз из трудных, в том числе финансово, ситуаций Паша ее бескорыстно выручал, видя в Насте редкий тип женщины-друга. Ценил их обоюдное доверие вкупе с хорошим сексом высоко и дорожил этим.

Когда они с Пашей сидели в «гримвагене» и пили коньяк из чашек, ей пришла в голову почти безумная мысль организовать для Гриши индивидуальный лагерь перевоспитания путем создания вокруг иной реальности. Паша сперва не понял, но выслушав, согласился встретиться со Львом, ее протеже в данном проекте – ее давно и недолго бывшим мужем и гениальным «господином оформителем» – чего угодно, кроме семейной жизни.

Для сына Паша был готов на значительные траты. Гриша был единственным его наследником. В последнее время Паша чувствовал нездоровье, обследовался и с тем впал в ипохондрию. Опасный диагноз не подтвердился, но категорически требовалось менять образ жизни, питания и сокращать нервные нагрузки. Не привыкший к откровениям вообще, Паша вдруг рассказал Насте очень многое о себе, и это было знаком беспрецедентного сближения. Настя почувствовала, что ее время пришло, и пора действовать.

Приглашенный автор сценария Артур сперва предложил темное средневековье с войной и чумой, наподобие похождений дона Руматы. Но средние века были отвергнуты: слишком мрачно, хотя и дешевле, чем другие варианты, вроде Древнего Рима, тоже неспокойного.

Условием Паши было оставить единственному сыну сохранную психику.

Да и дон Румата из Гриши вышел бы никакой.

Решили остановиться на веке девятнадцатом, без войн и кровавых ужасов.

Год 1860 Настя выбрала сама. Она, отличница, защищавшая второй диплом по истории крепостного права в России, знала матчасть и никогда полностью не доверялась сторонним консультантам.

Технически проект поддерживала ее продюсерская студия, финансово – Паша. За креативную составляющую отвечал Лев, свободный художник с неистощимым воображением. Его интуиция, Настина решимость и Пашины деньги были призваны вернуть Грише достойный человеческий облик.

«Не могу же я оставить дело всей жизни безответственному балбесу! Давайте попробуем, ребята», – только и сказал Паша Насте и Льву.

«Ребята» начали пробовать с крутого старта – усыпления Гриши и доставки его в специально построенную деревню, искусно стилизованную под вторую половину XIX века.

Актерская массовка была наряжена в исторические костюмы и получила четкие инструкции. Настя лично присутствовала при отборе одежды и предметов быта, консультировала каждого, с утра до ночи носилась по площадке, проверяя каждую мелочь.

Лев фонтанировал идеями. Встроенные камеры следили за каждым уголком импровизированной деревни в режиме 24/7. В небе неспешно парил наряженный в огромного коршуна дрон с камерами. Сигналы передавались на многочисленные экраны в центр, замаскированный под мельницу на краю деревни. За частоколами бревенчатых изб бродили всамделишные утки, гуси и свиньи, дружно рылись в почве. В лесном массиве неподалеку был подготовлен на всякий случай живой бурый медведь с дрессировщиком. Настя медведя не одобряла, за маловероятной надобностью и дороговизной аренды, но в итоге сдалась и согласилась.

Бородатый кузнец ковал, доярки доили, барский дом украшали колонны и львы вполне классического образца.

За общую подготовку было не стыдно, а детали было решено подгонять в процессе.

В итоге на контрольном просмотре Паша был доволен и почти оставил сомнения в успешном результате этого невероятного предприятия.

Наконец, для ничего не подозревавшего Гриши настал день перемены участи.

В студии на втором этаже старой мельницы люди приникли к экранам.

Началось. Пошла картинка.

«Гриша выходит из клуба. Он видит, как его машину увозит эвакуатор. Гриша бежит за ним, крича и требуя, чтобы он остановился. Эвакуатор едет ровно с такой скоростью, чтобы Гриша не мог его догнать, но и не отстал. Гриша пробегает мимо прохожего – это снайпер с записывающей камерой. Эвакуатор сворачивает за угол. Снайпер оборачивается, стреляет в Гришу из пистолета с глушителем. В этот же момент навстречу Грише выруливает машина и слепит его фарами. Гриша падает на капот и сползает на землю».

Не на одной только мельнице этой импровизированной деревни происходили значительные события и звучали яростные споры.

На другой стороне дороги стояла большая изба. Внутри нее была устроена гримерка для актеров и массовки. Там все участники проекта, независимо от важности и степени занятости, могли отдохнуть, поспать, перекусить и поругаться. Отвлечься от печалей и радостей века девятнадцатого, возвращаясь в привычную реальность, по которой многие уже начали скучать.

Были сняты и сложены в гримерке картузы, парики-косы, лапти и прочие кафтаны-сарафаны. Вся массовка с места казни, переодевшись, отдыхала, беззлобно спорила, тихо ругалась, сдавленно смеялась.

И молодежь, и люди постарше переписывались с родными в телефонах, сидели с планшетами, пили чай, кофе и воду. Дисциплина была железной: ни алкоголя, ни курения, ни шума, ни секса. Все участники понимали: продюсер Анастасия строга и беспощадна, с ней шутки плохи, вылетишь из проекта за малейшую провинность, и всё – плакали ожидаемые денежки.

Проект был затратный и многообещающий, поэтому каждый старался как мог.

Главным героям – Прошке, Аглае, Барину, Барчуку и Приказчику – другие актеры завидовали. Хотя по ходу пьесы сценарий очевидно менялся, могли открыться новые вакансии. Многих это окрыляло, некоторых – и не вполне беспочвенно.

Худенькая белокурая Лиза сидела на диване, вытянув стройные ноги в светлых лосинах. В проекте спасения Гриши она отвечала за лошадей. Уверенно держась в седле, будучи кандидаткой в мастера конного спорта, она учила актеров правильному обращению с животными и немного верховой езде. Лиза говорила мало и негромко, но могла при желании дать отпор любому нахалу или нахалке.

Сейчас она невнимательно слушала Аглаю, выступавшую в этой пьесе в роли «роковой барышни». Аглая, яркая брюнетка с соблазнительными формами, отличалась стервозным характером. Ее броскую красоту немного портила излишняя жестикуляция и громкий резкий голос, пугавший лошадей, но большинству мужчин это не мешало ею восторгаться.

Аглая считала Лизу блеклой дурнушкой и зазнайкой. Закатывая глаза, роковая барышня жаловалась лошадиной инструкторше на милую, серую в яблочках, кобылку Кудряшку.

– Чё-то я свою лошадь, которую вы подсунули, побаиваюсь. Она у вас какая-то припадочная, дергается подо мной, пыхтит противно, глазами косит. А если она меня пнет своим копытом? Я же вас тогда засужу, и тогда эту вашу лошадь законно усыпят по постановлению суда.

Лиза отвечала спокойным тоном, который сильно злил Аглаю.

– Наша Кудряшка не припадочная ни разу. Не волнуйтесь, вас она не пнет. Она вас лягнет. Но только в самом крайнем случае.

За столик к ним подсел Барчук – кудрявый синеглазый актер, похожий на карточного валета. Подмигнул Аглае, поглядел на Лизу и вдруг полез обниматься.

– Казнь смотрела? Как я тебе? А, Лиза? Видала, как я этого дебила Гришку, папенькиного сынка, напугал?

Лиза пожала узкими плечиками в ответ, ловко уклоняясь от «барских» объятий.

– Ты пугал лучше всех, только кого, непонятно.

Аглая удивленно поглядела на обоих, не веря глазам. Ей, звезде этого проекта, мужчина предпочел эту бледную, тощую длинноногую мышь... Абсурд!

Барчук пошел в атаку на Лизу, войдя в роль хозяина жизни. Небрежно поправив волнистую челку, понизил голос и продолжил вкрадчиво.

– Слушай, Лиза, у меня вроде пауза по сценарию... Может, это... пойдем в лес, типа ягоды пособираем. Готов подарить тебе себя. Навсегда. Бери меня, селянка.

Тут же из встроенного в столешницу мини-динамика раздался голос вездесущей начальницы продюсера Анастасии:

– Лиза, вам сейчас некогда, типа, ягоды собирать. Сцена с лошадьми. Подойдите в аппаратную.

Барчук опешил. Растерянно переводя взгляд с Лизы на Аглаю, он не хотел признавать очевидного.

– Они нас что, подслушивают?

В динамике вместо Анастасии ответил мужчина, причем в голосе явно прозвучал издевательский смешок.

– Конечно подслушиваем. На тебе передатчик висит. И сам ты – дебил.

Лиза усмехнулась в сторону. Она узнала голос Павла Григорьевича, главного заказчика проекта, богатого папаши мажора Гриши, для исправления которого они все трудятся тут. В том числе и ее любимые лошадки, Кудряшка и Верона.

Тут явился сценарист Артём в запотевших очках, с пачками бумаги в руках. Начал раздавать каждому листы, иногда путаясь и всегда нервничая.

– Так, внимание! Разбираем сценарий. Говорить строго по тексту! Импровизации минимум! Сам заказчик сегодня здесь – работаем с полной отдачей! Напоминаю правила. Девушкам ноги не брить! Мужчинам не бриться! Короче, всем не бриться! То есть никому не бриться! Трусы, лифчики, серьги, кольца – всё это под запретом! К мужчинам про лифчики не относится!

Сунул бумажную пачку и Лизе. Та не взяла, только пожала плечами.

– Мне не нужно. Я не актриса. Я за лошадей отвечаю.

К сценаристу, отодвинув Лизу плечом, шагнул приказчик Авдей Михалыч, то есть исполнявший эту роль актер, раньше что-то долго искавший на экране планшета, записывая находки на бумажных обрывках. Без усов и косматой бороды он имел вполне приличный вид, но в светлых глазах его вспыхивали искорки настоящего творческого безумия. Исписанные клочки салфеток он настойчиво совал под нос очкастому сценаристу.

– У меня к вам сейчас будет вопрос – как к автору, Артём. У меня же роль ругательная. Но недостаточно, вовсе недостаточно, согласно моему пониманию. Я тут набросал чуть-чуть – посмотрите, что можно использовать? По-моему, самое то! Мозгоштурм по полной!

Чем дольше нервный сценарист разбирал приказчиковы каракули на салфетке, тем больше запотевали его очки.

– Так... как?! ого... сильно... не слышал такого... уф... да, в принципе, всё норм, кроме «долбоящер», это никак нельзя... а это что? «Хлебня моржовая»?! Нет, и это нельзя, это давайте уберем...

Тем временем Лиза незаметно вышла из избы, аккуратно ступая по бревнам, перешла дорогу и очутилась у двери мельницы. Раздался почти неслышный свист, и дверь отворилась, сверху матово блеснул глазок записывающей камеры. Лиза вошла, поднялась в аппаратную, куда ее пятью минутами раньше по динамику вызвали на ковер к начальству из столовой.

Сдержанно, вежливо (ее жизненный опыт подсказывал доверять языку уверенных движений больше, чем громким словам) поздоровалась с начальством.

В кресле сафьяновой кожи развалился мужчина лет сорока пяти в дорогом костюме. На появление Лизы и ее приветствие он не отреагировал никак, лишь скользнул взглядом по ее фигуре. Очевидно, это и был отец мажора Гриши, главный инвестор проекта.

На высоком блестящем табурете сидел долговязый человек в зеленых кроссовках и розовых носках – главный директор проекта, его Лиза видела раньше издалека. Он помахал рукой и подмигнул ободряюще, хотя она и так ничуть не волновалась. И если волновалась, то только самую малость, и то за своих лошадок.

Продюсер Анастасия стояла между ними с фонариком-указкой в руке. Ее Лиза хорошо запомнила. Та лично разговаривала с каждым, кто участвовал в проекте.

Анастасия мельком взглянула на Лизу и отвернулась к экрану, где крупным планом явилось лицо молодого парня с мутными глазами, продолжавшего нести какую-то чепуху.

«Так вот он какой, вблизи-то, этот Гриша, из-за которого весь сыр-бор», – думала Лиза, с любопытством глядя на экран. Глаза красивые, хоть и мутноватые, видимо, неладно с желудком, или просто не выспался, стресс, это всё поправимо. Правильно сложен, лоб высокий, нос прямой, крепкие здоровые зубы, волосы густые, кисти рук и ступни ног хорошей формы... тут Лиза в своих размышлениях остановилась, осознав, что оценивает симпатичного Гришу как породистую лошадь, что, наверное, неправильно. Ведь лошади лучше людей, добрее и намного умнее.

Лошадей Лиза понимала и ценила с детства, но тут ведь человек, и бубнил он ерунду про ад и прочие безделицы. Лиза внимательно всматривалась в Гришино лицо. «Интересно, зачем меня сюда вызвали, ведь не верховой же езде обучать этого непонятного парня», – подумалось ей.

Гриша продолжал причитать.

– Последнее, что помню, из клуба вышел. Эвакуатор увозил машину, я побежал. Потом фары. И всё. Может, я умер? Может, я в аду? Только какой-то странный ад... Почему ад – в прошлом... почему я конюх... Зачем я конюх? И что значит этот ад... почему это обязательно должен быть ад...

Вдруг рядом с Гришей из загона высунулась морда Кудряшки, серой в яблочко красавицы и умницы.

Директор в зеленых кроссовках, крутясь на блестящем табурете, потребовал, проговорив в наушник:

– Артём, а попробуйте-ка подтолкнуть нашего философа Гришу к его прямым обязанностям конюха. И действуйте живее, лошадь уже подошла, и (обернувшись на Лизу, рассмотрев и не решившись назвать ее «конюхом») дрессировщица тоже. Лиза сама себе удивляясь, смело взяла у него рацию, проговорила:

– Отойдите-ка от Кудряшки подальше. Лягнуть может.

На экране Прошка-шапка, услышавший грозное предупреждение от Лизы, мигом отскочил в сторону от добродушной морды Кудряшки. Запричитал, обращаясь к Грише:

– Да сколько же можно. Конюх ты. Конюх! Может, поработаешь уже? Конюхом, а?

Гриша продолжал монотонно:

– А может, эта машина, которая меня сбила, – может, это машина времени? О! Блин, точно! Может, я через нее как-то перенесся! Как в этом, в фильме... ну старом... ну... как его...

Гриша щелкает пальцами, вспоминая.

– В каком? – ляпнул Прошка-шапка, тут же в ужасе округлив глаза. У него тоже была ипотека, они с женой ждали третьего ребенка, полгода он сидел без работы, и проект «Холоп» был для него единственным спасением из неминуемой финансовой пропасти.

В аппаратной все замерли, глядя на экран. Повисла пауза. Решалась судьба проекта. Если Гриша теперь догадается, что это розыгрыш, прахом пойдут надежды многих людей.

Анастасия выразительно посмотрела на Льва – неужели всё пропало!?

Павел Григорьевич насмешливо хмыкнул. Затем недовольно нахмурился.

Лев прорычал в наушник сценариста Артёма яростное:

– Твой актер сказал «в каком»?! Какие ты там им нахрен бумажки с текстами нараздавал, лопух!? Он тут что, до хрена фильмов посмотрел в девятнадцатом веке?!

Пауза затягивалась, испуганный Прошка моргал белесыми зенками – ситуация была близка к провалу.

Неожиданно выручил сам Гриша. Глядя на бледного Прошку-шапку, он выпалил с досадой, вызванной общей усталостью и расстроенным желудком:

– Чего «в каком»-то? Да ты, дебил, его всё равно не видел. Это новый фильм, цветной. У вас-то тут еще по любому какие-нибудь допотопные черно-белые крутят...

Аппаратная вздохнула с облегчением. Гриша продолжал цепочку рассуждений.

– Выходит, меня сбило машиной. И я перенесся в прошлое. А как мне перенестись обратно? Надо, чтобы меня снова сбило. У вас тут есть машины, Прошка-шапка?

Прошка уточнил, слегка заикаясь от пережитого волнения:

– Т-ты это о ч-чем с-сейчас с-спросил? К-какие такие машины?

Гриша сосредоточился, подумал.

– Ну, древние какие-нибудь. «Жигули». Или «Чайка».

Глядя, как Прошка в ответ только беззвучно разевал рот как рыба, Гриша прикрыл ладонью глаза, простонал негромко.

– Похоже, застрял я тут надолго...

В аппаратной снова закрутилась работа. Все были рады благополучной развязке в сцене про кино, включая и Лизу. Той была нужна эта работа, да и для Кудряшки и Вероны участие в проекте было полезно – в случае успеха конная школа могла бы рассчитывать на очень желательный грант, а это означало участие в дальнейших программах, рекламу и прибыль. Развитие благородного и красивого конного спорта.

Вновь развеселившись, главный куратор проекта в зеленых кроссовках хлопнул в ладоши:

– Уфф! Слава богу, Гриша тупой. Да здравствует невежество, оно заменяет прогресс!

Павел Григорьевич хмуро отозвался из своего кресла:

– Сам ты тупой. У человека стресс, Лёва. Он в прошлое попал. Ты бы сам не меньше его обделался, попади, как он, в такой замес. Его чуть не повесили. Это сильный стресс.

Лев не ответил, только усмехнулся, затевая очередное коварство.

По знаку Анастасии внесли напитки и закуски. Она нажала кнопку пульта.

На стене появился экран с изображением схематичной человеческой фигуры с лицом Гриши.

От фигуры шли стрелочки к разным столбцам. Столбцы были таковы: СИЛА, ВЫНОСЛИВОСТЬ, НАВЫКИ, СПОСОБНОСТИ, ЭМОЦИИ, ИНТЕЛЛЕКТ. По периметру экрана висели фотографии актеров в соответствовавших роли каждого костюмах. В углу вспыхивала разноцветными огоньками схема деревни.

Рядом с экраном внезапно появился автор сценария Артём, очевидно, тоже для отчета вызванный по рации строгой Анастасией. Артём, поправляя съезжающие с носа очки, потея под светом ламп, старательно проставлял в столбцах СИЛА, ВЫНОСЛИВОСТЬ и прочих крупные кривоватые нули.

Отец Гриши поднялся из сафьянового кресла, пружинистой походкой подошел к экрану. Посмотрел на Артёма.

– И это типа мой Гриша?

Автор сценария невольно съежился под взглядом инвестора, но пока не сдавался.

– Ну да. Я как бы профессионал. Я раньше писал сценарии для компьютерных игр. И у нас тут как бы прокачка персонажа, РПГ в реальном времени. Так как бы наглядней.

– И что, так-таки везде у него по нулям?

– Ну... нет, как бы не везде...

Заказчик раздраженно дернул плечом, повернулся к подскочившей с кофе Анастасии.

Артём меж тем вписал в столбце ИНТЕЛЛЕКТ минус единицу.

Лиза поняла, что больше ничего интересного здесь не будет и о ней благополучно забыли, – значит, можно уйти. Бесшумно прикрыла за собою дверь, покидая аппаратную. Директор в зеленых кроссовках с новым интересом проводил ее взглядом.

В хлеву было тепло и темно, но сквозь отверстия в стене проглядывали солнечные лучи, веяло утренней прохладой. Прошка-шапка заворочался в дальнем углу, просыпаясь, сел, почесал в затылке, нахлобучил дурацкую шапку (а как же без нее?), потер глаза и затянул свое вечное унылое:

– Просыпайся, Гриня. Пора, Гриня. Вставай, Гриня. А то худо будет, ох и худо.

Гриша этой ночью почти не спал. Давно он не был так зол на всё. На жизнь, солому, Прошку, хлев, лошадей этих дурацких, даже на самого себя. Последнее ему было в новинку.

Гриша мрачно огрызнулся на Прошкины увещевания.

– Чё «просыпайся»-то?! Я ни минуты не спал! Как можно спать на земле?! В этом вонючем хлеву с вонючими тварями. Мыши везде!..

Тут, как в дурном дне сурка, распахнулась дверь. Приказчик подскочил к лежащему томному Грише, щелкнул хлыстом и потащил на барский двор, к уже хорошо знакомым львам и колоннам. Гриша не мог удержаться от сарказма.

– Ты, что ли, Авдейка? Давно не видались. – И сразу получил кулаком в лоб.

Приказчик ругался на чем свет стоит, топал ногами, совал кукиш под нос. Поставил на колени, урод. Закончив длинную ругательную речь, добавил:

– Понял, кто ты есть, холоп безродный? Кой те чёрт тут «Авдейка» нашелся? Как до меня обращаться велено тебе, говори, сучий потрох!

Сарказм у Гриши всё не заканчивался.

– Да понял я, понял. Для меня вы Авдей Михайлович. А Авдейка вы только для Алёшки. – И тут же получил в ухо, да и пребольно. Взвыл.

Приказчик поправил:

– Для Алексея Дмитрича, холоп ты убогой! Будешь меня помнить, Гришка-холоп!

И ушел, громко скрипя большими сапогами.

Гриша посидел посреди двора, опустив битую голову, с полчаса. Никто к нему не вышел, только воробьи чирикали, даже свиней с гусями не было видно. У забора гуляла курица. Гриша вдруг понял, что ничего не ел почти сутки. На четвереньках он пополз к курице, приговаривая как мог умильнее:

– Цып-цып-цып! Иди, иди сюда, курочка ты моя.

Но курица оказалась не дура и оперативно скрылась в расщелине забора.

Зато появилась толстая Любаша, махнула рукой – давай, мол, под навес. Пошел, сел на лавку, оперся локтями о бревенчатый стол.

Любаша плюхнула перед ним миску с неаппетитным жидким варевом, в котором плавали крупа и шелуха от подсолнечника. Гриша изумился, глядя на краснощекую бабу:

– Это что такое? А мясо где?

Любаша хлопнула у себя на щеке комара и невозмутимо кинула в миску.

– Вот тебе мясо. А до ветру ходи в рощу березовую, за большой лужей. Только лопухов здесь нарви, там уж всё оборвано. – И пошла прочь, смеясь, толстая стерва.

Гриша выловил комара и попробовал похлебку. Конечно, не завтрак в пятизвездочном отеле, но, в общем, съедобно...

Явился Прошка, привел серого в яблоках коня, бросил Грише поводья, или как там у них всё это называлось.

– Заводи в стойло, меня барин кличет, побегу.

Гриша подошел к коню слева, потом справа, обошел кругом. В ходе визуального осмотра выяснил, что это был не конь, а кобыла. Но легче от этого не стало. Серая кобыла уперлась и трогаться с места не желала. У Гриши сдали нервы.

– Чего ты встала, как пень, тупица? А вот сейчас пойдешь как миленькая. Или тебе придать ускорение, колода? – Гриша вырвал штакетину из забора.

Бить лошадь он не собирался, хотел только напугать. Но никого не напугал.

Непонятно откуда ему наперерез выскочила высокая худенькая девушка в холщовой рубахе и синей юбке, сердито прошипела, сверкая глазами:

– Ты что делаешь?! С ними нельзя так! Иди отсюда! – Бесстрашно выхватила у него из рук штакетину, замахнулась, да и ударила бы, не отскочи Гриша в сторону.

«Ну и женщины в этих русских селениях», – только и подумалось ошарашенному Грише. Он прислонился разгоряченным лбом к стенке конюшни, рядом слышалось негромкое лошадиное ржание, мелодичное цоканье копыт. Отчего-то Грише сделалось стыдно за себя. Он поднял глаза к небу, в котором кружил крупный коршун. «Тоже, наверное, без мяса тоскует», – решил Гриша.

Постояв так, он обернулся, готовый даже извиниться перед незнакомкой. Но уже не было ни лошади, ни девушки в синей юбке.

Вечером того же дня Гриша и Прошка разговорились, лежа в хлеву на соломе. Гриша рассуждал, покусывая соломинку, мельком вспоминая давешнюю сердитую защитницу лошадей.

– В принципе, у вас тут ко всему можно привыкнуть. И к жрачке, и к лопухам этим... И даже без трусов ходить. Только одного мне ужасно, дико не хватает... Мучаюсь, представляю... по ночам снится.

Прошка мигал понимающе.

– Баба?

Гриша засмеялся.

– Интернет.

И, засыпая, вспоминал светлые волосы незнакомки, ее сверкающие гневом глаза.

Павел Григорьевич просмотрел целую серию экранных отчетов о том, как его Гриша не желал взрослеть.

Деловые звонки беспрестанно мешали сосредоточиться и собраться с мыслями. В итоге он вспылил и резко бросил трубку.

– ...ну, не состоится, и не состоится! Не могу я прилететь! ...Какая тебе разница, есть поважнее дела. Всё, отбой!

В крайнем раздражении Павел Григорьевич обернулся ко Льву, сохранявшему видимую безмятежность. Начал совершенно серьезным, почти официальным тоном. Речь получилась непривычно длинной.

– Лёва, и где твои обещанные подвижки? Где проявившиеся в характере моего сына, обещанные тобой СОЧУВСТВИЕ, ДОБРОТА, РАССУДИТЕЛЬНОСТЬ и прочие эмпатии? Пока я вижу, что девушку в стогу он не утешил и не проявил доброго желания помочь в ее проблеме. (Хотя то, что эта девушка – дрянь, я вижу тоже.) Вижу, что он безответственный лентяй: украл курицу и даже супом не поделился с соучастником Прошкой. (Хотя долго без мяса парню трудно, а Прошка сам застрял где-то.) В краже не признался, за него выпороли невиновного – плохо. (Хотя я и сам никогда и ни в чем не признавался, кроме собственной правоты.) Вместо хороших свойств, которые есть в Грише, твои сценарии выявляют худшие, прямо некрасивые какие-то черты. Лёва, мне нужен не такой результат, – и закончил своим фирменным: – Я не люблю бессмысленных действий. Процесс идет слишком вяло. Тебе не кажется, что пора действовать как-то более эффективно?

Лев внимательно выслушал длинный монолог Павла Григорьевича. Ответил кратко:

– Да. Я хочу перейти к жестким мерам. Надо, чтобы по вине Гриши кто-нибудь умер. И умер ужасной смертью.

– Это как? – полюбопытствовал Павел Григорьевич.

– Несчастный случай на покосе. Вот, ткни-ка мне в живот, да хоть пальцем.

Павел Григорьевич ткнул, как просили.

Моментально из-под толстовки свободного художника Льва беззвучно вывалились разноцветные дымящиеся петли кишок. Лев скорчил страшную мину и захрипел, собирая кишки дрожащими руками.

Тут же подскочила Анастасия, в моменты дурного настроения Павла Григорьевича державшаяся в стороне, но всегда бывшая рядом. Настя начала что есть силы лупить Льва по рукам.

– Ты опять за свое?! Что ты устроил, негодяй?!

Лев смеялся. Павел Григорьевич тоже.

– Э! Э! Настя! Я просто проверяю идею! Не наступи на кишку, испортишь!

Настя не унималась.

– Почему тебе вечно на живых людях надо всё проверять, чертов ты психолог?! А ты не подумал, вдруг Паша от испуга заикаться начнет? И теперь неделю спать не будет? Сволочь ты! Ненормальный! Эгоист! – Настя быстрым шагом вышла, хлопнув дверью.

Павел Григорьевич пожал плечами, махнул рукой.

– Да я не испугался. Я и не такое видел. Что это с ней?

Лев вздохнул, собирая дымящиеся кишки.

– Да-a, не любит меня Настя.

– Накосячил, что ли, на том фильме ужасов? – полюбопытствовал Павел Григорьевич, вспомнив, как Настя описывала историю своего знакомства со Львом.

– Это на каком фильме ужасов? – искренне удивился Лев.

– Ну, на том, где ты их консультировал. Забыл, что ли?

Психолог Лев усмехнулся, потер лоб.

– Нет, не забыл. Тот фильм ужасов длился три года. И назывался он «брак». – Собрал все кишки обратно в толстовку и вышел из аппаратной.

Павел Григорьевич остался один в полнейшей задумчивости. Брак?! Как мало он знает о Насте – женщине, с которой он вместе уже почти девять лет... Или он что-то понял не так?

Тем временем во внутреннем дворе аппаратной студии не на шутку разозленная Анастасия устраивала выволочку ленивому и неэффективному персоналу. Перед нею стояли, выстроившись в ряд, сотрудники с понурыми кроткими лицами. Настя сверкала глазами, чеканила каждое слово.

– И это третья неделя проекта всего! А вы все расслабились, как на курорте! Плотник у нас пошел дрова рубить, часы не снял! Куры обертку от «сникерса» раскопали! Яблочки вообще отличные привезли, с наклейками! Да я вам эти наклейки на лбы прилеплю! – немного осеклась, продолжила чуть более сдержанно: – За каждый следующий косяк буду штрафовать на полмесячной зарплаты. Третий косяк будет вылетом из проекта. На ваши места – очереди, и все люди с высшим образованием, мечтают у нас работать.

Увидев Пашу в дверях, быстро скомандовала.

– Расходимся по рабочим местам, быстро! Работаем! Работаем!

Сотрудников не пришлось просить дважды – разбежались по рабочим местам моментально.

Паша подошел, взял ее за руку, сжал тонкие пальцы, заглянул в глаза.

– Бывший муж, значит?!

Анастасия сначала немного растерялась, но быстро взяла себя в руки.

– И что, Паша?

Паша изогнул соболиные брови.

– Как что?! А тебе не кажется, что о таких вещах надо хотя бы предупреждать?

– Не кажется. Мы с тобой просто снимаем стресс. Секс без обязательств. Зачем нам делиться лишней информацией друг о друге?

Настя тонкими пальцами поправила белокурую прядь волос, кивнула, уходя.

Павел Григорьевич присел на бревно, включил было телефон. Затем вновь отключил.

Гриша и Прошка вместе тащили кадку с медовухой. Любаша, шагавшая рядом, вдруг неожиданно мечтательно заявила, глядя в облака, где привычно кружил коршун.

– Иван Купала – это самая волшебная ночь в году. Девушки и парни ищут своих суженых.

Прошка вторил ее фантазиям:

– С кем эту ночь проведешь, с тем на всю жизнь и останешься.

Гриша смеялся, глядя, как Любаша подкатывает к Прошке, а он делает вид, что не замечает этого.

– Без обид, Прошка, но меньше всего хочется провести ее с тобой. Или с тобой, Любашка.

Те переглянулись, изобразили натужные ухмылки.

Но вот приготовления были завершены, и праздник начинался.

Посреди поляны разложили огромный костер, в центре торчал шест с нанизанными на него лошадиными да коровьими черепами. Повсюду висели чучела из трав, сена, цветов. Рядом через небольшие костры с визгом и смехом прыгала молодежь. Музыканты дудели в дудки, играла гармонь, запевали народные песни.

Нет, так дело не пойдет, решил Гриша, подскочил к парню с дудкой, начал объяснять, как играть «Ламбаду».

Дудочник кивнул – да без проблем! – подмигнул гармонисту.

Гриша повернулся к веселой толпе.

– Народ! Пипл! Слушаем все сюда! Давайте пошумим! Повторяем за мной! Начнем с простого! Прям классика! Давай!

Полилась мелодия «Ламбады», которую Гриша помнил с детства. Как хорошо ее танцевала его мама... Гриша начал учить селян движениям.

– Веселей, хоровод! Вертим попками! Не надо стесняться!

Парни и девки с радостью подхватили, пустились в пляску.

В сторонке Любаша с Аглаей Дмитриевной потешались, глядя на хороводную змейку на поляне с Гришей во главе.

– Это чё? «Ламбада»? – заливалась Аглая.

– Угу. Вот сейчас мы реально в прошлое попали, – вторила ей Любаша.

Отсмеявшись, Аглая решительно направилась в сторону поляны, встала в змейку перед Гришей, положила его руки себе на бёдра и громко прокричала ему в ухо:

– Гриша, давай танцевать! Давай пить! Давай веселиться всю ночь!

Гриша залихватски подмигнул ей.

– Ого, какая вы сегодня!

Аглая продолжила страстно, несколько театрально закатывая глаза.

– Так забыться хочу! Напоследок!

– Уезжаете, что ли? – невпопад поинтересовался Гриша.

Аглая картинно всхлипнула.

– Утоплюсь я сегодня, Гриша. Не пойду замуж без любви! Утоплюсь, и дело с концом! – Залихватски встряхнула волосами, незаметно поправляя наушник, удаляясь в танце от Гриши.

В ответ на ее откровение он только пожал плечами.

Но Аглая верила в силу своих женских чар. Надо только быстро переодеться в утопленницу – белая сорочка, венок из трав – и приготовиться на берегу к своему спасению. Потом будет страстная ночь с мажором Гришей, новый виток в ее карьере... А карьера красивой женщины – богатый муж, это-то Аглая прекрасно знала.

Гриша поглядел ей вслед, отпил из ковша медовухи и вновь пустился в бешеную пляску, зажмурившись от счастья, представляя, что он снова в своем нормальном времени, что он в ночном клубе, и вокруг – привычно одетые люди.

Продолжая радостно кричать, он открыл глаза, чтобы снова увидеть вокруг праздник Ивана Купалы, крестьян и селянок, лошадиные черепа. Он осекся, заметив удивленные взгляды плясавших.

Лиза сидела возле костра. Ну, слава богу, пришла. Гриша подошел и лег на траву рядом с ней.

Поделился настроением.

– Уфф! Сейчас на минуту глаза закрыл... И показалось, как будто я обратно перенесся, в двадцать первый век. Домой.

Лиза смотрела на Гришу молча.

Гриша огорченно вздохнул, пожаловался девушке:

– Во-во, все вы на меня так смотрите. Мол, ты с ума сошел, в тебе бесы. Даже поговорить не с кем. Никто мне не верит.

– Ну, я верю, – проговорила Лиза очень серьезно. Поглядела на поляну – там был шум, веселье продолжалось. Появился барчук Алексей Дмитриевич, уже изрядно набравшийся медовухи. Он пытался заказать дудочникам Лепса. Но бдительный Прошка крепкою рукой вывел с поляны подгулявшего Барчука, твердившего: «Да хорош уже! Чё вы, рюмку водки не знаете? Давай-давай!»

Захмелевший Гриша так увлекся, оживленно рассказывая Лизе о чудесах двадцать первого века, что ничего не замечал.

– Вот у меня такая коробочка, и у тебя коробочка, ты в нее алё, я в свою алё, и мы друг друга слышим. Даже если бы ты была сейчас в другой деревне!

Лиза слушала внимательно, раскрыв глаза.

– Это как так?

Гриша замялся.

– Ну... это... там... как объяснить... Чудо!

Появился Прошка.

– Гришка, ты Аглаю Дмитриевну не видел?

Гриша отмахнулся от приятеля.

– Не. Не видел, – и снова, Лизе: – В этой коробочке, прикинь, вся жизнь!

Лиза только молча качала головой. Воодушевленный, Гриша продолжал:

– Или так: огромная железная птица, у нее внутри стулья, штук триста, на них сидишь и летишь! Прямо по небу!

Лиза иронично усмехалась:

– Прямо по небу? А на небо что, всех пускают?

Гриша замялся, вспомнив как его, пьяного, сняли с рейса в Сочи.

– Ну... не всех. От состояния зависит.

Прошка опять сунулся в Гришину беседу с Лизой.

– Че-то не могу Аглаю Дмитриевну найти. Не случилось бы чего, – уныло, настойчиво тянул приятель.

Гриша рассердился.

– Да отстань ты. Дай с умным человеком поговорить!

Прошка стоял в растерянности. Там бедная актриса Аглая стоит в воде, ее кусают комары, начальство требует пригнать Гришу на берег. А этот мажор конному инструктору про метро заливает.

– Мы ж там не только по небу летаем, мы и под землей ездим! Здоровенные такие червяки перетаскивают толпы людей – из дома на работу, с работы домой...

Лиза моргнула.

– Страшно, наверное?

– Да вообще жуть! Я поэтому туда и не спускаюсь.

Лиза в это время вопросительно посмотрела на Прошку, тот подавал ей какие-то знаки.

Лиза поняла, спросила:

– Прош, а что ты там насчет Аглаи Дмитриевны?

– Найти не могу! Пропала! Не случилось бы чего! С ней! Вроде на берег пошла! – надсадно кричал Прошка.

Гриша встрепенулся, вспомнил брошенную барышней реплику: «Утоплюсь!». Вдруг – и правда...

– На берег?! Что ж ты сразу-то не сказал, дебил?!

Гриша побежал в сторону реки.

– Ну вот, я еще и дебил! – проворчал Прошка.

Лиза ответила ему понимающим взглядом.

На другой день Лизу вызвали в аппаратную. Психолог Лев долго с ней беседовал, объясняя ситуацию.     I

– С этой ночи у Гриши с Аглаей должен был начаться роман. Потом она бы сказала ему, что забеременела. Грише пришлось бы противостоять ее отцу. И под страхом казни бежать вместе с ней. То есть взять ответственность за любимую женщину.

Лиза кивнула.

– Красиво.

Психолог Лев прищурился.

– Но вчера наш объект выбрал себе немного не ту любимую женщину.

Лиза спокойно пожала плечами.

– Я тут ни при чем, я ничего такого не делала.

Психолог покачал головой.

– Как это не делали? Вы сказали, что вы ему верите. Вы теперь для него самый важный человек во всём мире. Так что без вас нам теперь не обойтись. А про Аглаю можно забыть.

Лиза твердо заявила:

– Извините, но спать я с ним не буду!

Психолог улыбнулся.

– Я и не прошу с ним спать...

Лиза продолжала:

– И целоваться не буду! Он мне вообще не нравится!

– Так он и мне не нравится. Он пока просто гадкий утенок. Но у нас с вами есть шанс вырастить из него прекрасного лебедя!

После в актерской обсуждали произошедшее.

– Какого утенка? Какого лебедя? Тебе хоть денег накинут?

Лиза задумчиво рассуждала.

– Ну, не знаю... А мне понравилась его мысль. Я же реально могу помочь из Гриши человека сделать! Мы же здесь все ради этого! А про деньги я и не спросила.

– Вот тетеря! – подвела итог Любаша.

Но про себя подумала: «А может, эта девчонка не так и глупа!»

А меж тем на барском дворе царили скука и недовольство. Алексей Дмитрич с Аглаей дни напролет сидели на крыльце, пили чай, ели черешню и лениво переругивались.

– Который день одно и то же. Пить чай, гулять, раскладывать пасьянс... Никакого действия, блин. Даже микрофоны сняли! – досадовала Аглая.

Она продолжала густо краситься, что пока не пригодилось ни разу.

– Чем ты недовольна-то? Зарплата капает, всё норм.

Аглая на это огрызалась:

– Я сюда, вообще-то, на главную роль шла! И как только эта бледная овца ее отжала?!

Барчук не соглашался. Лиза ему нравилась. Жаль, что недотрога. Мажору тоже вряд ли отвалится, втайне надеялся он.

– Э, хорош! – возражал он Аглае. – Ничего она не отжимала. Просто мажор на нее запал. Случайно.

На это Аглая лишь улыбалась змеиной ухмылочкой.

– Ой, какой ты наивный! Случайно, ага. Она его специально охмурила, эта хитрая лицемерная стерва Лизка!

– Злая ты. У тебя просто секса давно не было, – насмешничал Алексей Дмитрич.

– А у тебя? – дерзко парировала обиженная красавица.

Барчук с грустью вынужден был признать:

– И у меня не было.

Тут, словно очнувшись, они посмотрели друг на друга и увидели, как они оба хороши. Не сговариваясь, взявшись за руки, поднялись и пошли на каретный двор.

Тем временем Гриша и Лиза шли с рыбалки, Гриша нес ведро и рассуждал так:

– Получается, мне еще повезло, что я в девятнадцатый век перенесся. Покосил, дрова порубил, за конями прибрал и – свободен. А вот если бы куда-нибудь туда, к динозаврам, например, забросило... Сожрали бы сразу в первый день. Вот и всё путешествие во времени.

Лиза улыбалась Грише.

Так они дошли до каретного двора. Из сарая доносился странный шум, карета слегка покачивалась на рессорах.

Лиза удивилась.

– Что это?

– А вот мы сейчас и посмотрим, что это. – Гриша распахнул дверцу кареты.

Удивился.

– Аглая Дмитриевна? – И добавил испуганно: – Алексей Дмитрич?!

Лиза отвернулась и быстро ушла со двора.

Роковая барышня Аглая в роскошном платье с декольте, с боевым макияжем, сидела в студии самого знаменитого ток-шоу страны. Ведущий, секс-символ всех домохозяек страны, взволнованной скороговоркой бормотал в микрофон, подпуская в голос тревожные ноты:

– Мы до сих пор не можем поверить в эту шокирующую новость!

Аглая, купаясь в лучах съемочных софитов, впитывая незримое возбуждение многомиллионной аудитории, кивала головой.

– Да, на этом проекте пытают человека. Он думает, что он попал в прошлое, а на самом деле над ним издеваются самым бесчеловечным образом.

Ведущий элегантно поправил выбившуюся прядь залитой лаком прически.

– Вы знаете, кто это?

Аглая легко вздохнула, декольте приподнялось естественно, без нарочитой вульгарности.

– Только имя. Григорий.

Ведущий, не обращая внимания на декольте, нажимал на шокирующие подробности.

– Какая роль на проекте была у вас?

Зардевшись, Аглая опустила роскошные ресницы.

– Меня принуждали к сексу с ним. Я отказалась, но нашлась другая, менее принципиальная.

Ведущий слегка споткнулся на новых вводных.

В глазах мелькнула усмешка.

– То есть для Григория предусмотрен секс? Звучит не так уж бесчеловечно.

Аглая вспомнила инструктаж программных редакторов перед съемкой передачи: побольше ужасающих деталей, не сдерживать эмоции.

Подпустив в голос слезу, отчаянно заломила руки:

– Его секут плетьми и кормят вместе со свиньями. Это тоже звучит не так уж бесчеловечно?

Лицо красавчика-ведущего осветилось огнем профессионального возмущения.

– Это звучит ужасно! Где-то в деревне молодого человека намеренно сводят с ума!

Ведущий повернулся лицом к фронтальной камере и с привычным упоением подхватил скандальную фактуру:

– Что за жуткие эксперименты? Как нам спасти Григория? Вся информация в твоей социальной сети по хэштэгу #Гришадержись.

Он завершил передачу, шагнув как бы навстречу зрителю, и с интимной, личной теплотой повторил:

– Гриша, держись!

Известие о том, что Полина, мелкая звездулька провинциальных антреприз, в нарушение контракта, вывалила секретные сведения о проекте «Холоп» перед многомиллионной аудиторией, быстро разнеслась по площадке.

Льву доложили о происшествии, когда ток-шоу уже приближалось к своей кульминации. Павел Григорьевич, ездивший на заправку за сигаретами, застал уже завершение передачи.

Теперь вместе с психологом Львом они напряженно смотрели в экран, где слащавая физиономия ведущего сменилась противной рожей подполковника полиции.

Тот докладывал с серьезным видом, но внутренне сияя от радости, что попал на телеэкран и может разослать это видео всем друзьям и родственникам.

– Информация по поводу насильственного удержания человека в данный момент проверяется... Уже установлена область, в которой предположительно находится так называемый проект...

Павел Григорьевич вздохнул.

– Ну всё. Надо закрываться. Давай прям сегодня.

Лев стукнул кулаком о ладонь.

– Рано.

– Рано?! У нас гости будут со дня на день! – вскипел Павел. – Тут завтра над деревней вертолет может пролететь!

Лев сохранял спокойствие.

– Не паникуй. Успеем.

– Да чего успеем? Он же и так всё осознал.

Психолог прошелся по террасе.

– Возможно, осознал. Но ничего не сделал. Осознание без действия ничего не значит. Простой пример. Вот ты осознал, что тебя Настя любит?

Павел Григорьевич внутренне вздрогнул, смущенно опустил глаза.

– Ну. Допустим.

– И что ты сделал? – Лев пристально уставился в лицо растерянному инвестору.

Павел Григорьевич набрал в рот воздуха, но не нашелся, что ответить.

Ведь и правда – любит. И осознал. И кольцо присмотрел красивое, дорогого бренда, с хорошим бриллиантом.

Но – ничего не сделал. Факт.

Новость о предательстве Аглаи быстро облетела площадку, и кураторы собрались в аппаратной, чтобы предпринять очередной мозговой штурм для срочного решения проблемы.

Лев, Анастасия, Павел Григорьевич и сценарист устроились за столом, обложились схемами и карточками героев. Техники прикрутили рабочую суету, притихли, чтоб не мешать процессу.

Анастасия не скрывала своего отчаяния.

– Я не могу придумывать, когда не понимаю, что нужно придумать! Старый план у нас слетает, потому что мы не успеваем его реализовать. А как мы новый-то успеем?!

Лев же был в своей стихии, новые вызовы придавали ему вдохновения. Только левый глаз чуть сильнее косил и немного подергивался.

– Мы здесь для этого и собрались – чтобы придумать и успеть. Мне нужно, чтобы Гриша совершил подвиг!

Павел Григорьевич представил себя участником шоу «Вопрос на миллион» и начал перебирать варианты.

– Так... подвиг, подвиг. Какие подвиги бывают?..

Вспомнил про подсказку зала, обернулся к техникам.

– Все думаем, все без исключения!

Техники, по привычке, не спорили с начальством, а изобразили мыслительный процесс.

Повисла пауза.

Павел Григорьевич почувствовал себя глупо, в голову ничего не приходило. Но тут он вспомнил, что придумывать новые сцены и сюжетные ходы – это не развлечение, а работа, за которую кому-то платят.

– А почему у нас автор сценария молчит?

Все лица повернулись к сценаристу, в глазах читалась надежда или требовательное ожидание. Преодолев секундное замешательство, сценарист выдал предложение:

– Ну, если рассматривать это как компьютерную игру, то у нас сейчас как бы конец уровня. Значит, нужна битва с боссом. Это может быть, например...

Молодой звукооператор, только вчера приехавший на замену заболевшего инженера, ляпнул то ли в шутку, то ли всерьез:

– Дракон!

В аппаратной воцарилось гробовое молчание.

Павел Григорьевич навел на звукооператора драконий взгляд.

– Думаем все, кроме тебя. Ты иди воздухом подыши. – И покачал головой. – Дракон!

Автор сценария развел руками.

– Не, так-то он прав. Нужен какой-то дракон...

Павел Григорьевич иронично усмехнулся.

– Настя, звони в Москву. Пусть везут дракона. С почасовой оплатой...

Воодушевленный Лев похлопал сценариста по плечу.

– А мне нравится. Очень хорошо. Молодец. Прилетает дракон и требует самую красивую девушку, а Гриша за нее вступается...

Анастасия чуть не расхохоталась.

– А можно уточнить, какой нужен дракон? Красный, синий, я не знаю ... ледяной? Мне же звонить, заказывать!

Психолог Лев прошелся по аппаратной, изображая что-то в воздухе руками, как будто пытался поймать ускользающую мысль.

– Успокойтесь все. Дракон нужен метафорический. Какая-то мощная сила, враги, захватчики...

Сценарист услужливо подсказал:

– Орда?

Лев сжал кулак, словно и правда выхватил мысль из окружающего пространства.

– Эврика! Татаро-монголы!

Техники изобразили одобрительный гул. Даже Павел Григорьевич поднял вверх палец, поддерживая эту свежую идею.

Только Анастасия сохраняла здравомыслие.

– Вы издеваетесь, какие татаро-монголы? У нас девятнадцатый век!

Но сценарист уже рисовал в своем воображении диких скачущих всадников в шапках с лисьими хвостами, их предводителя – с каменным лицом торговца арбузами. И его малорослого подручного в образе наперсточника, которому однажды в Сочи сценарист проиграл последние деньги, так, что пришлось слезно умолять жену перевести ему три тысячи рублей на билет в плацкарте.

Мысль о новых сценах и доплате за них так захватила сценариста Артёма, что он ляпнул, не думая:

– Так он же тупой! Ну, Гриша!

Гневный взгляд Павла Григорьевича отразил с неожиданной смелостью:

– Простите, но это сейчас в плюс! А вдруг прокатит?! А если нет, скажем, что шутка, ряженые, ярмарка приехала.

Павел обреченно вздохнул.

– Да вы че, ну не настолько же! Татаро-монголы – это же, вроде, шестнадцатый век...

– Монгольское нашествие на Русь началось в 1237-м и окончилось «Стоянием на Угре» 1480 года. – Ехидный Лев не мог не блеснуть эрудицией. – Но в нашу задачу не входит историческое соответствие. В конце концов, это просто психологический эксперимент.

– Давайте еще подумаем, – обреченно огляделся Павел, уже понимая, что Лев утвердил тему.

Даже Анастасия не стала спорить, только устало махнула рукой.

«Ко всему человек привыкает», – сказал какой-то классик, и Гриша сам не заметил, как освоился в чужом и поначалу казавшемся таким враждебным мире. Выходило, что без отцовских денег он никакой не особенный – не звезда тусовки, не завидный жених, не хозяин жизни. Даже не уважаемый член общества, какими в деревне были кузнец, мельник, плотник. Он-то ничего почти не умеет... Так, коптит даром небо... Проще говоря – холоп.

В собственных глазах его подняла только любовь простодушной крестьянской девушки Лизы. Чувство это было тем более ценно, что за ним не стояла ни жажда выгоды, ни попытка заполучить престижного мужчину. Какой уж там престиж! Над Гришей тут все смеются, даже Прошка, с которым они вроде бы сдружились.

А Лиза с ее нежной красотой, с ее независимостью и строптивым характером могла бы выбрать любого парня на деревне. Да что там – барчука могла бы окрутить, вон он как ест ее глазами, когда проезжает мимо мельницы.

Но Лиза выбрала его – неумеху-конюха Гришу. И это ли не счастье, о котором он подспудно мечтал еще там, в прошлой жизни, в бестолковой суете развлечений, вечно уязвленного самолюбия, вечных конфликтов с отцом?

Так думал Гриша, сидя вместе с Лизой на берегу реки, медленно текущей куда-то вдаль между зеленых холмов.

«Эх, хороша ты, Русь-матушка», – вертелась в голове тоже какая-то цитата из классика, кажется, про птицу-тройку.

Хороша была и Лиза, его обрученная невеста, с которой они обвенчаются на праздник Покрова. Барин пообещал-таки вольную холопу и благословил на законный брак.

Гриша всей грудью вздохнул, впитывая тихое несуетное счастье, робко приобнял Лизу – большего, чем поцелуй, она ему до свадьбы не позволяла.

Девушка повернула к нему нежное, тронутое легким румянцем лицо. Гриша вдруг заметил слезы на ее ресницах.

– Я буду очень скучать...

Удивленный Гриша погладил ее по волосам. Вот, казалось бы, совершенный идеал – но без женских вывертов тут тоже не обходится. Свадьба скоро, жених красавец, а она скучать! Уточнил неопределенно.

– А что такое?

– Ну... если мы с тобой расстанемся. Вдруг... я буду очень, очень скучать.

Гриша почувствовал что-то неладное. Скучать, расстаться? Может, на подарок намекает? И точно, он же ей ничего еще не подарил.

А что тут дарят девушкам? Тут ни духов, ни сумочек, ни ювелирки. Кажется...

Гриша всё же решил отыграть недоумение.

– А с чего это мы расстанемся?

Лиза вздохнула.

– Ну мало ли... Просто что бы ни случилось, ты знай: это всё было по-настоящему...

Гриша повернулся и посмотрел ей в глаза. Нет, кажется, дело не в подарке. Тут что-то другое. Она что-то знает, но не хочет мне говорить... Может, всё-таки барчук уже подкатил?

В полной мере ощутить приступ ревности Гриша не успел. К ним по холму со стороны деревни бежал взволнованный Прошка и, размахивая шапкой, что-то кричал.

Лиза вскочила, крепко сжала руку Гриши.

Прошка, подбегая, махнул рукой.

– Айда! Всех на площади собирают! Татаро-монголы приехали!

Лиза ахнула и бросилась бежать вверх по холму, увлекая за собой и Гришу.

Он едва успевал за ее легкими быстрыми ногами в красивых сапожках, на ходу соображая, что здесь что-то не так.

«Татаро-монголы, нашествие... Сожгут деревню? Нет, тут что-то не так!»

Гриша внезапно остановился. И, глядя на растерянного Прошку, задал прямой вопрос:

– Подождите. Какие татаро-монголы?

Прошка смотрел на него, бессмысленно моргая, шевеля губами, как человек, загнанный в тупик простым вопросом.

Лиза тоже остановилась.

Мышь пищала прямо над ухом, явно намереваясь вытащить его из сладкого утреннего сна. «Попалась в мышеловку, глупая, – наверное, за хвост прихлопнуло».

Ничего, к мышам можно привыкнуть. Хуже всего клопы и блохи.

Да что ж она пищит так противно!

Гриша открыл глаза и не поверил тому, что увидел.

Пищала совсем не мышь, а медицинская машина, к которой он был подключен тонкими проводами. Пиликала ритмично, считывая пульс, выдавая на мониторе цветную диаграмму.

Сам он лежал в больничной палате – белой, стерильно чистой, пропахшей озоном.

У кровати, сидя на железном стуле, дремал отец.

С минуту Гриша обводил рассеянным взглядом стены, предметы, медицинскую аппаратуру. Всё казалось знакомым и реальным, но над его головой, вернее, внутри, клубился туман непонимания.

Услышав скрип кровати, Павел Григорьевич подскочил на стуле.

– Ну, слава богу! Очнулся! Сынок!

Отец в белом халате, накинутом поверх пиджака, склонился над кроватью с растерянной и трогательной улыбкой.

– Наконец-то! Три месяца в коме...

– Чего? Где я?

Гриша всё ещё с непониманием оглядывался.

Отец улыбался радостно, но как будто лукаво. Словно подмигивал ему с видом заговорщика.

– Я уж думал, не выйдешь. Врачи пугали! Тебя же машина сбила возле клуба этого долбаного...

Гриша помотал головой.

– Машина сбила?

– Ну да. Ты не помнишь, что ли? Ну, понятно, амнезия...

Гриша вдруг осознал, что отец очень искренне, простодушно радуется его выздоровлению. Значит, ему не всё равно?

Вдруг вспомнил, как всю жизнь пытался достучаться до отца, выдумывал всё новые глупые выходки – может, из-за этого чуть не пустил под откос всю свою жизнь.

Да, это врезалось ярко – эвакуатор, на платформе «адский» спорткар, сияющий красным лаком, мажорский номер 666... Вспышка, темнота.

Усадьба, лошади, барский дом.

Картина постепенно восстанавливалась. Значит, всё это был – просто сон?

– Нет, я помню. Но потом же... я же в прошлом был... в деревне...

Отец смотрел озабоченно, хмурил брови.

– В какой деревне?

– Ну как же? Я там конюхом был... а Лиза где?

Отец вздохнул, ободряюще улыбнулся. Похлопал по плечу.

– Ну ничего, ничего. Это нарушения в мозгу после комы. Врачи предупреждали. Главное, что ты в себя пришел!

Нарушения в мозгу?

А как же виселица, порка? Нет, порку-то он точно запомнил, спинным мозгом, как говорится. И еще чем пониже.

Лиза! Ну нет, не может быть! Выходит, Лиза – тоже всего лишь сон?

Отец обнял растерянного Гришу.

Гриша уже понимал, что вернулся в исходную точку своего ментального путешествия, но сознание сопротивлялось очевидному факту. «Может, у меня раздвоение личности?» Психологов он терпеть не мог, но сейчас – как бы не попасть в лапы к психиатрам!

Гриша посмотрел на отца.

Значит, сидел у постели, ждал. Волновался, заботился.

Значит, он, Гриша, кому-то нужен в этой, вчерашней жизни, которая уже кажется ненастоящей.

Но внутри осталась огромная пустота – как будто он и правда умер и воскрес, но что-то важное осталось там, за чертой сна, в ином, уже недоступном мире.

«Нет, сам-то я держался достойнее. Права не качал... Или качал?» – вспоминал Гриша, толкая в грязь Мажора, растерянного и жалкого, как мокрая мышь.

«Что еще? А, вот поставлю сапог ему на спину. И плесну в физиономию водой – может, вспомнит того официанта в баре».

Мажор вопил:

– Вы кто такие? Где мой телефон? Я щас маме позвоню! Она прокурор! Она вас тут всех раком поставит!

«Посмотрим, кто тут кого поставит», – со злорадством думал Гриша, прижимая сапогом к земле того самого любителя коньяка, который недавно еще строил из себя арбитра изящества.

Гриша выпросил, буквально выбил себе роль деревенского старосты. Картуз, жилетка, смазанные дегтем сапоги. Запах – закачаешься! А что вы хотели – девятнадцатый век. Тут и блохи кусают, и дезодорантов еще не придумали. Так что привыкай, парень, не обессудь.