Стрельба в лесу, где обзор закрыт стволами и низким кустарником, для солдата страшнее боя в городе или даже в поле. Есть, конечно, надежда, что враг тебя не видит и стреляет в другую сторону, но ведь и для тебя он невидим…

– Уходит, зараза…

– Пересекай слева!

Три автоматчика вырвались из лесных проблесков на залитую до краев солнцем просеку, повели оружием по сторонам. Нюхом овчарок опасности на просторе не почувствовали, взбежали по сваленным доминошками вдоль насыпи шпалам на самый верх строящейся железной дороги. Залегли там, сдерживая дыхание. Старший, царапая лейтенантскими звездочками щеку, плечом вытер пот.

Огляделись.

Буйствовала, выпирая из леса, молодая поросль орешника вперемешку с осинками. К самой насыпи гуськом выбежали несколько елочек. Одна каким-то образом сумела перемахнуть будущую железную дорогу и теперь одиноко привставала на цыпочки, пытаясь высмотреть происходящее за насыпью. Присядь, дуреха, раз повезло оторваться от пальбы: на войне любопытные редко доживают до второй огненной очереди.

– Стой! Сдавайся! – раздалось в лесу.

В ответ прозвучало два экономных пистолетных выстрела. В обратную сторону жирными многоточиями ушли автоматные очереди. Но поверху, по листве, а это значит всего лишь для острастки, для загона. Солдатский слух на третьем году войны прекрасно различает выстрелы в упор. Даже в лесу. Но пока идет охота на живца…

– Прикрываем, – отдал команду лейтенант лежавшим по обеим сторонам подчиненным.

Сам рывком, согнувшись, скорее укрываясь не от возможных пуль, а маскируясь для мечущегося в лесу противника, перебежал к краю насыпи. Она замерла над небольшим лесным ручейком, и на самой ее оконечности, нырнув за шпалы, лейтенант и затих.

Он не ошибся в расчетах. Для выскочившего из леса щупленького диверсанта даже малая речушка вырастала в препятствие, на преодоление которого не оставалось времени. Узкая полоска меж водой и насыпью манила возможностью оторваться от преследования, и, хотя в разведке основным правилом считалось не соблазняться самым легким вариантом спасения, выхода не оставалось: слишком явственным становился треск сучьев бегущих по следу смершевцев. Или пан, или…

А вот и пропал!

Лейтенант коршуном бросился на вражеского цыпленка. Однако не успело его тело накрыть противника, тот неуловимым движением переправил его полет через себя далее, в воду. Как успел диверсант увидеть опасность, а главное, молниеносно среагировать, выбить непонятным приемом лейтенанта из борьбы, для подбежавших на край автоматчиков осталось загадкой. Но служба, да и сам лейтенант приучили в подобных ситуациях не раздумывать. И пусть не красавцами коршунами, пусть всего лишь пыльными расхристанными воронами, да еще столкнувшись лбами друг о друга, смершевцы навалились на врага, вмяли его своей двойной массой в жидкий берег.

Только его грязь помогла и врагу ужом выскользнуть, дав еще один шанс оторваться от погони и скрыться за насыпью. Может, так бы и случилось при удачном стечении обстоятельств, но именно из-за железной дороги вырос бородатый старик с молотком на длинной ручке, которым железнодорожные обходчики обстукивают рельсы. Профессия смотрителя тоже приучила деда к мгновенной оценке ситуации и не менее мгновенным действиям, и удара молотком по укрытой маскхалатом голове диверсанта оказалось достаточно, чтобы смершевцы вновь вцепились в того мертвой хваткой.

– Как-то так, – остался доволен своей работой железнодорожник. Но руки от волнения дрожали, и он, успокаивая себя, попробовал свернуть цигарку. Однако, как ни старался, раз за разом просыпал табак на шпалы. Успокоился тем, что понюхал пропахшие куревом пальцы.

Подбежавшие из леса солдаты окружили лежавших на земле, круговым частоколом выставили стволы автоматов.

– Держите руки, у нее пистолет! – закричал, скользя в грязи, вылезавший из реки лейтенант.

Поздно. Выстрел, приглушенный телами, тем не менее показался командиру громом танковой пушки.

Куча-мала осела. Автоматчики медленно, понимая свою вину, начали подниматься. Перед взором бойцов оказалась худенькая девушка, корчившаяся от боли. Сострадание к раненым хотя и притупилось за войну у воевавшего люда, но полностью из солдатского обихода не исчезло. Даже по отношению к противнику. А тут еще – и женщина. И сейчас, распихивая подчиненных, лейтенант упал перед ней на колени, принялся ловить тонкие окровавленные руки:

– Голубушка, гадинка, солнышко… Не умирай… Потом сам придушу, но сначала словечко. Хоть одно словечко… Бинты. Перевязку! В медбат!

Команду приняли на свой счет провинившиеся автоматчики. Как могли, бережно подхватили раненую под руки и ноги. Сбоку, поддерживая тело и продолжая бинтовать раны, прилипли еще два бойца. Лейтенант, наверняка знавший лес, как свой ППШ, перед тем как первым броситься через кустарник самой короткой дорогой к медсанбату, кивнул железнодорожнику:

– Спасибо, Михалыч!

Старик пожал плечами – было бы за что. По привычке стукнул молотком вместо рельса по скатившейся с насыпи вслед за солдатами шпале и продолжил свой нежданно прерванный путь.

За три месяца до этого, 12 апреля 1943 года, в кабинет к Верховному главнокомандующему И.В. Сталину были вызваны первый заместитель наркома обороны Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза А.М. Василевский и заместитель начальника Генштаба генерал армии А.И. Антонов. Сталин уже стоял у карты, разложенной на столе с зеленым сукном. Тема разговора для вошедших была знакома: два дня назад Жуков получил указание подготовиться к обсуждению плана боевых действий на предстоящие лето и осень. Так что ждали только приглашения к докладам.

Сталин не спешил. Поздоровавшись, уткнулся взглядом в карту с формирующимся выступом около Курска. Чем он станет – плацдармом для нового броска на запад или аппендиксом, который искусный хирург способен отрезать одном взмахом скальпеля? Наш бросок или немецкая хирургия? Третьего было не дано, после Сталинграда именно здесь сконцентрировалась мощнейшая группировка как советских, так и германских войск. Любезной оборонительной вежливостью не обойдется, в войнах противнику ломаются хребты, а не откусываются ноготки. Кто первый начнет движение? И надо ли оно – быть первым? Жуков с 17 марта находился в том районе, должен был оценить обстановку на месте. Ему и предстояло держать первое слово.

Предугадывая решение главнокомандующего, Георгий Константинович по привычке поправил китель. Сталин же мимоходом отметил, что к новым маршальским погонам, на которые всего месяц назад к большой звезде добавился герб Советского Союза, нужно бы поручить сшить и новые кителя: военачальники такого ранга должны иметь особый статус и в форме, простым перешиванием погон на мундирах дело не должно ограничиваться. До Сталинграда о присвоении маршальских званий и не помышлялось, но битва на Волге явила всему миру не только мужество бойцов Красной армии, но и талант советских военачальников. А то, что первым в войну маршальские звезды вручили Жукову и Василевскому, непосредственно занимавшимся обороной Сталинграда, то по правде истории и свершившегося победного факта. Даже свою фамилию Иосиф Виссарионович позволил вписать в указ только третьей строчкой. Вот все трое теперь и стоят перед картой 43-го года. Она через месяц-другой и покажет, чего стоят маршальские звезды с гербом Советского Союза на плечах…

Наконец Сталин поднял глаза на Жукова, и Георгий Константинович принялся докладывать основной итог двухдневного анализа обстановки:

– Командующие Центральным и Воронежским фронтами убеждены, что враг будет наступать на их, курском, направлении, – Жуков руками изобразил клещи, перегрызающие курский выступ. Одна рука предполагала генерал-фельдмаршала Гюнтера Клюге, сосредоточившего в районе Орла группу армий «Центр», вторая – генерал-фельдмаршала Эриха Манштейна, командовавшего под Белгородом группой армий «Юг». Хирурги, надо отдать им должное, искусные, скальпель в их руках способен справиться не только с аппендиксом.

– Генеральный штаб убежден в этом же, – согласился с выводами командующих фронтами и замнаркома Василевский.

Повернул голову к своему заместителю. Антонов поверх карты Сталина скаткой раскатал рулон нового топографического полотна, испещренного свежими условными обозначениями. Они не показались Верховному главнокомандующему особо отличными от тех, что имелись на его карте, но он терпеливо подождал объяснений.

– На сегодняшний день соотношение в живой силе на данном направлении идет как 1,5 миллиона у нас к 900 тысячам у фашистов, – продолжил доклад Жуков, наклонившись к карте.

Когда-то, в самом начале войны, Сталин дал указание сфотографироваться ему именно в такой позе и разместить снимок в «Красной Звезде». Важно было показать войскам, что Генеральный штаб тщательно прорабатывает все операции, что люди не бездумно бросаются в сражения. Что о них думают, их берегут, насколько это возможно на войне. Внимание на подобные детали вкупе со стратегическим мышлением у вождя не переставали поражать Жукова. И хотя у них у обоих на груди висели Золотые Звезды, у Верховного главнокомандующего она была Звездой Героя Социалистического Труда. Пусть и за № 1, но полководческий талант мог претендовать и на звание Героя Советского Союза. Но опять же – не задерживались звезды Героев в Кремле, шли прямым ходом в войска. И это вновь было справедливо и дальновидно со стороны Сталина, потому что исход войны все еще решался в окопах, а не в штабах.

Молчание хозяина главного кремлевского кабинета означало одно – продолжайте.

– Предполагать, что немцы смогут в ближайшее время нарастить усилия, у нас оснований нет. Да, немецкие дивизии ускоренными темпами наращиваются людьми и наступательной техникой. Однако у Гитлера возникают с этим значительные проблемы, – продолжил Жуков. Сведения, которые он излагал, наверняка были хорошо известны и начальнику Генштаба, и Верховному главнокомандующему, но ради целостности картины и логики будущего решения он посчитал нужным их повторить: – За два года войны вермахт потерял убитыми, пропавшими без вести, ранеными и эвакуированными по болезни более 4 миллионов человек. Восполнить этот контингент, несмотря на тотальную мобилизацию, им не удается.

– И это при том, товарищ Сталин, что немцам пришлось призвать значительное число рабочих, забронированных за промышленными предприятиями, а также 60-летних мужчин и 16—18-летних юношей, – дополнил Василевский деталями доклад заместителя наркома. – Качество этого набора как по физическому состоянию, так и по боевой выучке, моральному духу далеко от лучших образцов вермахта 41-го года.

Сталин не терпел шапкозакидательства, но в данном случае начальник Генштаба просто рисовал реально складывающуюся картину, не боясь быть упрекнутым в предвзятости к противнику. И это не все, что вошло в доклад. По последним разведданным, вместо 4—6-месячного обучения, которое обычно проходило молодое пополнение в армии резерва, из-за огромных потерь на востоке фашистские генералы вынуждены сворачивать эти курсы до полутора месяцев. Подобное происходило и с офицерским составом: военно-учебные заведения Германии не успевали восполнять потери в командных кадрах, и в войска начали прибывать молодые офицеры, имеющие всего трехмесячную подготовку. Не говоря уже о том, что гитлеровское командование прибегло к урезанию не только тыловых частей и подразделений, но и к сокращению с 17 до 13 тысяч личного состава линейных дивизий непосредственно на фронтах.

– И хотя мы видим некоторое увеличение огневых возможностей вермахта за счет автоматического оружия и минометов, Генеральный штаб тем не менее подтверждает: стратегическая инициатива на данный момент на нашей стороне, – подытожил Василевский.

– Вы предлагаете для развития успеха немедленное наступление? – принялся раскуривать трубку Сталин, забыв о ней на время докладов.

Василевский посмотрел на Жукова, все еще склоненного над картой: окончательный вывод за тобой, Григорий Константинович.

Тот вновь для наглядности сжал руки в клещи над щербатым курским выступом:

– После анализа всех данных мы предполагаем, что наиболее вероятной целью летнего наступления вермахта станет окружение и уничтожение наших войск в районе Курска. В случае успеха дальнейший их удар возможен на юго-восточном направлении, хотя не исключена возможность наступления и на северо-восток, для обхода Москвы. На остальных участках фронта немецкое командование способно к ведению оборонительных боев или отвлекающих маневров, так как нигде более оно не располагает силами, необходимыми для крупных наступательных операций.

Сталин, попыхивая трубкой, мягко прошелся до своего стола. Кивнул оттуда – продолжайте, я карту помню.

– Имея определенное превосходство и возможность ведения активных наступательных действий, мы, – Жуков оглядел начальника Генштаба и его заместителя, подчеркивая коллегиальность решения, – предлагаем перейти к обороне.

В кабинете застыла тишина.

– Я правильно понял, товарищ Жуков, что вы предлагаете уступить врагу стратегическую инициативу?

Сталин не стал принимать коллективность мнения и указал вытянутой трубкой на гонца, принесшего дурную весть. Трубка дымилась после активных затяжек, но замнаркома обороны столько раз видел этот жест хозяина кабинета, что остался невозмутимым: если Сталину аргументировать свое решение, то трубка вновь вернется на свое привычное место у груди вождя.

– Никак нет, товарищ Сталин, никаких уступок врагу мы не допускаем. Мы говорим о преднамеренной обороне, в ходе которой будем контролировать развитие любой ситуации. А именно: предоставив возможность Гитлеру броситься в бой без достаточного перевеса сил и средств, при сокращенном тыловом обеспечении, мы можем измотать его последние самые боеспособные дивизии. В полосе заблаговременно подготовленной обороны. А измотав, самим перейти в наступление. На сегодняшний день такой вид боевых действий видится нам наиболее благоприятным.

Несмотря на цепкость своей памяти, Сталин вернулся к карте и словно под другим ракурсом посмотрел на тактические значки, нанесенные генштабистами. Интересно, над какой картой и с какими знаками склонился сейчас Гитлер? Но в докладе Жукова имелась и тактическая, и главное – стратегическая разумность: переход в контрнаступление после того, как противник будет измотан в ходе бесплодных атак, позволял рассчитывать на гораздо большие успехи с меньшими потерями. При всей своей нынешней нервности Гитлер еще достаточно силен…

– А что у нас в тылах у Рокоссовского и Ватутина? – не выразив пока своего отношения к оборонительному предложению, Сталин посмотрел на расположение Центрального и Воронежского фронтов. Командующие не без оснований считались его любимцами, на их тактическое чутье можно было всецело положиться, но Ставка на то и создавалась, чтобы координировать, вплетать в один узор обстановку на всех фронтах и в тылу.

Жуков и Василевский посмотрели на Антонова. Тот, как начальник оперативного управления Генштаба, лично занимался детальной проработкой будущей операции. Алексей Иннокентьевич не выделялся харизмой среди своих великих начальников, хотя, как и они, повоевал изрядно с первого дня войны – и под Киевом, и в Закавказье, и на Черноморском побережье. Так что его кандидатуру на должность первого заместителя начальника Генштаба – начальника Оперативного управления Сталин в конце прошлого года утвердил без сомнений.

– Товарищ Сталин, мощности тылового обеспечения наращиваются, из-под Сталинграда в район курского выступа уже прибыло 26 паровозных колонн с общим парком 600 паровозов. Загвоздка в другом – в малой пропускной способности железной дороги, к тому же постоянно находящейся под бомбежками. Наиболее сложное положение с подвозом материальных средств у Воронежского фронта, в тылу которого курсируют всего 16 паровозных пар в сутки.

Долго рассказывать Верховному главнокомандующему про военные трудности считалось бессмысленным, тому требовались конкретные проработанные предложения по их преодолению, и Антонов не злоупотребил вниманием.

– Есть предложение в кратчайший срок построить новую железнодорожную ветку от Ржавы до Старого Оскола, – генерал армии положил карандаш на месте будущей трассы.

Исходя из масштабов карты и длины остро заточенного карандаша, длина предполагаемой дороги вкладывалась в сотню километров, и Сталин впервые нетерпеливо посмотрел на начальника оперативного управления – дальше.

– По некоторым сведениям, до войны там намечались проектные работы по строительству железнодорожной ветки, – поспешил уточнить Василевский. – Из специалистов «Воентранспроекта» уже создано семь изыскательских партий, они выехали непосредственно на место возможной стройки и в течение двух недель подготовят необходимые обоснования.

Это на данном этапе могло означать точку в докладе, и Сталин посмотрел на часы. Военачальники стали во фронт. Вместо слов Верховный главнокомандующий подошел к карте, синим карандашом вывел в ее правом углу подпись: «И. Сталин».

Предварительный план утверждался…

Менее чем через два месяца, 8 июня, такая же подпись появилась на постановлении Государственного комитета обороны «О строительстве линии Старый Оскол – Ржава», получившей кодовое наименование «Строительство № 217». Железную дорогу протяженностью 96 километров по облегченным техническим условиям предписывалось соорудить в период с 15 июня по 15 августа. Кроме специализированных железнодорожных подразделений и мостовиков на строительство линии привлекалось более 20 тысяч человек из числа местного населения Курской и близлежащих областей.

– Лаврентий Павлович, – уже после подписи Сталин поднял министра внутренних дел Берию, присутствовавшего на заседании ГКО. Однажды осенью 1933 года тот заслонил вождя собственной грудью во время прогулки на катере по озеру Рица, когда береговая охрана, не разобравшись с ситуацией, открыла огонь по неизвестной лодке. Теперь требовалось защитить важнейший стратегический объект перед схваткой на Курской дуге. И хотя после разделения НКВД на Наркомат государственной безопасности и Министерство внутренних дел защита подобных объектов относилась к ведению госбезопасности, по многолетней привычке и личному доверию бывший руководитель НКВД внушал вождю больше надежды: – Такую стройку будет трудно скрыть от немцев. Позаботьтесь о ее безопасности.

Министр обвел присутствовавших таким взглядом, словно накрывая их не блеском своих очков, а колпаком. Он, Лаврентий Павлович Берия, с разделением своего всесильного НКВД ничего не утратил – ни силы, ни влияния. И об этом никому не следует забывать.

– Будет исполнено, товарищ Сталин.

Работа на объекте 217 велась перекатами. В одном месте еще только обозначали вешками будущее направление трассы, в другом засыпали котлованы, в третьем рыли тоннели в слишком крутых для паровозной тяги склонах, а в четвертом уже прибивали костылями рельсы к уложенным шпалам.

Бригада Валентины Ивановича Прохоровой возилась с земляными работами на формировочной горке. Фронтовичка, потерявшая на войне правую руку, бригадир своим прямолинейным характером и цепкой хваткой заслужила среди строителей мужское отчество, но от своих принципов никогда не отступала, ласковой быть не стремилась, хваталась за любую работу. И, когда от основной трассы стали отводить всевозможные рукава для отстоя составов и другие бригады категорически отказались уходить с главной ветки, именно она согласилась перевестись на строительство совсем не героической по сравнению со всей остальной стройкой формировочной горки.

– Это такой объект, без которого дорога никуда не двинется. А потому нормы выработки оставляем прежние – до 200 процентов за смену, – выстроив бригаду, отчеканила Валентина Иванович.

Дородная, с крупными женственными формами, короткой стрижкой под пилотку, она вкупе с армейской исполнительностью и скрупулезной четкостью внушала окружающим непререкаемый авторитет. Никто не удивился, когда именно она объявила и соревнование среди всех бригад стройки, вывесив вдоль своего объекта написанный белилами по красной материи, непонятно где добытой, лозунг «Работать по-фронтовому».

Так и работали – по 2–3 нормы в смену.

Насыпь уплотняли трамбовками Наталья и баба Лялюшка. Не имевшая своих детей, баба Ляля любовно растила на своих коленях всю поселковую детвору и черты лица имела мягкие, выражение глаз, несмотря на 60-летний возраст, распахнутое на мир. Наталья, благо что числилась еще в девках, успела до войны походить в поселковых активистах. При этом косу под красные косынки не обрезала, за модой старалась следить по журналу «Работница» и по фильмам. Даже на стройку взяла любимое платье с фонариками на плечах: победу приближать ехала, а не каторгу отбывать. Может, и стала бы в поселке просто первой модницей, но, когда погиб на финской жених, закрылась работой, достигнув на ней и высоких должностей, и грамот, и первых мест в президиумах.

День едва близился к обеду, и, чтобы экономно распределить силы до вечера, Наталья и баба Ляля старались не отвлекаться на разговоры и не зыркать по сторонам. Обернулись лишь на треск сучьев за спиной.

Из леса вытаскивала на плече бревно Зоря, семнадцатилетняя крестница бабы Лялюшки.

– Стой там! – строго крикнула она девчушке. Оставив колотун, поспешила вниз на помощь. Сдвинула девушку от комля к более тонкой верхушке осины. И только после этого, выворачивая шею, выговорила: – Кому говорила не поднимать тяжестей? Убитому пленному? Или у тебя самой все выкатывается из головы?

Напряглись, подтащили бревно к насыпи. Сами же и опустились на него, приводя в норму дыхание.

– Не обижай меня, крестная. Что я, совсем немощная?

– Сейчас как поддам больно. Не колючься. Ты мне не гусар на кочерге, а будущая невеста кому-нибудь… И не хихикай. Хочешь быть скособоченной? Наталья, скажи свое слово, – обернулась за поддержкой к напарнице.

Наталья, взяв и для себя перерыв, подолом вытерла пот с лица, облокотилась на ручки трамбовки.

– А вот отправлю со стройки, и говорить ничего не придется.

Баба Ляля победно обернулась на крестницу, но Зоря фыркнула, демонстративно отвернулась от насыпи:

– Себя лучше отправь.

От девической наглости баба Лялюшка даже замахнулась шлепнуть ту ладонью, но Зоря и уворачиваться не стала: я твоя крестница, все равно не тронешь. Та и не тронула, лишь укоризненно покивала головой:

– У-у, медюлянка растешь!

Сама Наталья слова девятиклассницы оставила без ответа, хотя скрыть, что ей это безразлично, не получилось. Взялась за натертые до костяного блеска ручки трамбовки, принялась колотить ею по насыпи так, словно сил оставалось на три таких дороги. Отвлекла лишь показавшаяся в морской тельняшке Стеша. Работу в бригаде старались менять каждую смену, чтобы не утомлялись одни и те же косточки, и морячке после вчерашнего рытья котлована выпало перемещать на тачке землю, чему она оказалась рада: возить тяжести, даже утопая колесом в землю, легче, чем таскать их на пупе.

Однако и она остановилась перед настилом, ведущим на насыпь. Сил дотолкать груз до верха не хватило, да и доски от перегруза прогнулись так, что готовы были треснуть. Ясно, что в тачку грузились те самые две нормы, приближавшие победу и сроки сдачи дороги, но, если люди могли себе позволить рвать жилы, доска не желала терпеть даже малейшей перегрузки: легче треснуть пополам, чем горбатиться под неуемные страсти людей.

Спасая лозунги и норму выработки, Наталья скатилась по рыхлой боковине насыпи вниз, подлезла под настил, уперлась в доски спиной. Стеша откатила тачку для разгона, к ней присоединилась Зоря, и вдвоем, натужно хрипя, вкатили землю наверх. Зоря, оставшись на настиле, покачалась, словно пробуя его на прочность, а на деле испытывая спину Натальи. И лишь после того, как крестная погрозила ей кулаком уже по-настоящему, вальяжно сошла на свое место.

Наталья вновь по одной лишь ей известной причине оставила издевательство девчонки без отпора. Переключилась на Варю и Груню, несущих в носилках камни:

– Девчонки, камень за Стешей на дальний участок.

Только те не успели и ступить на настил, как раздался недовольный голос бригадира:

– Это кто здесь командует-распоряжается? Опять ты, Наталья?

С командирской сумкой на боку, заправленным под ремень пустым рукавом Валентина Иванович привычно взбежала на насыпь. Не без удовлетворения оценив сделанное бригадой за время ее отсутствия, тем не менее взгляд на Наталью не смягчила.

– Я думала, лучше будет, если… – на радость Зоре, начала оправдываться та.

– Здесь я бригадир! – Валентина Иванович назидательно оглядела всех собравшихся, чтобы никто не вздумал повторять подвигов Натальи. – Я. И лучше знаю, какой участок готовить в первую очередь. После обеда – на кухню и в прачки.

И хотя конкретно никому не указывала, Наталья обреченно и справедливо соотнесла приказ к себе и сделала робкую попытку остаться на стройке:

– Извините, я больше не стану…

– Никому не позволю здесь своевольничать, – снова сразу всех предупредила бригадир. – Не в бирюльки играем. Я в штаб стройки. Работаем.

Ушла, как и появилась, несмотря на свою стать, – стремительно, бесшумно. Однако то ли назло бригадирше, то ли просто отводя себе минуту отдыха, девчата вместо указаний на работу присели на притащенный Зорей ствол осины. Варя и Стеша отстегнули от поясков солдатские фляжки, Груня освободила местечко рядом с собой для Натальи – и повыше, и от Зори дальний край.

– Слушай, Наташ, ты же была до войны нашим бригадиром. Чего эту прислали?

– А то ты не знаешь… – отмахнулась та. Было видно, что тему эту в бригаде затрагивали не раз и она Наталье неприятна.

– И знать не хотим. Чего с тобой так долго разбираются?

Наталья отвернулась, пряча выступившие слезы. И покатились они одновременно и от мелких издевательств Зори, и от указания Валентины Ивановича, запихивающей ее в самый угол всенародной стройки, и от непонятной всем тайны, завесу в которую она не могла открыть даже ближайшим друзьям. Баба Лялюшка, отпив из предложенной Варей фляжки, намерилась сказать ей свое успокоительное слово, но на насыпи появился Михалыч. Он постучал молотком по только вчера прибитому к шпалам рельсу, на глазах у всех демонстративно подложил под него несколько камней.

– Вы что, хотите, чтобы поезд под откос пошел? Умрем, но не достроим?

– Что ж ты на нас все время гомонишь, Михалыч? – переключилась с Натальи на осмотрщика баба Лялюшка. – Лучше скажи, что там на фронте. Ты к радио поближе.

– Позиционные бои, – с такой важностью сообщил железнодорожник, словно это стодавнее словосочетание только что под великим секретом прошептали лично ему на ухо в Генштабе. – Так что смотрите мне здесь! – погрозил желтым от курева пальцем.

– Сам видишь, что стараемся до самой малой косточки.

– Колеса у поезда скажут, как старались. На дорогу, как на храм, весь фронт молится, а мы…

Посчитав свою миссию строгого надзирателя выполненной, ногой незаметно выбил обратно только что подсунутый камень – все же был лишним. Боком, скользя, спустился к женщинам. Присел около бабы Лялюшки, подтянул, как именинников, за торчавшие ушки-петельки голенища сапог. Посмотрел неторопливо по сторонам, ожидая, когда спадет внимание, и всем видом показывая: я просто шел мимо, просто передохну малость рядом с вами. И когда поверил в свое актерское мастерство, будто между прочим залез в переброшенную через плечо холщевую сумку. На ощупь покопался в ней. Опять же не привлекая лишнего внимания, вытащил газетный кулек с торчащими через верх круглыми боками пряников. Подсунул его соседке. Та прижала, перекрестив руки, гостинец к груди.

– Сладенького хоть немного на зубок, – наклонился к ее уху железнодорожник. – На всех. Как-то так.

Посидел для острастки еще минутку, хлопнул ладонями по коленям – пора идти дальше. И главное, вообще-то, в его профессии – не стучать, а слушать. Если звук звенящий, чистый, можно шагать дальше. Если рельс отзывается глухим звуком, то уже беда: ищи трещину и меняй рельс. С учетом того, что дорогу клепали из старых рельсов, что крепили их к шпалам непрофессионалы, обходил старик километры в день.

И едва сейчас скрылся за насыпью, женщины с радостными криками налетели на подарок, размели из-под растопыренных пальцев бабы Лялюшки сладости. Хватило всем, один пряник даже остался в газетной воронке: наверняка Михалыч не забыл и бригадира.

– Как-то так, – смахнув с угощения прилипшие крапинки табака, первой впилась в шелушащуюся глазурь Зоря.

Остальных тоже не пришлось уговаривать. И лишь когда были собраны языком с ладоней последние крошки, Наталья привычно поднялась первой.

– Все, Золушки. Дорогу и впрямь к медовому Спасу надо сдать. За работу.

Баба Лялюшка заранее, дабы крестница не ляпнула чего-нибудь в ответ, отвесила Зоре легкий подзатыльник. Не смолчала Стеша:

– Доля ты русская, долюшка женская, вряд ли труднее сыскать.

Разминая спину, выгнулась. Под тельняшкой остренько обозначилась грудь нерожавшей женщины, и Стеша, забыв Некрасова, поддела ее несколько раз. Но такое добро в той или иной мере имелось у каждой, и особого эффекта демонстрация фигуры не произвела. Может, только Варя пристальнее других попробовала оценить женские прелести напарницы, но Груня подтолкнула ее к носилкам: наше дело – браться за них да идти за грузом.

Штабные землянки, даже если и сооружаются на недолгий срок, обустраиваются быстро и основательно. Во-первых, в понятие «короткий срок» на войне мало кто верит, а во-вторых, именно из мгновений в «день-два» тихой сапой сложился уже второй полноценный год Великой Отечественной. Так что переносить жизнь и уют на завтра на фронте разучились: все сегодня и сейчас.

Преимущество штабных землянок перед солдатскими блиндажами состояло еще и в том, что для обслуживания командиров предусмотрены ординарцы, адъютанты, посыльные, охрана, которые и по долгу службы, и чтобы убить время, приукрашивают всяк на свой лад быт начальников. Авось отметят и на передок не отошлют.

Начальник контрразведки спецобъекта 217 майор Врагов мог бы тоже отметить своего ординарца, поставившего на столик букет цветов в гильзу от неразорвавшейся «крылатки». Оперение мины уверенно удерживало на приставном столике цилиндр с колокольчиками, но Врагов, ворвавшийся в землянку, даже не взглянул на новый элемент ее убранства. Прошел к стене, отодвинул, как в деревенской печке, ситцевую занавеску рядом с «летучей мышью». Всмотрелся в висевшую за ними карту района.

От топографии оторвал робкий стук в дверь. Зашторив «печь», в которой варилась похлебка для Воронежского фронта, майор обернулся на вошедшего.

– А, герой! Ворошиловский стрелок! Любитель отправлять на тот свет диверсантов! Сколько уже завалил?

Лейтенант Соболь прикрыл глаза, по-детски спрятавшись в их темноту от грозного и язвительного вида майора.

– Я задал вопрос! – не принял игры в кошки-мышки Врагов.

– Троих. Но они сами…

– А какого рожна тогда мы здесь?!

Дверь землянки то ли от крика, то ли от неправильной центровки со скрипом отворилась, но ее тут же захлопнул и припер с тыльной стороны охранник.

– Какого черта, лейтенант Соболь, мы тогда здесь? – повторил Врагов сиплым голосом, который показался подчиненному страшнее того, который распахнул дверь. Соболь втянул голову в плечи. – Мертвый диверсант страшнее живого, потому что не знаем, зачем шел. Боишься, что не успеешь навоеваться? Зарубки на прикладе, как снайпер, наносишь? Что раненая?

– Молчит, товарищ майор, – обрадовался смене разговора лейтенант. – Раны неопасные, и по голове, и по животу как по заказу – по касательной. Но, едва пришла в себя, принялась срывать повязки. Нацистка до мозга костей.

– Бинты завязать, язык развязать, – навис над подчиненным майор, несмотря на то что был ниже ростом. Однако втягивающие головы в плечи Гераклы никогда не казались Гулливерами. Первое из указанного Враговым лейтенант уже сделал, со вторым, скорее всего, не справилось бы и гестапо, если каким-то образом заставить его пытать свою разведчицу. – Она шла на встречу с кем-то из наших, и твоими усилиями остается всего лишь единственной ниточкой, которая может вывести на предателя.

Соболь закивал. Не то что соглашаясь с упреками, а скорее показывая, что понимает оперативную важность раскрутки агента. В свое малое оправдание и исправление расстегнул полевую сумку, вытащил бледно-синие, проштампованные печатями квадратики бумаги:

– Среди ее документов обнаружили талоны на питание. На семь суток.

Только вот находка той радости, на которую рассчитывал лейтенант, начальнику контрразведки не принесла. Она скорее озадачила, потому что вогнала контрразведчиков в совсем уж жесткие временные рамки.

– Плохо, – не скрыл напряжения майор. – Значит, у нас шесть дней, чтобы понять, к кому и зачем шла. Шесть. Если не меньше.

Собственно, для обозначения этих сроков не нужно было и талонов. Главной задачей диверсантов конечно же являлась строящаяся дорога, ее вывод из строя до того, как начнется движение эшелонов. А еще предпочтительнее, во время движения первого состава. Самые уязвимые точки – это, естественно, мосты, крутые повороты. Но и подрыв на ровном месте участка ничего хорошего не сулил… Где вот только враг? И на каждом метре девяноста восьми километров часового не поставишь. А если и поставишь, то не факт, что кто-то из них не окажется предателем…

Майор подошел к небольшому сейфу, пригнувшему свой плоский затылок за столик, открыл дверцу двумя ключами, достал папку. Показал издали лейтенанту.

– Что здесь, как думаешь?

Папка с еще незамусоленными, нескрутившимися от частого употребления в жгут тесемками уже мелькала перед глазами Соболя. С каждым разом она становилась все объемнее, словно в сейфе ее тайно подкармливали бутербродами. Но демонстрировал ее так явно начальник впервые. А какие документы могут занимать командира, перед которым поставлена одна-единственная задача обеспечения безопасности грузоперевозок?

– Если к железной дороге не могут пробиться самолеты, то… это, скорее всего, сведения о разведцентре, который засылает к нам диверсантов, – предположил Соболь.

Скорее всего, угадал и… испугался. Майор может как похвалить за сообразительность, так и заподозрить: откуда телепатия? Уж не заглядывал ли подчиненный в документы по собственной инициативе? Вот поэтому не надо отгадок, пусть лучше там окажутся нормы довольствия для рабочих столовых…

Соболь не ошибся в своих страхах: майор и впрямь оценивающе посмотрел на него. Но склонился, к облегчению лейтенанта, к его сообразительности. Бросил папку на столик, заставив задрожать цветы, косвенно подтвердил догадку подчиненного:

– Он создан под Киевом. Специально под нашу стройку. Обучается около пятидесяти человек. Даже ты не успеешь их всех перестрелять, – не забыл напомнить лейтенанту, несмотря на сообразительность, прегрешения майор. И раскрыл наконец истинную причину своей излишней нервозности: – Москва высылает нам на усиление группу разведчиков. Мы расписались в бессилии? – Врагов вытер платком лоб с глубокими, доходящими почти до макушки залысинами. Вспотеешь, ежели начальство перестает доверять…

Дверь после стука, но распахнулась вновь. В землянку шагнула, интуитивно защищая плечо с ампутированной правой рукой, женщина в форме, и лейтенант с завистью впился взглядом в орден Красной Звезды на ее груди. Вошедшая по-военному доложилась:

– Товарищ начальник контрразведки. Командир комсомольско-молодежной бригады Валентина Прохорова по вашему вызову явилась.

– Хорошо, что прибыли, Валентина Иванович… ой, извините, Ивановна. Конечно, Ивановна, – смутился привычной оговорке на стройке Врагов.

– Ничего, я привыкла, – улыбкой сняла напряжение Прохорова. Предполагая, что разговор не окажется коротким, сбросила с плеч вещмешок, размяла затекшую спину.

Соболь торопливо опустил взгляд, увидев, как вместе с пустым рукавом задвигалась и короткая культя у плеча. Им двигал стыд за свое здоровое тело, за то, что подсмотрел ненароком увечье красивой женщины и непроизвольно представил, как она выглядит, это культя, без одежд…

Врагов же в благодарность за сгладившуюся ситуацию взял женщину под локоть, подвел к столику, придвинул табурет. Убрав папку в сейф, сел сбоку от бригадира. Поправил цветы в «крылатке» – все он видел и мгновенно замечал, начальник контрразведки. И ординарец молодец, будет если не похвален, то и точно не наказан за службу.

Валентина Иванович подвинула вазу, окунула лицо в цветы, блаженно прикрыла глаза. Как все же мало внимания надо для женщины! И как огромно много – всего лишь дать уловить запах цветов среди войны.

– Ничего, прикончим Германию и снова станем кавалерами да барышнями, – еще раз извинился за свою неловкость с отчеством майор и принимая сентиментальность гостьи. – А пока есть причина поговорить о повышении бдительности. Это наш сотрудник, лейтенант госбезопасности Соболь, представитель Смерша, – вспомнил о подчиненном, постаравшимся попасть на глаза.

– Здравствуйте. Сергей. Лейтенант Соболь, – протянул тот руку и попал перед фронтовичкой впросак еще больший, чем майор: та не смогла пожать ее в ответ. Краска залила его лицо, но у бригадира нашлась улыбка и для него. Даже протянула в ответ левую руку: все будет нормально.

«Я очарован вами», – сказал о главном весь вид лейтенанта.

«Я для тебя старая, толстая, грубая тетка», – притушила порыв молодого офицера Прохорова. Хотя втайне, конечно, надеялась увидеть его протест и возмущение.

«Нет-нет, мне как раз нравится такая ваша уверенная стать», – мгновенно исполнил желание фронтовички Соболь, потому что оно совпало с его собственным мнением.

«Спасибо. Но ты просто оторвался от женщин, и как только увидишь кого помоложе и с обеими руками…»

– Есть веская причина поговорить о повышении бдительности, – отвлек Врагов молчаливых переговорщиков друг от друга.

Дотянулся до своей полевой сумки, висевшей на центральном стояке, достал из слюдяного окошка карту, практически не помеченную никакими знаками. Скорее всего, она служила майору для простой ориентировки на местности, и он спокойно развернул ее на свободном пространстве столика. Фронтовую обстановку переложил на нее рукой:

– Здесь Курская дуга, тут идет наша стройка. Справа на всей «железке» начали рельсовую войну брянские партизаны. Немцы буксуют, и им наша дорога, по которой пойдет подкрепление, – как нож в сердце.

Переминающийся с ноги на ногу лейтенант тоже хотел поучаствовать в разговоре, чтобы прямо здесь, сейчас обратить на себя внимание бригадирши. Это желание оказалось столь велико, что позволил себе без разрешения начальника добавить пояснение:

– Расчеты, Валентина Ивановна, – не ошибся в отчестве, – показывают, что новая дорога сокращает подвоз техники, боеприпасов и материальных средств более чем на 150 километров. В условиях войны это составляет почти двое суток.

Майор одним взглядом осадил ретивого подчиненного. Тот немо застыл, но за прикрытые веки, как в начале разговора, прятаться не стал.

– Наша задача неизменна – уложить рельсы за 35 дней, – продолжил майор, но словно извиняясь за Москву, поставившую такие невероятно сжатые сроки. – Прошло уже…

– Двадцать семь, – отчеканила Прохорова. – Продвижение стройки – до трех километров в сутки. Грунта отсыпано более…

– Это технические показатели, – остановил бригадира Врагов, больше не теряя времени. – Наш разговор о другом. Такое масштабное строительство не могло, как вы понимаете, не попасть в поле зрения немецкой разведки. И… и есть все основания полагать, что среди рабочих у них имеются пособники.

Соболь едва успел отстраниться – настолько решительно фронтовичка встала с табурета, выпрямилась, ее лицо сделалось непроницаемым.

– В моей бригаде? Да я за каждую свою девчонку… за каждую! У них уже рукава по горло закатаны на работу…

Выудила из кармана галифе пачку «Беломора», выстучала на столе через надорванный уголок папиросину. В последний момент вспомнив, где находится, смяла ее, зажала в кулаке: извините. Не ожидавший столь бурной реакции майор тоже встал, мягко коснулся здорового плеча бригадирши, усаживая ее обратно за стол и успокаивая.

– Разговор не конкретно о вашей бригаде, Валентина Ива…нов…на! – тщательно выговорил Врагов. – Но враг есть, он реален. И есть приказ товарища Сталина, и он реален еще больше.

Нашелся, с чем снова вступить в разговор, и Соболь. Теперь уже хотя бы кашлянув для начальника и приличия, добавил:

– Две соседние бригады полегли с дизентерией и практически выбыли из работ. Это для нас плохая случайность.

Добился, добился того, чтобы женщина повернулась к нему. Но вместо открытого или хотя бы внимательного взгляда в лейтенанта уперлись два жестких кинжала:

– У меня к котлу, товарищ лейтенант, кроме повара, не подойдет ни один человек. Ни о-дин. Вон, продукты лично ношу, – кивнула на вещмешок, оставленный у входа.

– Это хорошо, что у вас такая дисциплина в бригаде, – вернул к себе внимание майор. – Но лейтенант прав, – поддержал поникшего после резкой отповеди Соболя. – Он прав в том, что их работа ложится в том числе на плечи вашей бригады, которая сегодня работает на самом уязвимом участке – захватывает три из пяти возводимых мостов. Центральных.

– Я понимаю, – наконец осознала невольную важность и географическую значимость своей бригады Валентина Иванович. Встала, привычно приняла строевую стойку. – Я готова оказать любое содействие, какое в моих силах и полномочиях, товарищ майор.

– Спасибо. Проводите лейтенанта на свой участок, он на месте изучит организацию работ и заодно постарается отрезать от бригады всех посторонних.

Соболь не смог сдержать счастливой улыбки: с такой женщиной отправляется на стройку! А он-то маялся в раздумьях, чего майор срочно отозвал его из медбата! В самом деле, не папку же секретную демонстрировать. Но какая у фронтовички стать! Как ладно облегает форма ее формы!

Улыбнулся каламбуру, но успел принять нейтральное выражение, когда бригадир обернулась на него как будущего попутчика:

– Но только мне надо еще зайти на полевую почту, письма для девочек получить. Разрешите идти, товарищ майор?

Врагов под локоток довел Валентину Ивановича до выхода. Соболь, предугадывая взбучку, тем не менее выхватил из минной вазы цветы и выскользнул вслед за Прохоровой на улицу.

Курская земля изобилует пригорками, и если одни ради будущей железной дороги нещадно срезались отполированными до зеркального блеска лопатами, то не попавшие в зону стройки приспосабливались под наблюдательные посты – отслеживать приближение немецких самолетов в небе да посторонних лиц у дороги.

Выставлялись на них в основном мужчины, имевшие хоть какое-то представление о воинской дисциплине, но по состоянию здоровья отстраненные от полноценной рабочей смены. В помощники к ним определялись молодые пацаны, имевшие зоркий глаз да быстрые ноги: ни оружия, ни средств связи наблюдателям не выделялось, и рассчитывать они могли только на себя.

Бывший зэк Иван Кручиня и его сосед по деревенской улице Семка, из-за войны не успевший закончить старшие классы, дежурили вместе не первый раз. Обязанности знали, и если первые дни что у старого, что у малого от напряжения лопались сосуды на глазах, то со временем пообвыклись и научились не только вычленять и реагировать лишь на главное, но и давать себе минуты отдыха.

На этот раз Кручиня, лежа на плащ-накидке у подножия НП, втайне от Семки чистил наган, а напарник елозил на самом взгорке.

– Ну что же они не купаются, Иван Палыч? – вопрошал он оттуда. Чтобы лучше высматривать добычу, даже перевернул картуз козырьком назад. – Жара несусветная, а они только подолы подоткнули. Я б разделся!

– Ты сначала чихать перестань посредине лета, – посоветовал Кручиня.

Однако нервное возбуждение парня передалось и ему. Спрятав под плащ-накидку оружие, приподнялся, вытянул шею. Но, едва Семка обернулся, Иван Павлович торопливо сел обратно, будто происходящее его ничуть не интересовало. Снова принялся за наган, любовно и привычно крутя насыщенный желтыми патронами барабан.

– Иван Палыч, ну дайте же бинокль! Красивые, как яйца на Пасху.

– Тебе сейчас оно от перепелки покажется крупнее страусиного, – не тронулся с места Кручиня. – Никогда не видел, как бабы белье полощут?

Семка, конечно, видел. Но, когда такое мелькало перед глазами каждый день и из своих, деревенских женщин, это выглядело обыкновенным делом, мимо которого они, пацаны, проскакивали не задерживаясь. А тут чужие, да почти месяц одни мужики вокруг… Не, Иван Палыч слишком старый, чтобы понимать, как это маняще.

– Вон, вон самая такая. С ведрами. Может, вдовая? Я сбегаю? – не отступал от своего Семка.

– Сначала гребень достань да нос утри.

Семка безоговорочно снял картуз, поплевал на ладони, пригладил вихры. Понимая, что сосед подначивает, тем не менее на всякий случай вытер рукавом и нос. Безоговорочно проделанная процедура позволила ему выставить условия:

– Но только она моя!

– Извини, брат, но у тебя твое – это пока только то, что накакал.

Засунув наган в сумку с противогазом, поправил рубаху как перед свиданием и на полусогнутых переместился на вершину косогора. Согнав Семку с облюбованного места, показал на оставленную внизу плащ-накидку – твое место там.

– Там-там, – кивнул для гарантии. – Молод еще под юбки заглядывать.

Дождавшись, когда под его взглядом парень беспокойно, но устроится на отдых, принялся сам всматриваться в то, чем заинтересовался напарник. Бабы на реке, да еще не подозревающие, что за ними наблюдают, – это и впрямь сладкая картина. Для старых тоже. Хотя сорок лет – это для какого-нибудь зайца три старости, а его, Ивана Кручиню, просто внешне слегка помяли лагеря. Душа же и ум из возраста отбирают себе жизненный опыт…

Семка недовольно хмыкнул, поглядев на высовывающего голову старшего. Устроился в его лежбище из веток. Достал из кармашка бумажный самолетик, распрямил его, запустил. Сделав вираж, тот вернулся почти под руку, и парень потянулся за ним для очередного запуска. Под локоть попала противогазная сумка напарника и Семка вскрикнул от боли, полученной от острого края какого-то предмета, впившегося в руку. Ощупав находку, недоуменно оглянулся на гору. Палыч страусом тянул шею к реке. Запустил внутрь сумки руку. Не ошибся – это был наган. Но как и откуда?

– Пойду разузнаю, как и что они там, – раздалось почти над ухом, и Семка согнулся, пряча животом пистолет от возвращающегося начальника. – На, смотри, сколько захочется, – протянул вожделенный бинокль.

Сам расчесался, пригладил усы, экипировался. Семка не мог оторвать взгляда от опустевшей противогазной сумки, устроенной на плече Кручини, и, боясь в то же время остаться с оружием наедине, попросился:

– Вдвоем оно бы сподручнее…

Кручиня с улыбкой, но отрицательно помотал головой, натянул напарнику картуз на глаза.

– Вдвоем хорошо батьку бить. А в этих делах, брат, надо на цыпочках, молча и в одиночку. И не обижайся. Если что – поделюсь, – пообещал принять во взрослую компанию при положительном исходе дела. – Давай на пост.

Семка, засовывая пистолет за пояс, уполз на наблюдательный пункт, но Кручиня не успел сделать и нескольких шагов, как перед ним вырос железнодорожный обходчик. Оба замерли, всматриваясь друг в друга. По мере узнавания железнодорожник непроизвольно приподнимал молоток, но, устыдившись собственного страха, опустил его. Успокаиваясь, пригладил бороду:

– Все ж это ты! А я смотрю издали раз, другой – и глазам не верю.

– Я, Михал Михалыч, – кивнул Кручиня с горькой усмешкой. Встреча не обрадовала, он даже тоскливо оглянулся на горушку: лучше бы сидел на Семкином месте да крутил окуляры бинокля. Не все то близко, что трогаешь руками…

– И что, доволен фашистом? – поинтересовался Михалыч, на всякий случай вновь сжав рукоятку молотка.

– А чего это мне быть им довольным? – недоуменно пожал плечами Иван Павлович, прекрасно понимая при этом подоплеку вопроса.

– Так сначала вы с Деникиным страну топтали, теперь немчура ваша пытается.

– Михал Михалыч, – посмел перебить Кручиня собеседника. – Ты меня арестовал в двадцатом? Арестовал. Лично отвез на своем паровозе в ГубЧК на 15 лет? Отвез. Я свое отсидел. Что еще надо?

Отпор и решительность, набравшие силу в голосе бывшего белогвардейца и заключенного, неприятно кольнули железнодорожника. Он кашлянул в кулак с зажатой в него бородой. Однако собраться с мыслями и достойным ответом не смог, выдержки хватило только на полукрик:

– А мне надо, чтобы духу твоего белогвардейского здесь и близко не было. Грехи замаливаешь? Да мы сами в жилы вытянемся, но сделаем дорогу без вас, приспешников. Или вредительством тут занимаешься? Вон отсюда!

У Кручини заходили желваки, однако он, в отличие от Михалыча, сумел сдержаться: школу бессловесности прошел отменную. Но ответил все так же твердо:

– Я сам решаю, где мне быть. И на этом – все. Точка!

– Что? – утратил последнюю грань выдержки железнодорожник. Молоток, как томагавк у индейца, вновь взметнулся вверх. – Что? Ты, беляк, мне, красному командиру, рот затыкаешь?

Поднятая рука не испугала Ивана Павловича. Он даже сделал шаг навстречу старому знакомцу. Но, оказалось, лишь для того, чтобы прошептать только для одних его ушей:

– Мой белый генерал Деникин отказался служить на Гитлера. А вот ваш красный Власов…

– Да за такие слова… За такие слова, – молоточный томагавк взметнулся несколько раз, Михалыч стал хватать ртом воздух.

– А они не мои, – открестился, восстанавливая дистанцию, Кручиня. – Так в газетах пишут. В «Правде» и «Красной Звезде». А их товарищ Сталин читает. Фотография такая есть – Сталин с газетой «Правда» в руках.

Обойдя застывшего обходчика, Иван Павлович скрылся за деревьями. Михалыч поискал глазами свидетеля, потому что на наблюдательные посты выставлялось по два человека, но Семка от греха подальше давно ящерицей уполз за бруствер окопчика. Вымещая злость, железнодорожник покрутил, теперь уже как тевтонским мечом, молотком над головой и уже готов был запустить его вслед за ушедшим зэком, но сдержался. Скрипя зубами, изменил маршрут и направился в штаб стройки: еще неизвестно, чье слово окажется последним и каким оно будет.

Встреча со старым знакомым разбередила и Кручиню: он только внешне сохранял спокойствие, а внутри, набирая локомотивную мощь, отнюдь не в мягком вагоне помчалось, застучало на стыках сердце. Зная эту его страсть мчаться под уклон, Иван Павлович и старался избегать копаться в своих лагерных годах. Сегодня не получилось. Но ничего. Не должны дергать. Проверку прошел перед отправлением сюда, еще подчеркнули на сборном пункте: стране, а тем более сейчас, нужны солдаты и рабочие, а не зэки. И эта дурацкая, совершенно не нужная никому встреча ничего не изменит в его жизни. Он не скрывал, что сидел, в справке об этом же написано, так что документы в порядке… Так что где там красивые, похожие на пасхальные яйца?

Успокаивая стук сердца, стал вслушиваться в негромкую песню, идущую от реки. По ней сверил направление, вышел на тропинку, заранее примеченную в бинокль, зашагал быстрее. И едва не столкнулся с Натальей. Та сгибалась под тяжестью коромысла, на котором вместо ведер было развешано постиранное белье. Появление постороннего человека ею совсем не ожидалось, девушка от неожиданности развернулась, и в это время из кустов, как из засады, поднялся Семка. Уворачиваясь от несущегося на него белья с коромыслом, оступился, интуитивно схватился за мокрую постирушку, пытаясь удержаться на ногах. Но вместе с ней и завалился обратно в кустарник.

Вместо того чтобы спасать свой труд, Наталья схватилась за фонарик на рукаве платья, где на глазах лопнула и разъехалась материя. Воистину женщина скорее согласится на новую морщинку на лице, чем на неряшливость в одежде.

– Извините, ради бога. Я его за Можай… – сложил в мольбе руки Иван Павлович.

Семка продолжал копошиться в белье. Под руки попались женские панталоны, он намерился подать их Наталье, но сам же и засмущался, спрятал тряпицу за пазуху.

– Последнее платье, – печалилась о своем Наталья. – Не додержалось до Спаса… Кто вы такие? Откуда свалились?

– Не со злого умысла, – продолжал извиняться Кручиня, топчась на месте. – Мы с наблюдательного. Давайте помогу.

– Теперь без надобности, – вздохнула прачка. – Все равно опять идти полоскаться.

Иван Павлович принялся укладывать белье на коромысло, возвращенное на девичьи плечи. Вырвал у Семки панталоны, но девушка в этот момент обернулась, и Кручиня сам в смущении торопливо засунул их в противогазную сумку.

– Спасибо, – кивнула Наталья разорителям-помощникам и заторопилась снова к реке.

Кручиня наконец-то смог занести кулак над головой парня. Тот, провинившийся со всех сторон, повинно склонил ее.

– Я где сказал тебе быть?

– Так оно вон тоже как-то так… – попробовал передать свое состояние Семка.

– Ясно. Но ты прав в другом и потому прощаю – такую женщину и солнцу греть приятно, – привычно натянул парню козырек на нос.

Пока тот освобождался от него, на тропинке показались лейтенант и местная знаменитость, гордость стройки – безрукий бригадир Прохорова с мужским отчеством Иванович. Словно опровергая общее устоявшееся мнение о своих мужицких замашках, она счастливо окунала лицо в букет, а лейтенант старался удержаться рядом с ней на узкой дорожке, придерживая даму под локоть. Получалось неловко для обоих, но кавалер не оставлял попыток явить свою учтивость и говорил, говорил…

– Закончим здесь, и я сразу на фронт, туда, туда…

Лишь увидев посторонних, резко отдернул руку, поправил вещмешок за плечами. Опережая попутчицу, с суровым видом подошел к сбежавшим с поста наблюдателям:

– Кто такие? Почему не работаем?

– Определены наблюдать за воздушной обстановкой и местностью вокруг трассы, – отчеканил Кручиня.

– Тогда почему не на НП?

– Э-э… заметили движение незнакомого человека на этой тропе. Проверяли. Своя, прачка, – не моргнув глазом, потому что излагал почти правду, ответил Иван Павлович.

– Молодцы. Документы!

Кручиня и Семка вытащили свои бумаги, лейтенант принял их, развернул.

– Семен Чернухин, комсомолец-доброволец… Иван Павлович Кручиня… О-о, бывший политзаключенный. А вот это уже интересно. Власть, значит, не любим? Руки!

Команда для кого-то могла показаться неожиданной и странной, Кручиня же, автоматически, машинально реагируя на тысячи раз слышанный в лагере подобный приказ, привычно поднял их, позволяя Соболю обшарить одежду. Не найдя ничего подозрительного в карманах, складках брюк и рубашки зэка, смершевец открыл противогазную сумку. Это был конец, и Кручиня обреченно закрыл глаза, чтобы не видеть оружия. И не увидел другого – как в руке лейтенанта оказались женские панталоны. Валентина Иванович с улыбкой отвернулась, у Соболя глаза полезли на лоб, и тогда неожиданно вперед выступил по-комсомольски честный Семка:

– Это я. Это мои, товарищ лейтенант… В смысле я их снял… У нее… – кивнул в сторону реки, куда ушла Наталья. Сообразив двоякость смысла, стушевался, попробовал исправиться: – Не снял, конечно, они сами у нее упали…

Бессильно опустил руки, склонил голову: все, запутался с этими женщинами. Зато открыл глаза Кручиня, принимая вызов судьбы. Пистолет ему в зоне боевых действий, конечно, никто не простит. Да хоть случись это и в глубоком тылу, когда даже охотничьи ружья заставили всех сдать…

– Разберемся, у кого что падает, – пообещал парнишке лейтенант, продолжая опустошать сумку подозрительно застывшего зэка. И наконец нашел то, что могло представить интерес. Кивнул на дно сумки, продолжая говорить о собеседнике в третьем лице: – А это что у нас?

Кручине в эту минуту более всего хотелось вытереть испарину на лбу. Но он вынужден был стоять по стойке «смирно», потому что любое шевеление могло истолковаться смершевцем как попытка к бегству или нападению. А ликвидированных при подобных ситуациях зэков он за пятнадцать лет насмотрелся вдоволь.

– Так что это у нас? – повторил вопрос лейтенант, встряхивая сумку.

– Это, так сказать… Для самообороны. Вдруг враг… – промямлил белогвардеец, не решаясь скосить глаза на оружие.

– И этим мы хотим победить врага? – усмехнулся Соболь, рассматривая самодельный нож.

Иван Павлович приподнял оставшуюся пустой сумку, не веря в мистическое исчезновение нагана. Зато лейтенант, явно демонстрируя перед дамой свою ловкость, вдруг занес удар над Кручиней. Тот успел среагировать, выпустив сумку и выставив блок: опять же машинально, опять же сработала генетическая память выживания на зоне, когда подвох ожидался что от охранников, что от соседей по нарам.

Но Соболю конечно же умелая защита противника не понравилась. Недовольно усмехнувшись, он покачал головой перед противником. Но не ради пренебрежения, а отвлекая того от нового замаха. И сделал то, что недопустимо в любой схватке, – неожиданно развернулся спиной к врагу. Но не остановился, а продолжил круговое движение. И снизу-сбоку сымитировал удар.

На этот раз Кручиня даже не шелохнулся, и оставшийся довольным смершевец демонстративно, двумя пальчиками отпустил нож. Тот легко впился в землю около ног зэка. Так в детстве играют в ножички «на землю»: как впилось лезвие, так по его направлению и проводишь черту, за которую сопернику уже нельзя ступить. Правда, есть маленькое условие: из своих владений еще надо самому дотянуться до конечной точки прочерченной линии. Бери столько, сколько осилишь…

– Вот так надо побеждать врага, гражданин Кручиня, – назидательно подвинул носком сапога сумку к хозяину. – Реального врага, а не… – кивнул на блаженно развалившиеся на солнышке панталоны. – Надеюсь, что до скорой встречи, когда мы отдельно и обстоятельно побеседуем.

С превосходством отдав честь, предложил бригадиру продолжить путь. Валентина Иванович одарила победителя улыбкой и охотно пошла вперед. Кручиня, не проводя, как в игре, земельной черты, вытащил нож, еще раз осмотрел пустую сумку и поднял взгляд на Семку. Тот отступил, наверняка жалея, что смолчал перед лейтенантом о найденном пистолете.

– Ну? – потребовал Кручиня.

– Я как комсомолец…

– А я как бывший зэк сейчас вот этим ножичком, по примеру товарища лейтенанта…

С удовольствием повторил прием с разворотом, о котором почему-то не знали на зоне. Но разворот позволил увидеть и подходившую к ним женщину с санитарной сумкой. Врач оцепенела, рассмотрев нацеленный на парня нож, и Кручиня остановил прием.

– Извините, здравствуйте, – не спуская с ножа глаз, прошептала врачиха. Зачем-то принялась оправдываться: – Я в бригаду Прохоровой… Не подскажете, как пройти?

– Я вас прово… – подался под ее защиту Семка.

Да только где развернуться на узкой лесной тропинке трем человекам? Кручиня клешней загреб парня к себе, подставил нож к спине. Даже надавил слегка, чтобы беглец почувствовал острие через тонкую рубашку.

– Он бы рад вас проводить, но ему надо на пост, – улыбнулся невольному свидетелю Иван Павлович, покалывая ножом свидетеля явного. – А вам идти вон туда, – указал подбородком дорогу к бригаде.

– Но вы ничего не…

– Да вы что, – картинно возмутился Кручиня сомнениям врача. Даже вывел из укрытия и продемонстрировал нож: видите, ничего не прячем, все на виду. Правда, Семку при этом не отпустил, удерживая пальцем за ремень. – Это нам товарищ из Смерша порекомендовал в свободное время изучать приемы самообороны. А вы, если поторопитесь, сможете догнать бригадира. Она только что с товарищем лейтенантом пошла в том же направлении.

Врач на всякий случай несколько раз обернулась, прежде чем не скрылась за деревьями. «Ничего, все в порядке», – кивал и улыбался ей всякий раз Кручиня. А оставшись без свидетелей, развернул к себе парня и наставил нож уже в грудь.

Семка, затравленно глядя в налившиеся кровью глаза зэка, принялся выдергивать зацепившийся за пояс наган.

– Осторожнее, – успокоил его белогвардеец. – А то отстрелишь себе что-нибудь в штанах, потом хоть сто раз бегай смотреть на девок на речке…

Обретя наконец оружие, отпустил парня. Тот, почувствовав свободу, отбежал. Видя, что односельчанин не собирается его стрелять, что снова прячет оружие в противогаз, в недоумении прошептал:

– Но он же ваш. Именной… От самого Деникина!

Столько дней и ночей провести рядом с врагом и не распознать его… Конечно, он знал, что Иван Павлович сидел, все в поселке об этом ведали. Но что не исправился, что затаил злобу и оружие, которое готов повернуть против советской власти…

– А ты не знал, что чужая тайна – это яд? – зачем-то подмигнул белогвардеец. Но ему, Семену Чернухину, не надо подмигивать. Он все равно не допустит, чтобы на секретной стройке разгуливали с оружием враги мировой революции. – Живешь до тех пор, пока молчишь! И это уже кроме шуток.

Лицо зэка вновь на глазах, в одну секунду застыло в жесткую непроницаемую маску, и парень согласно закивал. Выручая, в небе начал зарождаться гул самолета, послышались скороспелые разрывы зениток, завыла далекая сирена.

– Разведчик, – определил на слух тип самолета Кручиня. – Бегом на пост!

Семка сам понимал, что отсутствие на посту во время налета грозит если не трибуналом, то позорным отлучением от стройки точно. Опережая старшего, рванулся к наблюдательному посту, сквозь просветы листьев видя, как с неба посыпались листовки. Кручиня отстал и, понимая, что иного момента доложить о нем смершевцу может не представиться, рванул в лес.

– Семка, Семка, не глупи, – раздалось вслед, но он уже несся сквозь кустарник, не обращая внимания на преграды из паутины, цепляющиеся за одежду ветки, бросающиеся под ноги рвы. Он доложит, он предотвратит, он обязан стоять на страже социалистического государства!

Формировочная горка отличается от обычного железнодорожного пути только тем, что имеет уклон. Паровоз затаскивает на нее вагоны, нужные отцепляются и самостоятельно, под собственной тяжестью катятся по стрелке к тому составу, который формируется на данный момент.

Нужна ли была горка в условиях жесточайшего лимита времени, проектировщики спорили недолго. Нужна и горка, и отстойники. Только с марта и до начала стройки немецкая авиация совершила более пяти с половиной тысяч налетов, сбросив на близлежащие районы порядка одиннадцати тысяч бомб. И хотя над строящейся веткой военные сумели выставить практически непробиваемый заслон противовоздушной обороны, гарантировать неприкосновенность полотна и бесперебойность движения по нему никто не мог. И ставить под угрозу бесперебойность движения из-за одного какого-нибудь разбитого или опрокинувшегося на рельсы вагона было слишком недальновидно. Поэтому минимальное количество пристроек и приспособлений вдоль «железки» возводилось параллельно с основной ниткой. Рядом со своими участками строители возводили и жилищные времянки, навесы, оборудовали полевые кухни. Все должно было быть рядом, под рукой. Лимит времени и впрямь определялся как жесточайший.

Груня и Варя, подсовывая колья под бревно, перекатывали его к ручью, через который возводился мосток. До цели оставалось каких-то пять-семь метров, и за ними их ждала долгожданная тень от навеса. Но силы иссякли, и, когда в очередной раз кол заскользил по бревну, Варя не удержалась и упала. Встать сил не нашлось.

Присела рядом и Груня.

– Вот и узнали, как устают две собаки сразу, – облизывая сухие губы, проговорила она. – Передохнем.

Подула на мозоли, остужая их черные от запекшейся крови подушечки. Показалась Стеша, несущая в подоле чумазой тельняшки камни. Она нашла силы донести их до берега, наклонилась высыпать, да так и застыла, схватившись за поясницу. В таком положении подняла одну из листовок, выброшенных из самолета. И хотя существовал на стройке негласный запрет на их сбор и чтение, принялась декламировать:

Ознакомившись с немецкой поэзией, уже согласно инструкции особистов смяла листок, хлопнула себя по заду:

– А вы сначала доедьте. А то ишь – шустрые.

Удар словно помог разогнуть натруженную спину, и Стеша блаженно потянулась:

– О, русскую бабу, наверное, и впрямь можно выпрямить, лишь похлопав по заду. А кто это там едет в гости в коробчонке?

По уложенному пути толкала дрезину баба Лялюшка. На ней, скорчившись, лежала Зоря. Не успели женщины подхватиться на помощь, из леса, оглядываясь, выскочил Семка. Подскочил к дрезине, принялся толкать ее вместе с бабулей.

– Ты откуда появился весь такой бесплатный? – удивилась та.

– Бежал. Вижу, помощь нужна, – не моргнув глазом, преподнес себя заботливым и милосердным Семка.

Баба Лялюшка снисходительно посмотрела на щуплую фигурку парня, освободила рядом местечко для добровольного помощника:

– Ладно, хоть покряхтишь за меня.

Остановила скорую железнодорожную помощь, когда подбежали и девчата из бригады. Сама присела рядом с Зорей, погладила волосы виновато улыбающейся крестнице, пояснила для всех:

– Я думала, что она хоть в полосочку дура, а оказалась – полная. Рельс потащила. Убила бы, если б не растила, – прижала голову девушки к груди.

– Врача надо, – спохватилась Варя.

– Уже побежали. А вы тоже марш отсюда, плакальщицы. Дайте человеку не стесняться.

Зоря не стонала, кровью не истекала, а значит, все было не так страшно, как показалось на первый взгляд. Повинуясь указаниям бабы Ляли, женщины отошли от дрезины, переключились на Семку. И, словно не умирали только что от усталости, принялись поправлять прически.

– Баб Лялюшка, а где жениха подцепила? – не удержалась первой Груня.

– А он на всех один или уже привязан к какой-то изгороди? – расправила то ли тельняшку на груди, то ли грудь под полосками Стеша.

Старуха неодобрительно посмотрела на молодежь.

– Марш отсюда! Молод он еще для вас. Да и жевать надо тот пряник, который в своем кармане, а не на чужом прилавке.

– Не скажи, баб Ляля, – не согласилась Стеша, кружа вокруг испуганно озирающегося по сторонам Семки. А тот, еще намедни мечтавший оказаться в женском кругу, понял: в таком плену ты не хозяин. Когда они скопом, лучше и впрямь глядеть на них со стороны, тайком. На цыпочках, как сказал Иван Палыч… А Стеша не унималась: – У нас некоторые на вид – ни украсть, ни посторожить, а потом раз подолом – и, как неводом, всех золотых рыбок себе.

По тому, что остановилась напротив Вари, намек явно адресовался ей. Груня, несмотря на то что была меньше росточком и дробнее, торопливо встала между ними, оттолкнула грудью Стешу. Морячка не стала сопротивляться, заломила картинно руки:

– Ох, дура была, дура. Честная до смерти. Но теперь…

Пошла зазывно на Семку. Тому и отступать – только обратно в лес, где его ищет белогвардеец-сосед. И стройка вроде огромная, говорят, более 50 тысяч народу нагнали вместе с военными, а деться некуда. Даже они, наблюдатели, ограничены в перемещениях только в пределах своих рабочих участков.

А тут оказалось, что и убегать-то никуда не требуется: к ручью вышел Кручиня с коромыслом и бельем на плечах. Наталья несла следом тазик с постирушкой. Увидев на дрезине Зорю, подалась к ней, но девчонка равнодушно отвернулась. А вот встретившись глазами с Семкой, торопливо натянула на колени платье. «Значит, будешь жить», – отлегло на сердце у крестной, приметившей огонек в глазах молодых.

Иван Павлович, свалив поклажу в корыто около навеса, пошел на Семку. Тот подался-таки под защиту Стеши, и морячка не потерпела возможной утраты:

– Девки, пряники наши воруют!

Дурачась, Груня и Варя выставили защиту, но Семка, минуту назад уже побывавший в девичьем кольце, из двух зол попробовал выбрать побег. Попятился, но зацепился штаниной за отогнувшийся край у дрезины. Спасая одежку, повалился на Зорю. Та вскрикнула больше от неожиданности, чем от боли, и Семка, боясь пошевелиться, замер у ее ног. «Пряник» словно сам скатился к тому, кто в нем, может быть, более всего нуждался. Или, по крайней мере, по возрасту мог принадлежать.

Обстановку разрядила появившаяся врачиха. Едва увидев ее на рельсах, баба Лялюшка замахала рукой:

– Это к нам, Полина. К нам!

– Всем марш отсюда! – на ходу расстегивая сумку, отдала медик распоряжение собравшимся. Узнав Семку, не без облегчения улыбнулась: – Живой? Но тоже марш.

Ослушалась врача лишь баба Ляля, к ней Полина и обратилась за разъяснениями:

– Что случилось?

– В герои рвется, а живот один.

– Ясно. Баб Ляля, иди тоже прогуляйся, – отослала старуху к навесу врач. Болячки человека – это только его тайна. Посчитает нужным, сам расскажет другим о своих хворобах, но никак иначе.

А полку других прибыло: у навеса объявились завершившие осмотр участка бригадир и лейтенант Соболь. Кручиня, закрывая спиной комсомольца-добровольца, встрепенувшегося при виде смершевца, стал вытеснять Семку за постройки. Выдерживая до конца легенду, кивнул на трамбовки – работаем.

Однако начальство в данную минуту больше заинтересовала врач, которая, прикрывая собой больную от любопытных глаз, расспрашивала-отвлекала ту от осмотра.

– Кто ж из тебя каторжанина сделал?

– Я сама. У нас план… – морщась от надавливаний и ощупываний врача, проговорила Зоря.

– Какой может быть план для таких, как ты?

– План строительства железной дороги, товарищ врач! – посчитала нужным пресечь расхолаживающие разговоры бригадир. Как и подойти вплотную к дрезине, чтобы присутствовать при осмотре: за своих рабочих она отвечает не в меньшей степени, чем забредшая на огонек медработник.

Поведение бригадира Полине не понравилось. Отбросив русую челку, падающую косым клином на глаза, оценивающе осмотрела фронтовичку. Орден впечатления не произвел, рука… Что рука? За войну столько калек появилось, что инвалидность считалась порой благом, – зато не убило. И потому сказала то, что посчитала нужным напомнить как врач:

– Ей еще детей рожать, а не… – не смогла сдержаться, кивнула на букет в руке Прохоровой, – …а не только цветочки нюхать.

Валентину Ивановича словно окатило холодной водой. Прикрыла глаза, сдерживая гнев: еще никто на стройке не посмел говорить с ней подобным тоном, а тем более выставлять упреки. Расстояние до навеса было небольшим, Полина на шепот не переходила, и Соболь, поправив ремни, направился лично одернуть зарвавшуюся врачиху: ты сначала повоюй, как некоторые. Да, не дай бог, при этом стать инвалидом…

Однако бригадиру самой хватило благоразумия первой оставить место спора. Не дала и лейтенанту ввязываться при посторонних в женские разборки. Но, отойдя, бдительно оглянулась в сторону дрезины:

– Ты говоришь о безопасности объекта, а она вон в любое время дня и ночи в любую бригаду…

В ней конечно же заговорила женская обида. Возможно, врач задела и самую больную тему – отсутствие детей. Но и поставленная начальником контрразведки задача по усилению бдительности абсолютно не являлась лишней или надуманной. По крайней мере Валентине Ивановичу хотелось, чтобы именно так подумал лейтенант о ее предупреждении.

Тот понял правильно:

– Мне нужно знать досконально все о каждой. О каждой, кто работает и бывает здесь. Где твоя землянка?

Уединения Соболь желал в первую очередь для того, чтобы, успокаивая Валентину, дотронуться до нее, прижаться как бы ненароком. Ведь то, что может показаться настырным в простой обстановке, во время утешений превращается в заботу о человеке.

Валентина Иванович сама впервые пожалела об отсутствии личных апартаментов, извинилась:

– У меня с девочками одни нары, сил и времени обустраиваться не было. Вон там столик есть. Погоди, только письма раздам.

Вытащила из сумки щепотку желтых, исписанных адресами и проштампованных солдатских треугольников, но вдруг остановила себя. Обернулась к настороженно глядевшим на нее девчатам, сделала вид, что доставала папиросы. Незаметно опустила конверты обратно, пояснила сопровождающему:

– В другой раз. Там похоронка для Вари… После. После стройки, а то будет вселенский вой, а не работа.

Не сдержалась, снова оглянулась и сразу уперлась взглядом в Варю. Та в тревожном ожидании подалась навстречу, но Валентина Иванович кивнула сразу всем – все нормально, мы сегодня без известий. Указала Соболю тропинку к столику, где могли побыть без свидетелей.

Однако едва поравнялись с навесом, их неожиданно окликнули:

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, мне сказать…

Поднявший руку Семка просил обратить на него внимание, но Кручиня с гаканьем опустил, промахиваясь, трамбовку на его ногу. И пока тот прыгал на другой от боли, Иван Павлович сам пояснил просьбу парня:

– Носилок не хватает, товарищ лейтенант. Женщины в подолах камни таскают. Надо бы как-то посодействовать.

Соболь, как к последней инстанции, оглянулся на Валентину Ивановича, та подтвердила: не хватает. Таскаем и в подолах. И хотя в должностные обязанности сотрудника Смерша забота об условиях труда рабочих не входила, ради своей значимости лейтенант пообещал спутнице:

– Поставим вопрос.

Больше просьб не последовало, и он продолжил путь с бригадиром.

– Поставят вопрос, – сообщил оставшемуся без подмоги, сжавшемуся Семке напарник. Похлопал по сумке с пистолетом: – Я тебя предупредил. Еще одна глупая попытка, и… Давай на пост.

Кивнул издали женщинам, прощаясь. Направил Семку в сторону леса.

– Не день, а бал-маскарад. И все мимо – и клоуны, и принцы, – проводив взглядами сначала начальство, потом мужчин, потом к нарам бабу Лялю с Полиной и Зорей, произнесла с неподдельным вздохом Стеша. – В таком случае я – спать.

– Погоди. Я приготовила ужин, – попыталась остановить ее Наталья.

– Это где крупина за крупиной бегает с дубиной?

– Ничего, перезимуем, – долгая русская зима приучила и летние трудности переиначивать на себя. – Валентина Иванович разрешила открыть тушенку и устроить пир через три дня, на мой день рождения, – извинилась за нынешнюю скудность стола Наталья. – Но кушать надо, хоть крупиной с дубиной. Иначе свалимся под насыпь.

Стеша согласно покивала, но от своего намерения не отступилась. Проходя мимо Вари, замедлила шаг. Проговорила словно для себя:

– Эх, когда-то и я красивой, может, и не была, но уж молодой – точно! И какие ночи были звездные, если бы кто знал!

Мечтательно закатила глаза, вспоминая довоенное время или только наговаривая на свою бурную молодость. Только и этого оказалось достаточно, чтобы лицо Вари сделалось земляным, глаза мгновенно выцвели, руки опустились. Ни слова не сказав в ответ, вернулась к бревну, которое не докатила до цели. Взялась за кол, поддела четвертованную тушку сосны, напряглась. Наталья замахнулась мокрым полотенцем на Стешку, но не достала и тогда постучала по голове: думай хоть, где и что говорить. А Груня просто отобрала у подруги кол и усадила ее на легкую, золотистую корочку сосны. Той бы стать корабельной мачтой с алыми парусами, а не подпирать промасленные шпалы над безвестной речушкой, но война вносила свои коррективы в жизнь не только целых народов, судьбы отдельных людей, но, видать, и природы…

– Ну что ты, что ты! – обнимала подругу Груня. – Что ты, как дитя малое, на каждый чих дурехи?

– А что она… все про свое одиночество?.. Я ей виновата? И в морячку вырядилась под Василя. Ничего не понимаю и не вижу, что ли?

– Тю! Стешку не знаешь? Язык без костей, голова без ума. Ну, хотела тоже замуж, так кто ж не хочет? Но и у мужиков ведь свои глаза есть, не бараны. Василь оценил тебя-то, не ее, – поддела локтем. – Что сам пишет?

– Как ушел с конвоем в море, так больше ни слова. Месяц и три дня. Не пишет один человек, а кажется, что молчит целый мир. Как так может получаться, Груня? Вот, последнее…

Достала из кармана кофточки, пришпиленной булавкой, затертый от частого доставания треугольник. Бережно, с осторожностью и почтением архивариуса раскрыла его. Глядя поверх листа, начала читать наизусть:

– «Привет из далекого края в свою родную сторонушку. Дорогие мои Варенька, любимая теща Мария Михайловна и кот Мурзик! Мы продолжаем бить врага среди холодных вод Баренцева моря. Если бы не война, никогда бы не увидел эти суровые земли. Милая Варюшка…»

Слезы накрыли, видать, не только глаза, но и сердце, и Варя замолчала. Груня про себя еще раз помянула Стешку не совсем ласковыми словами, обняла, закачала подругу, как успокаивают маленьких.

– Ничего. Приедет твой Василь героем, будет деткам рассказывать про дивные дали, моря-океаны.

– Лишь бы приехал… Ох, как же молюсь, чтобы приехал!

– Приедет. Вон как немца гонят, в хвост и в гриву. Пойдем на ужин.

– Я немного еще поработаю.

– Никаких поработаю, – не разрешила подруга. – На ногах еле стоишь.

– Ничего, – успокоила Варя. – Мы метр дороги сделаем, а война, глядишь, на день раньше кончится. А значит, и Василь придет быстрее. Сейчас все, что делаем здесь, польза победе.

Подняла кол, поддела его под бревно. Груня, вздохнув, наклонилась за своим. Приноровившись к единому ритму, рывком перевалили кругляш…

Землянка начальника контрразведки майора Врагова даже за малый срок своего существования на курской земле видела многое, но такой ярости, как в это утро, не могли припомнить ни в охране, ни ординарец, ни посыльные. Достаточно сдержанный, обычно прячущий свой гнев за язвительность и сарказм, на этот раз майор едва ли не тычками в спину загнал в нее Соболя из подъехавшего автомобиля. Мог бы и взашей, будь повыше ростом.

– Без единого выстрела! Как щенков! Кто должен был обеспечивать ее охрану? – ревел он на вытянувшегося в струнку у центрального стояка Соболя.

Часовой прикрыл дверь, замахал на ординарца, бегущего с чайником: какой чай, какие сушки. Побереги свою голову и зад, если не хочешь на них приключений.

А Врагов неистовствовал внутри:

– Кто, я спрашиваю, отвечал за охрану раненой?

– Я, – выдавил из себя лейтенант.

– Нет! Я! Я должен был выставить охрану. Но – к тебе, – ткнул майор пальцем в грудь подчиненному. – Потому что первые три диверсанта – что? – подлез под немигающий взгляд лейтенанта. Для полноты картины оставалось кому-то из них двоих состроить рожицу, но шутки уже не проходили. – Что? – требовал ответа Врагов.

– Они ведь сами застрелились, товарищ майор. Не хотели сдаваться. Вы знаете… – попробовал поискать правду Соболь.

– Знаю, – признался Врагов, но не дал лейтенанту уйти от взгляда, как из-под линии огня. – Но все три убитых диверсанта – практически у тебя на глазах. Остались одни их имена, а толку от этого? Теперь у тебя же успешно воруют раненую…

Соболь сглотнул сухую слюну:

– Неужели вы думаете…

– А что тут думать? – вытянул подбородок майор. Однако долго в такой выгнутой позе стоять не смог и отошел наконец от подчиненного. Тот торопливо сделал несколько коротких глотков воздуха. – Прячем концы в воду, товарищ лейтенант? Или кто ты там у абвера? Господин капитан?

Это могло расцениваться как обвинение, и лейтенанта качнуло. Почувствовав спиной стояк, поддерживающий крышу землянки, прислонился к нему: поддержи и меня. В лопатку впился гвоздь, на который начальник обычно набрасывал командирскую сумку и бинокль, но даже укол показался тупым по сравнению с прозвучавшими подозрениями. От Врагова не ускользнуло паническое состояние подчиненного, можно было дожать его до полуобморочного состояния. Не из вредности, а прививая на будущее вакцину от паники. Но в данный момент других помощников не имелось, и майор пожалел в первую очередь себя: с кем-то работать ведь надо.

Отвлекая Соболя от внутренних переживаний, взял со стола пустую гильзу, побарабанил по ней пальцами: а ведь здесь стояли цветочки, товарищ лейтенант – господин капитан.

– И как она? Отвечает взаимностью?

– Так… так от меня к ней только уважение, товарищ майор, – дамская тема могла оказаться не менее щекотливой, но если выбирать между Сциллой и Харибдой… – Воевала. Орден. Муж погиб. Сама после госпиталя осталась в этих краях. Первой организовала бригаду, вывела в лучшие, – отчеканил, словно зачитывал характеристику из штаба стройки, Соболь. А может, она и была именно оттуда…

– Уважение – это хорошо, – не стал возражать майор. – Но тебе сейчас не амуры водить надо, а сомневаться в каждом, как только что в тебе сомневался я. Чтоб качало, – дал понять лейтенанту, что ничего не ускользает от его взгляда. – Допросить всех, кто соприкасался с раненой. Без пощады. Я к начальнику стройки. Что достанется мне за выкраденную диверсантку, аукнется тебе в стократном объеме. Жди и бойся.

Дверь распахнул ногой – разговором о бригадирше ярость не унялась. Но ведь и случай с похищением шпионки – это самому попасть под служебное разбирательство. И если с первыми эшелонами что случится, не сносить погон. В лучшем случае…

Зарычал от злости и лейтенант, едва Врагов исчез в скошенной солнечной тени дверного проема. Дверь отбиться назад не успела – ординарец майора втолкнул внутрь землянки Полину. Помня, как неприятно было стоять перед вывернувшим голову начальником, сделал точно так же перед врачом. Да еще вдобавок протянул пустую вазу:

– А не хотим ли понюхать цветочки?

Женщина промолчала, нутром понимая, что это пока не относится к допросу. Что это всего лишь мелкая месть, недостойная офицера. Хотя именно месть и зависть делают человека зверем. Поэтому, невольно повторяя следователя, сглотнула слюну.

– Ты разрешила раненой вставать? – перешел к конкретике лейтенант.

– Она попросилась помыться, – набрала сил только на шепот врач.

– А мы, значит, добрые.

– Я – врач. И женщина.

– Ты теперь – никто! – стукнул «крылаткой» по столу лейтенант, оставив на досках глубокие вмятины. Полина вздрогнула, обмякла. – Никто, потому что враг народа. Пособник фашистов.

– Меня саму связали, – понимая, что перед контрразведкой говорить о врачебном и женском милосердии к больному бессмысленно, попробовала защититься сама, вызывая жалость.

– А должны были уби-и-ить, – ласково подлез под взгляд врача Соболь, пропев самый лучший для задержанной исход. – Выколоть глазки, чтобы не замечала лишнего. Вырвать язычок, чтобы не болтала чего не надо. Отрезать носик, чтобы не чуяла запахов, – не преминул перечислить Полине лейтенант и все ее личные прегрешения перед ним и его дамой. – Кто тебя заслал сюда, на дорогу? – «крылатка» оставила еще более глубокие шрамы на тщательно отполированном ординарцем столе.

Надежда, что в контрразведке все поймут и разберутся, оставила врача окончательно, и она откровенно задрожала, начав заикаться:

– Я… с-сама. Д-добровольно. Н-неужели не п-понимаете?

– Не понимаю, – без пощады улыбнулся дальнейшей безнадежности задержанной Соболь. – И жалеть ты можешь теперь только об одном – что не ушла вместе со своей Эльзой. Ординарец!

Боец, помня гнев начальника и уже прекрасно усвоив, что у младших по званию он еще ненавистнее, даже не переступил порожек землянки, застыл в проеме.

– Взять ее! В карцер.

Лето 43-го года на Курской дуге выдалось жарким. Земля, из недели в неделю не получавшая влаги с небес, каменела, при этом легко превращаясь в пыль от колес и гусениц техники. Деревья никли, стараясь не откликаться даже на легкие ветерки, чтобы лишний раз не обжигать листья шевелением. А может, все застыло, наэлектризовалось перед столкновением двух армад, сосредоточившихся друг перед другом? На войнах скопление войск более всего соответствует чеховскому ружью на сцене – обязательно выстрелит.

И 12 июля, в день Петра и Павла, на макушке лета, под Прохоровкой, Понырями, на десятках других направлений схлестнулись иваны и гансы. Военные науки. Немцы бросили, как в последний прорыв, свои лучшие на то время танковые дивизии «Адольф Гитлер» и «Мертвая голова». 1200 танков сошлись фактически в рукопашную на одном только Прохоровском поле размером в 150 гектаров. Т-34, имевшие превосходство перед «тиграми» и «пантерами» в скорости и маневренности, носились среди громадных немецких монстров, и если те все же доставали их своими прожигающими выстрелами, огненными факелами шли на тараны. Армия, выполняя замысел Ставки, изматывала, ломала шею «Мертвой голове», щипала усы и челку «Адольфу Гитлеру». И – копила силы для контратаки. Да такой силы и ярости, чтобы потом уже до конца войны ни разу не отступать.

И тем значимее становилось строительство объекта 217, тем весомее ценился каждый метр уложенных шпал, каждый кубометр перелопаченного грунта: без подвоза боеприпасов и новой техники говорить о зубодробительном ударе по врагу не приходилось.

На строительство дороги добавили рабочих, границы участков стали смещаться интенсивнее, на трассе замелькали новые люди: битва на Курской дуге гнала стройку вперед и вперед.

Объявилась в лесной полосе, непосредственно примыкающей к трассе, и группа некоего капитана Бубенца. Он сам стремительно перемещался от укрытия к укрытию, за ним, подгоняя пистолетом Эльзу, перебежками покрывала расстояние Нина. Замыкал, прикрывая группу, старшина Леша. Их бросок по лесу, судя по всему, был долгий, потому что в одном из распадков Эльза, не выдержав, упала и больше не встала. Зло обернувшийся Бубенец хотел дать команду продолжать движение, но рассмотрел просочившуюся сквозь маскхалат и бинты кровь и раздосадованно смолчал. Отправил кивком головы на разведку старшину, сам прилег рядом.

– Кто вы? Что все это значит? – едва отдышавшись, спросила у него Эльза.

– Молчать! Швайген! Здесь я задаю вопросы!

Немецкая речь насторожила раненую, но она не подала вид, что это ее взволновало. Зато капитан, выровняв дыхание, сам наклонился к ней:

– Вам привет от штандартенфюрера Штроге, мадам.

– Я… не знаю никакого Штроге, – удивилась Эльза. – Вы меня с кем-то путаете.

– Меня это мало волнует, – усмехнулся Бубенец, не переставая озираться вокруг. – А вот он очень удивляется, почему провалились все три группы, посланные кроме тебя. А ты осталась жива.

После секундного замешательства Эльза тем не менее вновь отреклась от всего, приписываемого ей:

– Я… я не понимаю, о чем вы.

– В гестапо поймешь, – пообещал капитан, обнадеживающе похлопав женщину по колену и уже одним этим движением давая понять, что ему здесь дозволено все.

Вынырнул из кустарника старшина, показал командиру, что путь свободен. Бубенец лично вздернул Эльзу, ставя ее на ноги, толкнул автоматом в спину – за старшиной. Это тебе не похлопать по коленочке.

Благо новый отрезок пути бежали совсем недолго: в овражке, под обнажившимся корневищем сосны, виднелся заранее подготовленный схрон. Около него, на радость Эльзе, и залегли снова. Капитан посмотрел на часы, обернулся на изможденную, бледную пленницу. Но не для того, чтобы пожалеть, перевязать или хотя дать глоток воды. Отдал приказ:

– Связать!

Нина словно ждала и не могла дождаться этого указания. Извлекла из своей дамской сумочки, слегка нелепо смотрящейся среди военной формы сослуживцев, кусок бечевки, охотно стянула руки раненой. Эльза застонала от боли, но Нина пнула ее ногой, заставив повалиться под корни дерева.

– Старшина! Глаз не спускать. При попытке освобождения или побега стрелять на поражение.

– Слушаюсь, товарищ капитан, – не вставая, лежа отдал честь старшина. Передернул затвор автомата.

Нет ночей в средней полосе России на макушке лета. Не белые они, не воспетые поэтами, скорее вошедшие лишь в поговорки уровня гулькиного носа.

На стройке ночей как времени всеобщего отдыха не предполагалось тем более: после солнца третья и четвертая смены делили оставшиеся сутки на равные четвертины с дневными выходами. Люди готовы были подпереть и солнце, чтобы подольше поработать. Но, даже когда и светило уходило на короткий покой за горизонт, подальше от войны и непрерывно копошащихся на насыпи людей, на «железке» продолжала бурлить жизнь. И если кто-то из дневной команды валился из последних сил на нары, другие благодаря молодой, быстро проходящей усталости шли в дополнительную ночную смену.

Кручиня ждал наступления сумерек по причине более прозаической, чем график работ. За те мгновения, что удалось пройти по узкой тропинке наедине с Натальей, в отличие от Семки, он успел узнать и ее имя, и пригласить на свидание. Он не питал иллюзий по поводу своей внешности и не был уверен, что девушка придет, что она вообще вспомнит о быстротечном разговоре с недавним заключенным, но тем не менее приближался к полевому лагерю Прохоровой с легким волнением.

В округе перебрехивались собаки: кто-то взял на стройку своих питомцев, какие-то дворняги прибились сами по себе, учуяв запах кухонных костров. Изредка мелькали из-за закопченных окошек «летучих мышей» лучи света, хотя светомаскировку старались соблюдать и даже фонари зажигали лишь при острой необходимости: все прекрасно понимали, чем может обернуться пренебрежение безопасностью.

В ночи слышнее и звуки, и именно легкий скрежет щебенки подсказал Кручине, что Наталья все же ждет, переминаясь, в условном месте. Затрепетало сердце: значит, небезнадежна у него жизнь. Значит, не растерт в пыль выпавшей судьбой. Зато в сердце столько скопилось нерастраченной нежности и желания носить свою женщину на руках…

Подошел к сидевшей на свежем пеньке, взволновавшей его женщине сзади. Поколебавшись, тронул за плечи, укрытые вместе с головой платком. Девушка встала, обернулась, и он отпрянул – перед ним была баба Лялюшка. Блаженно улыбнувшись, шутливо заарканила жениха платком и покачала в истоме головой:

– А сладко! Сладко побывать в чужом счастье.

– Извините… Я, кажется, перепутал, – принялся в мольбе прикладывать руки к груди Иван Павлович. Неужели Наталья так захотела подшутить над его возрастом? Зачем ей это понадобилось? Могла бы все сказать в глаза, он понятливый… – Извините.

Баба Ляля остановила поклоны:

– Да разве ж я в обиде, что меня мужчина тронул, хоть и с перепутку? – пожурила невольная невеста. – Но я по делу, милый человек. Тут давеча тебе про нашу Наталью несуразное наплели по малолетству…

– Я привык верить своему чутью, а не чьим-то словам, – сухо дал свою однозначную оценку Кручиня. Хотя по отношению к Наталье это теперь роли не играло…

Баба Ляля подняла руку – не гоношись, охолонь. Выслушай до конца.

– Наталья повела девчат на дальний участок, так что просила извиниться и сказать, что…

Слова Натальи баба передать не успела. Насыпь средь леса и косогоров даже в ночное время оставалась оживленной трассой, и чьи-то шаги заставили Кручиню напрячься. Если патруль, придется объясняться. Подобная участь ждала и бабу Лялюшку, и потому оба заступили за кустарник.

Вместо патрульных на дорожке показались в свете луны капитан Бубенец и Нина.

– А как будет по-немецки «идти»? – поинтересовалась она у провожатого, кивнув головой назад.

– «Геен – идти, ходить». Вот и сейчас за нами кто-то «геен»…

Показал рукой напарнице – ты идешь дальше и продолжаешь говорить. Сам отошел в тень соседнего от укрывшего парочку куста. Комсомолка двинулась дальше, продолжая мнимый диалог, и именно за ней через какое-то время стала красться щуплая тень Семки. Напротив кустов замер. С усилием сдерживаясь, чихнул в ладони, и на этот звук, как на опознавательный знак, тут же появился Соболь. Это не стало неожиданностью для охотника за шпионами, скорее всего, он и следил за москвичами по заданию смершевца.

Так и оказалось.

– Туда пошли, – указал Семка лейтенанту направление. – По-немецки говорили.

Смершевец, не зная, что повторяет Кручиню, надвинул парню на лоб картуз:

– Молодец. Никому ни слова!

– А я еще, товарищ лейтенант, хотел сказать про своего напарника, Кручиню.

Сказал и отпрянул – Иван Павлович, крайне озадачив и лейтенанта, собственной персоной торопливо вынырнул из темноты. Соболь даже огляделся на всякий случай вокруг, нет ли кого еще рядом?

– Да я и сам могу сказать все товарищу лейтенанту, – пожал плечами Кручиня: мол, не маленький прикрываться за еще более мелких. – Мы тут никак не можем договориться насчет ночных дежурств. Понимаете, есть вариант: первую половину ночи…

Соболь нетерпеливо, с долей раздражительности остановил зэка, отвлекающего по пустякам:

– Разбирайтесь сами.

Хотел уже исчезнуть, но разобрало любопытство, вернулся:

– А это с кого сняли? – приподнял с плеч наблюдателя женский платок. – Или опять само упало? – спросил с издевкой, хотя так и получилось, по сути, на самом деле. – Что за охота на женские вещи?

Ответа не требовал – просто удивлялся. Отдав честь, заторопился за Ниной: ее след был важнее всех странностей зэка. Зато Семка остался на растерзание волку. Он и пошел, перебирая коготками:

– Лейтенант сказал разобраться самим во всем – так и сделаем. Разберемся. Значит, следим…

Дальнейшее для Семки происходило как в страшном сне. Вслед за Кручиней из темноты выступил капитан Бубенец. Поправил очки. Но, похоже, они ему вообще были не нужны, носил ради маскировки, и в итоге снял их вообще. Но от этого ехидства в голосе не убавилось:

– Да он у нас за всей стройкой следит. Прямо Шерлок Холмс. Кому достанется на растерзание? – предложил бросить жребий Кручине.

– А давайте его мне, – для общего антуража вклинилась в дележку баба Лялюшка. Уперев руки в бока, пошла зазывно на парня. – Что-то я нынче разохотилась до мужского полу. А то хожу, горемычная, с дырявой авоськой одна по белу свету…

– И какой будет твой положительный ответ? – поторопил с решением парня Бубенец.

– Не-е-ет, – прошептал Семка, не выбрав добровольно, от кого лучше принять смерть.

Его выбрали самого. Баба Лялюшка подгребла его, как кочергой, к себе, прикрыла от мужчин своим крупным телом и повела в темноту подальше от них, чтобы в темноте, как котенка, выпустить на волю. Капитан и Кручиня, оставшись одни, испытывающе посмотрели друг на друга. Чувствовалось, что им обоим было о чем побеседовать, но капитан очень торопился к своей спутнице, преследуемой смершевцем. Кивнул зэку: до новой встречи – и исчез за лейтенантом. Но, как отметил Кручиня, без особой тревоги, словно был убежден: подруга сможет обмануть смершевца. Или даже не придавая слежке особого внимания. Пожал плечами и направился в обратную сторону. До восхода солнца оставались час-другой…

При этом утро долго-долго будили птицы. На какой только лад они ни пели, какие только ноты ни брали, а солнце все никак не могло оторвать голову от покрытой туманной вуалью подушки горбатого леса.

На помощь птицам вскоре стали присоединяться люди. На стройке с новой силой раздались команды, послышались удары молотом, заскрипели тачки, заржали лошади. Даже промычала корова: какая-то хозяюшка не смогла, видать, оставить кормилицу на чужой пригляд, и теперь та наверняка радовала бригаду молоком, привнося разнообразие в походную пищу.

Сравнительно тихо оставалось лишь в овраге, облюбованном группой Бубенца. Первой у схрона показалась Эльза с полотенцем на плечах, ее бдительно конвоировала Нина. Залезать в стылую волчью яму при греющем солнышке раненой не хотелось, и она принялась тщательно вытирать мокрые волосы. Из-под короткой стрижки глянула на конвоира:

– За что вы меня здесь держите?

– Мы? – удивилась Нина. Надвинулась на диверсантку так, что той ничего не осталось делать, как осесть на песок. – Это ты нас здесь держишь, гнида! Семен Власов подстрелен под куполом парашюта. Иван Харитонов задержан при первой же проверке на мосту. Степан Друзь схвачен. Только мы прошли. Мы, о которых ты, сволочь, ничего не знала. Прихлопнуть бы саму – и дело с концом, не возиться.

Занесенная рука могла влепить и оплеуху, но появились с другого края оврага умытые и причесанные Бубенец и старшина. Леша тревожно посмотрел на женщин, едва ли не встал меж ними, демонстрируя, от кого на данном этапе зависит жизнь пленницы.

– Быть готовыми к тому, что через три дня выходим, – распорядился капитан.

– Нет!.. – непроизвольно вырвалось у Эльзы. И хотя прикусила тут же язык, Бубенец обернулся на вскрик:

– Что значит «нет»?

Эльза мгновенно нашлась с ответом, хотя явно подразумевала другое:

– Я… я еще не дойду.

– Донесем, – успокоил капитан таким тоном, что Эльзе стало ясно: ее не понесут. При капитане и Нине ей придется даже не идти, а бежать самой. Вприпрыжку. – Старшина! Как обычно – держать на мушке.

– Есть, – ответил Леша, привычно подтащив со спины под руку автомат.

Ждали, пока, глядясь в маленький кругляш зеркальца, повяжет аккуратно свою красную косынку Нина-комсомолка. Оставшись довольна своим видом, она помахала пальчиками старшине, глянула с презрением на Эльзу: не расслабляйся, я еще вернусь.

Едва парочка скрылась за кустарником, Леша развел перед раненой руками: извини.

– Вы… вы тоже считаете меня предательницей? – с отчаянием посмотрела на охранника Эльза.

Вопрос старшине не понравился, ему вообще не хотелось говорить на эту тему в силу своих обязанностей, и отстраненно произнес:

– Я выполняю приказы.

– Но как мне доказать! – в отчаянии стукнула кулаком по песку девушка.

Леша огляделся по сторонам, но не в поисках свидетелей, а показывая раненой, что эти разговоры совсем нежелательны, ибо и у листьев есть уши. Помочь перенести тяготы быта – он рядом, он готов. Но нарушать приказы…

– Здесь бесполезно. Там, – показал старшина пальцем вверх. Что в Москве, что в Берлине указанный вверх перст означал признание слепого повиновения перед начальством. Чем, собственно, сильны и неуязвимы спецслужбы.

– Но я могу и здесь, – не желала и уже не имела иных путей для отступления Эльза. – У меня как раз через три дня контрольная встреча. Если она пройдет, то ничего и доказывать не потребуется. Понимаешь?

– Они, не я решаю, – указал стволом автомата в сторону ушедших начальников старшина, демонстрируя всем видом, что уже не рад проявленной сердобольности. Было бы лучше, окажись он таким же толстокожим, как напарники.

– Но с твоим капитаном и этой… стервой… Разве можно с ними о чем-то договориться? – поняла охранника Эльза. Но болела душой о своем. – Я им не доверяю.

Старшина пожал плечами: извините, но ничем не могу помочь. Подбросил плечом сползший ремень автомата, лучше всяких слов являя необходимость своего служебного рвения: кто чему присягал. Тут же, правда, спохватился, что его и впрямь могут принять за тупого исполнителя, снял пилотку, вытащил из-за отворота примятый цветок колокольчика. Протянул Эльзе. Та впервые за все время похищения улыбнулась.

Оттаяла немного душа и у старшины: несмотря на приказы, ему уютнее было в своем мире благородства и почтения к женщине.

– Как нельзя нарисовать радугу черным карандашом, так и вам недостает улыбки, – сказал, восторженно глядя на Эльзу.

– Она в том числе может зависеть и от тебя, – пристально посмотрела девушка на охранника, не позволяя тому окончательно спрятаться в ракушку служебной исполнительности. – А в моем положении – только от тебя.

– Прошу вас, не надо, – попросил Леша, отступая на шаг, словно слишком близкая дистанция позволяла Эльзе действовать на него своими чарами. Смял пилотку. – Вы же сами все видите, – почти умоляя, призвал соседку понять и разделить хоть малую толику его ответственности.

Неуверенный в результате, отошел еще на шаг, присел на траву у края обрыва. Хотя на самом деле ему просто хотелось лечь на спину и, забросив руки за голову, умиротворенно смотреть в белесое с самого утра небо. Где-то там, за невидимыми днем звездами, осталась мирная жизнь и возможность подчиняться только своим чувствам…

Эльза, прекрасно понимая порывы души сентиментального романтика, уговаривала себя в обратном: если подвернется случай, она не задумается, оставлять его в живых или нет. У нее есть свое задание, и она, только она должна его выполнить. Чем и докажет господину Штроге, что он зря в ней засомневался. А теперь, старшина, не будь безмозглым служакой. У тебя же поэтическая душа. Принеси еще цветок, наклонись для поцелуя. Она позволит коснуться своих губ, потому что камешек под руку прикопала хотя и небольшой, но достаточно острый…

Врагов сидел за столиком, любовно сколоченным и выскобленным ординарцем. За два года войны тот уловил главные позы начальника и сделал свои лекала. Первая – начальник застыл с локтями на столе, чашка с чаем на уровне губ. И от этого, и только от этого зависит высота ножек в сооружении. И вторая – майор, забросив руки за голову, вытягивает ноги. От этого зависит уже глубина стола.

Карты перед начальником контрразведки не имелось, папки были предусмотрительно убраны в сейф, а сам он вертел в руках «крылатку», оглядываясь на каждый шорох за дверью землянки. Значит, просто кого-то в нетерпении ждал.

Вошли капитан Бубенец и Нина. Не без интереса осмотрели жилище-кабинет, задержали взгляд на ситцевой, в мелкий синий горошек, занавеске перед картой. На шторе с северными оленями, отгородившими своими ветвистыми рогами угол землянки. Здесь взгляд задержали, словно чуткие пугливые животные могли прикрывать собой какую-то тайну. Более настороженно капитан оценил подшивку «Красной Звезды», лежавшую на табурете в самом дальнем углу землянки. Отметил в ней три закладки. Есть такой фокус: именно трижды успели перед выездом на объект тиснуть в «Звездочке» фотографии за подписью фронтового корреспондента капитана Бубенца. Значит, майор проштудировал газету. Браво. Значит, не сидит на спине, ковыряясь в носу. Но вот газету с глаз убрать забыл или не успел. Или сделал это специально, чтобы пощекотать нервы и заставить нервничать? Только не надо никому волноваться и краснеть от напряжения, документы безупречны. А вот еще и полуоткрытый сейф с торчавшим в замке ключом. Манит, привлекает легкой добычей. Но такое только для бесплатного сыра в мышеловке…

Майор словно вслед за пришельцами осмотрел обстановку в землянке. Не всем остался доволен, и первое, что мгновенно сделал, даже не прикрывая своих действий, – это вытащил из сейфа ключ. В самом деле допустил оплошность или подбросил дополнительный кусочек сыра – ах, как загадочно, сладко в железной темноте. И только после этого распахнул в приветствии руки.

– Как отдохнули? Где отдохнули? – поинтересовался в первую очередь прифронтовым бытом.

– У солдата ночлег там, где можно вещмешок под голову положить, – успокоил Бубенец, пожимая руку. – У вас тут на каждой стометровке то навес, то шалаш.

Майор не стал выпытывать более точные координаты. Наоборот, похвалил:

– И это по-нашему. Как работается?

– Отлично, – поблагодарила Нина. – Проблема одна – хватило бы пленки для снимков. Больно хороши у вас люди.

– А что же ваш начальник фотолаборатории пожадничал, – удивился майор, посмотрев на капитана. – Кстати, как его зовут?

Бубенец смерил недобрым взглядом напарницу: ты-то чего лезешь в мои проблемы, провоцируешь лишние вопросы? Смотри за своими свитками грамот. Но ответил без запинки, как хорошо выученный урок:

– Кузьмич? Он у нас такой. Будь возможность, вместо пленки выдавал бы карандаши, потому что в его интендантском понимании рисовать портреты значительно дешевле, чем проявлять их на пленке в химических растворах.

– А что ж комсомол не помог? – продолжал тянуть самую слабую ниточку в легенде москвичей начальник контрразведки. А, по сути, – почти явно допрашивая их. Но с сопереживанием, готовностью помочь в разрешении конфликта. Для чего, не давая капитану выключить из разговора более достоверный для себя источник информации, вновь повернулся к Нине: – У вас в ЦК ведь наверняка есть фотослужба?

– Фотослужба? У нас? – комсомолка запнулась, сто раз сама пожалев о том, что, во-первых, втянулась в мужской разговор, а во-вторых, затронула никому не нужную здесь производственную тему. Могла бы про цветочки-занавесочки. Вон как колышатся олени от чьего-то дыхания за ними… – Ну… вроде где-то же печатают плакаты, снимки, – стала на ходу выстраивать логическую цепочку. – Конечно, есть!

– В Москве карманы у всех тоже разные, отчитываемся каждый перед своим непосредственным начальством, – пришел на помощь спутнице капитан.

Майор почувствовал напряжение гостей и, посчитав полученные впечатления для первого раза вполне достаточными, сам охотно сменил тему, чтобы не раздражать собеседников:

– Сегодня куда? Извините, что интересуюсь, служба такая: заботиться в том числе и о безопасности прикомандированных.

– Да мы с пониманием, – торопливо согласился на опеку капитан, лишь бы не давать больше Нине открывать рот. – Пройдемся вправо-влево от участка Прохоровой. Чтобы охватить побольше народа, оценить и осознать масштаб героизма людей. Мне кажется, это будет справедливо, так ведь? – подтянул начальника контрразведки к похвальбе самого себя.

Тот согласился, но не мог не предложить свои услуги, совершенно уверенный, что откажутся:

– Может, сопровождение все же дать? Мало ли какие проблемы возникнут.

– Нет-нет, занимайтесь своими делами. Мы привычные к тому, чтобы никого не отвлекать. Справимся. Спасибо. У нас вот – лучший пропуск, – поднял капитан блестящий от потертостей, но вполне еще боевой ФЭД.

«А настоящий пропуск все же лучше», – про себя возразил, держа улыбку гостеприимного хозяина, Врагов. Но фотоаппарат даже попробовал на вес, словно пытаясь удостовериться в наличии в нем дефицитной пленки.

Комсомолка, замаливающая перед капитаном свои грехи и оплошности, откланялась первой и направилась к выходу. Врагов проводил москвичей до двери, придержал ее, одаривая гостей великодушием. И лишь оставшись один, отдернул, собирая в гармошку оленей, штору. За ней с кляпом во рту сидела на табурете связанная Полина. Для пущей надежности Соболь держал у ее виска пистолет.

Майор сам вытащил кляп у задержанной. Вопросов задавать не стал, молча уставился на врача в ожидании ответа.

– Они. Это они ее и меня, – без сомнений, подтвердила Полина похищение диверсантки ушедшей парочкой.

– Ты же их не видела? – нахмурился майор, и лейтенант надавил стволом на висок: не надо здесь ничего сочинять и никого обманывать, выгораживая себя.

Полина поняла жест лейтенанта правильно, но осталась при своем мнении:

– С ними была женщина. Это она.

– Доказательства! – потребовал майор. Если врачихе могло что-то с перепугу показаться, то ему нельзя ошибиться ни на йоту. Слишком высокой может оказаться цена просчета.

Полина подтвердила свое убеждение самой железной логикой, только существующей в мире:

– Это вы, мужчины, по запаху можете найти только кухню. А мы – соперницу. Она так же пахла. Мне этот запах понравился…

Аргумент оказался более чем весомым, а других, судя по всему, больше и не имелось. Майор несколько раз измерил землянку шагами, остановился около сейфа. Открыл его, вытащил из железного квадратного чрева газетный кулек, издали посмотрел на врача. Та, не зная содержимого пакета, напряглась: в чем еще ей надо оправдываться?

Врагов подошел вплотную, высыпал на ладонь таблетки:

– Это что?

– Таблетки, – ответила Полина то, что ответил бы любой из опрошенных. Но у самой перехватило дыхание. Таблетки – это не патроны, это принадлежность к ее профессии, а здесь возможны любые варианты.

Не ошиблась: после ее слов наступил бенефис начальника контрразведки. Он широко оскалился, потому что мило улыбаться было не с чего:

– Не-ет. Это мел, которым ты потчуешь больных.

Не сдержался, схватил допрашиваемую за подбородок, вздернул голову, не давая опустить взгляд:

– Бригады ты отравила?

Подпертый подбородок не дал возможности расцепить зубы, и врач отрицательно помотала головой. Но майору нужны были слова, и он слегка ослабил хватку. Пленница торопливо сообщила:

– Я никого не травила. Медикаменты получаю в медсанбате.

– А приказы – из-за линии фронта, – отпустил наконец окончательно женский подбородок Врагов. Вытер руки носовым платком, который тут же отправил в угол для стирки: с Полины катился градом пот, и он не стал скрывать своей брезгливости. Кивком головы отдал команду подчиненному – увести.

Особо не церемонясь, лейтенант схватил Полину за локоть, передал поджидавшему за порогом ординарцу Врагова. Сам майор уже накручивал рукоятку телефона:

– Алло… Это опять майор Врагов. Проверьте в редакции еще и начальника фотолаборатории. Некто Кузьмич. И насколько он жаден… И заодно – есть ли такая служба в ЦК комсомола.

Положив трубку, остался недвижимо сидеть на табурете. Поднял взгляд на Соболя:

– Как ни странно, такие люди в самом деле командированы к нам из «Красной Звезды» и ЦК ВЛКСМ. И документы вроде в полном порядке. Но при этом ни в редакции, ни в ЦК ни Бубенца, ни Нину сотрудники зрительно припомнить не могут…

– Берем? – подобрался лейтенант. Улавливая нерешительность начальника, оправдал свою поспешность: – Времени совсем нет, товарищ майор. Вдруг исчезнут? На стройке 45 тысяч человек, растворятся, как… этот мел в воде.

Врагов не отреагировал, погруженный в свои расчеты. Потом посоветовал, медленно проговаривая то ли для подчиненного, то ли убеждая себя не изменять принципам, а может, просто повторяя однажды сказанную кем-то ему самому присказку:

– Никогда не падай раньше выстрела, лейтенант.

Выдержал еще одну паузу, подбирая более важные для дальнейших действий слова:

– А растворятся – не сносить нам головы. Но только ведь и они шли на встречу с кем-то из наших на стройке. И нам более важен именно этот контакт. Враг, который среди нас. Но глаз по-прежнему не спускать!

Каждый новый день на стройке начинался с быстролетной планерки бригадиров. Долго не разговаривали, никого ни в чем не убеждали, а ругать оказывалось не за что: люди прекрасно понимали важность дороги и сил про запас, на послевоенное время не оставляли. Так что бригадному начальству лишние разговоры тоже пользы не несли: их ждали работа, люди, план, а потому и они не задерживали руководство дополнительными вопросами.

Не пропадало время в отсутствии начальства впустую и в самих бригадах. Строители знали каждый свой фронт работ, научились рассчитывать свои физические возможности на всю смену. Те же, кто отработал в ночь и отправлялся на отдых, порожняком пыль тоже не поднимали: по пути к навесам старались перенести стройматериалы или откатить лишнюю тачку с грунтом.

Кручиня, возвращаясь с ночного дежурства на НП, тоже привычно загрузил мешок с костылями для шпал, взвалил на плечи. Самым неудобным на железной дороге испокон веков считается расстояние между шпалами – ни шаг, ни полтора. Приходилось то ли семенить, то ли прилагать усилия и шагать широко, рискуя быть опрокинутым тяжестью мешка на спину. В таком случае вперед уже не смотришь, дай бог просто не споткнуться.

Стук молотка по рельсам, раздавшийся впереди, для Ивана Павловича отождествлялся теперь с обходчиком Михал Михалычем. Этот тоже не стал исключением, когда поднял голову, чтобы убедиться в превратностях судьбы: конечно же посреди рельс стоял, широко расставив ноги, старый железнодорожник. Ничего не говорил, не спрашивал, но всем видом давал понять, что он дорогу не уступит ни за какие коврижки.

Кручиня вскинул громыхнувший металлом мешок, укладывая его повыше к плечам: когда стоишь, груз всегда сползает вниз. Один из костылей уперся в спину острием, добрый человек мог бы помочь устроить мешок на хребте поудобнее, но в данном случае пришлось вообще ступить на обочину и обойти ставшего волнорезом обходчика: упереться бараном в ворота было себе дороже.

– Как-то так, – услышал довольное за своей спиной Кручиня, и стук молотка начал удаляться.

Зато, когда показались несущие втроем бревно Груня, Стеша и Варя, Михалыч не только уступил им дорогу мгновенно, но и примерился стать под груз, прошел несколько метров бригадной сороконожкой. Долго не мог, для наглядности посмотрел на часы и отошел в сторону. Приучив женщин к тому, что всегда появлялся у них с гостинцами, на этот раз развел руками – извините, бабоньки, паек еще не получали.

Зато порадовали девчат появившиеся следом капитан Бубенец и Нина. Увидев, что их стали фотографировать, Стеша даже игриво замахала рукой.

– Ого, какое счастье – в газету попадем, – рассмотрела фотографа с другой стороны бревна и Варя.

Стеша не согласилась:

– Бабское счастье – это не выспаться ночью с мужчиной!

Варя замедлила шаг, стараясь понять подвох в словах соперницы, но в целом сама была согласна с подобным утверждением и не огрызнулась.

– Держите бревно, передовички! – прикрикнула сразу на обеих Груня, опасаясь за шелохнувшийся груз.

А фотокорреспондент просил то замереть, то сделать шаг вперед:

– Еще минутку, еще кадр. На меня не смотреть! Дорогу строим железную, а люди все золотые! – как припев в песне, повторял свой заголовок.

Оценку его работе дала появившаяся Валентина Иванович. Стала под бревно на место железнодорожника, подставив здоровое плечо. Не имея прав прогнать отвлекающих от работы, недовольно пробурчала:

– Хорошо мужикам – бабской работы не знают!

Пропустив слова бригадира мимо ушей, Бубенец сделал несколько новых кадров. Ему хотелось еще поискать совсем уж неожиданный ракурс, но в это время родился и начал нарастать тяжелый гул самолетов. Впереди, на самом острие стройки, послышались разрывы снарядов, небо прошили зенитные очереди. Земля дрогнула от разрывов авиабомб. Женщины из-за бригадира, ставшего здоровым плечом на другую сторону ноши, не смогли быстро свалить груз, опускали его «на пупе», и слишком запоздало бросились под насыпь. Прохорова, убегая последней, по пути сбила с ног оцепеневшую Нину, прикрыла ее собой. Для остальных прокричала:

– Никому не шевелиться!

Как же ненавистен и всепоглощающ гул пикирующих бомбардировщиков, когда все бомбы – только в тебя! В перекрестии прицелов – только твоя спина. Правда, у Нины ее прикрыла собой фронтовичка…

Похоже, противовоздушники снова сумели рассеять бомбовозы еще на подступах к железнодорожному полотну, потому что взрывы звучали, сотрясая землю, но все же глухие – в лесу, в стороне от насыпи.

– Спасибо, – встав, искренне поблагодарила Нина бригадира, помогая и той отряхнуться от пыли. – А я стушевалась, извините…

– Ничего. К этому быстро приноравливаешься, – отозвалась та, словно это было ее хобби – прикрывать необстрелянных да неразумных.

Бубенец подслеповато осматривал фотоаппарат – не повредил ли в спешке общественное имущество. Валентина Иванович, несмотря на то что только сама спасала гостей, обратилась тем не менее к нему:

– А можно еще раз ваши документы? Извините, конечно, но с меня требуют посторонних к объекту не допускать.

– Да-да… Нам начальник контрразведки только что то же самое говорил о бдительности, – охотно подал все имеющиеся у него удостоверения капитан. В конце, спохватившись, из другого кармана извлек сложенное вчетверо, слегка уже обмятое от частых показов командировочное предписание со штампом «Красной Звезды». Его примеру последовала и Нина.

Прохорова, одним взглядом отправив девчат на рабочие места, с пристрастием осмотрела сначала самих москвичей, потом их документы. А там, конечно, первым делом машинописный текст: «Просьба ко всем военным, партийным и советским организациям оказывать тов. Бубенцу В.В. полное содействие в выполнении возложенных на него обязанностей». А следом «Аттестат на продовольствие», где расписано практически все о командировочном: с какого по какое число обеспечен продовольствием в натуре, сахаром, мылом, табачным довольствием, сухим пайком, продовольственно-путевыми деньгами…

Не дожидаясь реакции, потому что была уверена в документах на все сто процентов, Нина подступила вплотную к своей защитнице с вопросом, уже наверняка знакомым половине стройки:

– А подскажете, кого из ваших девчат можно наградить грамотой ЦК комсомола? У меня осталось про запас несколько чистых бланков…

– Каждую, – тут же ответила Прохорова, возвращая документы. – Или всех, или никого.

– Благородно, – оценил Бубенец, назидательно посмотрев на спутницу: учись работать с людьми. Нина и не думала возражать. – А мы немного еще поработаем в вашей зоне.

Слегка назойливые, словно специально нерасторопные, фотокорреспондент и комсомолка не внушили бригадиру доверия, но она могла по своим полномочиям их лишь попросить:

– Только не отвлекайте сильно людей от работы.

Оставшись одна, долго смотрела вслед москвичам. Те, словно почувствовав пронзительный взгляд или желая убедиться, что за ними в самом деле наблюдают, издалека оглянулись. Довольные результатом, помахали руками. Валентина Иванович не стала любезничать в ответ, отвернулась. И вовремя: мимо нее пытался незаметно проскочить Семка.

– Семка! Опять шляешься под ногами?

Возможно, он бы и не шлялся именно под ногами, но как миновать трассу средь колючего кустарника ежевики? Торопливо объяснился:

– Я тут мимо…

– Ты все время мимо! – оборвала его бригадир. Встреча с москвичами оставила неприятный осадок, и последствия от нее достались подвернувшемуся под руки парню. – Девчата вкалывают по две смены, а тебя лишь ветром вокруг носит! Вот скажу им, какой у них друг лентяй объявился.

Мнение о себе для парня вдруг оказалось значимым, и он заторопился с ответом-уговорами:

– Нет-нет, я не шляюсь, я после ночного дежурства. И у меня, может, специальное задание, – вынужденно дал намек, потому что от Валентины Ивановича напрямую могла зависеть его характеристика перед Зорей.

Бригадир не сдержала улыбки, но тут же постаралась спрятать недоверие в строгом выражении лица:

– И кто ж его тебе выписал? Сам себе сочинил ночью, когда на звезды зевал?

Ох, как хотелось парню щегольнуть перед фронтовичкой с орденом полученным от лейтенанта заданием. А что, если немного, самую малость приоткрыть секрет? Пока она пытается прикурить с одной руки беломорину.

– Зачем сочинять! Так, наблюдаю кое за кем, – нейтрально поведал о своей значимости Семка.

Пора было следовать дальше за корреспондентом и его подругой, но еще больше хотелось, чтобы через Валентину Ивановича дошло до Зори: парень не просто три притопа два прихлопа, как в деревенском гопаке. Ему доверяется такое!..

– За моими девчатами? – усмехнулась Прохорова, не поверив в многозначительность Семкиного намека насчет слежки. – Еще раз поймаю, штаны прилюдно спущу.

– Да не за девчатами! – взвился парень. – Честное слово!

Чтобы не говорить лишнего, посмотрел в сторону, куда ушли капитан с комсомолкой. Ну же! Ведь умный сам все поймет…

Валентина Иванович не поняла. Затянулась глубоко, выпустила два колечка дыма, остатком струи выдула их в сторону леса. Подмигнула:

– Так бы сразу и говорил, что в шпионов играете! Сегодня ты своего напарника ловишь, завтра он тебя…

– Не играем! – не согласился с отведенной детской ролью парень. – И с напарником… потом разберутся. Только вы… никому.

– Даже девочкам, – примиряюще, как маленькому, пообещала бригадир. – Хотя они наверняка стали бы гордиться тобой, если бы все было на самом деле.

– Но так оно и есть! – Семка опять демонстративно посмотрел в сторону ушедших: не понимаете, что ли?

Кажется, на этот раз до Валентины Ивановича что-то дошло, она указала подбородком в ту же сторону: угу?

– Но чтобы не всем подряд, – доверительно попросил напоследок наблюдатель.

– До нужных ушей дойдет, – пообещала теперь уже со всей серьезностью Прохорова. – Удачи тебе. И будь осторожен.

Проводив взглядом побежавшего по шпалам парня, двинулась следом – бригада работала в том же направлении. Дошла до девчат, трамбующих в песок и щебень шпалы.

– Товарищ бригадир, дайте перерыв, – попросила Стеша, вытирая пот. Но просила отдых не из-за усталости, а чтобы подчеркнуть значимость бригады: – Говорят, рельс не хватает. Слишком быстро идем.

– Скоро подвезут, девоньки, – успокоила Прохорова своих передовиков, не желавших из-за нерасторопности вспомогательных служб терять лидерство в соревновании. – Стройка на личном контроле у товарища Сталина. Слышала, что в другом месте дорогу разбирают, чтобы нас обеспечить. Так что не остановимся.

Вытащила из командирской сумки листок, приладила его на стволе ближайшего дерева, пришпилила к коре разогнутой скрепкой. Варя, оказавшаяся ближе всех к объявлению, цепко оглядела текст, радостно обернулась к подругам:

– «Боевой листок». Девчата, про нас! Смотрите: «Тут бригада комсомольцев роет могилу фюреру, выполняя нормы на 210 процентов». Ура!

– А вон и 211-й процент ползет, – показала на насыпь Стеша.

К ним шла Зоря. Поначалу вроде радостная, по мере приближения она стала сбавлять шаг. И было отчего: бригадир встречала ее совсем недружелюбно.

– Ты чего встала? Марш обратно, – потребовала Валентина Иванович от девчонки, забыв, что пообещала Семке поведать ей о его героических делах.

– Но вы работаете, а я прохлаждаюсь… – возразила девушка.

Стеша молча подняла лопату, пошла на Зорю. Та нырнула за Варю. Разборки остановила сама бригадир:

– Отдых пять минут. Я – на другие участки.

Команда для женщин оказалась важнее непослушания Зори, и работницы присели на поваленные трамбовки, вытянув ноги. Показалась Наталья с завернутым в полотенце чугунком, словно ожидавшая исчезновения Валентины Ивановича за кустами. С разбега вбежала на насыпь, чтобы подругам не пришлось вставать с мест.

– Девчата, пока горяченькое!

Первой запустила руку в чугунок Стеша, выхватила оттуда картошку в мундире. Обжигаясь, несколько раз перебросила ее с руки на руку. Варя свой улов перебросила Груне, та по цепочке намерилась передать подарок Зоре, однако егоза фыркнула и отвернулась. Уговаривать или убеждать ее не стали, принялись уплетать картошку, макая в соль в ладошке Натальи.

– Так и не прощает тебя Валентина Иванович, – дуя на желтый картофельный разлом только-только выросшей ранней картошки, пожалела новоиспеченного повара Груня. Каждая работа, конечно, была важна, но одно дело – помогать Родине в первых рядах, другое – помогать помогающим…

– Сказала, что быть мне в подсобных рабочих до конца стройки. Так что «железку» как будто и не вела, – смахнув с ладони на ладонь соль Груне, Наталья взяла трамбовку, принялась уплотнять насыпь – первейшее и бесконечное дело любой дорожной стройки.

– Это она боится, что ты опять по привычке начнешь командовать нами, – попыталась успокоить подругу Груня.

– И правильно делает – начну ведь! – согласилась с подозрениями Наталья. – Ладно, мне бежать обратно, обед кипит. Зоря, со мной.

Та даже не повернулась:

– Я тут останусь.

Наталья оглянулась за помощью к подругам, но Стеша махнула рукой – пусть остается. Присмотрим. Разомлев после горячей еды, негромко затянула:

– Варь, как там Василь в морях? Привет хоть раз мне передал?

Варя выпрямила спину и, подобно Зоре, не обернувшись, ответила:

– Не было приветов. Я бы в чугунки на загнетках не прятала.

– Ну и ладно, – согласилась и с таким раскладом Стеша. – Вдали семья больше любится, знамо дело.

Груня поторопилась встрять между соперницами, перебила разговор на общее, больное:

– Я тут подумала: а хорошо, что уже так долго идет война, – сказала и успокоительно отреагировала на недоуменные взгляды соседок: – Хорошо, хорошо. Ведь у нее же будет когда-то конец? Будет. Поэтому чем дольше она длится, тем ближе Победа. Где у меня неправда?

– Счетовод ты наш, – успокоилась Стеша, поняв смысл неожиданного умозаключения подруги. Но морская тельняшка была ближе к собственному телу, и она вновь запела:

На этот раз Варя не выдержала, вскинулась. Не влезая в сброшенные тапки, босиком отошла в сторону. Могла и Стеша со всей серьезностью получить от Груни черенком лопаты, но на шпалы, размахивая рукой, выбежал Михалыч. Таким встревоженным его в бригаде еще не видели, потому подхватились все, замерли в ожидании плохих известий.

– Там это… Того… Убитый! – проговорил железнодорожник, расстегивая высокий воротничок форменного кителя и тыкая молотком в лесосеку.

– Кто? – прошептала Стеша. В ту сторону только что ушли бригадир и Наталья.

– Кто-то ножом…

На насыпи показалась Валентина Иванович, и у женщин немного отлегло от сердца – значит, не ее. Но ведь и не Наталью же!

– Что там? Кто убитый, – потребовала четкости в докладе бригадир.

Вместо ответа железнодорожник достал запачканный кровью бумажный самолетик. Оглядел оцепеневших женщин. Подал страшную находку Зоре:

– На нем того… вроде написано твое имя…

– Не-е-т… – не имея сил оторвать взгляд от окровавленного самолетика с чернильным именем «Зоря» на измятом крыле, отступала от старика девушка. – Нет же. Нет!

Зацепилась за шпалу, и если бы не Груня, полетела бы вниз. Почувствовав поддержку, в бессилии опустилась на землю. Похоже, соображать и действовать оказалась способной лишь Валентина Иванович:

– Стеша, бегом в особый отдел, к майору Врагову. Где убитый? Проводите.

Михалыч закивал и, оглядываясь на бледную, потерявшую дар речи Зорю, поспешил к месту трагедии. Стеша со своим заданием, сокращая путь, намерилась было нырнуть в лес, но в последний момент вспомнила, что именно там убили парнишку. Вернулась к более безопасному пути – по рельсам.

Оставшиеся боязливо переглянулись.

– Может, диверсанты? Нас предупреждали, – шепотом высказала предположение Груня.

– Это она, – вдруг осенило Зорю, и она в ужасе оглядела соседок. – Она туда пошла.

– Кто? – не сразу поняла Варя. – Ты что, про Наталью?

– Она! – упрямо повторила девчонка. Сделала попытку пойти следом за бригадиром, но ноги не слушались.

– Думай, что говоришь! – все так же шепотом проговорила Груня, не переставая оглядываться.

Несколько мгновений стояла тишина. Все страшные цифры погибших на фронтах померкли перед одной-единственной смертью паренька, мелькнувшего несколько раз при бригаде. Близкая смерть – она всегда жальче…

Защита появилась со стороны Стеши. Показавшийся там Кручиня хотел остановить морячку, однако та махнула рукой и пробежала мимо, не останавливаясь. Понимая, что в бригаде что-то случилось, Иван Павлович тем не менее сначала поздоровался:

– Добрый вечер, девчата. А напарника моего, случаем, не видели? – невольно затронул самое животрепещущее. – Ну что наконец случилось?

Подался к Зоре, как самой убитой известиями, но замер, а потом и вовсе отступил на шаг назад: на насыпь взбегал с пистолетом в руках лейтенант Соболь. Замерев напротив белогвардейца и едва отдышавшись, не без угрозы поинтересовался:

– А где наш любимый ножичек, гражданин Кручиня?

– Нож? – огляделся по сторонам Иван Павлович. Тронул усы, успокаивая себя. – Да вот сам ищу. Вчера обронил где-то. Думал, может, у напарника моего, Семки…

Смершевец кивнул:

– Ага. У Семки. В самом сердце. Этот?

Показал во второй руке нож – наточенное до срезания волоска лезвие с обмотанной изолентой ручкой. На такой липучке рука не соскользнет, даже если вспотеет. Совсем недавно он вытаскивал его из противогазной сумки зэка…

Зоря еле слышно вскрикнула, Варя и Груня обняли ее, втроем защищаясь от неведомой опасности.

– Ты арестован, гражданин Кручиня! Одно лишнее движение – стреляю. Вперед!

Подтолкнул зэка с насыпи, скатился следом за ним. Мимо подбежавшей Натальи и появившейся следом Валентины Ивановича, под их недоуменными взглядами погнал арестованного к расположению контрразведки.

– Что там? – первой пришла в себя Варя, обратившись к бригадиру.

– Там плохо, – откровенно призналась та. Поднялась на насыпь, присела на трамбовку, принялась доставать папиросу. Первая спичка сломалась, второй едва не обожгла пальцы. Быстрыми затяжками раскурила папиросу, в конце глубоко затянулась.

– Вот тебе и не фронт… – прошептала Варя. – А человека нет.

Все посмотрели на Зорю. Она качалась, обхватив колени и глядя в одну точку:

– А он… он имя мое у кого-то узнал… Только ведь самолетики многие умеют делать! – вдруг встрепенулась с надеждой. – Может, не он?

– Нам за работу, девочки, – похоже, впервые за месяц по-человечески обратилась к своим работницам Прохорова. – Привезли рельсы. А с этим… с этим разберутся те, кому это положено.

По-военному вытянувшись перед фронтовичкой, Наталья попросила:

– Разрешите, я останусь с бригадой? На кухне может побыть Зоря с бабой Лялюшкой.

Бригадир согласилась сразу, будто сама искала способ примириться с лучшей работницей. Жаль, что причиной для мира послужила смерть парня…

– Хорошо. И пока никому ни слова, никакой паники и пересудов, – предупредила подчиненных. – Зоря, пошли на кухню. Пошли, родная.

Врагов метался по землянке загнанным зверем. Стоявший у стены Соболь лишь втягивал и без того впалый живот, чтобы майор не задел и не снес его на своем пути.

– Не верю! Слишком просто все. Слишком… – майор протер залысины. – Может быть, нас специально и хотят пустить по самому легкому, лежащему на поверхности следу… Боюсь явных улик. Не верю им!

Взяв со стола нож, попробовал его заточку на собственном ногте большого пальца. Отдернул руку, вернул на место оружие преступления.

– И осталось два дня. Что с таблетками?

Лейтенант опустил голову. Ему хотелось думать, что гибель осведомителя если не закроет вопрос с врачом, то хотя бы перенесет его на дальние времена. Но майор помнил все и неустанно сопоставлял все имеющиеся на руках факты.

– Ну?

– По вашему указанию были проверены все склады в медсанбате. Там тоже оказался мел. Тыловик, шкура, заготавливал у спекулянтов. Сознался.

– Врачиху отпустить!

– А может, пусть бы посидела эти два дня? – предложил лейтенант, пытаясь выжать хоть малую толику оправдания от своих предыдущих действий. – На всякий случай…

Майор не ответил, он был занят своими мыслями, которые словно втирал носовым платком через высокий лоб. И, когда Соболь подумал, что его предложение принято, начал размышлять вслух:

– Отпустить… Хорошо. Или… или, наоборот, плохо. Плохо! Враг заметался, и надо, чтобы он увидел: мы не пошли у него на поводу. И тогда начнет торопиться еще сильнее. И, как бывает часто в таких случаях, станет делать ошибки или хотя бы оставлять следы.

Раздался стук в дверь. Ординарец впустил бабу Лялюшку, не без почитания переступившую штабные хоромы. Оглядела их пристально: да, это не их навесик с нарами, где всей бригадой вповалку…

– Звали, сыночки?

– Мы не зовем, мы вызываем, – поставил на место гостью лейтенант.

– Еще не дед, а уже ворчишь, – неодобрительно посмотрела на нетерпеливого офицерика старуха. Соболь хотел опять возразить, но майор опередил:

– Звали, звали, баба Лялюшка. Проходите, присаживайтесь. Имя у вас больно красивое, необычное, со смыслом.

Польстил, польстил бабуле своим учтивым обхождением. Не сказать, что шла она в особый отдел совсем уж без робости, но грехов за собой не чуяла, а значит, имела право на уважение к себе.

– Так будет иметь смысл, ежели половина деревни на коленях пересидела: нянчилась со всеми, кого оставить не на кого было, – глянула на лейтенанта: – Ты, хлопчик, еще титьку у мамки сосал, а мы Отечество защищали. Потому не стращай никого, а бери пример со своего командира. Мой Федя пропал в Первую мировую, так что своих деток не заимелось. А теперь даже страшно представить, сколько Лялюшек окажется после этой войны…

– Война страшная, – согласился начальник контрразведки. Подвинул табурет себе, подсаживаясь к гостье за один стол. – Как вам работается?

– Девки говорят, что, если можно было солнце подпереть, работали бы и больше. Тяжело, не скрою. А надо.

– Это вы правильно сказали – «надо», – согласился Врагов с «девками». Подвинул ближе к бабе Ляле «крылатку» с новым букетом полевых цветов – женщин они умиротворяют и располагают к беседе. Успел посмотреть и на Соболя: только попробуй этот букет стащить… – А вы знаете такого рабочего – Кручиню Ивана Павловича?

Гостья улыбнулась:

– Твое дело не секрет, вчерась под звездами чуть не поцеловались, – не без восторга поведала о приключении, которого у нее, может, ни разу в жизни и не было. – Случайно, а заполучила крохи женской радости. А что, не надо было?

Ординарец внес поднос с кружкой дымящегося чая и сладостями, замер – кому подавать? Майор указал на гостью. Солдатик рукавом протер стол, поставил на него блюдечко с разнокалиберными кусочками нащипанного сахара, рядом оставил кружку. Баба Лялюшка без промедления цапнула рафинад, молниеносно положила его в карман юбки.

– Крестнице. Организм растущий, – пояснила майору, чтобы не подумал, будто своровала, да еще для себя.

Перелила из кружки кипятка в освободившееся блюдечко, расселась купчихой, поднесла парящее озерцо ко рту, пустила по нему рябь, остужая. Глотнула напитка, блаженно прикрыла глаза:

– Хорошая заварка, сытная. Чую, что и листья смородинки положили, и веточку малины, и ягодку какую-то. Вкусно. Спасибо. Еще налью, – плеснула снова на блюдце. – Так об чем мы?

– Про ваше свидание, – напомнил разговор распарившейся над чаем бабе Лялюшке начальник контрразведки. – Только вот «жених» ваш утверждает, что потерял на этом свидании что-то. Искал потом…

«Невеста», не посчитав вопрос сложным, сначала отхлебала до донышка чай, потом добавила в блюдце третью порцию и лишь после этого ответила:

– Так ножичек свой и искал. Спохватился сразу: то ли при мне обронил, то ли напарник взял. Было дело. Искал. Он ему – как припев в песне, потому что обувку им в бригадах и селах непрерывно чинит. Горит обувка на такой работе-то. А что, нашли?

Врагов приподнял газету, которой был прикрыт нож.

– Он самый, – подтвердила старуха, не успевая утирать выступающий пот, но и не имея сил оторваться от вкусного напитка. – Мне, правда, не каблуки точал, а половник делал, суп в котле нечем мешать. Но запомнила. По ленточке черной на ручке, она трепыхалась, как у морячков на бескозырке. У меня Федор в матросах был на Балтике, и у Вари муж, Василий, тоже как раз в моряках служит. Так что морячное дело знаем.

В дверном проеме снова показался ординарец, уже с тарелкой сушек и сухариков, но Врагов за спиной бабы Ляли замахал подчиненному – исчезни, не отвлекай пока.

Сделал гостье другую приятность, напомнив о ее заслугах под немцем:

– Насколько я знаю, вы во время оккупации помогали подпольщикам?

– С автоматом не бегала, а картошку варила, – не стала ни отрицать, ни преувеличивать былое Лялюшка.

– Я и сейчас попрошу повнимательнее посматривать вокруг, – встал из-за стола майор. Баба Ляля поняла свой лимит времени, тоже поднялась, вытерла ладошкой рот. Проверила, не исчез ли куда из кармана сахар. Приготовилась выслушать приказное, ради чего приглашают такие большие начальники. – Если что непонятное, подозрительное увидите, так вы уж быстренько до нас.

– Быстренько – это трудно, – засомневалась Лялюшка. – Болячек столько, что хирургов не хватит.

Отлученный от разговора Соболь не стерпел, нашел возможность буркнуть:

– Целоваться бегать, врачи не нужны…

Баба Ляля обернулась спокойно, изучила наконец внимательно лейтенанта. Поделилась наблюдением с майором, признавая только в нем равного собеседника:

– Лицо такое, что не поспоришь. Только ты, милый человек, – повернулась опять к смершевцу, – никогда не торопи точное время. Сказала приду, хоть и не быстро, – значит, буду. А сейчас до свиданьица, что ли?

Не дождавшись то ли разрешения, то ли согласия, просто ушла. Встала и захлопнула дверь. Соболь хотел что-то еще съязвить в ее сторону, но начальник, посчитав эту страничку событий изученной, отдал приказ:

– Отпускай и врачиху, и зэка.

Соболь кашлянул в кулак, прося разрешения высказать новое предположение. Врагов обернулся.

– Там еще эта, бывшая бригадир, Наталья. В оккупации у немцев работала. Говорят, по заданию обкома, но свидетелей нет, все казнены. Одна она каким-то образом осталась в живых.

– Напомнил, – поднял палец майор, фиксируя внимание. Открыл сейф, достал несколько листочков, просмотрел их. Лейтенанту подавать не стал, оставив ему возможность поверить на слово: – По ней пришли результаты проверки. Это все же она взорвала с нашим разведчиком станцию и семафоры перед отправкой эшелона с людьми в Германию. И на нее уже написано представление к Красной Звезде. Так что можешь полностью доверять и привлекать к работе и ее.

Как же легко, карточным домиком от дуновения самого легкого ветерка рассыпаются в разведке гарантированные версии! Только что все сходилось, все объяснялось, а песочные часы раз – и перевернулись. И все до последней крупинки сыплется в обратную сторону…

– Но ведь она… она прошла мимо насильников, которые над девчонкой, ее же дальней родственницей…

– Потому и прошла, что несла на себе мины и не могла сорвать всю операцию. Рисковать сотнями загруженных в эшелон для угона в Германию людьми. А главное, – Врагов подошел вплотную к лейтенанту, не доверяя тайну даже малому расстоянию: – Ей было приказано обеспечить безопасность нашему разведчику, обеспечить ему коридор в глубь фашистских тылов. И потому мы получаем от него сейчас сведения о школе абвера под Киевом. На войне приходится делать выбор, лейтенант Соболь. Корреспонденты под контролем?

– Временами как сквозь землю проваливаются, – признался в пробелах слежки Соболь.

– Значит, подбери еще людей для наблюдения – женщин, подростков, ездовых. Когда не надо, плешь проедают своей настырностью, а тут…

Сказал – и онемел: в дверь собственной персоной входили Бубенец и Нина, словно решившие не расстраивать начальника контрразведки своим исчезновением…

«Сгною», – прострелил Врагов взглядом ординарца, пропустившего москвичей без предварительного доклада.

«Так вы сами к ним со всей душой», – пожал тот плечами и юркнул за спасительную дверь.

– Здравия желаю, товарищ майор, – протянул руку капитан, хотя по старшинству должен был дождаться этого от старшего по званию.

Однако когда и где посланцы Москвы чувствовали себя как мышь в углу под веником? Врагов тоже проглотил пилюлю, пожав протянутую руку. Но ему был важен конечный результат. Например, на чьих запястьях захлопнутся наручники. А чего такие озабоченные прибежали без приглашения – это вопрос.

– Извините, нам сказали, что паренька убили, которого я снимал, – словно по просьбе майора объясняя причину своего появления, приподнял фотоаппарат Бубенец. – Жалко. Если надо снимок его сделать, можете рассчитывать.

«Сейчас влезет комсомолочка со своими грамотами», – предположил Врагов.

– И можем отметить его работу грамотой ЦК, – предложила свои неизменные услуги Нина. – Хоть какая-то память родным останется.

«И только ради этого приходили? – пристально посмотрел на москвичей майор. – Или уловить настроения?»

Но требовалось, в отличие от Соболя, держаться без сарказма, улыбаться, жать руки и мило благодарить:

– Спасибо вам большое. И снимок сделайте, и грамоту желательно выписать. Сами-то долго еще планируете у нас находиться?

– Дня два-три, – неопределенно покрутил руками, как фонариками, капитан.

Врагов и Соболь непроизвольно переглянулись. Слишком знакомый срок…

– Хорошо. Пленки хватает? – проявил заботу майор. – А то у нас утром оказия в Москву. Заехали бы в редакцию, потрясли вашего Остапыча…

– Кузьмича, – поправил капитан. Теперь он переглянулся с Ниной и заторопился, уловив, что контрразведчик прощупывает на вшивость. – Нет, спасибо. Пленки хватит, экономим. До свидания.

– До свидания, – протянула жеманно ладошку лодочкой, по-киношному, Нина.

Лейтенанту лишь кивнули и вышли. Соболь прошмыгнул за ними к двери, убедился, что командированные не остались подслушивать с той стороны входа:

– Видите? Они сами все рассказали – и про два дня, и…

Майор не разделил радости молодого офицера. Снял фуражку, потный лоб вытер ладонью, а мокрый ободок головного убора – платком. В очередной раз назидательно поучил:

– В разведке не слушают, когда враг говорит. Слушают, когда он проговаривается. Входите!

Когда он услышал стук, для Соболя осталось загадкой, но в землянку ординарец ввел связанных Кручиню и Полину. Они настороженно посмотрели на офицеров, но майор дал знак бойцу – развязать. Не вдаваясь в подробности и объяснения и словно призывая не делать подобного и им, сообщил:

– Свободны. До темноты чтобы добрались до своих мест. Языки не распускать, если не хотите снова оказаться у нас.

– А ежели… – попробовал все же что-то важное для себя выяснить Кручиня.

– Я сказал – языки не распускать! – повторил для особо непонятливых начальник контрразведки. – А Семку из-за ножа возьми на свою совесть.

Подал нож. Поникший Кручиня недоверчиво принял его, по лагерной привычке спрятал в рукав. Освобождения ждали, в объективное разбирательство верилось, но, когда объявляют о невиновности, первыми почему-то перестают слушаться ноги. Тем не менее, пропустив Полину вперед и принимая на свою спину сверлящие взгляды контрразведчиков, бывший зэк тоже вышел в ослепительное, вышибающее слезу солнце.

Соболь, натужно улыбаясь, пожелал вдогонку:

– Доброй дороги… Ох, не верю я им, товарищ майор. Гады они… До конца не верю.

– И правильно делаешь, – впервые неожиданно легко согласился Врагов. Не посчитал за труд пояснить свое решение: – Мальками займемся позже. Тебе где надо быть?

Лейтенант взял под козырек:

– В бригаде Прохоровой, раз корреспонденты там…

Майор демонстративно посмотрел на букет в гильзе:

– Там, я полагаю, не только корреспонденты. Но глаз не спускать с них.

Зазвонил полевой телефон, и майор жестом задержал лейтенанта: вдруг поступит какое-нибудь новое указание. По тому, что начальник непроизвольно принял стойку «смирно» перед телефоном, звонила Москва.

– Да… Но люди и так на пределе, почти 90 км за месяц… Понимаю. Есть!

Положив трубку, прошел к «печной» занавеске, раздвинул ее синий горошек. Всмотрелся в тщательно прорисованный дорожный участок, мысленно перенося на него только что полученную информацию. Повернулся к Соболю:

– Генеральный штаб сократил сроки строительства еще на два дня.

Удивляться или возмущаться не стал, попробовал соотнести это с военной целесообразностью:

– Скорее всего, что-то вот-вот прорвется на курском выступе, и мы со своей «железкой» нужны позарез.

Улавливая благоприятный для себя момент, Соболь снова решился на просьбу, в которой уже неоднократно отказывалось:

– Отпустите на фронт, товарищ майор. Я больше вояка, чем оперативник. Вы же сами видите.

– Не вижу, – простодушно пожал плечами Врагов. – И повторяю для непонятливых: твоя война – находить и открывать двери в логово врага. Находить и открывать… Но не ногами или плечом, а головой. То есть подойти к ней, подумать и тихо, спокойно открыть… Но открывать пока нечего!

Лейтенант брал за это вину на себя и опустил голову. Будь на его месте более подготовленный для следственных действий человек, может, и вышли бы уже на след немецкой разведки. Потому тем более лучше отправить его на фронт!

Майор анализировал что-то свое.

– И нету, нету времени. Послезавтра запускается пробный поезд. Если все сложится удачно, следом пойдет эшелон с «катюшами»…

– А как же… – лейтенант оглянулся на дверь, в которую совсем недавно вышли сначала потенциальные, а потом и явные диверсанты.

– Да, а мы не можем гарантировать безопасный проезд, – признал майор. – Пока не можем… – раздумчиво уточнил, принимая какое-то внутреннее решение. – К корреспондентам приклеиться и не отходить ни на шаг. Через два дня, если что, арестовываем всех, кто под рукой или хоть малейшим подозрением. Всех, а потом разберемся…

До стройки еще не дошло распоряжение о досрочном ее завершении, но то, что возведение однопутки само по себе приближалось к концу, уже создавало атмосферу радостного напряжения. Из механики известно, что если затягивать до бесконечности гайки, то в какой-то момент у них просто срывается резьба. Но то неодушевленная механика, а на объекте 217 выкладывались люди, сами готовые лишиться последних сил, но – за сроками сдачи дороги.

Валентина Иванович Прохорова узнала о новой дате пуска одной из первых от начальника стройки. Настояла: при всей важности вспомогательных объектов и формировочной горки надо перебросить все бригады, и ее в том числе, на основную ветку. По крайней мере ее люди могли переместиться на параллельный участок и довести его до рабочего состояния, а работавшую там бригаду бросить на завершающий участок строительства. Идея была не то что своевременная, а крайне необходимая, и решение было тут же подписано в виде приказа по стройке.

Возвращающиеся из-под ареста Полина и Кручиня и застали Наталью как раз на новом участке. Она толкала тачку с щебенкой на насыпь, и Иван Павлович, подбежав, отодвинул ее от рукояток.

– Где девочка, что надорвалась? – поинтересовалась своей заботой Полина.

Наталья настороженно посмотрела на нежданных помощников. Она своими глазами видела, как уводила обоих контрразведка. Значит, оба каким-то образом связаны со смертью Семки, и их появление на свободе… Сбежали? Отпустили? Не виновны? Верить или нет? Ведь ее саму держали во время проверки под арестом несколько дней, и она потом была безмерно благодарна всем, кто не поверил в ее предательство…

– Зоря там, – показала направление к кухне.

Кручиня уже рассыпал щебень между рельсами, укрепляя шпалы. Дождался, когда исчезнет сокамерница.

– Что одна?

– Сегодня работали в две смены. Отправила отдыхать.

– А сама?

– Я три дня у кухни загорала. Вас… отпустили?

– Не сбежал же, – улыбнулся Иван Павлович, стараясь всем своим беззаботным видом снять напряжение.

Наталья, боясь обидеть человека подозрениями и в то же время желая расставить все точки над «i», раз и навсегда прекратить недомолвки, после некоторого сомнения все же спросила:

– Говорят, Семка следил за вами…

Иван Павлович облокотился на тачку, благо она увязла колесом в песке. Кивнул Наталье – присядь. И тебе отдых, и мне удобнее разговаривать. А за вопрос не красней, он справедливый…

– Я видел в лагерях слишком много людей, которые по разным причинам оговаривали невиновных. А потом каялись, отмаливая грех, – начал со слишком дальних подходов Иван Павлович.

– А… при чем здесь Семка? – попросила связать все воедино Наталья.

– А я не давал ему оговорить меня перед лейтенантом, – уже с некоторым вызовом, потому что недоверие у собеседницы не исчезало, проговорил Кручиня. Колесо вильнуло в песке, тачка завалилась набок. Бывший зэк вернул на место и ее, и сумел восстановить внутреннее равновесие, пояснив свое поведение до конца: – Оберегал, чтобы не каялся потом. Потому что я не враг народа. И не шпион. Но он начал следить. И, возможно, сумел выйти на настоящего врага… Жалко парня.

Поднял взгляд, ожидая хоть какой-то реакции Натальи. Той оказалось легче сказать о парне:

– Жалко. И страшно…

– Поэтому будьте сами осторожны. И не оставайтесь одна, – попросил проявить благоразумие Кручиня.

– Себе это тоже скажите.

– А вот мне теперь это как раз и надо. Может, на меня, как на Семку, кто и выйдет. Или я на кого…

Сказал без бахвальства или бравады – как продуманные действия, к которым пришел внутренним убеждением во время ареста. Наталья готова была возразить против безрассудства, но не успела: из-за поворота, который делала в этом месте трасса, послышался стук молота по рельсам. Возможно, в последний раз перед проходом пробного поезда свой участок проверял Михалыч. Встречи именно с ним более всего не желал после контрразведчиков Кручиня, но не бежать же было от обходчика в присутствии дамы.

Слух об аресте белогвардейца прошел, видать, по всей стройке, потому что железнодорожник резко остановился, в недоумении глядя на старого знакомого. Не приближаясь, принялся формировать желтыми от курева пальцами самокрутку. Склеил ее слюной, прищепил край, чтобы не высыпался драгоценный табак. Кручине самому не было нужды вступать в разговор, и получалось, что все ждали, когда Михалыч соизволит сделать первую затяжку.

– Это кто ж тебя отпустил?

Время на самокрутку дало возможность и Кручине справиться с ненужным волнением и усмехнуться:

– Кто отпустил, тот ищет настоящего врага. А может, это ты, Михал Михалыч? – вдруг сделал совсем уж невероятное предположение. Да еще развил тему, подкрепляя фактами: – А что – ходишь себе где ни попадя, стучишь молоточком, а сам…

Цигарка выпала из рук старого железнодорожника. Он машинально проследил за ней взглядом, посмотрел, как рассыпаются искорки от удара по промасленной шпале и ныряют под щебенку.

– Да я… Да ты… – поднял полный ненависти взгляд на белогвардейца.

– Что ты? Что я? – постарался как можно спокойнее поинтересоваться Кручиня, хотя внутри тоже все клокотало.

Михал Михалыч не нашелся что ответить. Просто паровозом попер по «железке», вымещая злость и ненависть в удары по рельсам. Кручиня торопливо освободил ему путь: оставаться на месте – себе дороже. Сумкой старик все же зацепил белогвардейца, и Наталья предположила, глядя на ее выпирающий бок: скорее всего, дедуля опять нес им в бригаду гостинцы. Значит, нынче не получится праздника. Проводила старика взглядом, искренне пожалев о мужской стычке. Поинтересовалась:

– Что это вы никак не поделите?

Кручиня наконец присел на тачку, почувствовав слабость в ногах. Так всегда – трепятся нервы, а бьет по ним…

– Как ни странно… пустоту. Прошедшее время. Которое не дает будущего.

Ответ показался Наталье несколько мудреным, но ни уточнить, ни перевести разговор не успела – на этот раз за поворотом послышался лязгающий шум дрезины. И теперь нежелательность встречи промелькнула на лице Натальи:

– Валентина Иванович! Если честно, не хочу лишний раз попадаться ей на глаза.

Оглянулась на лес, в котором только и можно было быстро укрыться от лишних взглядов. Иван Павлович торопливо скатил тачку с насыпи, аккуратно положил набок: никто ее не бросал, ждет продолжения работы. Дрезина постукивала уже совсем рядом, и он, протянув руку Наталье, увлек ее за деревья.

Дрезиной управляли бригадир и Соболь. На платформе лежали выделенные наконец-то для бригады новые носилки, сверху них казаком с чубом высился вещмешок Валентины Ивановича с продуктами.

Прохорова, увидев под насыпью тачку, остановила свою карету, по-хозяйски оглядела участок и подступающий к полотну лес. Один из самых крутых поворотов трассы дался машинистам нелегко, и она, закрепив тележку тормозом, присела на ее краешек. Лейтенант, увидев струйку пота из-под пилотки бригадира, вытер ее блестящую бороздку ладонью. Валентина Иванович осторожно прижала плечом мужскую руку к своей щеке.

Но по-бабьи пожалела сама:

– Чем-то могу помочь? Я же вижу, как ты напряжен.

– Ничего. Тебя увидел – и уже отрада, – боялся пошевелиться лейтенант, чтобы не спугнуть и не потерять близость к женщине.

Та, несмотря на свой характер, стиль поведения, прекрасно понимала мужское желание и, в чем-то перебарывая себя, потерлась щекой о протянутую для помощи и внимания руку: так щенки принимают и признают хозяина. И хотя в отношениях со смершевцем Валентина Иванович сама могла бы выступать в хозяйской роли, женское начало взяло верх, и она приоткрыла себя, дала понять: в первую очередь она женщина, а потом уже бригадир, фронтовичка, орденоносец. И что никакой не «синий чулок», что способна сама задрожать от страсти и замереть с перехваченным дыханием от ласкового слова. Это понимание расслабило ее, она испугалась своего нового состояния и, как ни было сладко падать дальше в пропасть безумного томного блаженства, остановила себя. Поправила гимнастерку, хотела полезть за куревом, но сдержалась: уж если держать себя женщиной, то даже в ущерб фронтовым привычкам. Ридикюля, как у москвички, конечно, нет, а то бы тоже отыскала пудру, духи, помадку. Когда же вернутся мирные времена?

Отвлеклась, поинтересовалась:

– С зэком что-то прояснилось?

– Думаю, пустышка. Враг более хитер, более умен.

Валентина Иванович согласилась посмотреть в другую сторону:

– Корреспондент с комсомолкой не очень нравятся…

– Держим на контроле, – успокоил тревогу бригадира Соболь. Валентина оказалась настолько близка, что он не удержался и дотронулся до ее ушка. Женщину передернуло, как от озноба, – словно сама убедилась, что не «синий чулок». Но не заругалась, просто смутилась:

– Ты что! Видно же все.

– А может… ночью встретимся? – с мольбой посмотрел на фронтовичку лейтенант.

Та, унимая заколотившееся сердце, сама впервые коснулась груди лейтенанта. Расстегнула-застегнула пуговичку на гимнастерке, прислонилась головой к плечу офицера. Прошептала:

– Что же ты так стучишься настойчиво? А вдруг открою? Я ведь тоже живой человек, хоть и… без руки. Не потешайся надо мной, не надо. А то потом будет слишком больно.

– Я не потешаюсь. Я с поклонением, – заторопился с уверениями смершевец, привлекая женщину к себе.

– А я… я цветочки твои берегу, – нашла способ чуть отстраниться Валентина Иванович. Распахнула командирскую сумку, извлекла из нее несколько засушенных колокольчиков. Коснулась их губами, но вдруг резко бросила под насыпь. Отвернулась: – Не верю. Вокруг столько красивых, молоденьких и здоровых… Уходи!

Оттолкнула парня, но не отпустила, удержав буквально щепоткой его за гимнастерку. И снова приникла к плечу.

– Я рядом. И все время буду рядом, – прошептал на ушко Соболь. Поцеловал мочку, с трепетным волнением вновь уловив женскую дрожь от этого прикосновения. – Ты чего? – услышал всхлипывание. – Плачешь? Зачем?

– Извини. Столько времени одна, все в одиночку… Боялась. Потому что нельзя укрыться от дождя внутри себя. А тебе спасибо. Разбудил. Не дал забыть, что я, какая ни есть, но тоже женщина. И… и только все равно – не торопи время.

Но Соболь уже не разжимал объятий, пытаясь достать губы уклоняющейся от поцелуев женщины. Отбиваясь одной рукой, та старалась удержать хоть какую-то дистанцию. И лишь умоляла:

– Не торопись. Я твоя, но не торопись.

– Может, и не торопился бы, но… срок сдачи дороги сократили еще на два дня, – Соболь не оставлял попыток сблизиться с женщиной.

– Слышала. Но это же немыслимо. Загоним девчат, – все же отстранившись и одергивая сбившуюся гимнастерку, возмутилась Валентина Иванович.

Производственная тема казалась ей ближе и понятнее. А может, и впрямь отвыкла за войну и особенно после ранения от мужского внимания. По крайней мере ослабевшую хватку лейтенанта использовала для того, чтобы встать и отступить на шаг. Даже с некоторой укоризной посмотреть на спутника: я вроде повода не давала распускать руки.

Соболь попытался оправдать свою настырность:

– Что-то на фронте затевается. А ты же сама прекрасно знаешь: если громыхнет – пораскидают и нас. Встретимся? Придешь?

– Так ночью же перемещение по трассе ограничено, – продолжала искать себе отговорки бригадир. – Да и хотела, если честно, остаться до утра в самом дальнем звене. Там девочки совсем заброшены.

Соболь только что не сложил в мольбе руки, хотя брови уже стали просящим домиком:

– Сбеги! Пароль на ночь – «Куйбышев». Отзыв – «Киров». Буду ждать здесь, на этом повороте.

Замер в ожидании согласия и почти получил его:

– Ну-у-у-у-у… Если только буду, то как Баба-яга на метле, так и я на своей дрезине. Вроде как по рабочим делам…

Лейтенант от избытка чувств чмокнул бригадира в щеку, спрыгнул с насыпи, но не для того, чтобы исчезнуть в лесу, а собрать выброшенные колокольчики. Поднял их, легонько подул на возможную пыль, вернул букетик хозяйке.

В бездонном вещмешке Бубенца имелась не только атрибутика для перевоплощений, но и еда. Выудив с самого дна командирского ларца банку тушенки, Нина перебросила ее старшине. Леша привычным круговым движением ножа вскрыл посудину, лезвием же подцепил себе кусок мяса. Нина нашла для себя ложку. Увидев голодный взгляд пленницы, еще раз нырнула в вещмешок, на этот раз за сухарем. Сдув крошки, бросила его Эльзе. Та не стала отказываться, хотя и постаралась вгрызться в него с достоинством, не спеша. Для броска через линию фронта требовались хоть какие-то силы.

В разгар трапезы появился капитан. Ненавистно сбросил с носа очки, с шеи – фотоаппарат. Поддел кинжалом себе мясца вместе с дрожащим от страха быть уроненным в пыль желе.

– Планы меняются. Выходим завтра утром.

– Что за спешка? – поинтересовалась Нина, не отвлекаясь от еды. Силы нужны были не только раненой.

– Стройка сокращается, на эшелоны уже грузятся «катюши». Если они попадут на фронт… – капитан стал над Эльзой, со злобой впился в нее взглядом. Новый кусок мяса не удержался на ноже и смешался с пылью под ногами. У диверсантки, при всем ее самообладании, крошки от сухаря застряли в горле, и она поперхнулась. Но Бубенец не пощадил: – Если дорога заработает, с некоторыми и разбираться смысла не станет. И тащить через линию фронта тоже.

– Наши действия? – подал голос старшина. Ему как замыкающему при всех перемещениях группы важно было знать их порядок.

Для капитана уже словно не существовало пленницы, карты раскрылись, и прятать их под полой не имело смысла:

– Мне доснять оставшиеся километры насыпи и сделать привязку к местности центрального моста. Ты остаешься на охране. Нине спать, потому что ночью надо попробовать нанести ориентиры из огней.

– Яволь! – приняла приказ комсомолка.

Это не совсем понравилось Эльзе: если уж работаешь по легенде, то и проникновение в образ не может допускать таких явных возвращений в реальность. «Да здравствует товарищ Сталин» было бы уместнее. Хотя девочка, судя по всему, просто из кожи лезет вон перед старшим, доказывая свою преданность и незаменимость. Да еще на фоне хоть и связанной, но конкурентки…

Капитан тем временем отыскал в недрах своей заплечной скатерти-самобранки еще одну банку, на этот раз с гречкой, двумя нажимами штыка вскрыл крышку. Дольше искал дополнительную ложку. Оказалось, не для себя: протянул угощение раненой. Проснувшаяся сердобольность командира говорила об обратном: бросок через фронт будет стремительным вне зависимости от физического состояния каждого члена группы, и пощады давать он не станет.

Посчитав свою миссию оракула выполненной, Бубенец вновь преобразовался в ненавистного даже самому себе фотографа и исчез за обрывом. Едва дождавшись освобождения от опеки, Нина встала, доложилась Леше:

– Я на родник.

Скорее всего, он ей и даром был не нужен. Ей просто требовалось пройти мимо пленницы, чтобы ударом ноги, как мяч, выбить из рук Эльзы банку с едой. Футбольных ворот не выставлялось, банка с ложкой полетели в разные стороны, но тем не менее своим «одиннадцатиметровым» Нина осталась довольна. Несмотря на неодобрение единственного зрителя – Леши и ненависть вратаря, не удержавшего в руках мяч, победителем ушла к заявленному роднику.

Оставшаяся без еды пленница проводила соперницу с ненавистью: все же та выбивала не банку у нее из рук, а самообладание. Даст Бог, однажды все вернется ей бумерангом…

Сама к старшине обернулась с благодарностью:

– Спасибо тебе за все.

Леша виновато приложил руку к груди:

– Мне неловко, но… сами понимаете.

Понимать было нечего, но Эльза могла реагировать лишь на ту ситуацию, которая складывалась у нее на глазах. Существовал, конечно, еще один вариант – брать ее в свои руки! Но насколько старшина мог быть готов к самостоятельным поступкам?

Леша хотел поднять выбитую Ниной банку, но раздумал, боясь даже в этом проявить излишнюю заботу о раненой. И тогда Эльза сама, оглянувшись на тропинку, вдруг подалась к охраннику:

– Мне… мне надо бы сегодня ночью отлучиться. На встречу. И после этого готова вернуться. Клянусь. Не подведу.

Старшина беспомощно отпрянул:

– Да вы что! Наша мадам не даст вам шагу ступить.

Эльза посмотрела в сторону родника. Понимая, что это может быть последней возможностью остаться наедине со старшиной, решилась:

– Хорошо. А если… если я попрошу тебя? Всего-то и надо будет дойти и сказать нужному человеку несколько слов…

После такой просьбы Леша отстранился насколько возможно от слишком настырной арестантки. Одно дело – проявлять соучастие к больному и женщине, а другое – действовать в ее непонятных интересах за спиной командира.

– Я? Я без разрешения командира – никуда, – подтвердив свою исполнительность, поставил Леша точку в личных симпатиях к раненой.

– Это недалеко, – не отстала и принялась уговаривать Эльза, подтянув себя на то расстояние, на которое только что отстранился старшина. Припасенный камень протащила в глубокой бороздке за собой. – Ты просто прогуляешься. Передашь два-три слова. Но тем снимешь с меня все подозрения. Я прошу тебя. Умоляю. Очень. Дай руку!

Леша хоть и нерешительно, с сомнениями, но протянул ее. Эльза жарко прижала ладонь к груди. Даже надавила, чтобы старшина мог явственнее ощутить ее под одеждами. Но сказала о более высоком:

– Это сердце станет твоим. Сделай это для него. Спаси его и меня.

– Но разве можно что-то изменить? – с нескрываемым испугом озираясь по сторонам, тем не менее без особой настойчивости пытался оторвать руку от женского тепла старшина.

Нина все не возвращалась, и он сам приблизился к понравившейся пленнице. Будь его воля, он на месте командира больше доверял бы именно Эльзе…

– Изменит, – жарко возразила та. – Все изменит! Наш человек ждет взрыватели и часовые механизмы. Ему надо просто указать тайник. Под все пять мостов тротил уже должен быть заложен. И если мы их взрываем…

– То с вас снимают все подозрения? – догадался старшина.

– Именно так! Прошу тебя… И выполним задание, и поможешь лично мне.

Погладила пальчиками руку старшины, не отрывая ее от груди. Близость сыграла свое дело, и Леша начал таять:

– А что за человек? Надежный?

– Более чем! – закивала Эльза. И как полную гарантию надежности сообщила: – Даже я его не знаю. И не имела права никому о нем говорить. Но ситуация уходит, время уходит!

– Да, завтра уже может оказаться поздно, – согласился старшина и все же от греха подальше убрал руку со сладкого и жаркого волнистого местечка.

– Вот поэтому сегодня вечером или завтра на рассвете надо быть на шестьдесят пятом километре дороги, – показала свою осведомленность Эльза. И торопливо, чтобы охранник не пошел на попятную, стала втягивать его дальше в операцию. – Там надо будет подождать, когда появится наш самолет. Если рядом вдруг окажутся рабочие, они все равно бросятся в укрытие. Вы же столкнетесь якобы случайно, около самого столбика с километражем. Самолета не бойся, он бомбить не станет.

Четкий расклад операции показывал, что Эльза и впрямь находилась на самом ее острие. И излишнее рвение в ее разоблачении Бубенцом и впрямь может сыграть злую шутку…

– А… как узнаемся? Что не случайные встречные? – начал прорабатывать в уме ситуацию Леша, хотя до конца так и не обретший уверенность, что исполнит просьбу Эльзы.

– Или ты спросишь у него, или он у тебя: «Извините, я ищу третью бригаду. Не подскажете, как до нее добраться». Ответ: «Вам лучше обратиться в штаб строительства».

– «Я ищу третью бригаду»…

– «Извините».

– «Извините. Я ищу третью бригаду»… Понял. «…В штаб строительства». Запомнил. И все равно…

Сомнения продолжали обуревать охранника, он уже в который раз проклял себя за то, что дал слабину и позволил себе дотронуться до женской груди. Неужели других, нейтральных, не нашлось бы при желании? А теперь из-за этой волнительной, но мелочи оказаться обязанным…

– Ну?! – умоляла решиться на мужской поступок Эльза.

«Тебя понять можно, – читалось на страдальческом лице старшины. – У тебя не то что репутация – жизнь висит на волоске. Но и мне ведь от Бубенца пощады не ждать, ежели что им прознается»…

Но какая же это подлая штука – зависимость перед женщиной. Не давая окончательного ответа, старшина тем не менее вырвал из блокнотика листок, протянул его вместе с карандашом Эльзе.

– Я не совсем хорошо знаю местность, только по карте. Набросайте схему тайника. Вдруг получится. Но сами понимаете, гарантировать…

В лесу треснул под ногой Нины сучок, и Эльза торопливо принялась чертить линии. До конца не успела – вернувшаяся с мокрыми волосами Нина подозрительно оглядела сидящих слишком близко друг к другу охранника и пленницу, и последняя зажала клочок бумажки в кулак.

– Не поняла! Вы что, шуры-муры тут без нас завели? – почти угадала Нина.

Леша смущенно опустил голову, и комсомолка, быстро повязав платок, вытащила пистолет, передернула затвор. Однако доверие к старшине, с которым прошла не один десяток километров по тылам врага, пересилило подозрительность, и она вернула вытянутую матовую мордочку оружия в кожаный чехол кобуры. Подсела к диверсантке:

– Я тут награждаю направо-налево всяких разных передовиков социалистического соревнования. Может, тебе тоже грамоту ЦК комсомола выписать? А что, – обернулась за поддержкой идеи к Леше. – Способствовала завершению досрочного строительства дороги. Как там твоя настоящая фамилия, фрау Эльза? Для грамоты. Молчим? Ничего, скоро узнаем. Все узнаем…

Чтобы удержать напарницу от новых тычков раненой и перевести тему разговора, старшина, отлученный от информации и лицезрения главных событий, вполне искренне поинтересовался:

– Что хоть там творится, на дороге? Как муравьи?

– Муравьи иногда тоже глупую работу выполняют. Ибо не может быть, чтобы все это не взлетело в воздух! Не мо-жет! Ради чего тогда рисковали? – вытащила себя, героическую, на первые роли Нина. – Из-за чьей-то глупости или предательства?

Вбила в праведном негодовании кулачок в песок. Ойкнула от боли, разгребла землю, достала камень с острыми краями. Он мог оказаться там совершенно случайно, но в разведке именно случайности более всего и страшат, потому что выбивают из прогнозируемого ритма. Взвесила находку на руке. Пристально посмотрела на пленницу, потом на Лешу: а не для тебя ли, дорогой надсмотрщик, приготовлен подарочек? Проанализируй на досуге, лопух Ромео.

Тему развить не успели, потому что Нина насторожилась. Даже подняла руку вверх и прошептала:

– Тихо!

Все трое вслушались в безмятежное шевеление леса. Ничего лишнего, подозрительного, что могло бы насторожить, лишь за стеной стволов и масксетью листвы доносила свое тяжелое дыхание стройка. Однако Нина приложила ствол пистолета к губам – ни звука. Стрельнула для старшины глазами на пленницу – отвечаешь головой, иначе стреляю по-настоящему. Сама ужом заскользила под обрывом в сторону чащи.

Слух ее не подвел: по лесу кто-то осторожно перемещался в сторону схрона. Малый рост и, возможно, выучка разведчика позволили Нине бесшумно зайти за спину незнакомца. По фигуре и одежде узнала бывшего зэка. Едва успела поднять пистолет, как тот, кожей почуяв опасность, резко обернулся. В руке он тоже держал наган, и комсомолка, словно для того и тренировалась на банке с гречкой в руках у Эльзы, в два молниеносных движения выбила оружие у белогвардейца. Лишившийся огневой защиты Кручиня выхватил из-за голенища сапога нож с взметнувшейся черной ленточкой изоленты на ручке.

Несколько мгновений противники смотрели в глаза друг другу. Затем начали кружить, потому что только в движении можно выискать слабину у соперника. В сравнении с Ниной Кручиня выглядел почти стариком, но при этом в нем чувствовался внутренний стержень, отчаянная готовность к бою, а лагерные повадки в движениях превращали его в осторожного лиса. Противник виделся достойным, и Нина не рисковала, желая действовать только наверняка. При этом до конца не понимала, по чьему приказу белогвардеец выслеживал группу и что с ним делать дальше.

Иван Павлович сам пошел на обострение. Но так топорно, явно, грудью на пистолет, что Нина даже отстранилась.

Однако браво, браво единственному уроку рукопашного боя от лейтенанта-смершевца! Выпад Кручини оказался ложным: в последний момент развернувшись, приемом Соболя он достал Нину, хотя та и попыталась отпрыгнуть от несущегося на нее откуда-то сбоку лезвия. Но оно настигло, впилось в бедро. Комсомолка почувствовала, как брызнула кровь, и, падая от острой боли, выставила пистолет для стрельбы. Однако Кручиня с линии огня уже исчез. Пропал. Растворился среди листвы. Обостренный слух лишь уловил его удаляющийся бег по лесу, но стрелять наобум, привлекая внимание, Нина не стала.

Позволив себе застонать, сдернула косынку, перетянула ею ногу выше раны. Толчки крови ослабли, и девушка накрыла зияющую рану оторванной от подола платья лентой. Замерла, давая время остановиться крови. Передохнув, кусая пересохшие губы, доползла до упавшего нагана зэка, не без удивления прочитала гравировку на рукоятке. Лежа надломила ветку орешника. Опираясь на нее, попробовала встать. Переждав головокружение, потащила отваливающуюся, набухающую кровью и болью ногу к схрону.

Сил хватило не потерять сознание и сползти с обрыва едва не на голову старшине. Увидев кровь, тот мгновенно разорвал лежавший под рукой, наверняка приготовленный для перевязки Эльзы индивидуальный пакет, снял с раны просочившуюся кровью повязку. Нина стыдливо попыталась прикрыться, но старшина отбросил мешавшую ему руку, быстро перевязал бедро. И только после этого поднял глаза на соратницу:

– Кто?

Нина молча кивнула на трофейный наган, Леша прочел надпись. Озабоченно огляделся: такой враг мог следить из-за каждого листочка.

– Срочно найди капитана и предупреди, – потребовала Нина. – Я теперь точно не смогу идти через линию фронта.

Как ни старалась говорить тихо, но Эльза услышала и едва сдержала злобную ухмылку: вот и возвращается бумеранг. Кому теперь силы тоже нужны для броска через фронт?

– А как ты… одна тут? – выразил озабоченность старшина, стараясь не смотреть на подобравшуюся, почуявшую возможность побега Эльзу.

– Свяжи ее, – попросила Нина, тоже прекрасно уловив внутреннее превосходство и злорадство соперницы. Уточнила просьбу, чувствуя свою ненадежность охранника в таком состоянии: – И привяжи к сосне, чтобы вообще не могла двигаться.

Это, пожалуй, и впрямь был единственный выход, и старшина, отыскав в не менее объемном, чем у капитана, вещмешке бечеву, подошел к пленнице. Та беспрекословно сама подползла и прислонилась спиной к стволу сосны. Но, прежде чем дать связать свои руки, сунула ему записку. Тот с долей сомнения, но принял листок, спрятал в карман. А вот другого постарался не заметить и не понять. Выдавая себя как опытного разведчика, во время связывания Эльза попыталась напрячься. Прием знакомый – чтобы потом «сдуться» и ослабить путы, в нужную минуту попытавшись освободиться от них…

Сделав вид, что озабочен общей ситуацией, Леша подловил пленницу на выдохе и затянул бечевку морским узлом.

Нина слабела на глазах и подбросила под руку старшине кругляш «лимонки», попросив обеспечить дополнительную гарантию:

– Выдерни чеку и привяжи гранату к рукам. Дернется – взлетит на небеса.

Это, конечно, походило на варварство и ничем не отличалось от расписываемых в советских газетах зверствах гестапо, и охранник замешкался. Но неожиданно его поддержала сама Эльза, незаметно кивнув: делай, как говорят, и все сложится нормально. Главное, чтобы ты ушел и сделал то, о чем я просила.

Проверив под взглядом Нины все узлы на сосне и Эльзе, Леша переместился к ней, помог удобнее улечься. Осмотрел набухающие красной влагой бинты. По новой перевязал жгут. Покачал отрицательно головой: не пойду никуда.

– Ничего, иди, – облизала губы Нина, и Леша заторопился, расстегивая фляжку с водой. – Выдержу.

Не зная, чем еще помочь своей раненой, старшина выложил ей под руку две «лимонки» из своего подсумка. Дотронувшись до сжатых от боли кулаков Нины, стремительно понесся по дну оврага. Однако за первым же поворотом его перехватил Бубенец.

– Там Нина… – заторопился старшина с известием.

– Видел, – неожиданно сообщил капитан. – Не успел. Рана глубокая?

– Кровь остановили. Продержится. Хотя и делает вид, что помирает. Но главное – вот!

Протянул листок, изрисованный Эльзой. Схема оказалась для капитана важнее раненой напарницы, он быстро вытащил карту, разложил ее гармошку, принялся соотносить начертанные линии с топографическими знаками. Похоже, Бубенец изучил местность досконально, потому что почти сразу ткнул заглядывающему через плечо старшине пальцем в точку на карте: здесь!

К толкающим дрезину Соболю и Прохоровой бывший зэк Кручиня выскочил и для них, и для себя достаточно неожиданно. Но на этот раз встреча со смершевцем не только не внесла раздражения, а, напротив, – оказалась для него крайне своевременной. Замахал лейтенанту еще издали, подзывая для срочного и секретного сообщения. Насторожившаяся Валентина Иванович посмотрела на напарника, но тот успокоил:

– Сейчас все выясним.

Таким возбужденным лейтенант не видел белогвардейца даже при первом знакомстве. А рассмотрев в его руке знакомый и вновь окровавленный нож, расстегнул кобуру.

– Я там… В ногу эту… из комсомола, – признался в содеянном Иван Павлович, демонстрируя орудие преступления. Но тут же пояснил причину и свою правоту: – Она с каким-то старшиной держит в овраге женщину.

– Женщину? – у Соболя перехватило дыхание: – Худенькая, в маскхалате…

– Да. Она ранена.

– Ничего не перепутал? Что за старшина? – принялся теребить белогвардейца смершевец. Впору было подумать и о подвохе, ловушке, но слишком все сходилось, слишком хотелось поверить, что нашлась дверь, которую надо открывать головой. – Где овраг?

– Вот если напрямки – километра два. Там родник.

– Пулей к майору Врагову. И все до последнего слова ему. Он все решит.

Сам замешкался, соображая, что делать в первую очередь лично ему. Тревожно вопрошала взглядом и бригадирша.

– Сейчас, сейчас… – шептал лейтенант, соображая, бежать ли ему к схрону или ждать подкрепления на месте.

Не успел ни того, ни другого. Начал нарастать самолетный гул, вдали заработала зенитная артиллерия. Валентина Иванович завозилась с вещмешком на дрезине, спасая в первую очередь харч для бригады, и Соболь рванулся к ней. Едва успели залечь на обочине насыпи, как над головами пролетел «мессер». Не стрелял, но и рева моторов оказалось достаточно, чтобы муравьем вжаться в землю.

Воздушные разведчики на второй круг обычно не заходят, только в случае крайней необходимости, и после того, как самолет пролетел, лейтенант и бригадир встали, помогли друг другу отряхнуться. Пролет застал на дороге и незнакомого старшину, поднимающегося на насыпь из леса. Красные полоски в виде буквы «т» на погонах тут же напомнили Соболю о докладе Кручини, и он вытащил пистолет:

– Ваши документы, товарищ старшина.

Тот охотно, без промедления и тени замешательства вытащил из нагрудного кармана бумажки, показал издали. Автомата за спиной не касался, демонстрируя полную открытость.

– Извините, я ищу третью бригаду. Не подскажете, как до нее добраться?

– Подскажем, если посчитаем нужным, – пообещал Соболь.

В отличие от смершевца, бригадир вдруг проявила дружелюбие:

– Вам лучше обратиться в штаб строительства.

Леша и Валентина Иванович переглянулись, каждый долгожданно узнавая своего, перевели взгляд на изучающего документы лейтенанта. В глубоком распадке, в стороне оврага, на который указал Соболю белогвардеец, неожиданно раздался гранатный взрыв, и он еще более укрепил лейтенанта в подозрениях. Он наставил пистолет на старшину:

– Что там у вас? – вопросом сразу решил привязать незнакомца к месту взрыва.

Ответ получить не успел. Валентина Иванович, благо что была с одной рукой, камень подобрала на обочине увесистый и со всего размаха ударила им по голове возлюбленного. Лейтенант рухнул поперек рельс.

– Наконец-то, – выдохнула Прохорова, переступая через истекающего кровью смершевца. – Заждалась среди ударников труда. Что у нас?

Приняла из рук старшины листок со схемой. Карту местности представляла не хуже Бубенца, мгновенно сориентировалась. Обернулась на Лешу, осматривающего лейтенанта.

– Прикончи эту падаль и за мной.

Тронуться не дал капитан Бубенец, выросший из-за дрезины. Выбросив наконец мешающиеся очки, навел автомат на Прохорову. Та непроизвольно обернулась за поддержкой к старшине, но Леша, повторяя командира, держал ее на мушке своего автомата.

– Доброе утро, фрау, – улыбнулся капитан. – Обыскались вас среди ударников труда.

Валентина Иванович зарычала от злобы, сжала единственный кулак. Столько ждать связи с центром и провалиться в последний момент!

Помощь пришла, откуда не ждала. К трассе из леса выскочило до взвода солдат во главе с начальником контрразведки. Врагову хватило одного взгляда, чтобы разобраться в обстановке и властно крикнуть:

– Всем стоять! Не шевелиться. Оружие на землю!

Над старшиной, попытавшимся вступить в диалог, для острастки и серьезности намерений прошла автоматная очередь, в каждого из стоящих на насыпи уперлось по десятку стволов. Шутки не игрались, и капитан с Лешей опустили свои автоматы.

– Руки вверх. И не двигаться, я сказал, – продолжал распоряжаться Врагов.

Сам протянул руку Валентине Ивановичу – быстро ко мне, под защиту. Приподнявшийся Соболь застонал, не в силах дать знак начальнику.

– Врача, – не сводя глаз с москвичей, приказал подчиненным майор.

Полина, как оказалось, бежала вместе со взводом и вынырнула из-за спин бойцов мгновенно, на ходу доставая из сумки бинты. Склонилась над лейтенантом. В общей суматохе и напряжении Валентина Иванович стала ускользать ближе к деревьям, и уже начала верить в удачу, но оттуда навстречу ей вышла, опираясь на палку, с пистолетом Нина. Половина взвода перевела свое оружие на новенькую, а вдобавок и подоспевший Кручиня приставил к ее спине нож. Не без усмешки произнес:

– Кажется, я один здесь не враг народа.

Ошибся. Выросший за ним Михалыч занес и над его головой свой многострадальный молоток:

– Как-то так!

Сцена затягивалась, слишком много людей, считающих друг друга врагами, сошлись в одной точке, и тогда инициативу в свои руки взял Бубенец. Закричал сразу для всех:

– Всем слушать мою команду. Я – капитан госбезопасности из Москвы, командир разведгруппы, которую вы ждете. Документы в кармане.

Однако даже на это мельчайшее движение вновь огрызнулась автоматная очередь Врагова. Выручил, как ни странно, пришедший в себя Соболь. Он слабо указал рукой на стоящую под прицелом Нины бригадира и прошептал майору:

– Это… она.

Не доверять своему окровавленному подчиненному майор не мог и хоть в нерешительности, но опустил наставленный на Бубенца автомат. Его примеру последовали остальные, и капитан смог наконец передать через ординарца свои документы начальнику контрразведки. Осмотрев их, Врагов отдал честь Бубенцу, признавая за ним старшинство. Затем в недоумении обернулся на Прохорову. Та, окруженная со всех сторон, вдруг бросилась в единственно оставшийся коридор на майора с желанием или впиться в него, или получить пулю. Леша, прекрасно знающий свою задачу прикрытия и остававшийся все это время настороже, успел броситься наперерез и сбить Валентину Ивановича с ног.

– Это же наша… – прошептал пока что мало чего понимающий Врагов.

– По запросу – кавалер ордена Красной Звезды зенитчица Прохорова Валентина Ивановна умерла от ран год назад, – подойдя к распластанному на земле бригадиру, прояснил для майора ситуацию Бубенец. Одновременно давая понять липовой фронтовичке, что препираться бесполезно. – Как ее документы попали к немцам – еще будем выяснять. И кто на самом деле этот передовик социалистического соревнования, тоже выясним.

– Ненавижу… – процедила сквозь зубы бригадир. – И все равно перебьем, как собак!

– Попробуйте, – улыбнулся Бубенец.

– Погодите… – попросил внимания майор, уводя капитана в сторону. И от лишних ушей, и отсекая свидетелей собственной близорукости. – Не понимаю. А почему не сразу…

– Играли на вашей Эльзе, – пощадил самолюбие Врагова капитан, постаравшись вплести в операцию и его особый отдел. Для этого даже выделил определение «вашей», тем самым давая оценку важности проделанной местными смершевцами работы. – Для нее, ярой нацистки, потерять доверие разведцентра оказалось страшнее смерти. Кстати, что там с ней? – вспомнив за суетой об Эльзе, повернулся к попавшей в руки Полины своей сотруднице.

– Она знала, что там граната, – сообщила через плечо врача Нина. – Самоподрыв.

– Жаль, – посетовал майор.

– Она бы все равно ничего не сказала, – успокоил его Бубенец. Хотя и понимая, что для разведки любое слово от источника информации сродни концерту симфонического оркестра для меломана. – А вот ее беречь как зеницу ока, – указал на мнимую Прохорову.

Начальник контрразведки кивнул подчиненным, ординарец с тремя автоматчиками приняли от старшины задержанную. Хотели привычно связать руки, но остановились перед пустым рукавом, вырвавшимся из-под ремня: одноруких еще не связывали. В итоге сделали аркан на поясе, подергали – не сбежит.

– Невозможно поверить, что она, – никак не мог поверить Врагов в разыгрываемый столько дней перед его глазами спектакль с лучшим бригадиром в главной роли. В то же время только восхитительно безупречная легенда врага спасала его перед московским коллегой от стыда.

– Мы тоже не предполагали. Пока не погиб парнишка, – не стал выпячивать свою работу Бубенец. – Просто вы пошли по следу ножа, а мы осмотрели его тело и сразу отметили, что удар был нанесен левой рукой. А кто у нас левша? – он оглянулся на однорукую. – Правильно, герой труда и передовик. Сама неуязвимость. А тут и орденок ее сработал. Сгубила Красная Звезда нашего «героя».

Для майора это тоже оказалось неожиданным и непонятным. Благо капитан не стал утаивать секреты войсковой разведки. Постучал то ли по собственному, то ли камуфляжному ордену на своей груди:

– На нашем, родненьком, красноармеец всегда был в обмотках. А вот при изготовлении фальшивки господа фашисты ненароком «одели» его в сапоги. Не первый прокол на этом…

– Так это надо еще рассмотреть! – майор наклонился к награде, вглядываясь в детали ордена.

– А фотоаппарат зачем? Легенда про редакцию? – улыбнулся Бубенец. – Когда сфотографировал якобы на портрет и увеличил фотографию, эта деталь тоже легла в общую копилку. Запрос в Москву по фамилии Прохорова расставил все до запятой. Оставалось взять на поличном и предотвратить готовящиеся подрывы во время движения первых эшелонов

– А… как Эльзу раскололи? – продолжал допытываться Врагов.

– На фоне таких сволочей, как мы с Ниной, сердобольный и романтичный старшина и вошел в доверие. Классика жанра.

– У нас тоже был воздыхатель, а толку…

Врагов оглянулся на Соболя, подошел к нему, присел рядом. Тронул одобряюще – с кем не бывает по молодости, но урок надо усвоить. Даже намекнул на что-то только им одним известное:

– Все же открыл дверь. Головой, – посмотрел на бинты, что укладывала рядами Полина. – Куда хоть шли?

– Она тушенку получила, везли в бригаду. У Натальи день рождения, обещала пир и в эту честь, и в честь первого поезда…

Леша проследил за взглядом капитана, поднялся к дрезине, спустился обратно с вещмешком. Открыв его, заглянул внутрь. Улыбнулся, достал банку тушенки и пачку тротила. Взвесил рюкзак, попросил поверить на слово:

– На каждую банку – по два килограмма взрывчатки.

– Знай пароль, прошла бы и заложила под те два оставшихся моста, которые не подпадали под ее участок, – констатировал Бубенец.

Врагов, прекрасно знавший поклонение лейтенанта перед фронтовичкой, внимательно посмотрел на того: как насчет паролей? Соболь не стал лукавить, опустил голову – каюсь.

– Лютики-цветочки… – прошептал не без угрозы начальник контрразведки.

Услышав знакомое словосочетание, Полина потрогала повязку на голове раненого и тоже прошептала только для него, как науку на будущее:

– А должны были убить! Выколоть глазки, чтобы не замечал лишнего. Вырвать язычок, чтобы не болтал чего не надо. Отрезать носик, чтобы не чуял запахи. Перевязывать дальше или как со мной – под конвой и на хлеб и воду?

Соболь прикрыл глаза, только сейчас осознавая всю тяжесть содеянного всего за несколько дней. Из-за собственной безалаберности не то что фронт, а и все главные события стройки пройдут мимо…

– А теперь все – на проверку мостов, – распорядился Врагов. – До последнего болта.

В ночь перед пуском пробного состава на стройке никто не спал. Даже там, где все было перепроверено десятки раз, бригадиры снова и снова направляли людей пройти ногами путь, по которому днем прогромыхают колеса вагонов.

Со своего участка бригада Натальи вообще решила не уходить до тех пор, пока не пройдет безопасно состав. После смены вытянулись цепочкой по шпалам, уже никуда не спеша и не веря, что то адское напряжение, которое не покидало их целый месяц, больше не потребуется. Возможно, теперь уже никогда в жизни. В то же время результат труда был грандиозен, он лежал под ногами, и кроме усталости женщин переполняла еще и гордость за сотворенное ими. Ведь всего месяц назад здесь шумели леса, лежали овраги, болота, курганы…

С этими думами и брели, выворачивая ноги на щебенке, женщины в начало участка, где располагался бригадный полевой лагерь. Ближе к нему сбочь насыпи была уже протоптана дорожка, и все с радостью спустились со шпал на ровную землю. Там Стеша и хлопнула себя по лбу:

– Девки. А у бригадира-то нашего день рождения уже наступил! А мы что? Скричим хоровод?

Ушедшие вперед вернулись, отставшие подтянулись, стали вокруг Натальи, шедшей как раз посредине цепочки.

– Да что вы, еле на ногах стоим, – попробовала выйти она из кольца.

Но женщины хоть и устало, медленно, но закрутились в одну сторону, запели:

Бригадир предупреждала не зря: опустившись в своем обозначении каравая вниз, женщины уже больше не нашли сил встать. Прилегли кто где оказался.

– А давайте загадаем, чтобы следующий день рождения Натальи праздновать уже без войны, – предложила Варя. Имела при этом, конечно, и свою семейную выгоду: если без войны, то, значит, и Василь дома…

– Хоть бы одним глазком взглянуть, какая она будет, Победа, – помечтала о таком царском подарке именинница, глядя в небо.

Все знала Стеша:

– Думаю, она станет летняя. Летом война началась, летом по правде жизни и должна закончиться.

И когда все вроде согласились на эту красивость, Груня категорически отвергла прогноз:

– Не каркай! Этим летом фрица разбить уже не успеем, а тянуть до следующего – где ж силы взять? На Новый год! Давайте загадаем Победу на Новый, 1944 год!

– Во карикатуры лежат, – усмехнулась недалекости ума у молодежи теперь уже баба Лялюшка. – Тяпун вам всем на язык. Природа зреет к осени. Вся работа – она до морозов. И у военных командиров тоже.

Про год не уточнила, подразумевался только этот, сорок третий, и все попробовали представить осенний вариант победы. Но эта осень – она слишком рядом, она сразу за августом, как за кустом, осталось-то всего полтора-два месяца до желтых листьев. Ох, не успеют командиры. А если на следующий год, то опять слишком долго ждать…

Примирила всех Варя, первой затеявшая этот разговор, и опять заглянув в самую суть:

– Главное, чтобы все живые вернулись. А мы бы потерпели.

«Потерпеть» становилось невмочь, но Груня охотно поддержала подругу:

– Потерпим. Хотя повыть иной раз так хочется… На всех русских баб, наверное, после этой войны всей луны не хватит. Точно не хватит!

Все снова посмотрели в небо. Нет на нем луны. И повыть не на что. А и впрямь не то что хочется этого, а просто грудь раздирает боль, скопившаяся внутри.

Чувствуя, что бригада и в самом деле начнет завывать от тоски и тяжкой доли, Наталья дотянулась до бабы Ляли, сунула ей в руки булавку:

– Баб Ляля, ты лучше прихвати мне рукав, а то нитки опять расползлись.

Однако спохватилась поздно, тоска уже разлилась среди женщин, и Стеша затянула:

Варя, как ни разомлела после работы на солнышке, при первых же строчках нашла в себе силы встать и отойти от певицы. Сделала вид, что ее занимает сбор букета. Груня толкнула морячку:

– Ты же обещала не дергать ее. Сколько можно?

– А я что? – не приняла обвинений Стеша, вполне обоснованно поделившись наблюдением. – У нас одна половина песен о несчастной любви мужиков, а вторая – про несчастную судьбу женщин. Любую сама затяни, будет или про нее, или про меня…

– Тогда тем более помолчала бы. Забудь про него!

Имя не произносилось, но всем и так было понятно, о ком речь. Стеша под единодушным мнением вроде притихла, потом все же исповедалась:

– Ох, Груня, а вспомни сама, какие у Васьки глаза… Бабья смерть! Бывало, увижу – и мурашки собираю. Я б ему таких деток красивых нарожала! Почему он выбрал Варьку? Чем я не подошла ему?

Скорее всего, Стешу взбудоражили разговоры о победе, о возвращении мужиков, а значит, и думы о том, как жить дальше. В другой момент, может, и сдержалась бы, но силы и у нее оказались на исходе не только физические, но и духовные. Здесь бы всем промолчать, дать затихнуть вспыхнувшей искорке, но Груня не прочувствовала момента:

– А не всегда любят тех, кого слишком много. Варя же сначала накормит других, а потом только сама сядет за стол.

– А я, значит, не такая! – взвилась Стеша так, что Наталья едва успела осадить ее за руку. – Не такая? Да у меня… вон, глянь, какие бусы для всех – ешьте и пейте, – поправила грудь, хотя прекрасно поняла, о чем идет речь.

– Дура ты, Стешка, – дала характеристику Груня и, как тоже не было тяжело, встала, присоединилась к Варе рвать колокольчики.

– Да не дура, – снова легла на спину, забросив руки за голову, Стеша. Всмотрелась в небо, словно высматривая между редких утренних облачков уже не луну, а свою судьбу. – Просто люблю и не могу забыть. И как после победы жить будем рядом – за себя не ручаюсь, – не дала гарантий ни себе, ни Варе, ни товаркам. Может, тут же и пожалела о прилюдно сказанном, но очистилась благородным пожеланием: – Но лишь бы вернулся…

Громче всех вздохнула баба Ляля. И вздох ее этот тяжелый родился, надо полагать, еще в ту, Первую мировую войну. И был он по своему мужу и означал на собственной судьбе познанное: войны без вдов не бывает. И что далеки они – желание людей и военная реальность.

– Наталья, к нам гости! – прокричала бдительно, усмотрев на дороге группу мужчин, Груня.

Шли начальник контрразведки Врагов, капитан Бубенец, перевязанный Соболь и по привычке замыкающим группу старшина Леша.

– Доброе утро, Золушки! – поднял в приветствии руку Врагов. Помог подняться с земли бабе Лялюшке. Оглядел всех торжественно: – Ну что, запускаем дорогу? Дадим фрицу прикурить?

Прихорашивающаяся при виде мужчин Стеша, дурачась, попросила о дополнительных условиях:

– Фрицу прикурить, а нам, бедным женщинам, чего бы покрепче. А то у бригадира день рождения, а мы как середина недели: воскресенье уже не помним, а до субботы далеко. Хотя… – прислушалась, уловив удар молотком по рельсу. – Нет, ничего не надо. Сейчас придет ревизор и мимоходом просто всех накажет.

Однако вместо Михалыча на путях показался с его молотком в руках Кручиня. Смутившись большому количеству людей, спрятал в первую очередь за спину противогазную сумку с выпирающим из нее пакетом. Зато поднял железнодорожное било, сверкнувшее солнечным зайчиком на полированном лбу, привлек внимание к нему:

– Михалыч забыл на шпалах. Отдать бы…

От Соболя не скрылось смущение белогвардейца, попавшего как кур во щи в общество контрразведчиков. Да и кто сказал, что опасность снята? С минуты на минуту пойдет поезд, а человек, не снятый с подозрения, что-то слишком судорожно прячущий за спину, достоин по крайней мере осмотра.

Не боясь выглядеть подозрительным, а может, показывая свое рвение, желание исправиться перед начальством, в то же время вроде как и в шутку, если опасения не подтвердятся, лейтенант подошел к Кручине, прощупал газетный пакет в сумке. Бумага под пальцами прорвалась и из тугого свертка начал раскрываться красным бутоном кусочек материи.

– Я даже не сомневался, что будет опять что-то женское, – легко перевел досмотр в подготовленную шутку Соболь.

Кручиня, уличенный в очередной неблаговидности, затоптался на месте. Затем, желая снять все подозрения и разом разрешить ситуацию, стал разрывать весь пакет:

– Я бы хотел… Сегодня день рождения… Мы с Семкой говорили… Вот, поздравить.

Словно торговец на рынке или даже фокусник в цирке, встряхнул освобожденной из газетного плена мануфактурой, и перед взором собравшихся возникло платье с огромными красными маками по полям. Белогвардеец поднес его к онемевшей, покрасневшей не менее подарка Наталье. Стеша, охнув, стала вытирать вспотевшие руки о тельняшку, протянула их к имениннице:

– Семь раз споткнуться и столько же умереть! – бесхитростно не скрыла зависти Стеша. – Дай поносить!

Наталья по-девчачьи успела и увернуться от Стеши, и чмокнуть Кручиню в благодарность за внимание и подарок. И если мужчинам оказалось достаточно оценить его зрительно, то каждая из женщин еще и потрогала обновку, поцокав в восторге. А баба Ляля тамадой и распорядилась:

– Так, обновку не задальниваем. Наряжайся.

Бригадир и сама бы с радостью сделала это, но оглянулась на мужчин. Те деликатно отвернулись, женщины огородили именинницу от непотребных глаз. А Бубенец вообще отвел в сторону виновника приятной суматохи.

– За этим, что ль, отлучались по ночам?

Иван Павлович кивнул:

– По близлежащим деревням обувку чинил, заборы подправлял, столярничал. Подсобралось на такое вот внимание…

– А это, значит, ваш? – капитан вытащил наган.

– Мой, – опустил голову Кручиня. Наверное, прошлое будет тянуться за ним по пятам всю жизнь. Умоляла мать утопить оружие в речке, но не поднялась рука…

– Служили в разведке Деникина… – продолжал скользкий допрос Бубенец.

– Было по молодости.

– Отсидели в лагерях… – продолжал тянуть кота за хвост контрразведчик.

– Отсидел, – уже с неким вызовом, эхом ответил Кручиня. Биография, в отличие от остальных, у него как на ладони. А точнее, в «Личном деле зэка Кручини И.П.». Так что можно говорить сразу, что вменяется в вину на сей раз.

Хотя Ивану Павловичу грех было сетовать на судьбу в этот раз. Судя по дружелюбному расположению капитана, выдвигать обвинений тот не собирался. Бубенец даже отвел его еще на несколько шагов от остальных, хотя Кручине нестерпимо хотелось остаться рядом с Натальей, увидеть ее в новом платье.

– Слушайте, Иван Павлович. А ведь у вас прекрасная отрицательная биография врага народа. Для разведчика. Как думаете? – вдруг намекнул на совсем неожиданный поворот в его линии судьбы капитан.

Руки у Кручини вспотели не хуже, чем у Стешки. Тем не менее сам никогда и близко не задумывавшийся о подобной роли, согласился с таким выводом.

– Наверное, да.

– Может, поиграем с фрицем?

Нет, это был не сон. Вся жизнь, вся судьба словно готовили Ивана Павловича к этому моменту, когда ему станут доверять безоглядно. И кто? Те, кто забирал и охранял…

Ответить что-либо не успел, да капитану спешность, скорее всего, и не требовалась. По дороге бежала Полина, за ней, не успевая за здоровыми, быстрыми ногами врача, но и не желая отставать, ковыляла Нина.

– Ура! – закричала издали врач. – Ура всем! Победа!

Одной ей было не пережить радость, она бежала с ней к людям, и оказавшаяся на пути бригада Натальи закричала, запрыгала, начала обниматься:

– Ура!!!

– Флаг! Надо флаг поднять, – затормошила всех Груня.

Собравшиеся оглянулись, зацепились взглядом за маленький красный треугольничек на проволоке, прикрепленный, скорее всего, по технике безопасности к дрезине. Но новость требовала больших масштабов, большей мощи, и вдруг оказалось, что в центре стоит, сама как флаг, в красном платье бригадир. Догадываясь о том, что может произойти в следующую минуту, она выставила в защиту руки, но Стеша выкрикнула общую идею:

– Девки, даешь бригадира на флаг!

И как только что окружали, переодевая Наталью, так вновь стали стеной от мужчин, но уже раздевая именинницу. Выхватив добычу, первой взбежала на насыпь Груня, заплясала, замахала платьем под новое громкое «Ура».

– Воистину хоть кавалера на танец приглашай, – глянула Стеша на старшину.

– Кавалеристка ты наша, – то ли вздохнула, то ли улыбнулась порыву молодухи баба Ляля, но Стеша уже пошла зазывно на Лешу: на радостях все можно, так что принимай, парень, какие мы есть!

Леша улыбнулся морячке, но достал, как оберег, из нагрудного кармана треугольники.

– Это письма на бригаду. Они оказались в сумке вашего… прежнего бригадира.

– А куда это наша Валентина Иванович так быстро исчезла? – попробовала выяснить причину неожиданного исчезновения Прохоровой Стеша.

– Перевели на другой объект.

– Ну и ладно, мы сами с усами и с привычной Натальей, – не расстроилась Стеша, кивнув на стыдливо облачающуюся на корточках в блеклое после обновки старенькое платье бригадиршу. – Надеюсь, в следующий раз и вы мне напишете…

– Посмотрим, – не дал, но и не обрубил надежду старшина. Объяснил свою сдержанность: – Там похоронка. Я просто не знаю, кому и как ее отдать.

Стеша впилась взглядом в конверты, нашла страшный. Судорожно вскрыла. Увидев фамилию, уронила остальные письма на землю, а по мере чтения похоронки начала тоже медленно оседать. Каким-то образом почуяв беду, к ней, заранее несогласно качая головой, подалась Варя. Стеша протянула к ней руки, и та, все поняв, упала рядом, тонко завыв. Дальний гудок паровоза перекрыл плач, Леша закрыл женщин собой, благо внимание бригады переключилось на показавшихся Михалыча и Зорю. Железнодорожник, дымивший своей самокруткой не хуже паровоза, первым делом увидел длинную ручку своего потерянного молотка, поспешил к нему, ударил привычно по рельсу. Посмотрел на часы, начал спускаться вниз, помогая державшей в руках бумажный самолетик Зоре.

– Через пять минут по графику будет здесь, – сообщил для всех Михалыч военную тайну.

Врагов обнял старого осмотрщика за плечи, встряхнул в порыве:

– А ведь построили дорогу, а, Михалыч! Хоть и на крови, а…

– На крови такое построить нельзя, товарищ майор, – не согласился тот. – Только на любви. Мужикам – к родине, женщинам – к мужьям на фронте… Как-то так.

– Тут как у Тютчева, – поддержал подошедший Леша, оставив ушедших в лес от общей радости женщин. И продекламировал:

– А… Тютчев этот, он с какого фронта? – полюбопытствовал Соболь.

– С того же, откуда их Гете, Шиллер, – замысловато пояснил старшина.

– А-а, – довольный ответом, протянул Соболь, на самом деле так ничего и не поняв.

Врагов и Михалыч одновременно посмотрели на часы. Железнодорожник в волнении выдернул из-за пояса желтый скрученный флажок, поднял его. Закон на железной дороге один: оказался рядом с железнодорожным полотном в форме, дай ожидающему от тебя машинисту знак. Красный открытый – значит, опасность, тормози и стой. Желтый скрученный – счастливого пути, он свободен.

– По-бе-да! – кричали собравшиеся.

– По-бе-да-а-а-а-а, – точками-тире отозвался людям паровозный гудок.

И лишь рыдали, обнявшись, за кустами Варя и Стеша да спешила к ним почуявшая недоброе баба Лялюшка. Стыдливо прикрывала рукой вконец разорвавшийся рукав на старом платье Наталья. С новым красным школьницей-знаменосцем бегала вдоль насыпи Груня. Военные взяли под козырек махнувшему им из кабины машинисту, Зоря запустила навстречу поезду самолетик.

– Как-то так, – утирая слезу, выбитую упругим воздухом от проносящегося мимо состава, проговорил Михалыч.

В Россию текла боль.

Она с усилием переваливала свое рваное, длинное тело через косогоры, глотая пыль с терриконов и собирая для пропитания колоски среди сгоревшей на полях бронетехники. Ее саму из последних сил тащили на костылях, толкали в детских колясках и несли спеленутой на руках. Везли в набитых нехитрым скарбом машинах. Именно по ним, по машинам, и узналось: а боль-то сама по себе бедна, богатые на таких стареньких «жигулях» не ездят.

Ее останавливала, пытала и исподтишка пинала на блокпостах родная украинская армия, обвиняя в предательстве и грозя то ли отлучить от родины, то ли, наоборот, никуда не выпускать. При этом боль сама могла тысячу раз, ломая шею, сорваться с крутых склонов, свалиться с искореженных пролетов на разрушенных мостах и навеки остаться на домашней земле под наспех сколоченным крестом. Но всякий раз она находила и находила силы двигаться дальше. Ее двужильность удивляла, это нельзя было ни понять, ни объяснить. Особенно тем, кто не видел, с какими муками она рождалась под минами в поселке Мирном. Как вдоволь, словно про запас, насыщалась слезами в городе Счастье. Как горела днем и ночью в Металлисте, уродовалась в Роскошном, превращалась в черные кровавые сгустки в Радужном, плавилась в Снежном. Пряталась в тесных подвалах Просторного ради того, чтобы не померк свет, как в Светличном, и рыдала на Веселой Горе…

Брела, текла по юго-востоку украинская боль – немая, но оттого легкопереводимая на любые языки мира. Порой казалось, что это просто мираж Первой мировой, начавшейся таким же жарким летом 14-го года. Но ровно сто лет назад. Та война смела с планеты правых и виноватых, разорвала в клочки империи и загнала в небытие целые династии: ей после первого же выстрела становится все равно, что засыпать в могилы – любовь или ненависть, добро или зло, счастье или боль.

Боли нынешней тоже не гарантировалась безопасность, и потому она вместе со всеми мечтала лишь об одном – побыстрее увидеть засечную черту. С пограничными вышками. С русскими солдатами на них. Там, за их спинами, за их оружием, и могли прекратиться все мучения.

Но не торопилась, не спешила открываться граница. Словно оберегая собственный дом от близкой войны, оттягивала и оттягивала засечную черту в глубь России. А может, просто давая людской боли возможность испить свою чашу до дна.

Вот только где оно, дно? Кто его вымерял-выкапывал? Под чей рост и какую силу?

Но не идти, не ползти, не ехать нельзя было, потому что за спиной «градины» от «Града» срезали бритвой деревья. Вспарывали крыши школ и детских садиков. Перемалывали в труху бетонные укрытия бомбоубежищ. А смешнее всего войне вдруг оказалось наблюдать за стеклянными ежиками. Разбиваешь взрывом на мелкие осколки стекла, и они веером сначала впиваются, а потом шевелятся на людях, когда те начинают ползти. Дети ползут – маленький ежик, старики – ежик большой. Летом одежды на людях мало, видно все очень хорошо…

Однако и на эти остатки живого после артиллерии серебристыми коршунами сваливались с неба МиГи и «сушки». Из-под их крыльев, как из сот, с шипением вырывались гладко отточенные «нурсы» с единственным желанием – доказать свою военную необходимость, свое умение рвать на куски, сжигать, крушить все без разбору. Роддом и морг – одновременно. Водозабор и подстанцию – можно по очереди. Церковь, пляж, тюрьма – как получится. На то они и неуправляемые реактивные снаряды.

Вольготно на войне металлу.

Территория Новороссии, при любом исходе битвы уже обозначенная историей как Донецкая и Луганская Народные Республики, могла показаться адом, выжженной, потерявшей рассудок землей. Могла, если бы не ополченец Моторолла, ломавший плоскогубцами гипс на своей правой руке, – ради фронтовой свадьбы, ради того, чтобы могла невеста по всем правилам мирной жизни надеть ему обручальное кольцо. Если бы не черепашка, которую нашли ополченцы в разрушенном детском садике и не поставили на довольствие в одном из своих отрядов самообороны. В конце концов, если бы не врачи, во время обстрелов прикрывавшие в реанимации своими телами малышей, которых нельзя было отключать от медицинских аппаратов и переносить в подвал при бомбежке. А их, врачей, закрывали собой и расставленными руками – чтобы захватить как можно большее пространство – обезумевшие матери этих недвижимых деток…

С усилием, с кровью, но жили, выживали Луганск и Донецк, хотя и сражались в одиночку. Соседние территории, исторически тоже считавшиеся Малороссией или тяготевшие к ней, не подтянулись, не отвлекли врага хотя бы ложным замахом. Укрылись в глухое молчание Харьков и Николаев. Да, обезглавили сопротивление, заполонили тюрьмы людьми с георгиевскими ленточками, но ведь не на пустом месте родился закон: вчера рано, но завтра уже поздно!

Отворачивался Днепропетровск. Потеряло удалую казачью шашку под женскими юбками Запорожье.

Одесса? Город-герой оказался городом-героем всего лишь 50 сожженных в Доме профсоюзов горожан. В других странах ради одного невинно убиенного вспыхивают народные восстания, мужество же одесситов иссякло вместе с тайными похоронами этих мучеников. Смолчала Одесса. Не произнесли ни звука и ее великие дерибасовские сатирики, еще вчера поучавшие с экранов телевизоров всех нас достойно жить. Может, еще потому не встала Одесса, потому распылила великое звание «города-героя», что в нем с помпой открывали памятники портфелю Жванецкого и нарисованной, брошенной на тротуар под ноги прохожих тени Пушкина, но не ветеранам Великой Отечественной?

А может, еще встанут? Еще соберут силы и злость?

Но первый, второй, третий, четвертый месяц Донбасс и Луганск, которые собранная на майдане в Киеве национальная гвардия вкупе с армией и частными батальонами олигархов обещали раздавить как колорадских жуков за десять дней, бились вопреки всем прогнозам. В соотношении 1 к 50. И тем значимее выглядело мужество одиночек, если даже в семимиллионном шахтерском крае слишком многие посчитали, что война их не касается. Почувствовав эту слабину, власть в Киеве и взвела курок. Полетели «градины», засветились в ночи начиненные фосфором бомбы, взмыли в небо стальные коршуны. Воевать глаза в глаза с ополченцами украинская армия не смогла, били по площадям, а значит, по невиновным, непричастным и отстраненным тоже.

Потому из Счастья, Мирного, Радужного, Славянска, легендарного «молодогвардейского» Краснодона, Шахтерска, Ясиноватой, Дебальцево вытянулись колонны уходящих от войны людей. В Россию. К «агрессорам», как объявили русских на Украине.

Вместе с беженцами потекла и боль. Никого не спросясь, ни с кем не посоветовавшись, она просто проникла в одежды, в глаза, в кожу, в сознание, в слова, в мысли, даже в сны людей, идущих к засечной черте…

Я ехал навстречу этой боли на БМП – универсальной, сотворенной для верткого, скоротечного боя боевой машине пехоты.

Ее тонкие, изящные, словно только что вышедшие из-под педикюра траки легко сдирали мшистый слой дерна вдоль просеки, ведущей к границе. Но я стучу ногой по левому плечу торчавшего из люка механика-водителя – сворачивай в эту сторону. У меня нет погон, камуфляж без опознавательных знаков, но бойцы слушаются, как безоговорочно подчиняются в незнакомой местности проводникам. Собственно, я и вывожу войска на самую удобную с военной точки зрения позицию. Сейчас еще левее, потом рывок через выросший самосевом лесок…

Вообще-то я ехал в родные края в отпуск, а не водить колонны. Но в очередной раз грустно подтвердилось, что в нашей огромной стране, при ее огромной армии воюют, выходят на острие событий одни и те же люди: что в Афгане, что в Чечне, что в Цхинвале я встречал в окопах одних и тех же офицеров. И даже здесь, в медвежьем углу брянского леса (древнее название города Дебрянск произошло как раз из-за непроходимых дебрей), нос к носу столкнулся на проселочной дороге со знакомым полковником с Урала. Знать, не только Одессу и Донецк победило телевидение, если даже у нашей армии нет длинной скамейки запасных…

– Извини, нам пора, – дернул щекой через пару минут после встречи уралец.

Приказ для стоявшей за его спиной войсковой группировки уже знаю – вылезти из капониров, в которые пришедшие из глубины страны бойцы зарывали себя и технику последние три дня. И не просто снять маскировку, а обозначить себя как можно ярче в непосредственной близости от границы. Порадовался: неужели руководству страны наконец-то надоело прятаться на собственной территории и делать перед заграницей вид, что не ведаем о перемещениях своих войск?

– Свои тапки в своей хате ставлю хоть под лавкой, хоть на печку, – перевел дипломатию и военный приказ на житейский язык уралец.

А я успеваю увидеть на его карте отметку около своего родного села. И хотя держал в уме и дальнюю, а потому, скорее всего, более верную причину проснувшейся активности – оттянуть от Новороссии на этот участок границы войска украинской армии, помочь мужикам из ополчения хотя бы таким, косвенным, образом, – встаю перед другом-полковником по стойке «смирно». Отдаю честь: готов быть рядом. Слов в данном случае не требуется, и командир кивает на головной «тапок» – залезай и рули.

Лишнего шлема со связью нет, рулю колонной по-афгански – ногами. Впереди до размеров солдат вырастают из-под земли боровички в зеленых касках и с оружием, перевязанным пропитанными зеленкой бинтами, – чтобы не блестели стволы среди листвы. Снимают с рогатин перегородившую нам дорогу длинную осину со срезанной через равные промежутки корой – чем не шлагбаум! При скорости начинают хлестать нависшие над дорогой ветки, и приходит осознание полной зависимости нашего мира от случайностей: когда-то кого-то не отхлестали розгами по заднице, мальчики выросли, стали никудышными политиками, и вот теперь ветки бьют нас. Уже по лицу.

Благо наша «гусянка» быстроходна и грудью вперед, урча от скрытой мощи, вырывается из самосевки на простор. Под бинокли замерших на сопредельной стороне украинских пограничников.

Цыганочка с выходом.

Мазурка.

Барыня.

Гопак, в конце концов!

А лучше всего вальс. Но – севастопольский! Он только что, этой весной, прозвучал для России, и весь мир в оцепенении осознал ее величие и силу: когда возродилась «Рашка», когда вышла из-под послушания немытая Рассея? Ведь к слабым целыми полуостровами не уходят!

И вот эта сила здесь. И я первым, помня о Новороссии, готов показать припавшим к окулярам украинским пограничникам, что сила эта сумасшедшая, и могу ударить механика-водителя и правой ногой, направляя колонну на границу. Через засечную черту. Горючки – почти до Киева! На стволах пушек – чехлы, но они скорее от пыли: 100-мм снаряды со скорострельностью 15 выстрелов в минуту прошьют ткань, не заметив этого. А рядышком – автоматическая пушка на 330 выстрелов в минуту. Под локтем гранатомет «Балкан» со скорострельностью уже 400–500 выстрелов в те же 60 секунд. Если в бинокль вдруг не видно, добавляйте на веру еще два комплекса – для уничтожения вертолетов и выноса мозгов танкам. Вместе с экипажами. Ну, и куда без родных крупнокалиберных танковых пулеметов? Они – классика жанра. И все это подо мной, под башней, на которой я восседаю царем на троне. В чреве только одной «гусянки». А их пылит сзади с десантом на броне… Бр-р-р-р. Бойтесь, ребята. Или хотя бы просто доложите наверх про наш демарш. Войной, конечно, не пойдем, но вдруг наш откровенный танец хоть немного заставит Киев задуматься о безнаказанности. Поможет притушить вашу же, украинскую, боль, текущую в Россию за сотни километров отсюда. А может, как в былые времена, станцуем вместе? Ради будущего. Оно ведь все равно настанет, на Луну друг от друга не улетим. А вот Америка останется за океаном, его не выпьешь. Так что приглашаем! Пройдем по острию каната, как шутят в армии. Училища-то заканчивали одни и те же, еще пока есть за что зацепиться в общем прошлом. В нем не называли презрительно фронтовиков колорадами, портрет приспешника фашистов Бандеры не висел образцом нации в государственных кабинетах, от русской речи скулы не сводило…

Проносимся мимо заброшенного колхозного сада, больше похожего на недоенное стадо коров, стоящее по колено в бурьяне. Десанту хочется яблок, лето с зеленью, ягодами и фруктами проходит мимо них, но скользят, елозят по броне малые саперные лопатки, притороченные к солдатским ремням. Для бойца неизменно правило: окоп раньше еды. Обустроимся, а потом можно и яблочек, даже молодильных, поискать.

Рывок на скорости недолгий – пошли рытвины от плугов. Они перед нашим сельским кладбищем и словно тормозят ретивых – к нам торопиться не надо. Не будем. Там уже лежат моя бабушка, первая учительница, облучившийся в Чернобыле друг. Стволы синхронно, как на плац-параде, кланяются их могилам, и вслед за оружием, вроде бы просто потому что качка, кланяюсь и я. Вот, привел защиту. Теперь можете лежать спокойно. Может, и хорошо, что не дожили до таких времен…

Кладбище – самое высокое место в округе, в кустарнике рядом с ним можно укрыться, а вот обзор на все 360 градусов. Прекрасна и связь, из села народ сюда ходит звонить и в Москву, и в Киев: оказавшись практически на равных расстояниях от столиц, мы и разъезжались в них за лучшей долей тоже почти поровну…

Командиру неведомы мои переживания, привычно отдает распоряжения. Солдаты, то ли дурачась, то ли потому что по-иному не получалось, повернули бээмпэшки к границе задом, в охотку погазовали и юркнули нашкодившими котятами в тень от деревьев.

Но не котята, конечно. Украина зазывает к себе всех, кто мог бы наказать, проучить, просто укусить Россию. Она готова стать плацдармом, подносить спички, снаряды, чтобы заполыхало и у нас. В конце концов, выколоть самой себе глаз только ради того, чтобы у России был кривой сосед.

Потому и замерли на сельском кладбище БМП, по-китайски прищуривая от пыли глаза-триплексы. Целые и невредимые.

Командирам прищуриваться некогда.

– Это, случаем, не ваши? – полковник кивает на дубки, редкой стежкой отделявшие наши деревенские поля от украинских наделов.

К ним на всех порах неслась запряженная в телегу лошадка. То, что в селе занимались контрабандой, не видела только полиция, но с приходом армейцев ситуация, конечно, изменится. Надо предупредить земляков, чтобы зачехляли свой «контрабас» от греха подальше.

Командир понимает, что даже спрятанных под броней 660 «лошадей» не хватит догнать телегу из контрабанды, дергает щекой: хорошо, но это последняя. Потому как он теперь главный на этом клочке России и отвечает за все происходящее здесь. А точнее, за то, чтобы на нем ничего не происходило.

– Вроде пронесло.

Степка Палаш притормозил Орлика, вывернул шею. Танки не гнались, и он подмигнул лежавшему в телеге Кольке Трояку: вот так мы их по-партизански…

Но тут же затушевал мысли, вновь вскинув вожжи. Трояк в войну пусть и по малолетству, но числился в полицаях и хотя отсидел за свою белую повязку сполна, при нем прошлое в селе старались не ворошить, щадили самолюбие.

Да только не объехать сегодня прошлое ни на Орлике, ни на кривой козе – вспомнится. Потому что ехали за сватом Трояка – Федькой, умершим вчера на Украине. Последним сельским партизаном. Кто теперь будет красить в селе памятник серебрянкой перед 9 Мая? Когда по приходу немцев Кольку записали в полицию, Федор подался в лес. Жалел-завидовал потом Степан, что в это время совсем пацаном был, а то бы тоже, конечно, взял в руки оружие. И тоже имел бы потом все льготы ветерана и почести.

А вот победа одного и тюремный срок другого так и не примирили бывших друзей-одноклассников. Даже свадьба старшего сына Федора Максимыча за девкой Трояка не посадила их за один стол.

– Ты что творишь? Хочешь, чтобы внуки были полицейскими? – метал громы и молнии Федор перед свадьбой.

– Люблю я ее. А внуки будут партизанские! – не отступился сын.

Характером вылился весь в батю. А потому и первым из района поехал закрывать Чернобыль…

– Хороший человек был Федька. Замысловатый, но не вредный, – опять нарушил молчание Степан.

Трояк согласно кивнул головой, хотя отношения сватьев секретом ни для кого не являлись. А может, поддакнул всего лишь одному слову – «замысловатый»: кто узнает мысли соседа, даже если ехать с ним в одной телеге?

– А от чего они, тромбы, отрываются? – не отпускали Степана мысли о покойном.

– Все в организме от нервов, – пожал свободным плечом Трояк из своего лежбища в сене.

– Еще хорошо, что позвонили оттуда. А то по нынешним временам могли просто в яму скинуть.

– Главное, вывезти…

– Вывезем. Давай, Орлик, давай, милый, – подхлестнул Степан коня, вставшего перед крутой насыпью украинской трассы.

Четырехметровый ров, как в других местах, здесь хватило ума не рыть, колючую проволоку не натянули, а пограничников к каждому кусту не приставишь. Так что если не шуметь, то проскочить можно, контрабанду так и перекидывают, не спрашивая национальности.

Но Орлик скосил сливовый глаз, перебрал перед препятствием в неуверенности ногами, и мужикам пришлось спрыгнуть с телеги. Палаш взял коня за уздцы, потащил за собой наверх, Трояк уперся в телегу сзади. Внатяг, все трое припадая на колени, но взяли пограничный рубеж. Повторить такой же подвиг с телом Федора вряд ли получится, сами свалят его в яму. А это грех несусветный, чтобы живые роняли мертвых. Так что возвращаться придется официально, длинной дорогой через пограничный пост.

Город знали, как собственное село: чай, пожили без границ, а поскольку Украина была значительно ближе собственного райцентра, то и в магазины, на поезда, в больницы ходили-ездили сюда. Без подсказок разыскали и морг. Там их заставили расписаться в какой-то бумажке и впустили в прохладный, матово освещенный барак: забирайте который ваш.

Федор лежал на крайнем топчане. Заострившийся нос, выступивший вперед подбородок и впавший рот изменили его облик, но не настолько, чтобы не узнать или засомневаться. На пиджаке висели колодки от медалей, но без самих кругляшей. На правой стороне, где по праздникам всегда красовался орден Отечественной войны, раной зияла рваная дыра.

– Как поступил, так все и есть, – толстенький санитар, не дождавшийся подношения, демонстративно отвернулся и наседкой замер над остальными топчанами. Авось на каком-то и снесется золотое яичко на обед…

Деды затоптались вокруг топчана, примеряясь, как подступиться к покойному.

– Бери за ноги, – скомандовал Степан.

Стараясь не смотреть на лицо свата, Трояк взялся за туфли. Они скользили, одеревеневшие ноги Федора норовили хотя бы еще раз коснуться земли. На телеге порядок заранее не навели, и пришлось расправлять сбитую попону уже под умершим, чтобы ехалось ему домой мягко, без неудобств. От любопытных глаз прикрыли тело предусмотрительно прихваченной простынкой и тихонько тронулись.

Покрывало отбросили пограничники. Сверили Федора с фотографией на паспорте, бдительно ощупали сено под покойным, долго созванивались по телефону и в конце концов дали от ворот поворот:

– Вы нигде не переходили границу официально, а этот, – кивнули на телегу с умиротворенно лежащим Федором Максимовичем, – должен идти уже как груз. Через таможню. Надо декларировать.

– Да вы что, ребята? Домой же везем. Человек умер, – опешил Степан, взявший на себя роль переговорщика.

– А откуда мы знаем, где и как умер? Может, возите специально, выведывая секреты.

– Какие секреты? – простодушно не понял Степан.

– Ну, железная дорога рядом. Да мало ли что задумали. Вон, мотаетесь на танках вдоль границы. Что у вас на уме, откуда нам знать. Давайте назад, пока лошадь не конфисковали. Или ищите какие хотите справки. Назад.

Из машин, стоявших в очереди на пересечение границы, недовольно засигналили. Орлик нервно загарцевал, пытаясь развернуться с оглоблями в узеньком, огороженном бетонными блоками коридоре.

– Сейчас, сейчас, – бормотал Степан, стыдясь своей нерасторопности при всеобщем внимании.

Трояк тоже прятал глаза. А вот с лица Федора Максимовича покрывало на разбитой дороге сползало раз за разом, позволяя ветерку легонько перебирать его седые волосы.

– Слава Украине!

– Героям слава! – вдруг раздалась из узкой полосы парка, тянувшегося вдоль дороги, знакомая по телевизору речевка.

– Хто не скаче, той москаль!

– Про нас, Колька, – с грустной усмешкой посмотрел на попутчика Палаш. На телегу пока не садились, шли рядом с покойным. Но ускорили шаг, подстегнув вожжами Орлика, – от греха подальше.

– Москаляку на гиляку!

– Что такое гиляка? – уже не без тревоги полюбопытствовал Степан.

Трояк сидел свой срок на Украине, за столько-то лет язык поневоле выучишь.

– Виселица.

Степан проворно вспрыгнул на телегу, кивнул напарнику – поехали отсюда.

– Хотя правильнее – шибениця, – попытался успокоить Трояк, словно на ней, шибенице, висеть приятнее, чем на гиляке.

А шум митинга нарастал, впереди через низенькую ограду стали перепрыгивать люди, пробуя останавливать машины. Первые успели увернуться, но толпа густела, и перед Орликом улицу наконец закупорили.

– Хто не скаче, той москаль, хто не скаче, той москаль! – запрыгала вокруг машин молодежь.

Орлик задергался, не понимая шума, а тут и к экзотическому транспортному средству подскочило несколько человек.

– Хлопцi, кiнь не скаче! Москалюка!.. Треба конфiскувати. На донецький фронт.

– Або нехай за него скачуть дiди!

Степана и Трояка оторвали от телеги, задергали, вовлекая в общий ритм скачки. Палаш несколько раз подпрыгнул, лишь бы отстали и не принялись потешаться над телом соседа. Да и с какого рожна отдавать им лошадь?

Его дряблых скачков оказалось достаточно, чтобы сойти за своего, а вот Трояк встал как вкопанный. Как Орлик. Но тому нельзя падать на колени, на них у него с рождения белые звездочки, сразу замарает…

– Слава Украине! – принялись кричать в лицо деду пацаны с накрученными на руки цепями, требуя ответа.

«Федору слава», – вдруг произнес про себя Трояк.

Наверное, ему ничего не стоило, как Палаш, два раза подпрыгнуть и уехать восвояси. Но жизнь, прожитая после войны на задворках, без права голоса, сейчас словно давала ему шанс начать ее последний остаток с чистого листа. Да-да, здесь, сейчас его не просто заставляли скакать бараном посреди улицы. Через 75 лет после начала войны ему вновь предстоял выбор. Возможность исправить трагическую ошибку юности. Обрести хотя бы на старости лет собственное достоинство. Пожить днем, с людьми, а не прятаться от их взглядов десятилетиями в ночных сторожах. А Федор, даже мертвый, завернутый в попону, был судьей, он из своего небесного далека словно готов был поверить, что тогда, после седьмого класса, произошла нелепая ошибка…

– Скачи! – нетерпеливо толкали Трояка. – Скачи, москаляка!

Из-за прыгающих тел строил страдальческую мину Степан: да прыгни ты, что взять с идиотов. Но Колька Трояк не трогался с места. Его уже толкали в спину, сбили картуз, и центр сборища, предчувствуя жертву, стал перемещаться к телеге, а он оставался нем и недвижим. Стало понятно, в какую катавасию попал перед смертью и Федор, как сорвали у него ордена…

– Да хлопцы, хлопцы, – порывался защитить друга Степан. – Он же глухонемой. Немой и глухой!

И как последнее спасение сорвал простынь: не глумитесь при покойнике, не берите грех на душу. Простынь висела в поднятой руке белым флагом, он мог развести стороны, но в эту секунду Трояк, словно боясь опоздать, вдруг запел. Он помнил, когда пел на людях последний раз, – в школьном хоре на Первомай, перед самой войной. Потом миллионы раз про себя в тюрьме и длинными ночами долгие годы при работе сторожем в колхозе. А сейчас на удивление толпе, самому себе, а более всего – Степану, негромко напел вслух:

– Да какой же он глухонемой? – замерла толпа, сама наполовину говорившая по-русски.

Однако песня звучала украинская, на телеге лежал покойник, и постепенно, отвлекаясь на другое, люди стали отходить. Первым развернулся парень с белым котенком на плече, последним отошел вояка с накрученной на рукавицу цепью. «Эх, такое бы на ведро, таскать воду из колодца», – мимоходом отметил Степан. А то и впрямь, приходится веревкой…

Слух о почившем достиг передних рядов, и не сразу, по одной машине, но затор стал рассасываться. Вслед Орлику свистнули, не без этого. Но именно лошади, а не умершему – даже молодежь озверела не до конца. В глазах Трояка стояли слезы, он вытирал их истоптанным в пыли картузом, и Палаш сочувственно тронул попутчика, готовый разделить его боль от ударов.

Только дед Коля Троячный не мог сдержать слез не от боли, а от опустошившей его гордости. От забытой радости. От того, что выстоял, не запрыгал старым козлом. Что не сдался даже при поднятом белом флаге. И что теперь мог впервые за семь десятилетий долго, не отводя взгляд, смотреть в лицо свату: «Здравствуй, Федор. Вот так оно получилось. Спасибо тебе».

– Как ты их! – поднял зажатую в кулаке вожжу Степан. – А я того… чтоб быстрее вырваться, – оправдался за себя, хотя деду Коле чужого не требовалось. – Запрыгивай. Но, милый. Домой, Орлик. А мы еще побачим, хто и как будет скакать на морозе без газа. У нас цыплят по осени считают…

Подъехав к месту, где утром выбирались с русского поля на украинскую дорогу, остановились. Степан стал поправлять сбрую на лошади, а на деле выжидая, когда освободится от машин трасса. Хотя следовало поторопиться: над лесом нахлобучивалась туча, потянул свежий ветерок, будоража лошадь. Они такие, они грозу ноздрями чувствуют.

Дед Коля тоже спрыгнул с телеги, вдвоем оглядели место спуска. Степан на правах возницы вздохнул:

– Можем перевернуть. Придется переносить на руках.

Замешкались, не помня, головой или ногами нести тело с насыпи. Попробовали боком. Заскользили, путаясь в будыльях старой травы. Как ни старались удержать Федора на весу, уронили. На трассе заурчала машина, и мужикам пришлось лечь, прикрывая покойного собой.

Подняли головы, лишь дождавшись тишины на дороге.

– За нас умер, – вдруг произнес Степан. И хотя Николай не спорил, упрямо кивнул: – За нас. Мы жили, а он работал. Горел. Не было лучше соседа…

Степан словно тоже просил прощения у покойного за все споры и насмешки, случившиеся на долгом соседском пути-житии. А может, и за невольный белый флаг перед теми, кто убил Федора Максимовича. Легче было промолчать, никто не требовал оценок и подведения итогов, но это на похоронах, при стечении народа есть возможность укрыться за спинами других, а когда остаешься один на один с умершим, совесть беспощадна и заставляет каяться.

– От совести умер, – подытожил Степан.

Троячный согласно примерил услышанное к свату. Глаза и рот у того от тряски приоткрылись, и он наложил ладонь на веки свату. Затем оторвал по кругу, лентой низ у своей рубахи, подвязал покойному челюсть, закрывая рот. Дела скорбные, но житейские, и кому-то требовалось заниматься и этим. Он, Николай Иванович Троячный, проводит в последний путь истрепавшего ему все нервы родственника с честью и достоинством. А памятник ко Дню Победы покрасят внуки. Может, конечно, и сам, но как посмотрят люди? А вот внукам скажет, чтобы приехали. На Украине вон, похоже, этого не сделали…

– Опять они? – полковник недоуменно оглядывается на меня.

Если ему отвечать за безопасность границы, то за безумие на ней жителей близлежащих сел объясняться, видать, мне. Щека у друга снова дергается, это нервный тик, и, скорее всего, от контузии. Где успел поймать ее?

Около дубков угадывалась понурая лошадка. К телеге, оглядываясь, тащили по траве тюк двое мужиков.

Бинокль приближает границу до вытянутой руки, и по белым звездочкам на коленях легко узнаю Орлика, едва ли не последнего из оставшегося в селе коня. Его погоняют веткой Степка Палаш и Колька Трояк, бывшие уже дедами даже в моем детстве. Странно, на границу моталась обычно молодежь…

– Проверить, – отдает команду для головной машины полковник.

Остаюсь на броне, и единственное, чем помогаю землякам, – «рулю» так, чтобы пыль уходила в сторону от телеги. Только бы не везли ничего запрещенного…

Везли… мертвого. Из старой попоны, свернутой тюком, торчали ноги, и командир оглянулся на меня: ты что-нибудь понимаешь?

– Дед Федя того… песня спелась, – начал доклад Степка Палаш, выделив из всего десанта в командиры человека с биноклем. И это правильно. У кого бинокль, тот главнее всех.

– Тромб оторвался, – не забыл диагноз дед Коля. – На Украине.

Он перевел взгляд на меня, на лице мелькнуло удивление, он недоверчиво обернулся за подтверждением догадки к напарнику. Я это, дед Коля, я. Между прочим, везу приветы и фотокарточку от вашего внука-курсанта. Через месяц ему на погоны упадут лейтенантские звезды, и он займет место в одной из таких же боевых машин. Только вот имя покойного…

Спрыгиваю с брони. Непроизвольно задерживая себя, трогаю мокрые бока лошади. Из детства всплывает отцовское предостережение: потных лошадей не поить, прежде надо давать им остыть. Тем более тянет прохладным ветерком. Чересседельник совсем истончился, а вот ступицы в колесах можно было бы и смазать. Или солидола теперь днем с огнем? И, кстати, совсем необязательно, что это «мой» дед Федя. Человека два-три с этим именем в селе точно еще есть…

– С мамкой твоей… – первой же фразой рассеивает надежды Степка Палаш, и я трогаю под пыльной простыней торчавшее острое плечо. Дед Коля, заглядывая под покрывало, развязывает какой-то узел около лица покойного, словно не желая открывать и показывать его лицо в неприглядном виде. Вытаскивает повязку, приоткрывает простынь.

Он.

– Как? Почему оказался там?

– Командир его умер, поехал к нему на похороны. Да при наградах, как положено. А там, видать, это как раз и не положено. Налетели скачущие. Может, и не тромб – сердце оборвалось…

Он еще что-то говорил, а я всматривался в знакомое, хотя и небритое, осунувшееся лицо старого партизана. Он воевал вместе с моей мамой в отряде, которым командовал ее отец. Однажды в окружении, когда не осталось надежд вырваться, дедушка свою дочь и самого юного из разведчиков Федю вместе с ранеными отправил через болото. А сам повел отряд на прорыв в другом месте, отвлекая на себя немцев. Погиб, когда поднимал партизан в атаку и закричал «ура». Пуля попала в горло, она словно хотела остановить этот клич – клич отваги и победы…

Когда я оказался в плену в Чечне и за меня затребовали миллион долларов выкупа, люди понесли родителям деньги – кто сто рублей, кто пятьдесят, дед Федя вместо живых денег принес баночку краски:

– Вот, хотел бабке своей крест на могиле обновить, но пусть полежит под старым. А тут, ежели краску продать, какая-никакая, а копейка появится. Вдруг ее-то как раз и не будет хватать на освобождение…

И вот дед Федя лежит передо мной на старой скрипучей телеге с вырванными медалями. Живой, он не только хранил память о войне и погибших односельчанах. Он, как тогда при прорыве, словно прикрывал собой еще и маму. Теперь, выходит, она осталась крайней, последней из отряда…

Господи, как все вдруг сошлось около деревенской телеги! И боль, что текла из Украины в Россию далеко-далеко отсюда и, казалось, не затронет меня вживую, вдруг выцелила острием в самое сердце. Дотянулась через сотни километров, отыскала меня средь перелесков, пронзила, заставила бессильно замереть. И я со своей – не своей колонной, опоздавший на какие-то сутки. Авось бы наш проезд утихомирил горячие головы там, за дубками, вдруг непреодолимой стеной разделившими всех кроме контрабандистов.

Зашелестела в голос трава у колен. Ветер от дубков, легко разогнавшись по чистому полю, упруго ударил в спины. Вихрю они препятствием не послужили, ему бы мчаться дальше, но он почему-то закрутился юлой вокруг нас, психом расшвыривая из телеги соломенную подстилку. Орлик тревожно зафыркал, и Степан, преодолевая сопротивление, продавился к нему, обнял за шею, унимая и свою, и его дрожь. Дед Коля навалился на телегу, вцепился в свата – то ли как в последнюю опору на земле, то ли не позволяя ветру вознести умершего сразу на небеса, без погребения на земле. Сечкой полоснул дождь, захромыхало, потемнело вокруг, завыло.

– Давайте к нам, – позвал полковник в десантный люк.

Но я остался со стариками. Повторяя Трояка, навалился на телегу, закрывая собой деда Федю. Что уже натворил смерч на украинской стороне, нам было неведомо, требовалось сберечь свое – живых и мертвых.

Сколько продолжалось светопреставление, осознать, наверное, мог только Орлик. И то потому, что стоял на земле четырьмя ногами. Нам время в любом случае показалось в два раза дольшим…

Первым и пришел в себя он – зафыркал, словно очищая забитый пылью рот. Унялась у ног омытая трава. И солнце вновь заластилось с неба: «Ничего не помню, ничего не знаю, не при мне было». Подняли головы на меня и старики: что это было? Американский торнадо, подчиняющий себе все? Он такой, он вечно готов свалиться туда, где еще минуту назад светило солнце, чтобы перекурочить, разметать, сломать мирную жизнь. Не знаем, как на Украине, а вот мы выстояли! И никого не сдали…

Спрыгнул с БМП, удерживая от тика щеку, полковник. Неожиданно сделал то, что обязано было исходить, наверное, от меня, – перекрестился. Знать, повидал и прочувствовал за время нашей разлуки что-то более значимое в этой жизни.

– Я уведу броню в другое место, – прошептал затем только для моих ушей.

Зачем?

Но он уже подтолкнул меня плечом – еще наверняка увидимся. Вспрыгнул с разбега на острую грудь машины, отдал команду, и та осторожно, чтобы не испугать лошадь, развернулась, ушла виражом к кладбищу. За ней, как за вожаком, начала вылетать из засады и выстраиваться журавлиным клином остальная «гусянка». Не закурлыкала – ревела моторами на грешной земле. Оно и правильно: что бы ни летало в небе, земля остается у тех, чей стоит на ней пехотинец. А я для них все же лучшее в округе место выбрал. И какая защита была родному селу!

Но бронеколонна истончалась, исчезала в самосевке, и вдруг меня пронзило: а ведь командир уводил не просто свой клин. Он уводил от могил моих родных и близких, к которым я ненароком, думая только о военной выгоде, привел войну. Словно заглянув в неведомые мне глубины, полковник распознал какую-то неправильность сделанного мной и теперь прикрывал не только страну, выделенный ему участок границы с моим селом, но и лично меня. Уралец оказался мудрее на ту самую контузию, которую заполучил без меня на одной из войн.

И, как совсем недавно я кивал могилам родных с брони БМП, кланяюсь незаметно вслед исчезающей колонне. Спасибо. И… и тем не менее все равно – танцуйте, мужики.

Танго!

Лезгинку.

Краковяк.

Жемжурку!

Танцуйте без устали, с полной отдачей, пусть даже ради других – как только и может русский солдат. Потому что наша телега с дедом Федей – она тоже из той, общей боли, что течет к нам с юго-востока. И как желал командир, но как пока не будет на самом деле – пусть окажется последней.

– Но, милый, – тронул Орлика Палаш.

…И сказал ей бородатый главарь, увитый по лбу зеленой лентой, – тебе туда. И показал стволом автомата на горный склон – за ним ты найдешь своего сына. Или то, что от него осталось.

Если дойдешь, конечно.

И замерли от этого жеста боевики, а в первую очередь те, кто устанавливал на этом склоне мины. Надежно устанавливал – для собственной же безопасности, туда-сюда, движение.

Разведка федеральных сил не прошла – откатилась, вынося раненых.

Попавшие под артобстрел шакалы, спасаясь от снарядов, вырывались сюда на простор и на потеху Аллаху устраивали фейерверк на растяжках.

Пленные, что вздумали бежать, взлетели здесь же на небеса.

Сын? Нет, сына ее здесь нет. Но они слышали о пленном русском пограничнике, который отказался снять православный крестик. Зря отказался: через голову и не стали снимать, делов-то – отрубили голову мечом, и тот сам упал на траву. Маленький такой нательный крестик на белой шелковой нитке, мгновенно пропитавшейся кровью. Гордого из себя строил, туда-сюда, движение. А то бы жил. Подумаешь, без креста… Дурак. А похоронили его как раз там, за склоном. Иди, мать, а то ночь скоро – в горах быстро темнеет. Жаль только, что не дойдешь. Никто не доходил.

Пошла.

Пошла по траве, выросшей на минах и среди тоненьких проводков, соединявших гранаты-ловушки. Вдоль кустарников, израненных осколками. Вдоль желтеющих косточек чьих-то сынков, не вынесенных с минного поля ни своими, ни чужими. Собрать бы их, по ходу, раз она здесь, похоронить по-людски, с молитовкой. Но она шла-торопилась к своему дитяти, к своей кровинушке, к своему дурачку, не послушавшему бандита. О, Господи, за что? Ведь сама, прилюдно надевала сыночку крестик на призывном пункте – чтобы оберегал. И видела ведь, видела, что стесняется друзей ее Женька, пряча подарок глубоко под рубашку. Думала, грешным делом, что не станет носить, снимет втихаря.

Не снял…

А ей все смотрели и смотрели вслед те, кто захотел иметь собственное солнце, собственную личную власть, собственных рабов. Ухоженные, упитанные, насмешливые бородачи. Три месяца она, еще молодая женщина, ощущала на себе эти взгляды, терпела унижения, оскорбления, издевательства. Три месяца ее секли холодные дожди. По ней стреляли свои и чужие, потому что по одинокой незнакомой фигуре на войне стреляют всегда: на всякий случай или просто ради потехи. Она пила росу с листьев и ела корешки трав. Она давно потеряла в болоте туфли и теперь шла по горным тропам, по лесным чащам, по невспаханным полям босиком.

Искала сына, пропавшего в чужом плену на чужой войне. Невыспавшейся переходила от банды к банде, голодной – от аула к аулу, закоченевшей – от ущелья к ущелью. Знала одно: пока не найдет своего Женьку, живого или мертвого, не покинет этой земли, этих гор и склонов.

«Господи, помоги. На коленях бы стояла, да идти надо. Глаза бы выплакала, да искать надо. Истово молюсь, ибо знаю: слабая молитва выше головы не поднимется. Помоги, Господи. Потом забери все, что пожелаешь: жизнь мою забери, душу, разум – но сейчас помоги дойти и отыскать сыночка…»

– Сейчас, сейчас взлетит, туда-сюда, движение.

– Здесь еще никто не проходил.

Ждали боевики, не спуская глаз с русской женщины и боясь пропустить момент, когда вздыбится под ее ногами земля и закончатся муки.

Не заканчивались. Небеса, словно оправдываясь за страшную кару, выбранную для ее сына, отводили гранатные растяжки. А то ангелы прилетели от него, от Женьки, и подстилали свои крыла под растрескавшиеся, с запеченной кровью ноги, не давая им надавить сильнее обычного на минные взрыватели. И шла, и шла мать туда, где мог быть ее сын. Уходила прочь от главаря с зеленой лентой, исписанной арабской вязью. И когда уже скрывалась она с глаз, исчезала среди травы, один из боевиков поднял снайперскую винтовку. Поймал в прицел сгорбленную спину: прошла она – проведет других. Не взлетела – так упадет…

Но что-то дрогнуло в бородаче, грубо отбил он в сторону оружие и молча зашагал прочь.

В ущелье.

В норы.

В темень.

Он не угадал. А тот, кто не угадывает, проигрывает…

А еще через два дня к боевому охранению пехотного полка вышла с зажатым в руке крестиком на коричневой шелковой нити седая старушка. И не понять было с первого взгляда, русская ли, чеченка.

– Стой, кто идет? – спросил, соблюдая устав, часовой.

– Мать.

– Здесь война, мать. Уходи.

– Мне некуда уходить. Сынок мой здесь.

Подняла руки – без ногтей, скрюченные от застывшей боли и порванных сухожилий. Показала ими в сторону далекого горного склона – там он. В каменной яме, которую вырыла собственными руками. Ногтями, оставленными там же, среди каменной крошки. Сколько перед этим пролежала без памяти, когда отыскала в волчьей яме родную рыжую головушку, из-за которой дразнили ее Женьку ласково «Золотистый золотой», – не знает. Сколько потом перекопала холмиков и пролежала рядом с обезглавленным телом своего мальчика – не ведает тоже. Но, очнувшись, поглядев в чужое безжизненное небо, оглядев стоявших вокруг нее в замешательстве боевиков, усмехнулась им и порадовалась вдруг страшному: не дала лежать сыночку разбросанным по разным уголкам ущелья, соединила головушку…

…И, выслушав ее тихий стон, тоже седой, задерганный противоречивыми приказами, обвиненный во всех смертных грехах политиками и правозащитниками, ни разу за войну не выспавшийся подполковник дал команду выстроить под палящим солнцем полк. Весь, до последнего солдата. С Боевым знаменем.

И лишь замерли взводные и ротные коробки, образовав закованное в бронежилеты и каски каре, он вывел нежданную гостью на середину горного плато. И протяжно, хриплым, сорванным в боях голосом прокричал над горами, над ущельем с остатками банд, над минными полями – крикнул так, словно хотел, чтобы услышали все политики и генералы, аксакалы и солдатские матери, вся Чечня и вся Россия:

– По-о-олк! На коле-ено-о-о!

И первым, склонив седую голову, опустился перед маленькой, босой, со сбитыми в кровь ногами женщиной.

И вслед за командиром пал на гранитную пыльную крошку его поредевший до батальона, потрепанный в боях полк.

Рядовые пали, еще мало что понимая в случившемся.

Сержанты, беспрекословно доверяющие своему «бате».

Три оставшихся в живых прапорщика – Петров и два Ивановых – опустились на колени.

Лейтенантов не было. Выбило лейтенантов в атаках, рвались вперед, как мальчишки, боясь не получить орденов, – и следом за прапорщиками склонились повинно майоры и капитаны, хотя с курсантских погон их учили, что советский, русский офицер имеет право становиться на колени только в трех случаях: испить воды из родника, поцеловать женщину и попрощаться с Боевым знаменем.

Сейчас знамя по приказу молодого седого командира само склонялось перед щупленькой, простоволосой женщиной. И оказалась вдруг она, вольно иль невольно, по судьбе или случаю, но выше красного шелка, увитого орденскими лентами еще за ту, прошлую, Великую Отечественную войну.

Выше подполковника и майоров, капитанов и трех прапорщиков – Петрова и Ивановых.

Выше сержантов.

Выше рядовых, каким был и ее Женька, геройских дел не совершивший, всего один день побывший на войне и половину следующего дня – в плену.

Выше гор вдруг оказалась, тревожно замерших за ее спиной.

Выше деревьев, оставшихся внизу, в ущелье.

И лишь голубое небо неотрывно смотрело в ее некогда васильковые глаза, словно пыталось насытиться из их бездонных глубин силой и стойкостью. Лишь ветер касался ее впалых, обветренных щек, готовый высушить слезы, если вдруг прольются. Лишь солнце пыталось согреть ее маленькие, хрупкие плечики, укрытые выцветшей кофточкой с чужого плеча.

И продолжал стоять на коленях полк, словно отмаливал за всю Россию, за политиков, не сумевших остановить войну, муки и страдания всего лишь одной солдатской матери. Стоял за ее Женьку, рядового золотистого воина-пограничника. За православный крестик, тайно надетый и прилюдно не снятый великим русским солдатом в этой страшной и непонятной бойне…

Бежала уточкой, норовя обогнать свою палку-костыль и удержать от налетающей пороши брезентовые крылья плаща. Я спешил, но старушка, видать, торопилась еще больше.

– Ты чего стал? – настороженно заглянула она в приоткрытую щелочку окна.

– Подвезти.

– А ты меня знаешь?

– Нет.

– Тогда почему стал?

– Снег начинается, вы торопитесь, я еду. Садитесь.

– Но ты точно меня не знаешь?

– Не знаю.

Ветер с разбега швырнул пригоршню снега в машину, на сшитый во времена развитого социализма плащ старушки, ее увитую венами руку, лежавшую на клюке.

Бабуля, время! Едем.

Но она продолжала пристально всматриваться в меня, угадывая породу. Ни на кого в ее памяти не оказался похож, но просияла в озарении, найдя неопровержимый аргумент моего возможного коварства:

– А почему тогда другие проехали мимо и не стали?

О-о, святая простота!

– Ну не знаю я, бабуль. Меня подвозили – я подвожу. За других не отвечаю. Поедете? – перебросил на заднее сиденье бутылки из-под пива.

– Но ты точно меня не знаешь?

– Точно. Не знаю.

Глянула на небо, по сторонам, открыла дверцу. Прежде чем сесть, сбросила дождевик, как в деревне снимают галоши перед тем, как войти в дом. Смотала брезент в рулон, прижала к животу: если испачкает, то себя. Осторожно усевшись, двинула зажатой меж колен клюкой, словно штурвалом в самолете, – вперед.

Только набирать по здешним дорогам крейсерскую скорость – оставить на ней подвеску или вылететь в кювет.

– А что это у вас дороги такие разбитые?

– Так война ж была.

Не шутила, не ехидничала – правду говорила и верила в это.

Скрывая улыбку, отвернулся к окну. Молоденькие деревца, летом зелеными солдатиками бежавшие по косогору в атаку, сейчас, убеленные седым инеем, выходили из боя по колено в снегу.

Война так война. «Мы вели машины, объезжая мины»… Сократил, на свою голову, дорогу по проселкам! Хотя, как ни странно, народ здесь тоже куда-то спешит.

– И куда можно торопиться в такую погоду?

– Так снег же понедельники не отменял! А у меня дед только по ним на рыбалку: говорит, меньше конкурентов. А нынче очки забыл. Несу вот, а то без них и без меня как слепой. Чего отказываться от правды: крайней-то я окажусь, что не проверила.

Похлопала по карманам: не попутал ли бес и ее? Вытащила перевязанный резиночкой очечник, как в шкатулочку, заглянула внутрь. Порылась в ворохе бумажек, оказавшихся под очками. Ноготком выцарапала с самого низа сотенную, удивилась, в дедовы же очки проверила ее на свет. Укоризненно посмотрела на меня. Ясно, отвечать за поведение всего мужского населения страны тоже мне…

– А божился, как иконе, что потерял. Вот теперь будет ему ни дар, ни купля, – затолкала бумажку в карман кофты, зашпилила личный сейф булавкой. – Сам-то где живешь?

Ехали в сторону Украины, я кивнул назад:

– В России.

– А я дома. Пятистенник. Пятерых и родила, каждому по стене. Да только разбежались все. Кукуем с дедом вдвоем. Ты, видать, такой же. Летун? – ей очень хотелось оправдаться мной, чужим для нее человеком, что остались они с дедом одни не из-за плохих детей, а что времена нынче за окном такие.

За стеклом начинающаяся поземка била в грудь собравшихся на обочине воробьев. Сугробы, присевшие отдохнуть на поваленные вдоль дороги деревья, приглашали присоединиться, но нам посиделок не надо. Нам вперед, на Киевскую трассу.

Скосил глаза на панель приборов. Цифры в минутах сменяются быстрее, чем в километрах…

– А ты не летай быстрее своего ангела, – утихомирила попутчица, все замечая. – Раз сдерживает в пути, значит, хранит от беды, которая может ждать впереди. А мне вон там, около Барыни, останови, – кивнула на железный транспарант с дородной колхозницей, державшей в руках проржавевший сноп пшеницы.

– Почему Барыня?

– Так мы все работали, а она всю жизнь простояла с улыбкой. Стопроцентная правда, это я не перцем чихнула.

– Ясно. Далеко до озера?

– За тремя кустами. Добегу. А то дед заревнует, что на машинах без него разъезжаю, – поулыбалась несбывшемуся. – Спасибо тебе, хоть и не знаешь меня. Авось и тебе когда от людей в нужную минуту вспоможется.

Помявшись, положила на панель две конфеты:

– Вместо курева.

Огляделась, выходя: не унесла ли на хвосте чужое и не оставила ли чего своего. Раскатала обратно плащ, кивнула то ли мне, то ли небу за помощь и снова побежала, переваливаясь уточкой, к своему слепому деду-селезню. Поймать вам золотую рыбку!

А мне опять наверстывать время, благо до трассы тоже три куста. На таких одинаковых расстояниях от пересечения дорог обычно ставят храмы…

Ударить по газам не получилось и на Киевке. На первом же пригорке, собрав гармошку из нетерпеливых, мальками дергающихся легковушек, полз трактор-«петушок», издевательски кивая всем задранным ковшом. Сколько не имей лошадей под капотом, а подчиняйся второй скорости трактора. Тянись следом, читай указатели, смешавшие красоту и политику, – «Красная поляна», «Красный бор», «Красная коммуна», «Красный колодец». Не хватало еще какой-нибудь «Красной синьки» – в Питере в двадцатых годах назвали так завод, выпускавший побелку. Но там был революционный подъем, а тут едешь, как на быке. Давай же, то ли брат, то ли сестра «Беларусь», мне еще возвращаться назад!

Рвануться вперед всем скопом смогли, лишь выскочив на пригорок и получив обзор.

Всех скопом внизу и остановил своей волшебной палочкой выбежавший из-за автобусной остановки счастливый гаишник. Вот же засада в прямом и переносном!

Я оказался в веренице последним и мог лишь молча наблюдать, как толстый от бронежилета капитан собирал, словно жирный котяра сметану, паспорта и водительские удостоверения. Вальяжность гаишника убила добрый десяток минут, и пришлось поверх водительского протянуть служебное удостоверение – своего-то должен отпустить.

Усы кота-капитана сжались, но только лишь для того, чтобы сдержать улыбку при старшем по званию. Постучал документами по палочке. А она ведь черно-белая, как наша жизнь…

– Скоро у нас будет как на Кавказе, товарищ полковник.

– А что на Кавказе?

Я только что прилетел оттуда, завтра возвращаться обратно, потому иронии не принял. Хотя интересно услышать о «родных» местах со стороны.

– А там у каждого нарушителя есть оправдательный документ, – поведал капитан. И не преминул подчеркнуть свое пребывание в «горячей точке». Может, и затевал весь разговор ради этого: – Неделю назад в Нальчик летали на усиление. Тормозим парнишу лет восемнадцати. Улыбается – я свой! И показывает листок стандартной бумаги, на котором на ксероксе переснято удостоверение его двоюродного брата. Из вневедомственной охраны. Так что все может быть, – капитан развел руками, размышляя, отдавать ли документы.

В другой раз пояснил бы ему разницу между парнишей и полковником, ксероксом и ксивой, проверкой документов в Нальчике и лежкой под огнем артиллерии в Аргунском ущелье. Но я спешу, меня ждет в госпитале мой друг Лешка, вызвавший этот самый огонь на себя. У меня нет времени на разговоры с тобой, капитан.

Тот мое презрение почувствовал, неторопливо заглянул в машину. Сдерживая эмоции, я глубоко вздохнул: делает ведь все законно и правильно. Я сам приучал подчиненных точно так же осматривать подозрительный транспорт. По замершему взгляду проверяющего понял, что сам же и оставил тому зацепку, – бутылки из-под пива! Но не оправдываться, не обращать внимания, перевести разговор…

– Но можно узнать, что мы нарушили? Пошла прерывистая разметка…

– Товарищ полковник, а как вы думаете, неужели мы здесь случайно стоим? Там выставлен знак «Обгон запрещен». Ждите, вызовем, – капитан еще раз глянул на вещественные доказательства и, пропустив только-только подъехавший трактор, пошел к спрятанной за автобусной остановкой машине.

Зато поземка ярым нарушителем дорожного движения пересекала двойную сплошную, вылетала на встречку, переваливала отвал и неслась в снежное нетронутое безмолвие полей. Мне бы ее вольницу и безнаказанность. Хотя бы на сутки!

Прикрыл глаза, откинулся на сиденье. Пока все складывается против того, чтобы я успел к сроку в Севсько – старинный русский город Севск, расположенный на границе с Украиной. Но ведь все равно успею, иного выхода нет. Просто придется гнать. А попутчица правду сказала про опасность впереди. Довез бы ее с очками до озера, не уперся бы в «петушка». Вот и не верь приметам. Хотя и другая пословица есть: тише едешь – никуда не приедешь…

Гудок гаишной машины вернул к реальности: меня звали. Арестованная вереница рассосалась, только один из водителей звонил по мобильнику, явно поднимая на выручку знакомых. Мне поднимать некого, мои все в Чечне…

Мнущийся около машины капитан мурлыкал в усы песенку, за рулем оказался майор. Это лучше. В одной звезде больше мудрости, чем в четырех капитанских жажды власти над людьми.

Не ошибся. Тот вертел в руках мое удостоверение, придумывая причину задержки.

– Вы… вы слегка увлеклись скоростью, товарищ полковник.

– Даже не спорю, – поднял я руки.

– Не пили сегодня?

– И вчера нет. Вторые сутки за рулем. И надо успеть к утру вернуться в Москву. Аэропорт Чкаловский. Моздок, – произнес я паролем путь из точки А в точку Б. Гражданским они ничего не скажут, людям в погонах это как путь из варяг в греки.

Майор понял и оценил, что я не выпячиваю Чечню охранной грамотой.

– Подождите немного, сейчас товарищ отъедет, – кивнул на звонившего.

Тот уезжать без прав не собирался, зато заглянул внутрь машины капитан:

– Куда Васю?

Майор скосил на меня глаз, но посчитал за своего и отдал распоряжение:

– Гони обратно.

Через минуту мимо нас на гору, подгазовывая себе синими точками-тире, весело побежал «петушок». Теперь уже ясно: собирать очередную партию лохов. Не знаешь, что лучше: Кавказ со своей наглостью или родная глубинка с подвохом…

Мою горькую усмешку майор попытался не увидеть, но оправдаться посчитал нужным:

– Самое гиблое место. За смену две-три аварии. А так хоть сдам ее без трупов.

Стопка отобранных водительских прав на панели перед стеклом не тянула на свидетельства о смерти, но даже если она перекроет один некролог, капитан-кот не зря слизывает с пригорка свою сметану. Вот только если бы не исподтишка…

– Осторожнее, товарищ полковник. Дорога скользкая.

Спасибо. Справлюсь.

Снег кружил уже по-взрослому, с уверенностью в свои глубокие тылы. Фуры на трассе начали сбиваться в паровозики, и обгонять их без риска схватить лобовое столкновение сделалось практически невозможно. Но я обгонял – спасибо, товарищ майор, за задержку. Понимаю ситуацию, но самолет ждать не станет. Но вначале надо добраться до Севска, родины моего друга, которого я подставил под пули.

– Держись, родная, – я сжимался в пружину, чтобы не вильнуть и не цапнуть колесом снег на обочине. Тогда точно принесут цветы, так неестественно алеющие среди дорожных отвалов, и мне. Сейчас нельзя. Никак нельзя.

Ангел, наверное, выбился из сил поспевать за мной. Держись, брат! Сам меня выбрал, не я тебя. С другим бы наверняка лежал на диване…

Самыми одинокими, несмотря на их прокол с ГАИ, на зимней трассе кажутся автобусные остановки. Но, когда впереди замаячила маленькая фигурка, сгорбленным столбиком стоящая у дороги, я закачал головой: не-ет! Я что, один на всей трассе? А если бы не приехал? Все бы так и остались стоять и бежать своим ходом? Подберут те, кто не так спешит…

Сзади накатывали железнодорожным составом фуры. А стоял, кажется, пацан. Что ты тут делаешь в снегопад? Тоже на рыбалку или уже с нее? Подарю Лешке после госпиталя удочку, приедем с ним на его Брянщину и засядем у лунки на все дни недели. Кроме понедельника.

Лишь бы выжил!

– Быстрее! – я выбросил дверцу перед парнем.

В зеркало заднего вида надвигалась снежная круговерть с мощными фарами внутри. Они мигнули, предупреждая об обгоне, и я прикрыл глаза: все, второй раз мне эту грохочущую, клубящуюся в снегу массу не обойти. Парень-парень…

Тот, похоже, уже не надеялся, что его кто-то подберет. В легкой курточке, кроссовках, вязаной шапочке, паренек полусогнутым ввалился в машину и остался на сиденье в этой же позе, совершенно равнодушный, что с ним будет происходить дальше. Фуры, волнами качая машину, проносились мимо, и я направил на нового пассажира все вентиляторы от печки. Пропустив весь затор, выехал на дорогу. Возвращаться все равно в темноте.

Несколько минут проехали молча. Паренек оживал постепенно: сначала зашевелился, потом сел поудобнее, огляделся.

– А я все равно думал, что кто-то добрый найдется и не даст замерзнуть, – совсем как старушка перед этим, кивнул в благодарность. Протянул руку: – Леша.

Пальцы были холодными, но зубы уже не стучали.

– Привет, Леша. Моего друга тоже так зовут. Сколько же ты стоял?

– Часа два.

– А куда добираешься?

– В Суземку. К крестному.

До поворота на Суземку было километров восемьдесят, после него еще тридцать…

– А почему не на автобусе?

– Билет 120 рублей. А мамка дала только пятьдесят три. Водитель не посадил.

– Надо было ехать?

– У меня сегодня день рождения, пятнадцать лет.

– Поздравляю.

– Спасибо. А крестный еще летом обещал подарок. Как вы думаете, что он может подарить?

– А он знает, что ты едешь?

– Нет. Но он же обещал!

Господи, в какие дикие края я попал! Что это за страна такая, полная наивных людей – Брянщина! А если крестный забыл про обещание? Или, хуже того, лежит пьяный? Или просто уехал и дом закрыт? Леха ты Леха, голова два уха…

– Бери конфету, – кивнул ему на свой утренний заработок.

Сам не успел вытянуть шею и осмотреть колонну, а сосед уже облизывал фантики синим языком. Значит, краска на обертках поганая…

Дорога пошла волнами, сведя видимость к нулю. Рисковать попутчиком, да еще в его день рождения, стало непозволительно. Ну и ладно. Передохнем. А еще лучше дозаправиться на обратную дорогу и перекусить. При таком движении все равно одинаково со всеми подъедем к суземскому повороту.

– Перекусим? – кивнул на заправку.

Лешка недоверчиво поднял глаза, торопливо согласился, пока я не раздумал.

– Что взять?

– А можно сосиску в тесте? Такие бывают, я знаю.

– Иди выбирай, пока заправлюсь.

Именинника нашел у витрины – он словно сторожил вожделенный бутерброд недельной заветренности.

– Вон она, – прошептал с облегчением часового, сдавшего пост.

– Садись туда, – кивнул я на дальний столик. Наклонился к девчонке за стойкой: – Тому парню – хороший кусок мяса. С полной тарелкой картошки. Салат со всей зеленью, какая есть. Еще… давайте компот с сырниками. И сосиску в тесте. А мне кофе. Покрепче.

За столом Лешка перегнулся, чтобы не слышали остальные, брянским партизаном-подпольщиком прошептал:

– Сзади иностранцы сидят. Видите? Думал, хохлы, а прислушался – нет, я по-ихнему понимаю. Наверное, молдаване.

Подошла девушка с полным подносом, принялась выставлять тарелки. Леха проводил каждую завистливым взглядом, но, увидев свой заказ, облегченно выдохнул.

– С днем рождения, Лешка, – я сдвинул все порции к нему.

– Это мне? Все? – голос парня дрогнул, в глазах показались слезы. Не удержавшись, покатились по худым щекам, булькнули в компот. – А я еду и есть хочу. Еду и хочу есть…

– Я машину посмотрю, а ты ешь, – оставил именинника одного. Кофе можно и в кабине попить…

Допить не успел. Утирая рот, выбежал с зажатой в руке сосиской попутчик. Может, боялся, что уеду? Нет, Леха, ты земляк моего друга. И имена у вас с ним одинаковые! А значит, я тебя не оставлю.

– Там был такой кусок мяса! – убедившись, что я на месте, начал именинник с самого восторженного. Видать, и впрямь мать не смогла наскрести на билет, если парень забыл, когда сытно ел. – Такой кусище! Спасибо.

Улыбнулся счастливо, по-хозяйски уселся на сиденье:

– А у меня теперь получается, что я в Москве был и в кафе. И на метро ездил. Там, чтобы попасть в него, надо сначала карточку купить и приложить к желтому кругу. Я два раза проехался по эскалатору – и привык сразу. Только вот народу там – табуны. Та-бу-ны народу!

Он еще рассказывал, как надо вести себя в Москве, чтобы не потеряться, как сторониться цыганок. А главное, не покупать продукты в первом попавшемся магазине. Потому что если обойти несколько, то хоть на пять копеек, но товар найдется дешевле…

– Леха, вон поворот на твою Суземку. Люди стоят, значит, автобус скоро придет. Я бы довез до конца, но очень спешу. К твоему тезке, он раненый лежит. Обещай, что сядешь на автобус.

– А пешком и нельзя. Волки завелись. Не дойду.

– Это тебе на билет, – протянул ему деньги.

Я сидел сбоку, но Лешка посмотрел вверх, словно они свалились оттуда. А может, чтобы просто проморгаться. Прекращай это мокрое дело, брат! И не заражай других.

– Спасибо за пожертвование.

Тебе спасибо, Лешка. За твою наивность и открытость. Что оказался одного имени с другом, на которого я ненароком, но навел врага. Я, когда останавливался, не знал, что у вас одно имя. Но пусть получится, что и таким образом я отмаливаю свой грех. Теперь одна просьба ко всем святым – чтобы был дома твой крестный…

А мне – все! Лимит остановок исчерпан. Хоть пожар, хоть наводнение, а мой путь только к колодцу на окраине Севска. Рядом с женским Крестовоздвиженским монастырем. В госпитале Лешка попросил воды из него. Не просил, конечно, а лишь помечтал, облизывая сухие губы:

– Воды захотелось. Из нашего колодца…

– Воды просит, – сказал я врачу, когда вошли к нему в кабинет. В углу рядом со скелетом стоял кулер, но я уточнил: – Из колодца около дома.

– Это было бы, между прочим, очень кстати, – вдруг поддержал главврач. Себе налил в чашку из кулера. Набросив на скелет халат, приподнял поникший череп анатомического пособия, ставшего вешалкой. – В природе все просто. Человек на 80 процентов состоит из воды, и ее структура полностью совпадает только с той, которую он пил с рождения. Так что, если больному питаться пищей, которая окружала его с детства, и пить воду из родного колодца, выздоровление пойдет значительно быстрее.

В тот же вечер я отыскал военный борт на Москву и договорился на обратный вылет. Двухлитровые пластиковые бутылки из-под пива – это набрать воды Лешке. И завтра утром я должен стоять с ней на аэродроме, если хочу успеть к повторной операции.

– Сегодня ночью были голубые пакеты, – усмехнулся Лешка тогда в реанимации. Пакеты для вывоза умерших и впрямь делают разного цвета – черные, голубые, золотистые… – Двое ночью захрипели и… А я лежу и приказываю себе дотянуть до утра. Чтобы уж если душа летела над землей, то… на рассвете, а не в темноте. Почему-то это оказалось важным…

Уставился в высокий потолок. Однако открылась дверь, и вошел бог земной – наш военный хирург Васильич. Постучал для меня по часам – ты просил минуту…

– Это я виноват, Васильич, – упрашивал я его накануне попасть в реанимацию. – Я вышел с ним на связь.

– А мне сказали, что он сам вызвал огонь на себя.

– Да, но все наоборот. То есть сначала он ушел со своей группой брать главаря. Трое суток сидел в норе, как мышь. А я не знал. Никто не знал. А тут внучка родилась. Он так ее ждал!

Хирург прищурил глаз, прикидывая наш возраст. Да, не мальчики. Но что делать, если на Кавказе воюем мы, деды. В Афгане ждали рождения своих детей, на Кавказе – уже внуков. Страна не воспитала замены, Кремль с Белым домом как шерочка с машерочкой барахтались все эти годы в нефтяных, митинговых и барахоличьих проблемах…

– И что? При чем здесь внучка?

Врач намеревался остаться непреклонным. Было от чего: через три дня у Лешки повторная операция, и лишний раз волновать пациента – всем дороже.

– А я стал выходить на него по связи. Поздравить. Я так часто пробивался в эфир, что он испугался: что-то случилось. И ответил. И его в этот момент самого запеленговали «духи». Так он из охотника сам превратился в дичь. Потом уже был бой и огонь на себя.

– Понятно… Тебе одна минута. Он очень слаб. Дай Бог продержаться критические три дня.

Три дня кончаются завтра. А я пока за 500 км от Москвы плюс полторы тысячи от столицы до Моздока.

Снег чуть поутих, но переметы лежачими полицейскими пытались сбить скорость. Но только не сегодня и не для меня. Впереди показалась знакомая, нарастившая себе дополнительный хвост колонна. Говорил же, что придем одновременно. Слева дозорными пошли дома с окраины Севска, и первый купол от Москвы – как раз Крестовоздвиж…

Я не понял, почему вильнул хвостом летящий по трассе снежный вихрь. Но из него выпала, оторвавшись от общей колонны, последняя фура. Машина на глазах, перед глазами, стала крениться, хватать перепуганными колесами воздух, перегораживать путь. Я летел прямо под этот падающий двухэтажный дом, тормоза бессильно завизжали на скользкой трассе, меня закружило, и последнее, что увидел, – это обрыв. То ли крикнул, то ли подумал:

– Все!

Последний раз перед опасностью закрывал глаза при первых прыжках с парашютом будучи лейтенантом. Потом запретил себе подобное. Поэтому, раз не помнил, что произошло при падении, значит, потерял сознание. Кратко, на миг, но случилось…

Да и когда пришел в себя, ничего не увидел: раскрывшийся жабьим ртом капот закрывал обзор. Прислушиваясь к себе, возможным травмам, повернул голову в сторону насыпи. И понял, что обманывался зря, что я все же разбился: сверху меня крестила монахиня. С черным клобуком на голове, с большим наперстным крестом поверх мантии и рясы с широкими, развивающимися на ветру рукавами. Значит, наместница монастыря. Может, самого Крестовоздвиженского. Но как смогла так быстро оказаться здесь? Ангел позвал? Хирург зря поднимал голову скелету…

Только как могла подняться на небеса вместе со мной и кабина? Может, я все же на земле? И жив?

Толкнул дверцу.

К машине, скользя и падая на крутом склоне, торопились люди.

– А должен был перевернуться, – услышал недоуменное.

– И косточки должны были лежать в рядок по насыпи.

Пока же по насыпи от моей машины шла всего одна колея. Значит, правая сторона «Рено» летела по воздуху. Старушка-попутчица не зря назвала меня летуном. Знать, не подобрали еще цвет для моего мешка…

– Будь скорость поменьше, перевернулся бы. Как пить дать, – продолжали со знанием дела оценивать мою аварию любопытные.

Фраза напомнила про Лешку. Снег хотя и спас, приняв меня с машиной, как в ватную стену, но из этого рва теперь не выбраться до скончания века. Они, придорожные сугробы, давно звали меня на посиделки.

Только загорать на морозе, похоже, светило не одному мне. Из разорванного брюха развалившейся поперек дороги фуры вывалились мешки, перегородив и обочины. Задранные вверх колеса продолжали наматывать время. В голос дрожал треугольным нутром одинокий дорожный знак крутого поворота: ясно, что он не виноват, но дело для России знакомое – наказать невиновных и поощрить непричастных. Тем более что трасса остановилась в обе стороны.

Любопытные разделились: одни шли смотреть фуру, другие оценивали мой полет. И только матушка, не двигаясь, продолжала шептать в мою сторону молитву. Я благодарно кивнул, подумав, что надо попросить помолиться за Лешку…

– Не вытащим. Перевернется, – вокруг моей машины продолжали топтаться, утрамбовывая снег, мужики.

Склон и впрямь слишком крут, и второго фокуса с полетом он, конечно, не допустит. Пробиваться вперед – дело не менее гиблое: снег по колено, за рвом хоть и хилая, но лесополоса, а дальше заснеженное поле. Единственный выход – это оставить машину и добираться в Москву на попутках. Но ведь и попуток нет…

– Попробуй завести. На ходу хоть? – посоветовал парень в унтах. Вот так надо зимой собираться в дорогу, по-сибирски. А то вырядился в полусапожки…

Черпая ими снег, залез в машину. Не без тревоги повернул ключ. Есть! Толку от этого никакого, но завелась. И на табло горит красным контуром аккумулятор. Ясно, что это второстепенно, но со времен учебы в Суворовском училище предупреждали: в армии все красное несет опасность.

– Аккумулятор показывает разрядку, – открыв окно, прокричал парню.

– Глуши.

Вслед за «сибиряком» в мотор нырнул шустренький, подпрыгивающий из-за малого росточка мужичок. Наверняка пахал колхозные поля. Сделайте что-нибудь, мужики! Авось получится!!

Вернулись с уловом, показав всем разорванный ремень генератора. Тут даже если выбраться на дорогу, аккумулятор в одиночку, при морозе, проработает не более пятнадцати минут. Потом машина заглохнет и превратится в остывающий кусок железа и пластика. Влетел! По всей системе координат!

Зато парень не думал сдаваться.

– Мужики, у кого-нибудь ремень есть?

Несколько человек пошли к своим машинам, и вскоре с насыпи один за другим прилетело сразу четыре лассо. «Сибиряк» выбрал по размеру самый близкий к оригиналу, снова нырнул под капот. Вернулся из забитой снегом преисподней озадаченным. Одного взгляда на меня ему оказалось достаточно, чтобы понять: я тут ему не помощник. Мужичонка-механизатор тоже втянул голову в плечи, став ниже поднятого капота: в тракторе все проще, там с матерком как с ветерком, при одном молотке да отвертке можно объехать все поля…

– Кто-нибудь помнит схему, как надевать ремень? Здесь восемь шкивов.

Вниз, оберегая копчики, спустилась еще пара человек. Только бы не бросили, только бы у мужиков получилось! Они стали спорить, рисовать на снегу расположение шестеренок, угадывать ход ремня. От меня им и впрямь не было никакой пользы, и я вскарабкался на дорогу. Водитель фуры сновал вдоль рассыпанных мешков, оправдываясь перед кем-то по телефону. Пробка росла на глазах. Извини, Леха. Но я правда очень хотел тебе помочь…

– Храни тебя Господь, – подошла тихо игуменья. – Ангел-хранитель тебе крылышки подстелил.

Согласно кивнул. Все же успел он за мной. Вернусь в Моздок и выпишу ему увольнительную на сутки!

Но во взгляде настоятельницы читалось и осуждение за скорость, и я попытался оправдаться:

– К вашему монастырю ехал. Там рядом колодец есть.

– Есть. Сами берем из него. Вкусная вода.

– За ней и ехал. Другу.

– Из самой Москвы? – монахиня посмотрела номер на моей машине.

– Из Чечни. Он ранен.

Матушка перекрестилась, зашептала молитовку. Поглядев на вставшие намертво вереницы машин с обеих сторон, отошла, достала мобильник. Если ей на вечернюю молитву, то тоже не успеть. Хорошо, что хоть я ни перед кем не виноват…

В конце пробки, убирая с дороги любопытных, закрутились под вой сирены проблесковые маячки знакомой гаишной машины. Позже всех, но все равно вовремя. Вызовут тягачи, кран – что-нибудь ведь сделают. Не удалось майору спокойно завершить смену.

Одного взгляда ему хватило и оценить обстановку, и узнать меня. Капитана послал к фуре, мне укоризненно прошептал:

– Предупреждал же – осторожнее!

Я, что ль, хотел этого?

Гаишник не погребовал спуститься вниз, окунуться вместе со всеми в мотор, вытолкнув плечом мужичонку. Потом нарисовал для «сибиряка» в воздухе загогулину, для гарантии повторив ее на снежной схеме. Поднялся обратно, на ходу вытаскивая мобильник.

– Алло, Вася? Трос есть? Дуй на Севский перекресток, надо будет протянуть машину по полю.

Прежде чем отдать приказ, новый комбат приподнял «черную вдову» – кругляш мины, таящей в себе мощь миллиона лошадиных сил. От нее нет спасения на минном поле, но и в мирных целях нет лучшей гирьки, удерживающей на узком столике штабную карту.

Освобожденная от грузила, карта под тяжестью хребтов и ущелий, переполненных синевой озер и бесконечных паутин рек, стала медленно сползать к дощатому настилу. Ползла до тех пор, пока взгляд комбата не уперся в коричневую кляксу Цхинвала. Майор, придержав лист, всмотрелся в окрестности города и неожиданно усмехнулся: река Кура, извивавшаяся по Грузии, оказалась на изгибе стола и читалась лишь как «…ура». Клич атаки, крик отчаяния, возглас победы. К сожалению, теперь не общие с грузинами, у каждого своя свадьба…

Опустил «вдову» и на «…ура», и на наши судьбы:

– В случае штурма города сдаем окраины.

Мы недоуменно переглянулись: сдать Цхинвал без боя? Мальчик, наверное, не понял, к кому попал. Мы в Грозном за каждый этаж, как за собственный дом…

– В бою солдат может спрятаться, город – нет. Чтобы прекратить его обстрел из тяжелых орудий, надо впустить противника на улицы. Тем сохраним и здания, и жителей, и себя. А уж потом – полный огонь. Безостановочно. Но убиваем не всех. Оставляем как можно больше раненых.

Гуманист?

– Они должны бежать, ползти, катиться назад и сеять панику кровавыми ошметками у себя в тылу.

Однако поворот! Рязанское десантное стало выпускать мясников?

– И пусть страна, пославшая их в бой, тащит потом этих калек на своем горбу всю жизнь. Наука на будущее. Прививка от политического бешенства правителям. Спиртное на стол.

Наконец-то! А то валенки парил.

Из-за рации извлеклись бутылка с «кровью Микки Мауса» – спирт с кока-колой и литровая банка мутного, словно в нем растворили зубную пасту, самогона.

Ни закуску, ни стаканы майор ждать не стал. Приподнял банку с мутной взвесью:

– За укрепление воинской дисциплины. В соседнем батальоне.

Все же наш человек! Значит, повоюем.

– В нашем ее укреплять не будем. У нас она должна быть железной.

Стрельбой «по-македонски» – одновременно с обеих рук, с полуоборота, точно в цель – выбросил посуду в мусорное ведро. Кроваво-белая смесь, найдя трещину в дне, выползла на дощатый настил и угодливо покатилась к ботинкам новоявленного комбата.

– Дневальный! – поторопился пресечь подхалимаж начштаба.

В проеме палатки, словно двое из ларца, мгновенно выросли солдат и его тень. На груди у обоих, переламывая поясницы, лежал патронный ящик с надписью «Блок памяти».

– Что ни прикажешь, все забывает, – оправдался начштаба.

Комбат забарабанил пальцами по столу. Прислушался к возникшей мелодии. И сам же прервал ее ударом ботинка, прихлопнув и растерев им, как назойливую муху, подкатившийся спиртовой шарик. На удар одиноко откликнулось ведро, то ли угодливо звякнув перед новым начальством, то ли выражая презрение к нему, как к слону в посудной лавке. Поди их, ведра, разбери. Железо.

Дневальный, не найдя даже в дополнительном блоке памяти вариантов действий, мертво застыл. Повторяя хозяина, втянула голову в плечи и тень.

– И воевать, и служить отныне будем так, как положено! – не оставил майор иных знаков препинания, кроме восклицательного.

А мы здесь что, ваньку валяем?

Отодвинув двоих из ларца, комбат вышел под солнце.

Палатки стояли вдоль железной дороги – кратчайшего пути из Тбилиси в Цхинвал. Наикратчайшего, если бы над шпалами и рельсами непроходимо, словно мотки колючей проволоки, не клубились друг за другом кусты шиповника и ежевики. Тут теперь если только на бронепоезде или танке…

Собственно, батальон и оставили под городом потому, что из Гори на Цхинвал вышла грузинская танковая колонна. Поиграть мускулами, пощекотать нервы или с ходу в бой – про то разведка не донесла, плохо сработали штирлицы. В таком случае лучший выход – ударить по колонне самим, первыми. Но тогда, к сожалению, все военные науки затмит политика: Россию объявят агрессором, а Грузию и Украину введут в НАТО под белы ручки по красной дорожке. А оно нам надо – иметь под Брянском и Сочи американских генералов? Легче всего было бы плюнуть на эти горы и свернуться домой, на Среднерусскую возвышенность. Но при этом понимали: если не защитим осетин и собственных миротворцев, не только сами потеряем последнее уважение к себе, но и весь Кавказ покажет на Москву пальцем – это те, кто неспособен защитить своих граждан. Кому нужна такая власть? И нужна ли вообще Россия как государство?

Так что сидеть десантникам здесь, в горной пыли. Бояться того, что «грызуны» взорвут Рокский тоннель и отрежут Южную Осетию от России, не стоит: тем, кто подталкивает Грузию к войне, не нужен победный марш. Им важнее втащить Россию в затяжную, изматывающую войну. Родить вторую Чечню, которая взбудоражит регион. Потому наступающие станут убивать миротворцев и мирных жителей. Убивать до тех пор, пока Россия не ввяжется в конфликт и не завязнет в нем. И вот только тогда наступит время основного, главного удара – по Абхазии. Она, с ее портами на Черном море, и поставлена на карту. А Цхинвал – всего лишь отвлекающий маневр…

Вздохнул комбат, пожалев политиков в Кремле: тяжко будет им выбирать между плохим и очень плохим. А солдату при таком раскладе вообще остается плясать от окопа. Зная: кто стреляет первым, умирает все же вторым.

Но хорошо, что плясали от печки.

«Град» градом ударил по Цхинвалу с наступлением ночи. Звезды, всегда близкие и огромные в горах, стали мгновенно гасить свет в окнах своих домов и суетливо прятаться в пелене пожаров, ища там спасение от молний-трассеров, прошивающих небо в поисках жертвы. А в самом городе бежали, ломая каблучки и теряя туфли, с разноцветных танцплощадок и кафе девчонки – да в темень, да в подвалы. Побросав невест, бежали в другую сторону парни – получать оружие и становиться преградой извергающему огонь валу. А между ними вжался в землю, не имея пока никакого приказа, десантный батальон. Эх, как же неудобно стрелять второму…

– Отходим? – подполз к комбату начальник штаба, памятуя о дневном раскладе предстоящего боя.

Советские танки украинского производства с грузинскими экипажами, обученные американскими инструкторами, уже расстреливали осетинских женщин и российских миротворцев. Дырявили стены домов и сносили головы у памятников по улице Сталина. Но комбат медлил. Медлил вместе с рассветом, упиравшимся в затылки гор всеми лучами солнца: утро только что видело, как расстреляли, изрешетили, изнасиловали ночь, и не желало подобного на своем пороге. Только откуда быть силушке у новорожденного? Не смогло ни упереться в исполины-великаны, ни зацепиться за верхушки лесных чащ – со страхом выкатилось новым днем на небо. В иное время прыгало бы козликом – еще бы, 08.08.08, начало летней Олимпиады в Пекине, в Поднебесной зажигают олимпийский огонь…

– Огонь!

В появившийся на улице танк ненасытно, роем впилась, словно в сыр, крысиная свора пуль. Впилась без приказа из Москвы, под личную ответственность комбата. Но ведь не свежий хлеб этот танк вез осетинам! А еще – хорошие танки делали в Советском Союзе: расшибив лбы о щербатую округлую броню, стальные коротышки замертво пали под гусеницы. Хотя и этого залпа хватило, чтобы танк попятился назад. Может, и впрямь в боевой технике все же не броня главное, а экипаж?

– Гранатометы вперед! И патроны. Мне!

Между комбатом и начальником штаба втиснулась тень с уродливо перекошенным от низкого солнца «Блоком памяти». Начштаба, приподняв дополнительную солдатскую память, с гаканьем хрястнул ее углом о придорожный камень. Щепки от ящика разлетелись в стороны, вывалив из нутра цинковые упаковки. Кащеева смерть для грузин пряталась дальше, и камень обреченно принял на себя и удар цинка. На этот раз из рваной металлической раны вылетели на волю картонные кубики. А уж в них любовно, словно елочные игрушки, и были упакованы, переложены маслянистой бумажной лентой близнецы пуль, погибших под гусеницами танка.

– Так будем отходить? – с надеждой требовал приказа начштаба.

Комбат оглянулся. Из пригорода-шанхая, укрываясь увитыми виноградной лозой навесами, бежали в гору женщины с детьми. Там, на вершине, с перебитой переносицей, выгоревшими глазницами, осевшее на одно колено черно стояло на семи ветрах здание штаба российских миротворцев. По нему стреляли нескончаемо и со всех сторон, в нем уже нечему было гореть, но там и только там, у неспущенного российского флага, виделась цхинвальцам единственная надежда на спасение.

Летела в тартарары вечерняя логика комбата по ведению боя в городе. Нет, все было бы прекрасно, не окажись в Цхинвале мирных жителей. Но вот вышла десантникам незадача – не ушли они из родных мест. И теперь солдатская ноша удваивалась: не только вести бой, но и прикрывать гражданских.

– Приготовиться к бою! – прокричал комбат по сторонам, потому что командиры всегда находятся в центре боевых порядков.

Это означало одно: батальон остается на месте. Замирает правым флангом вдоль железной дороги, по которой не ходят поезда. Уходит левым под линию высоковольтных передач и упирается в магазинчик с тандыром, в котором сегодня не выпекут горячие лепешки. Остается, по крайней мере, до тех пор, пока жители не укроются, как за частоколом крепостных стен, за солдатскими бронежилетами в штабе миротворцев. Неправильная война. Не по тактике…

Тактику дал грузинский спецназ. Он свалился на головы десантников из рощи, приютившейся на пологом склоне вдоль всей дороги. Грузины катились с горы, для устрашения разрисовав на американский манер черной краской себе лица и поливая автоматным огнем пространство впереди себя. Наверное, Советский Союз окончательно похоронил себя именно в это мгновение – когда грузины пошли на русских…

Зря пошли. И нашли, кого пугать. Лучше бы хорошо учили военные науки: у наступающих должно быть превосходство минимум в четыре-шесть раз перед теми, кто сидит в окопах. Так что уткнитесь, господа хорошие, своим боевым раскрасом прямо в цхинвальскую пыль. Интересно только: почему убитые застывают в несуразных, негероических позах? Их так скручивают, отбрасывают, опрокидывают всего лишь девять граммов свинца?

А вот раненые – те находят силы подтягивать под себя от боли весь земной шар. Кого задело легко, те и впрямь отбежали, отползли, и тут прав наш новый комбат – пусть сеют ужас и панику. А тех, кто не может двигаться, надо держать на мушке как приманку: за убитыми вряд ли поползут, а вот за ранеными – возможно…

Прикрывая окуляры бинокля от бликов, майор прошелся взглядом по склону, так и не ставшему для спецназа трамплином через наши головы на беззащитный город. Дважды вернулся к камню на обочине, у которого он лично распластал очередью фигуру в черном. У раненого дергалась нога, наверняка краешком зацепило и живот, потому что пальцы спецназовца тянулись к нему, а не к упавшему автомату. Собственно, что и требовалось доказать – выбивать наступающих из строя.

– Кажется, баба, товарищ майор, – нашел времечко всмотреться в раненого дневальный. – Ловко вы ее…

Майор замер. Усмотреть в безвольном, обмякшем теле женщину мог, конечно, только солдат, год их не видевший. Но наверняка ошибся. С какой стати на его выстрел вышла именно баба? Хотя в грузинском спецназе они есть…

– Вот и держи ее на прицеле, – привязал комбат слишком глазастого бойца к «трофею». Уж дамочку свою грузины наверняка попробуют вытащить. И пойдут за ней минимум два-три человека, которых можно снайперски снять. А это – кто-то оставшийся в живых из нашей команды. Арифметика боя, выверенная до сотой доли после запятой, которой в Южной Осетии невольно стала девчонка из спецназа. Куда лезла, дура? Наносила бы на щечки белую пудру в Тбилиси, а не черную краску в Цхинвале… – Я ее в бой не посылал!

А бой притих, захлебнувшись первой кровью. Грузии для победного броска все ж таки не хватило дыхания в один глоток, и теперь требовалось вытереть пот, насытиться боеприпасами, дождаться отставших. Лишь небо продолжали чертить серебристо-ангельские стрелы самолетов, время от времени сталкиваясь с выпущенными навстречу ракетами, вспыхивая при этом клубком огня и врезаясь в горы.

Все же война. Настоящая.

Майор ломал голову над делами земными, сиюминутными: или пробиваться на выручку миротворцам, или оставаться на месте, прикрывая жителей. Бросок на гору, к трепещущему флагу, избавлял от необходимости раз за разом наводить бинокль на камень и испытывать что-то в виде угрызений совести. Однако, если уйти, освободится пространство между засевшим на склоне спецназом и жителями города. Уж на этот бросок у грузин одного глотка воздуха хватит. И про соотношение потерь при бое с жителями говорить не придется…

– Стонет, – зудел над ухом дневальный.

– А что, должна песни петь? Глаз не спускай.

Сам приблизил девушку через бинокль на вытянутую руку, навел резкость. Конечно, будешь стонать с таким ранением. В Чечне журналисты домогались рассказов о «белых колготках», тут же впору переиначивать их в «зеленые штаны». Но сама виновата, умный в гору не пойдет… А зацепил и впрямь живот. Теперь лежать ей надо только на спине и ни в коем случае не терять сознания. Иначе мышцы расслабятся, язык западет, и девочка попросту задохнется. Пробежала бы метров десять левее. Или правее. А теперь вот лежи…

– Что глядишь? – сам зыркнул на солдата, попытавшегося по выражению лица командира определить, что тот видит через окуляры. – Станут вытаскивать – так и быть, не стреляй. Баба все-таки.

Солдат отлип от автомата, комбат нашел себе дело на левом фланге, у тандыра. Да только что ему на флангах делать, там командиры рот и начштаба рулят. Место командира – на лихом коне, в центре. Напротив камня…

– Никого, – замотал головой дневальный, когда майор, возвращаясь, как с нимбом, с роем пуль над головой, распластался среди пустых картонных коробочек.

Комбат намерился привычно вскинуть бинокль, но глаз и без него безошибочно уловил: подергивания раненой становились все реже и замедленнее. Через пару минут солнце начнет переваливать через валун, и лицо спецназовки откроется прямым лучам. Не выдержит ведь – оно здесь ядреное, солнце-то…

– Что ж они своих-то бросают? – недоуменно оглянулся на солдата майор. – Нам, что ль, самим таскать?

Тень дневального сжалась так, что уместилась в дорожной выбоине. Все ясно, скоро домой. Это в начале службы можно получить пулю по неопытности, а под дембель – только по глупости. Были десантники справа и слева, но они, как и положено, держали под прицелом свои сектора обстрелов. У него самого – валун и умирающая девушка. А может, и впрямь попробовать вытащить? Был бы там мужик, лежать ему до скончания века, то есть боя, а с женщиной – вроде как не по-джентльменски…

– Никто не рыпался к ней? – поинтересовался у двоих в ларце.

– Мертво.

Мертво – это хорошо. Не доблесть, конечно, а дурость – таскать из огня врага, к тому же тобой подстреленного. И грузины небось подобного не сделают. Но тут русский майор ВДВ! Мухой туда и обратно. Рискнуть? А оно надо?

Эх, ма!

– Прикрой!

Вышвырнув из-под ботинок гравий, комбат рванулся к камню. И – сволочи. Грузины – сволочи. Они все же держали на прицеле раненую, пусть и не как приманку, а просто оберегая ее от посторонних, – так отгоняют воронье от жертвы.

Майор не был стервятником, но и его встретили огнем на распахе, едва тот раскрылся в своем стремительном орлином рывке.

Надломился комбат. Опрокинулся сначала в небо, потом неловко упал на бок. С усилием, еще при памяти и силе, перевалился на спину: так и впрямь надо делать при ранении в живот, он не зря мысленно подсказывал это девушке.

И стих.

Зато заорал матом начштаба, выпустив смертельное содержимое автоматного рожка по роще. И когда в оглохшем небе беззвучно клацнула за последним патроном затворная рама, вдруг все замерло. Нет, в далеком поднебесном Пекине зажигали олимпийский огонь, через Рокский перевал рвалась подмога от 58-й армии, сталкивая в пропасти заглохшие и перекрывшие дорогу машины. Утихало все на нейтральной полосе для майора и девушки. Земная жизнь начала течь уже без них, и, осознав эту отрешенность, они вдруг потянулись навстречу друг другу липкими от крови пальцами. Словно уверовав, что спастись они могут только вместе. Что ближе, чем они, на этой пыльной дороге и в белесом горячем небе никого нет. Только бы солнце не перевалило за валун и не ослепило девушку. Если она прикроет глаза, открыть их вновь сил уже не хватит…

Подтянув свое обмякшее, переполненное кровью тело, майор с усилием выбросил его вперед. Бросок получился никчемный, зряшный, потому что все равно его не хватило дотянуться до девушки, хоть и было того расстояния ровно на ствол автомата, лежавшего между ними.

И перевалило солнце через валун. И сдалась девушка, прикрывая веки. И оставшийся в одиночестве майор тоже понял: все! С этого момента ни ему, ни соседке не требовалось ни подтягивать под свои раны земной шар, ни отталкиваться от земли – та сама замерла перед тем, как принять рабов божьих к себе.

И тогда встал с белым платком в руке начальник штаба. Из-за листвы тут же, словно боясь опоздать, торопливо скатился грузинский офицер. Сделали навстречу шаги. И словно перезагрузился пораженный вирусами страха блок памяти у дневального: неожиданно даже для самого себя солдат вытащил, поднял свою пудовую тень из дорожной выбоины и пошел, пусть и на деревянных ногах, но рядом с начштаба. А со склона в ответ тоже появился в помощь своему офицеру спецназовец в черном.

Четверка, все убыстряя шаг, словно торопясь в последнюю секунду исправить непоправимое, начала сближаться. В конце концов побежала, боясь опоздать. И выбежали им на подмогу другие солдаты, да с обеих сторон, да уже не высчитывая равного количества – доверились среди войны и ненависти друг другу. Хорошо все-таки, что был Советский Союз.

И упали на колени живые перед погибавшими, оторвали их от слишком гостеприимной земли. Подняли, осторожно понесли, сдерживая шаг и пряча взгляды от пульсирующих ран. Каждого в разные стороны, в окопы, ощетинившиеся друг против друга оружием.

Тот, кто стреляет первым, умирает все же вторым.

Но здесь, на цхинвальском склоне, с обеих сторон молились, чтобы остались живы раненые.

Оба.

Сталин, прикрываясь от окружающих приподнятым плечом, подслеповато пересчитывал деньги. Отделив несколько купюр, оглядел Манежную площадь.

На глаза попался Карл Маркс, топтавшийся около знака «Нулевой километр российских дорог», и вождь народов поманил его пальчиком. Тот с готовностью подбежал, выслушал указания и, получив деньги, заспешил в «Макдоналдс». Ленин, подпиравший от безделья музей своего имени, одобрительно пощипал бородку – это правильно, что за обедом бежит самый молодой. Предчувствуя скорый пир, покинул свой пост у входа в Александровский сад Николай II. Прижимая шашку к генеральским лампасам, заспешил в тень, падающую от памятника Жукову.

Ее, тени от маршала Победы, потом хватило, чтобы накрыть всю компанию двойников, суетливо деливших гамбургеры и прикрывающихся от фотографов растопыренной пятерней. А может, выставляли ее как таксу: снимок вместе со всеми стоит пятьсот рублей. Пятьсот рубликов постоять рядом с историей, ее тузами. Кто первый?

Над ним, толстым и неповоротливым, потешались всегда. А уж какое наслаждение одноклассникам и мучение учителям приносили уроки физкультуры с его участием…

Школа онемела, когда в десятом классе он стал мастером спорта! Пусть и по стрельбе, пусть. Но теперь учителей хвалили на совещаниях, и вчерашние инквизиторы стали холить и лелеять его наряду с цветочной клумбой под окном директора.

А ведь страсти к оружию у него никогда не наблюдалось. Наоборот, тайком сочинял стихи и грезил себя в репортерах. Но однажды его упросили отнести заболевшей девочке из параллельного класса домашнее задание, и он недовольно поплелся опять же на параллельную улицу.

Зачем ему открыли дверь?

А если открыли – зачем это сделала сама Кадри!

Но даже если бы и она – нельзя же было распахиваться на груди бело-синему, в полоску, халатику.

Он не увидел там ничего – мелькнул лишь ослепительно-белый упругий окоем, не тронутый загаром. Но вспышки хватило, чтобы он ослеп. Сунув листок с заданием в дверь, на ощупь, по стенам бросился прочь от страшного дома.

С тех пор у него началась параллельная жизнь. Тенью в тени он перемещался за Кадри по Таллину. Завел новую, недоступную для матери тетрадь стихов. Путался в своем, но знал назубок расписание занятий в соседнем классе. Верхом безрассудства стало то, что без сожаления оставил литературный кружок, записавшись в стрелковую секцию, которую Кадри посещала уже год по средам и пятницам с 15.00 до 17.15.

– Из-за меня, что ли? – лукаво вскинула брови под воронью челку грациозная, как лань, Кадри. Ему, неуклюжему, оставалось только краснеть и что-то мямлить про будущую службу в армии.

Вопреки всем законам, их параллели не только сблизились, но и соприкоснулись: на соревнованиях в Москве он нежно прижал ее к себе во время экскурсии на смотровую площадку Останкинской телебашни. Не засмеялась, не оттолкнулась – сама прильнула в ответ:

– Нравлюсь, что ли?

Первый раз он порадовался, что такой большой: Кадри вместилась на его груди, как воробышек на ладошке. И даже Москва с ее миллионами огоньков поверженно лежала не то что у их ног – под ногами.

Тогда он выиграл Всесоюзные соревнования и стал мастером спорта. Он больше никогда не повторит своего результата, да ему и не потребовалось это по жизни: на факультете журналистики МГУ проповедовался иной, сформулированный еще Марком Твеном стиль жизни: репортеру надлежит быть на месте пожара за десять минут до его начала, а остальное его не касается. А Кадри… Кадри – не по-эстонски стремительная, желавшая во всем выбиться в лидеры – послушалась родителей и осталась в Таллине.

– Не забудешь, что ли? – прятала за лукавством грусть.

В вечер перед расставанием они почему-то приехали на вокзал и бродили по перрону, с которого ему надлежало уезжать в Москву. Знали, что при родных они ничего лишнего себе не позволят. Например, поцеловаться…

– Любишь, что ли?

…Они переписывались почти год, наполняя почтовые поезда десятками, сотнями конвертов, открыток и бандеролей. Мечтали о встрече, и по мере узнавания Москвы он расписывал, куда пойдут гулять. Сначала, несомненно, в их Останкино, потом на Ленинские горы, потом к дому Булгакова, потом опять и снова Останкино, Манеж… Нет, Манежная площадь отпадала, на ней беспрерывно проводились митинги, а он желал остаться с Кадри наедине. Чтобы видеть только воронью челку над изогнутыми тонкими бровями, острый подбородочек, слегка тронутый ямочкой, и, если повезет, если случится такая удача, если распахнется блузка…

Этим и жил. Этим дышал. Даже развал Советского Союза не увидел, а почувствовал лишь через тон ее писем: в них вдруг стала проскакивать сначала ирония, потом сарказм, а затем и открытое презрение к СССР, Москве, к русским сапогам над несчастной Эстонией. Господи, какие сапоги, если Москва однажды сама лежала под ее туфельками на Останкинской телебашне!

Юмора не приняла, в подтверждение прислала пачку листовок с рисунками: границы Эстонии опутаны колючей проволокой в виде свастики и красной звезды. Тогда он впервые не ответил на послание и вспомнил фотографии гитлеровцев в ее квартире. Кадри тогда отмахивалась: это бабушкины одноклассники, которых насильно забрали в вермахт при оккупации. Неужели ничего случайного в этом мире нет, ведь располагались снимки на стенах, где в русских избах висят образа?!

Почтовые поезда теперь можно было отправлять в Эстонию через день: все остальное человечество отсылало в Таллин писем меньше, чем он нагружал эту службу один. А потом нашел оправдание и своей выдержке в их обоюдном молчании: тогда, школьником, он влюбился не в саму Кадри, а в белый, не тронутый загаром полумесяц на левой груди. Да-да, на левой, Кадри открыла дверь левой рукой, и вслед за дверью стал распахиваться халатик. Он таких никогда больше не видел – в синюю полосочку…

Зачем она полезла в политику!!!

Спустя несколько лет он прочел в спортивной хронике об ее удачном выступлении на чемпионате Европы, искренне порадовался медали и даже позвонил в Таллин. Номер не ответил, и он согласился с тем, что было давно известно: молчала не Кадри. Это не откликалось его прошлое. Отгородилась новыми границами уже с настоящей колючей проволокой его юность…

Их подогнали к лагерю на рассвете, по холодку, упрятав от лишних глаз за палатки. И выстроили не по ранжиру, не по номерам или списочному составу, а скопом, лишь бы вместились на косогоре.

Лишь одна, Любаша из новеньких, оказалась явно без царя в голове и выбилась из общей массы остренькой грудью, уже залапанной пыльными солдатскими пальцами, – я здесь, куда бежать, с кем целоваться?

Нацелуешься. Ох, намилуешься еще, дуреха…

Гарантию давал Ушастик, идущий к солдатскому гарему с фляжкой в руках. Улыбается батальон: у командира не только обгоревшие на солнце уши, но за ними он постоянно носит и два карандаша, которые нужны ему для работы с картой. Нужны-то нужны, но если смотреть со стороны, то ни дать ни взять – рожки выросли. Майору плевать на приметы, потому что еще не женат, а значит, не обманут. Да и надо ли обманываться? Вон, батальонные девочки все как на подбор, даже еще неклятая-немятая Любаня в ожидании команды только что не пританцовывает на бугорке: вперед и с песней?

Будет ей и песня!

Глянул из-под выцветших бровей на остальных женщин. За время службы каждую изучил как свои пять пальцев. Пардон, три: мизинец и безымянный на правой руке комбату срезало осколком еще зимой, остались где-то в горах внутри упавшей варежки. Вот будет загадка для археологов через пару сотен лет, если найдут пропажу!..

Тряхнул головой майор, теряя из-за левого уха один «рожок», вернулся в реальность, к своему гарему. Проверенные в боях и походах девочки, в отличие от Любы, вперед батьки в пекло не лезли. Маша отступила за Раю, Надя сиамским близнецом стоит впритирочку с Верой, а Зоя – та вообще откровенно спряталась за молоденького лейтенантика, в первый же день пребывания на войне потерявшего собственный «лифчик». Кто-то сунул ему замену, и взводный под усмешки солдат торопливо пытался застегнуть его до того, как станет в строй. Вот лейтенант точно дурак, похлеще Любани, потому что всеобщий бардак войны – это прекрасная возможность улучшить личное материальное положение, а не терять свою амуницию…

– Офицеры, ко мне.

Солдат шуганул подальше взглядом из-под бровей, и десантура вмиг исчезла за ребристыми, словно от недокорма, боками своих красоток. А уж тем отступать было не за кого. Только и оставалось умолять командира взглядами: знаем, что не оставишь в покое, что обречены и подневольны. Но отпустил хотя бы помыться, очистить от пыли глаза, опустить ножки в водичку, окатить из шланга закопченные спины. Неужели самому приятно смотреть на чумазых? Вон у связистов девочки – только что бархоткой не протирают…

Связисты, слов нет, молодцы. В отличие от десантников, им кто-то умный при выборе профессии вовремя подсказал, что нормальные люди из нормально летящего самолета сами не выпрыгивают. Они сидят в капонирах, им любой лоск наводить можно…

И потому не тряпицу-бархотку вытащил из своего «лифчика» Ушастик, а истрепанную в бахрому топографическую карту с боевой обстановкой. С синими уступами и красными стрелами. С цифрами почасового выхода на рубежи. Одного взгляда на эти художества командира стало ясно даже только что прибывшему в батальон лейтенантику: бой ожидается нешуточный, с неизбежными санитарными и безвозвратными потерями. Господи, пронеси!

Но не пронесет ведь, потому что цифры и рубежи расположились практически вплотную, на один укол карандашом, оставшимся за правым ухом майора. Один укол на карте – всего-то сто метров на местности. Стометровка для спринтера – 16 секунд. Батальону же, обвешанному оружием, способным сметать все на своем пути, на преодоление дистанции отводится час. Значит, у противника оружие не слабее…

Нарушив тишину, вжикнул наконец замок на «лифчике» лейтенанта. Отметив нервный успех новичка, подмигнул ему первый ротный. Ему можно, ему точные науки побоку, он знаток русского языка. В свое время, ворвавшись при штурме Грозного в дом на окраине города, вывел по фасаду надпись: «Меняю девятиэтажный дом в Грозном на двухкомнатную квартиру во Пскове». А тут хоть особняк в центре Москвы меняй на окопчик средь горного склона. Разница лишь в том, что особняка нет, а склон – вот он, уже под ногами. А боевой приказ в руках у комбата. Нету пути назад…

И хотя были офицеры почти все в орденах и медалях, за подмогой все же оглянулись на неровную шеренгу девочек. Выставленные словно напоказ, без солдатского хоровода вокруг себя, они вдруг сделались беззащитными и жалкими. И даже Любашка, этот несмышленыш, глупыш, лисеныш, уже не рада была, что вылезла вперед, приняла на себя все мужские взоры. А из одежонки-то – лишь бархатная пыль. И целоваться уже явно не хочется. И комбат недовольно поджимает губы: угораздило же ей иметь такое же имя, как и у его невесты. Сравнивай теперь, думай невольно, как оградить, спасти…

Крякнул Ушастик, потеребил ухо оставшимся карандашом. Сколько раз его батальон под женской защитой ходил в атаки! Если уж быть откровенным, это их заслуга, что десантники сейчас стоят пусть и через одного отмеченные пулями, но – живые. Именно за девушками, как за щитом, врывались его бойцы в бандитские лагеря, форсировали реки и штурмовали высоты. Конечно, взрывались, горели, калечились батальонные Тани, Светы, Вали, Кати, именно в них впивались в первую очередь разрывные пули. Но, когда уже виделась врагу победа, вставала вдруг стеной из-за любимых женщин десантура, кроваво хрипела «ура» и водружала свои знамена на горных вершинах. А девочек… покалеченных девочек списывали в утиль. Ничего не попишешь – война. Просто ждали, когда пригонят новых, благо хватало пока у России этого пушечного мяса…

Воткнул комбат карандаш в центральный синий выступ, поднял взгляд на первого ротного. Тот склонился к самой карте, словно пытался рассмотреть на ней окопы, доты, минные поля. Хотя ясно, что все это узнается лишь на месте, на собственной шкуре. А Ушастик все тыкал в новые и новые места, и офицеры, повторяя движение первого ротного, склонялись над клочком-оборвышем с коричневыми и зелеными разводами. И лишь когда затупилось острие грифеля, когда перенеслась по кусочкам общая картинка боя на ротные и взводные карты, когда, встав на цыпочки, заглянуло через стриженые затылки офицеров на секретную схему солнце, сложил гармошкой карту комбат. Стал пить воду из фляжки. И вновь расстегнулся «лифчик» у лейтенантика, которому выпадало быть в резерве. Худшее из возможного. В резерве можно и отсидеться, но резервом затыкают и бреши, бросая в самое пекло…

Не дал застегнуться лейтенанту второй раз грозный рык Ушастика:

– И бабье убрать с боевых машин! Завели моду!

Ушел, выливая из фляжки остатки воды себе на голову, растирая капли под бронежилетом, – немело зажатое стальными пластинками сердце, просило воли. Хотя должно уже было знать, что в одиночку, без «бронника» гулять ему по войне опасно…

– А может, как-то обойдется?

Солдатики, вернувшиеся из укрытий к пыльным, чумазым красавицам, попытались взять в союзники взводных офицеров и уже вместе с ними воспротивиться указанию комбата. Они не видели карт и надеялись, что все обойдется: мало ли бегали на эти войнушки, иногда весь день только тем и занимались, что игрались с боевиками в детское «Сопка наша – сопка ваша». Авось не отвернется удача и сейчас, и не надо будет расставаться с любимыми именами. Ведь сильнее всего женщин любят, когда их нет рядом. А война – идеальное место для любви…

– Мы их масксетью прикроем…

Но не предали комбата, опрокинули навзничь солдатские уловки офицеры, словно сами никогда никого не любили:

– Выполнять приказ!

Не любили!

И, выкраивая время между загрузкой боеприпасов, укладкой дополнительных магазинов в «лифчики», – пусть простят женщины, но разгрузочные жилеты с множеством карманов для всякой мелкой ерунды, нужной в бою, со времен Афгана в армии называют «лифчиками», – готовясь к бою, терли осколками кирпича свои острогрудые боевые машины солдаты. «Убирали бабье», распускали «гарем» – стирали с брони женские имена, некогда любовно выведенные на башнях и, словно иконки, украшенные цветастыми окладами. Крошился красный кирпич, перетирая белую краску на зеленой броне. Исчезали Раи, Веры, Нади – кто жена, кто невеста, кто просто обещал отвечать на письма.

Дольше всех сопротивлялась Люба, Любовь – ее надпись не успела ни выгореть, ни заветриться, потому что только вчера ее самолично вывел на новенькой броне жадный до первого своего боя лейтенантик. Но кирпич, взятый с развалин местной школы, знал свое дело, и обереги, символы, образы, имена все же постепенно уменьшались, исчезали с брони. Так художники ластиком стирают ненужные детали в своих набросках. Только разве могли они быть лишними – те, кто любил и кого любили, кто истово ждал и к кому всей душой стремились!

Но в глубине души все же соглашались со своим комбатом солдаты: а ведь и впрямь нельзя подставлять под гранатометы, мины, разрывные и трассирующие, – вообще никакие пули, – женские имена. Сами – ладно, уж как-нибудь, как повезет, с Божьей помощью и родным АКМС, который «Автомат Калашникова модернизированный складывающийся».

…И вел на закате в атаку на горный укрепрайон свои острогрудые, ребристые боевые машины теперь уже с Петями, Колями, Иванами, с русскими парнями Герой России, майор с обгоревшими ушами и со срезанным безымянным пальцем, на которое теперь уже никогда не наденется обручальное кольцо. Плясали под огнем «Вера» и «Надежда», прикрывая друг дружку. Вертелась на одном месте с перебитой гусеницей «Зоя», не прекращая огня. Отстреливалась до последнего, даже не ведая набитым железом, боеприпасами и электроникой нутром, что ее имя означает «жизнь». Казалось, стерли солдаты имена любимых, попытавшись оградить их от беды. Но незримо, явью проступали они над полем боя, над булавочным уколом, вместившим в себя выжженную огнем стометровку, которую возвращали солдаты для России…

И держали, берегли до последнего в батальонном резерве БМД с бортовым номером 18. То ли просто потому, что спасал комбат молоденькую, «восемнадцатилетнюю», неопытную, только что прибывшую на войну «Любовь», то ли все же думал тайно о своей невесте, то ли впрямь по судьбе именно этому имени выпадало закрывать собой брешь в атаке…

В Город мертвых не решались заходить даже десантники, все из себя сплошь легендарные и невозможные. Им хватило одного раза, когда захотели посмотреть, что творится внутри каменных построек без окон и дверей, расположенных вдоль ущелья. Не без азарта пробили стену, но первый же любопытный едва не пал замертво от страха – из проема на него смотрели обвитые паутиной мумии женщины с ребенком на руках.

Откуда было знать, что сюда веками свозили людей, пораженных неизвестными болезнями? Помещали несчастных в склепы, оставляя лишь окошко для передачи пищи. Когда еду переставали забирать, отверстие замуровывали. Это был единственный для горцев способ спастись от чумы и мора.

Штаб оперативной группировки, не ведая о городе, дал указание десантной разведроте стать лагерем именно в этой точке. Не сослепу, конечно, и не ткнув пальцем в небо, а из военной необходимости: сюда сходилось слишком много горных троп. А солдату что? Где положил вещмешок, там и дом.

Десантники тоже так думали, пока не заглянули в странный город. После этого, насколько возможно было отодвинуть соседство, настолько и пятились в глубь ущелья, где засели боевики. Хоть и ближе в пасть к зверю, но зато живому.

Со временем каменные пирамиды стали привычными: город хранил покой своих обитателей, а в палаточном лагере жизнью правил и распоряжался старший лейтенант Ярыш, не верящий ни в черта, ни в Бога, а только в автомат и своих разведчиков. Даже подтрунивал над ними, находя в палатках иконки: у нас, братцы, дела хоть и суетные, но земные. Так что, пока на войне, смотрите под ноги, а не в небо.

Кроме веры в оружие старший лейтенант имел еще хронический гастрит, невесту в Пскове, восемьдесят одного человека в подчинении, два ордена, три выговора и последнее сто пятое китайское предупреждение в том, что вылетит из армии пулей, если будет и дальше самовольничать при выполнении боевых приказов.

Последнее в конце концов его и сгубило.

Москва на связь с лагерем вышла в полдень.

– Сергей, тебя.

Ярыш с усилием приоткрыл один глаз. Второй оставил досыпать в надежде, что побудка не окажется важной.

Над нарами стоял с прижатой к груди телефонной трубкой командир огнеметного взвода Шаменин:

– Москва на проводе.

Слово «Москва» хотя и заставило Ярыша открыть второй глаз, но для того, чтобы подняться, столицы, видимо, оказалось все равно недостаточно.

– Из Госдумы, – оправдал огнеметчик свою наглость будить командира. Но и подчистил пути отступления: – По крайней мере так представились.

Ярыш взял аппарат:

– Я – «Барсук»-лично, слушаю.

Слушал долго, почесывая небритую щеку. Двое суток перед этим он ползал с разведчиками по горам, и никто бы его, конечно, не осмелился тревожить, не будь таким высоким статус абонента.

Выслушав сообщение, Ярыш вернул трубку лейтенанту. Снова лег, отвернувшись к стене и натянув простыню, – скорее от мух, чем для тепла.

– Все равно не спишь. Чего там? – постучал ногой по нарам Шаменин.

Ярыш повернулся на спину, с тоской посмотрел на когда-то белую подкладку палатки.

– Тебе фамилия такая – Махонько – что-нибудь говорит?

– Махонько? Такой у нас не служил.

– И не будет. Но, если на его голову упадет хотя бы пушинка, с меня, видите ли, снимут погоны…

Ярыш встал, прошлепал босыми ногами по пыльному настилу в дальний угол жилища. Там приподнял одну из досок, за веревочку вытащил из вырытого подполья закопченный чайник. Приложился к носику, изогнутому игривой девицей.

– А подробнее? – дождавшись, когда чайник вновь опустится в прохладу, попросил огнеметчик.

– Сейчас узнаем из штаба группировки, – вернулся на свое лежбище Ярыш. Носками вытер ступни ног, но одеться-обуться не успел: надрываясь, зашелся в непрерывном звоне телефон.

– Я – «Барсук»-лично, слушаю вас… Так точно, звонили… Товарищ полковник, я на боевые вести людей не готов. А потому что не готова сама операция… Да, и там стреляют…

Здесь Ярыш надолго замолчал, явно выслушивая угрозы. Но последнее слово оставил за собой:

– Я людей под пули не поведу.

Решение вряд ли понравилось начальству, его о чем-то предупредили, и ротный огрызнулся:

– Ну и увольняйте.

Бросил трубку.

Огнеметчик сжался: будучи всего лишь лейтенантом, пусть и старшим, но перечить начальнику разведки… Как ему давали ордена?

Ярыш начал рыться в тумбочке в поисках чистой, а главное, одинаковой пары носков. Однако они оказались протертыми на ступнях, и он вернул на прежнюю должность старые.

– Да объясни ты толком!.. – простонал властитель огня.

– Скоро выборы.

– А мы-то здесь при чем?

– Мы ни при чем, а вот рейтинги политиков… Господам вновь надо доказывать свою незаменимость. А некоторые даже захотели закрыть Родину грудью. И сходить в бой.

– А почему с нами? – начало доходить до Шаменина.

– А у нас нет потерь! Живыми-то хотят остаться!

Стремительно вышел из палатки.

Лагерь был пуст. Лишь на линии боевого охранения – там, где за бочками, набитыми камнями, стояли гаубицы и «бээмдэшки», где ломаной линией траншей пролег пояс защиты десантников, – время от времени колыхались в мареве каски часовых. Тишина и покой. Полное умиротворение. Если не знать, что через две ночи боевики потащат через ущелье караван с оружием. Это если их ничто не спугнет. А спугнуть не должно. Поэтому надо сидеть и ждать, сидеть и ждать. Тихенько. Несмотря на выборы и рейтинги…

– И что делать будем? – стоял за спиной огнеметчик.

– Бриться, – потрогал щетину комроты.

Направился к артиллерийской гильзе, приспособленной под рукомойник, подбросил вверх гвоздь, служащий соском. Долго тер шею – ее-то, собственно, и намылили. Зато вода, видимо, охладила пыл, и Ярыш дрогнул перед последствиями за свою дерзость. И вдогонку первому ответу обреченно добавил:

– Готовить роту к бою.

– А…

– Бэ. Взводных ко мне.

Священник крестил красные звезды.

Они были одинаковыми, под трафарет вырезанными, как одинаковыми оказались и серебристые пирамидки, названные в сельской кустарной мастерской памятниками. И таблички, без разбору приваренные местным сварщиком дядей Сашей, тоже были для всех одни и те же: «Неизвестный солдат».

Хоронили погибших.

Не из ржавых ржевских болот или бескрайних брянских буреломов предавались земле останки ратников-бойцов-воинов образца 1941–1945 гг. С круч крутых кавказских вывезены воины-солдатики-мальчишки, но уже рождения конца ХХ века. И не найденные следопытами, а отданные для захоронения медиками и прокуратурой. Без имен и фамилий. Безымянными. А потому – вроде как бы ничьими…

А всего-то и нужна была самая малость, чтобы миновала их подобная участь, – останься от человека хоть какая-то зацепка. Например, котелок с нацарапанной ножом фамилией. А лучше – медальон с биографическими данными. На худой конец – жетон с личным номером.

Да только уходившие первыми в Чечню полки и бригады менее всего думали о котелках и кашах: в спешке побросали в рюкзаки вперемешку с пачками патронов и гранатами сухпайки, а в них сплошь – одноразовая пластмассовая посуда. Она первой и плавилась. Впрочем, в том аду, что испытали вошедшие в Грозный войска, плавились и котелки: находили потом алюминиевые расплавленные сгустки. Тут царапай не царапай, все равно ничего не выгадали бы солдатики.

И с медальонами полная промашка вышла: полвека после Великой Отечественной тыловики занимались всем, чем угодно, только не возможностью сохранить имя солдата. Так и не придумали для идущих на войну медальоны. Считали – мелочь. Или ленились. А скорее всего, просто не верили, что понадобятся.

Жетоны же с личными номерами рядовому и сержантскому составу вообще не положены. Только офицерам и контрактникам. Потому как ни крути, а послали армию в Чечню не штучным товаром, а простой солдатской массой.

Так и гибли – массой…

А еще научились, говорят, определять родство по ДНК и анализу крови. Все бы хорошо, да только у некоторых погибших даже кровь выгорала. Дотла, оставляя от человека лишь горсточку пепла. Поди узнай по ней, кто ты, солдат? Чей? Какого роду-племени, полка-дивизии?.. Словно насмехаясь, война отбросила всех в каменный век, оказавшись выше человеческой цивилизации и ее достижений, выше лабораторий с их электронной начинкой, химических препаратов и компьютерных баз данных. Родные и известные до последней черточки сотням людей, любимые и желанные, солдаты в первую чеченскую кампанию умирали неизвестными…

И лежали потом нераспознанными останками в ледяных рефрижераторах Ростовской военной лаборатории. Под номерами. Долго лежали. Годами. Получилось – до скончания века. Двадцатого. Их, в большинстве своем тоже двадцатилетних, могли, готовы были забрать матери, не дождавшиеся своих сыновей после войны, но не выдавали. Не положено известным отдавать неизвестных.

Так и хоронили. За счет государства – и подешевле. Геройски погибших – но подальше от телекамер, политиков, любопытных и туристов. На окраине Москвы, на бывшем сельском кладбище. Хорошо, что хоть название оказалось утешительным – Богородское…

– Храни вас Господь, – крестил звезды, людей, небо с кружащим в вышине аистом, свежие могилы местный священник.

Автобусы Министерства обороны привезли седых, не по возрасту стареньких, словно умерших вместе с пропавшими сыновьями родителей. Тех, кто не нашел своих детей ни среди живых, ни среди мертвых, ни в списках пленных, ни в холодных ростовских камерах. А «пропавшие без вести» – они могут быть и среди любого «Неизвестного солдата». Верьте, что своего. Надейтесь, что где-то здесь…

Отцы еще держались. Многие служили сами и знали: солдата на войну посылают не командиры – политики. Командиров тоже посылают умирать, и среди этих, неизвестных, они тоже наверняка лежат. Несмотря на выданные жетоны. А история, хотя и недолгая, но уже подтвердила: погибали русские парни на Кавказе не зря. Зачастую глупо, но не зря. Потому что вроде остановили заразу, поползшую по стране. Перестали бояться вестей с юга…

И только матери, небесные русские женщины, бросались от ямы к яме. Где мой? В которой? Где упасть? Где замереть-остаться? Какой холмик становится родным – вместо сына? Успеть, успеть оказаться рядом в самый последний его миг на земле. Фуражечки новые прибиты к красным крышкам, а на последних снимочках они в шапках стояли. Зима была… Здесь? А вдруг здесь? Среди всех неизвестных – какой ее? Ну подскажите же кто-нибудь!!!

Падали, обессиленные, там, где подгибались ноги. А может, как раз у своего? Или все же там, через одного? Через два? Они доползут, только скажите…

– Скажите! – вставали щупленькие, крохотные на краю могил женщины и вдруг находили в себе силы поднять за грудки офицеров салютного парадного полка – сплошь подобранных под два метра гренадеров.

Но плакали те вместе с матерями, проклиная свою миссию. Обмирали рядом и сельские старушки, подошедшие из соседних деревень помянуть и своих мужей, женихов из Великой Отечественной, тоже лежащих где-то под такой же табличкой.

– Помяни, Господи, здесь лежащих, – продолжал ходить священник вдоль новеньких, выровненных, словно солдатики в строю, могил: на Руси они никогда не переводились – воины и священники. Читал громко, нараспев, словно с высоким небом разговаривал. – Помяни и тех, кого мы не помянули из-за множества имен. Или кого забыли. Или чьи подвиги не знаем. Но Ты, Господи, знаешь всех защитников России и помяни каждого. И вознеси их в селение праведных.

Гремел салют – в память.

Шла молитва – за упокой.

И кружил в небе аист. Высоко – там, где теперь парили и успокоенные наконец-то солдатские души. Которым не нужны уже были ни бирки, ни метки, ни нацарапанные ножом имена…

– Аминь!

Как она танцевала!

Полевая форма делала ее мешковатой – но только до момента, пока не вошла в круг. Под буро-зелеными разводами «пятнашки», растворяющей среди рыжих мхов, зеленой листвы и болотной жижи бойцов спецназа, неожиданно проявилось гибкое, легко откликающееся на музыку тело. Так для хорошего поэта не существует проблем с рифмой, для снайпера – точки, в которой должен остановиться его выстрел.

Зал смотрел на нее.

Не особо красивая и неприметная за столом, курящая одну за другой сигареты, она, несомненно, знала свой главный козырь и не торопилась вытаскивать его из колоды прежде времени. Позволила даже кому-то выиграть ничего не значащую, разминочную партию, пропустив первые танцы и снисходительно наблюдая из-за сигаретной дымки, как камуфляжные кавалеры торопливо расхватывали немногих дам, оказавшихся в этот вечер в кафе.

До нее очередь так и не дошла, никто даже из ее знакомых не захотел обрекать себя на вечер с грузным прапорщиком-связистом – и она всем отомстила. После смены кассеты вышла из-за столика вроде бы за компанию и вместе с компанией, но стоило ей сделать первые движения, как стало ясно: королева нынче – она. Женщины тут же постарались отойти от нее подальше: находясь рядом, они безнадежно проигрывали ей в легкости, элегантности, красоте движений. Зато мужчины – о, мужчины, созданные быть самым чутким биологическим барометром женской притягательности, – мгновенно заполонили, затоптали образовавшийся вакуум, стали расправлять складки под ремнями, приводить в порядок потные прически. И многие из тех, кто уже определился с дамами на вечер, позавидовали опоздавшим…

подпевала себе прапорщик.

– Тигрыч, не рви сердце.

Мое отчество вообще-то Львович, но после одной из рукопашных, когда я впился зубами в горло бородатому арабу, собственные разведчики повысили меня в зверином табеле о рангах.

Я сижу рядом с Бауди, и зал поначалу косился на нас: появление чеченца среди вышедших из боев офицеров готово было подвигнуть их как минимум на выяснение отношений, и озверевший от войны люд остужали только мои подполковничьи погоны. Геббельсом здесь поработала московская пресса, в большинстве своем состоящая из чванливых и говорливых сосунков, за хороший гонорар готовых расписать в разделе сатиры и умора похороны собственной матери. В чеченской войне они разбирались, как папуасы в северном сиянии, и писали больше о себе, о своем героическом пребывании где-то рядом с войной, но оказались абсолютно неспособны приблизиться к первопричине кавказских событий.

Тем более им не были интересны чеченцы, которые желали жить с Россией и в России, помогая войскам вычищать на родной земле дудаевские конюшни. Боевики закатывали их в асфальт, замуровывали в стены, заковывали в кандалы и опускали на перевоспитание в самые глубокие зинданы, вырезали до третьего колена всех родственников, но они не желали «перевоспитываться».

Бауди был как раз из «наших», став для моих разведзверей глазами, ушами и языком на горных чеченских тропах. Поэтому мы в отряде перестали читать выходящие в Москве газеты, восхваляющие Дудаева, и не допускали к себе журналистов на пушечный выстрел. Верили только друг другу и автомату вкупе с гранатой. А еще предпочтительнее – с двумя. Потому Бауди – рядом и может задавать любые вопросы.

– Но хороша ведь, – скрывать от друга свое восхищение не имело смысла. Да и самая легкая на язык тема среди мужиков на войне – это все же они, наша притягательная противоположность. В жару пьем холодный квас, в мороз согреваемся чаем…

– Тогда надо брать.

Бауди более чем конкретен. А для разведки брать «языка», лагерь боевиков или женщину – это лишь детали.

Он успел под занавес песни втиснуться к танцующим, спокойно пережил тычки в спину, но с последними аккордами что-то озабоченно спросил у прапорщика. Тут же добавил еще пару фраз, попросил что-то объяснить, не пуская к столику, – он классически держал объект, отсекал от него посторонних, тянул время до следующего танца. И едва что-то зашипело из загнанного в угол барной стойки, заставленного бутылками магнитофона, он мимо дернувшихся к танцовщице мужиков метнул взгляд в мою сторону: забирай, подхватывай.

Я бы не носил двух звезд на погонах и крест Мужества на груди за разведку, если бы позволил сраной пехоте, долбаным артиллеристам или очумевшим обитателям танков опередить себя в захвате вожделенного трофея.

– Разрешите?

– Пожалуйста, – не оставил Бауди прапорщику иных путей отступления, кроме как в мои лапы.

– Он ваш товарищ? – перво-наперво поинтересовалась партнерша, пожелавшая выстраивать дальнейшие отношения в зависимости от моего ответа.

Предать Бауди, записав его в случайные компаньоны, язык не повернулся, и понадеялся на ее сообразительность:

– Лазим вместе где попало и как зря.

– О-о, – поняла она нашу значимость и, оценив дружбу, позволила обнять себя за талию.

– Меня зовут Иван Петров, – начал с дальних, но самых легких, располагающих к открытости подступов – рассказа о себе.

Не поверила. И правильно сделала, в очевидную простоту моих инициалов не верили даже собственные подчиненные.

– Это псевдоним разведчика?

– Фамилия – да, а имя – настоящее.

– Или наоборот?

– Друзья зовут меня Тигрыч.

– Немудрено. После танца у меня наверняка останутся синяки от ваших нежных прикосновений.

Я ослабил хватку, и тут же поплатился за свое благородство: партнерша без усилий выскользнула из рук. И пошла, пошла бочком по кругу в свободное плавание, будто ни со мной ни была, ни до других у нее не имелось дела. Только она и музыка. Только ритм и движение. Извив тела и счастливая улыбка. Напрягшийся Бауди и счастливая язвительность танкистов, артиллеристов и все той же пехоты – так тебе и надо. А среди всего этого – покинутый женщиной подполковник спецназа ГРУ. Пять баллов. Я не командир разведгруппы, я – ефрейтор из стройбата, у которого исчезла лопата: то ли украли, то ли сам потерял. Но наказание обеспечено.

Прапорщик сжалилась надо мной аккурат к последнему аккорду, вновь оказавшись напротив. Улыбнулась: спасибо за танец. То есть за то, что позволил ей порезвиться в свое удовольствие.

– Можно вас проводить?

– В другой раз.

Какой, к черту, на войне у разведчика «другой раз»!

– Товарищ подполковник, вас Москва, – разбудил меня в ту же ночь посыльный из РЭБа – управления радиоэлектронной борьбы.

Их казармы располагались в самом дальнем углу городка, и тащиться предстояло через плац, мимо военторговских палаток, столовой и кочегарки.

В дежурке, отгороженной от общего зала стеклянной перегородкой, мне выделили стол, принесли кондуит с расшифровкой последних радиоперехватов. Записи шли быстрым, почти врачебным нераспознаваемым почерком, но и мы ведь жизнь положили на то, чтобы разбирать подобные каракули в донесениях:

Ой, не пытайтесь отобрать у человека с ружьем его тапки.

– Товарищ капитан, на выезд!

– Я в отпуске, – улыбнулся Костя сержантику, даже не пуская его на порог квартиры. – Командир вчера лично путевку в санаторий…

– Машина внизу.

А хоть в лифте! Хоть самолет. В армии незаменим только начфин, и то лишь потому, что в сбербанке хранится образец его подписи.

– За меня Серега остался.

– Сереге собираем по 100 рублей на челюсть: погладил в ресторане чужую жену по заду. Командир за вами…

– Я с Глебкой! – продолжал намывать Костя защитный бруствер перед личным, но на глазах становящимся одиночным, окопом.

Да, он с сыном. Сын в игрушках. Жена с Маришкой в поликлинике, как раз собирают справки для санатория. Есть, конечно, теща, но она придет не раньше обеда. Ничего у сержанта с командиром не получится при всем их желании.

– Без вас, сказали, не возвращаться.

Вот кто может быть хуже тещи, так это посыльный в первый день отпуска. Толку, что отключил мобильный. Эх, Серега-Серега, что ж у тебя такие блудливые руки оказались? Автомата им мало?

– Тили-бом, тили-бом, загорелся Кошкин дом! Тили-бом! Вж-ж-ж! – примчался на коленках, управляя пожарной машинкой, Глебка. Оглядел гостя. Не увидев его превосходства над отцом, спросил о взрослом, непостижимом: – Пап, а правда, что за вторником сразу идет сентябрь?

– Он как раз сегодня и пришел, Глебка. Играй.

– Вж-ж-ж! Тили-бом, тили-бом!

– Там как раз школа, – услышав про 1 сентября, приоткрыл тайну срочного вызова сержант. – В заложниках дети. Много.

Возведенный с таким старанием защитный бруствер оказался из песка: рассыпался, похоронив отпускные тапки и санаторий.

– Ясно. Иду.

Сержант кивнул, но от развалившегося окопа не отошел, остался охранять открытую дверь.

Сумку с амуницией, по старинке именуемой «тревожным чемоданчиком», Костя вечером наивно запихнул за швейную машинку. Назад ее, за шиворот! И как же долго включается мобильник! За это время можно сшить Глебке рубаху! В коробке для пуговиц барыней лежит шоколадная конфета. «Ласточка»… Теперь жена не берет трубку. На приеме? А теще по пробкам лучше на метле летать!

– Товарищ капитан!..

Костя помнил, что он не майор. Только что делать с сыном, который тушит Кошкин дом? Глебка для полноты эффекта может включить и газовую конфорку, и выскочить на балкон вызывать пожарные вертолеты…

– Глебка, мы мужики?

– Мы мужики, – замер тот солдатиком рядом. Скосил глаза на подглядывающего сержанта: вот так надо слушаться моего папу!

– А давай поиграем в войну? – предложил Костя сыну, торопливо перебирая на вешалке одежды. Куртка, вильнув оборвавшимся хвостиком петельки, сама соскользнула вниз…

– Давай. Я прячусь?

– Нет, сегодня ты будешь… заложником. Я сначала поеду вон с тем товарищем сержантом, уничтожу всех плохих дядек, вернусь и освобожу тебя. И вместе съедим эту конфету, – протянул Глебке «Ласточку».

Берцам просились щетки и крем, но обойдутся: судя по всему, им будет не до жиру и лоска.

– А ты мне подаришь потом скрытую камеру? – почувствовав личный интерес отца к игре, цыганом выставил условие Глебка.

– Зачем она тебе?

Ремень, кепка.

Готов.

– А я повешу ее на Новый год на елку и увижу, как приходит Дед Мороз!

– На колени!

– Головы не поднимать!

– Снять мешки!

– Головы не поднимать, я сказал!

Автоматные очереди лучше овчарок навели порядок в сбившемся стаде пленников. Да и зря они торопятся увидеть перед собой свежевырытую могилу. В их положении именно темнота и неизвестность оставляли еще хоть какую-то надежду на спасение. А так…

А так за спины заложников становлюсь я – бестелесное исчадие ада, демон, вселенское зло, которое может появиться в любое мгновение в любом обличье. Они должны бояться даже простого ожидания моих безмолвных команд. Моего настроения. Моих желаний. Мне не то что нравится их мучить, но растоптать, сломить, растереть в прах – как десерт к утренней кружке чая, который к тому же еще не выпил.

Поднимаю руку. Мои головорезы берут пленников за волосы. У кого они короткие, удобно цепляться за глазницы.

А вот теперь отмашка!

Головы несчастных синхронно вздергиваются вверх. Хотели видеть мир после пленения? Радуйтесь ему: на краю могилы бойцы сдирают шкуру с тушки барана. А можно и с любого из вас… Две девчушки безмолвно валятся в обморок. Мало. Рассчитывал на большее количество.

– Смотреть!

– Не опускать головы!

– Глаз не отводить, я сказал!

Моя автоматная очередь над головами уже как удар пастушьим хлыстом: хозяин стада – я! И только сейчас приступаю к главному действу.

– Разделиться на пары!

Светловолосая худенькая девчушка тянется мизинчиком с ободранным маникюром к стоящему рядом парню в камуфляже. Зря так сделала, милая. Ох, зря! Когда-то, давным-давно, подобным образом тянулся и я до одной девушки, выцарапывая у скамейки расстояние до нее. Но, видать, слишком длинной оказалась та скамья… Так что напоминать об этом мне не стоило. А вот вашу лебединую верность испытать на излом интересно.

Пинаю влюбленных ногой в спины – взять их!

Остальных мимо осыпающейся, втягивающей в свою глубину могилы ведут к бензовозу, усаживают на солнцепеке вдоль борта. Мелочей в моих действиях нет, здесь ничто не случайно: при малейшей попытке освобождения пленных одного зажигательного патрона по бензобаку окажется достаточно, чтобы поднять всех в небо одним клубом огня и дыма. Я ведь никогда не обманываю пленников: сказал, что спасение в темноте, так и цеплялись бы за мешки на головах, лелея надежду на недоразумение, которое вот-вот кончится.

Сам иду за капонир, на ходу надевая маску-чулок и снимая орденские планки с еще советскими наградами. Были времена… Усаживаюсь за приготовленный столик, с наслаждением впиваюсь в красный полумесяц арбузного ломтя. К стекающим по маске каплям устремились осы, и приходится отмахиваться от них кинжалом. Подошедшей парочке охрана бьет по ногам, приучая стоять перед старшим на коленях. Бросаю им под нос обглоданный полумесяц, натравливая на пленников и ос.

– Короче, так, – вытаскиваю черно-белые четки.

Психология: бесцветные мало привлекают внимания, а вот к черно-белым горошинам у приговоренных к смерти притяжение магическое. Мой перебор ими как гадание на ромашке: расстреляю – не расстреляю – в могилу спихну – к Аллаху пошлю. А как хотели? Бросали блондинки и нас…

– С каждой пары в живых оставляем одного. Ты, – протыкаю кинжалом взгляд парня и демонстративно выставляю черный кругляш, – бежишь в сторону леса. Ты, – полоснул как бритвой по взгляду девушки, заодно пролистывая, как книжную страницу без картинок, белую горошину, – стреляешь в него. Попадешь – останешься жить, – задерживаю белую масть, чтобы глотнула воздуха. Как же знаком завиток у виска! У всех блондинок он такой? – Если он уйдет, придется расстрелять тебя, – выбрасываю масть черную. У меня все рядом, хватает одного движения пальчиком. Это вам не на скамейке сидеть с томиком Цветаевой и отодвигаться, отодвигаться…

Зато влюбленные в один миг, на глазах стареют. Так-то испытывать судьбу мизинчиками! А вот теперь выбор, кому остаться в живых. И за счет кого. И как потом с этим жить.

Хотя насчет жизни торопиться тоже не стоит, надо еще будет и победителю выиграть у меня белую фишку. Я ведь не говорю, что поле заминировано, а в автомате холостые патроны. Мне важно, чтобы девушка взяла в руки оружие. Для видеосъемки. Парня, если не подорвется, пристрелим сами, но девица не докажет никому никогда, что это не она нажала курок. Нам же в отряд нужны отчаявшиеся, загнанные в угол смертники со славянскими лицами.

– Беги!

– Стреляй!

Ах, как же ненасытно вкусны первые арбузы!

Самое неприятное при захвате заложников – это ранний подъем. Лягушки еще квакают в затонах, а солдату – мотай портянки. Утешает лозунг, который однажды пришлось увидеть в одной из тюрем: «Кто не с нами, тот у нас». А у нас в руках должны были оказаться два десятка столичных студентов-волонтеров, пожелавших работать в «горячих точках» с гуманитарной миссией. Слово-то какое красивое для них придумалось – комбатанты. Идущие с войсками. Но – доходятся! Без моего желания, без разрешения здесь ни одна миссия невыполнима. Остановлю любого и там, где пожелаю. Вот только жаль, что не высплюсь. Но тем хуже для остальных, потому что буду злее!

Под фонариком экипировались, на ощупь проверились. С Богом! Нас ждут великие дела.

К рассвету отряд слился с кустами, рытвинами, кочками. Месяц, всю ночь горбатым пастухом стороживший стадо звезд, рассвет все же проспал, и стадо разбежалось, оставив старика бледным свернувшимся калачиком средь редких облачков.

В бинокль стал постепенно различаться недалекий аул и аксакал, развозивший по полю навоз в старенькой детской коляске. Около его избы красовался свежевыкрашенный сруб над колодцем. Вечером исследовал его – полный тины и лягушек. Поставить новые венцы на нечищеные колодцы и считать свой долг перед народом выполненным – это в крови у нынешней власти. Потому я и не в ней. Из захламленного предгорного бурелома подслеповато выглядывает замшелый, скрюченный непогодой и временем плакат «Берегите лес». Лес сбережем. Ни один сучок не треснет, ни одна птица не встрепенется. У меня рюшечки на старых колодцах не пройдут, я пью чистую воду!

На узкую дорогу, пыльным деревенским половиком легшую среди кустов, нужный нам автобус выполз раздутым оранжевым жуком. Выпучив глаза-тарелки, вытянула в ожидании развязки длинную ребристую шею вышка сотовой связи. Но здесь связь никому не поможет, мешок для сбора мобильников подготовлен. А вот почитать чужие эсэмэски на досуге будет занимательно. Какие же глупцы те, кто не стирает перед дальней дорогой свидетельства личной жизни. Они для шантажа – лучшая подпитка.

«Береженого Бог бережет, небереженого – конвой стережет», – вспомнилась еще одна присказка конвойных войск. Ребята там служат веселые. У них много подобных прибауток: и что если и ходят они в театр, то только в камерный, и что даже картошку они – сажают! А мы ничего сажать не станем, мы просто воткнем в землю носом полтора десятка наивных глупцов-миротворцев, чтобы навсегда отбить у них желание лезть в войну со слюнявчиками. Фон для нашей работы более чем благоприятный, со вчерашнего дня на границе Чечни и Ингушетии идет боестолкновение. Раненые пошли и среди мирного населения, в район тронулись конвои с гуманитарной помощью, а мы студенческую «гуманитарку» на нашем участке сровняем с землей…

Ползущего меж черных асфальтовых заплат жука видят все, и команд стараюсь не дублировать, пробуждая у своих волчат звериный инстинкт, готовность действовать самостоятельно. На повороте голосует моя подстава – солдатик с перевязанной рукой. Подобрали. Добрые? Лучше бы тимуровцами помогли старику развезти навоз. А дружбу водить с военными, да если они еще с оружием, не следовало бы. Это потом аукнется…

Первыми выстрелами убираются водитель и сопровождающие. Дальше картинку можно представлять с закрытыми глазами. В окна остановившегося автобуса полетят дымшашки, едкий оранжевый дым сам погонит пассажиров из салона, и нам у дверей останется только набрасывать на головы заложников мешки. А точнее, наволочки, что для нас значительно удобнее. Руки заложников схватываются пластмассовыми автомобильными хомутиками: они жестче наручников, у них нет хода назад, а узкая полоска врезается в кожу так больно, что лишний раз никто не пошевелится. И со всех сторон стрельба, тычки, противоречивые команды, чтобы оглушить противника, заставить его растеряться, какие приказы выполнять и откуда ждать очередной удар.

Открываю глаза. Сбоев и впрямь нет, все идет как по нотам, можно снимать учебный фильм. Без дублей и каскадеров. После подрыва опустевшего автобуса в нос бьет запах горящей резины, по спинам распятых на земле студентов-гуманистов сыграли последний ноктюрн взметнувшиеся комья земли.

А вот теперь, ребята, проза. С текстом из одних повелительных глаголов: бежать, приседать, идти гусиным шагом, мешки снять, мешки надеть, ползти на коленях, пластаться, подхватываться и опять бежать. На первых порах это самое важное – сбить дыхание пленников. Заставить их думать только о том, как выжить, а не как сбежать. Руки приказано держать вытянутыми вперед, касаясь спины соседа. При этом забавно время от времени подсовывать под хватающие воздух пальцы раскаленный ствол автомата или холодную бородавчатую лягушку. Сороконожка-даун на пуантах! И преодолеть-переползти ей пять ручьев, бурелом, заросли крапивы и две канавы. Маршрут выбирал не как для себя.

К концу гонки грязных, вымотанных студентов запихиваем в кузов «Урала». Но это не отдых, мотать на ухабах по днищу будет так, что уберечь бы голову. А мне своя задача – сломать психику ребят к моменту фотосъемки…

Девочка делает то, что нужно мне, – берет в руки автомат.

Бойцы мгновенно начинают наседать, безостановочно орать над ее головой: «Стреляй, стреляй, стреляй». Заложница, чтобы не слышать эти крики, прекратить пытки, нажимает курок и разворачивается с оружием на меня. Глупышка с пустышкой. Холостыми не убьешь. А вот оператор успевает поймать в кадр дергающийся, изрыгающий огонь автомат именно в ее руках. И кто после этого герой, кто дурак? Вокруг убегающего парня начинают взрываться минные ловушки, в небо шипящими искрами шампанского уходят сигнальные ракеты, и он от неожиданности со всего размаха падает в траву. Видеооператор с усладой ловит и этот, завершающий, кадр. Картинка про романс о влюбленных снята. «Оскар» в номинации «Документальное кино». Цветов главным актерам никто, правда, не несет, потому что парень застыл в траве, а девушка, бросив оружие и схватившись за голову, осела в истерике на землю.

Задержав врача, сам подсаживаюсь к ней, прижимаю к груди. Глажу по жиденьким волосам с запутавшимся в них репейником: успокойся, родная, все позади. Как тебя зовут? По списку – Аня. Прости меня, Аннушка. А давай вместо репейника воткнем тебе под ободок цветок. Похож на колокольчик, а там кто их разберет, эти местные названия. А еще ты очень похожа на одну очень красивую девушку. Из далеких советских времен. Только ее звали Леной. Елена Прекрасная… Главное, не подумай, будто я мщу тебе из-за нее. Все как раз наоборот. Мое изуверство нужно в первую очередь тебе самой. Потом, может, даже «спасибо» скажешь. Возьми баранку. Завалялась в кармане, но сушке и полгода – не возраст. Погрызи. Можно запить водичкой. Она по-походному чуть подсолена, но это чтобы не произошло обезвоживание организма. И полежи спокойно. Смотри, и горбун на небе уже истаял. Завтра начинается полнолуние, а затем месяц обернется вокруг себя и предстанет добрым молодцем. Все наладится и у тебя, Ленушка. То есть Аня. Успокойся и отпусти меня, потому что пора вздергивать на дыбу очередную пару…

– Откуда у тебя документы ФСБ?

– У меня нет никаких доку…

– У вас никогда ничего нет, когда попадаете к нам! Воинское звание?

– Я не служил.

– Прячешься за спинами других? Не мужик! Расстрелять! А ты кто такая? Кто послал к нам?

– Никто, я…

– Молчать! Домашний адрес?! Сколько за тебя заплатят?

– Мы вдвоем с мамой, у нас нет де…

– Плохо. Тогда нам нет смысла с тобой возиться – расстрелять! Следующих!

– С тобой ехал раненый контрразведчик. Вы из одной группы?

– Мы просто подобрали его по дороге…

– С оружием? А ты что, не знаешь, что обращаться с вами в таком случае будут как с вооруженным противником?

– Да она снайперша!

– Сколько наших людей убила?

– Я не…

– А это мы сейчас посмотрим. Держи автомат.

– Я не…

– Держи, я сказал!

– Я не беру в руки оружие. Я не снайпер. Дайте мне связаться с моим начальством.

– Твой начальник сидит на Лубянке?

– Да как вы не поймете…

– Понимать будешь ты. В яму ее. В крайнюю, с водой и змеями, пока не заговорит.

Девицу поднимают с колен. Спортивные брюки, по моде еле державшиеся на бедрах, спадают гармошкой к кроссовкам, и девчонка приседает, скрывая наготу. Попытки подскрести одежду занемевшими пальчиками придавливаю коленом в спину: замри и подумай, в какой экипировке нужно ездить на войну. Цыкнул на бойцов – не цирк, хотя и смешно! Кинжалом поддеваю пластмассовый жгутик на запястьях: а вот теперь, после учебы, приводи себя в порядок, модница. Сушек, даже завалящих, больше нет, так что успокаивать не буду. Лишь толкаю поддерживающую брюки пленницу за кирпичную кладку рядом с капониром. Там трупиками лежит, глядя по моему совету в начинающееся раскаляться небо, первая расстрельная парочка. Наверное, никто ни среди моих подчиненных, ни тем более среди заложников не поверит в то, что мне искренне жаль их всех, попавших в наши сети. В мои руки! Еще мать говорила, что я слишком добрый для войны и потому до высоких чинов не дослужусь…

Но пока мне хватает полковничьих погон, пусть и скрытых под лямками разгрузки, а более всего власти над предгорьем, над этим утром, над людьми, для которых я и царь, и Бог, и воинский начальник. И кто бы ни был среди студентов на кого-то похож, я доделаю до конца то, под чем подписывался. А про слова матери догадываться никому не позволю.

– Следующих!

Опережая заложников, торопится мой помощник Наум с листком бумаги:

– Нам тут срочная телефонограмма из Москвы.

Ненавижу срочные просьбы из Москвы!

В лагерь возвращаемся к обеду. Едем всем скопом – и захватчики, и заложники в пыльном, скрипящем «жуке». Показывается новенький колодец, народ в автобусе начинает облизывать сухие губы, но разрешения на остановку не даю.

Идущий с огорода старик с детской коляской сходит на обочину, и это правильно: главной является та дорога, по которой едет танк. Или хотя бы автобус с бойцами спецназа. Плохо, конечно, что мы стреляем на сельских задворках, но не инопланетяне же бегают здесь по горам, отец, все свои… Так что и отвечать за местный бедлам нам всем вместе, несмотря на заверения политиков, будто человек с ружьем национальности не имеет. Если чукчи и ненцы у себя не бегают, про них ведь и не говорим!

– Головы ниже! Ниже, я сказал! – вдруг рычит мой заместитель команду, с которой гоняли студентов по буеракам все утро.

Заложники улыбаются возможности не выполнять ее, а девичий голосок с заднего ряда игриво вопрошает:

– А кто из вас хотел взять меня пятой женой в свой гарем? Пообещал – женись!

Голову смущенно опускает снайпер, сидевший на ступеньках автобуса в обнимку с винтовкой – на данный момент со своей первой, единственной, самой верной и любимой женой. Под глазом синяк, значит, боец молодой: «снайперка» дает сильную отдачу, и те, кто не приспособился к ее норову, обречены на «фонари». Все как в семейной жизни…

– А меня все время кто-то за грудь хватал, – счастливо ябедничает еще кто-то.

– Руку запомнила?

– Так можно проверить – пусть каждый из бойцов опять приложится…

Боясь разоблачения и этим выдавая себя с потрохами, руку под разгрузку прячет качающийся незыблемой скалой в проходе автобуса сержант.

Своих бойцов я едва знаю в лицо, не то что по именам. На мое знакомство с ними определили сутки, и все имевшееся в распоряжении время потратил на тренировки: и чтобы довести молодежь до грани выживания, и исключить травмы. Я же говорю, что добрый. Вернее, мать говорила, а я теперь вынужден не подводить ее. Но звездочки-то на погонах настоящие, а на орденских планках боевые, а не юбилейные награды.

– Надо взять заложников, – месяц назад попросил меня в Москве в вальяжном, дорогущем кафе Дома журналистов седой поджарый мужчина. Он, конечно, представился, но, если сразу не повторишь имя собеседника, оно растворяется в сотне иных случайных знакомств. Тем более дружбы водить с ним не собирался.

– Мы заплатим, – поспешил заверить Наум.

А вот его запомнил, потому что себя он назвал трижды – и отдельно имя, и с отчеством, и с фамилией и должностью, давая право называть себя на любой манер.

За соседним столиком, похоже, испуганно замерли, уловив наш разговор, потому что Наум с улыбкой кивнул в ту сторону: и вам заплатим тоже, если поможете. Шутка вроде прошла, но вместо официанта с кофе над нами нависли четверо в штатском. Картинно, по-киношному, а по-иному, наверное, это и не сделать, открыли удостоверения, цепочками пристегнутые к ремням.

Пришлось достать свое. Этого оказалось мало, и Наум вытащил из потрепанного портфеля, пережившего перестройку, дефолт и Чубайса, стопку документов: мы из Союза журналистов, готовим курсы для студентов, желающих работать в «горячих точках». Мне в этих планах как раз и предписывалось показать волонтерам на практике, как происходят захваты в заложники, как следует вести себя в плену, что отвечать на допросах. А в первую очередь – заставить их подумать, готовы ли они к возможным испытаниям. Кто останется, тот навеки профессионал…

И вот смотрю на своих подопечных, вроде уже и не романтиков. Парень в камуфляже пытается очистить прическу девушки от репейника, она уже не мизинчиком – вцепилась в него обеими руками, удерживая при этом подаренный ей цветок. «Пятая жена» снайпера что-то увлеченно набивает на клавишах возвращенного мобильника. Лишь Наум грустен и растерян. Понять можно: телефонограмма из Москвы предписывала срочно отправить самых подготовленных студентов в зону конфликта, о котором я не к добру вспомнил утром. Потому что мы ближе всех к нему. И потому что это гуманитарная миссия, а кому-то в Москве захотелось показать свою оперативность.

Но у нас пока нет хорошо подготовленных волонтеров. Есть убойное, сырое пушечное мясо, которое только-только на сегодняшних занятиях почувствовало возможные реалии войны и еще не определилось, надо ли ему вообще заниматься подобным. Которое способно наделать кучу глупостей и подставить себя под реальный плен и реальный расстрел. Так что я однозначно не подпишу ни одного сертификата, позволяющего отпустить пацанов в зону конфликта.

«Ты не знаешь Москвы», – смотрит на меня Наум.

«И знать не хочу», – пускаю по кругу свою бутылку с минералкой.

Это для ребят тоже продолжение урока: хранить влагу до последнего. На войне самый надежный и ценный солдат тот, кому командир доверяет нести фляжку с последними каплями воды.

«Но, раз они решили, все равно заставят», – пожимает плечами Наум.

«Меня – нет!»

– Тогда они просто закроют наши курсы, как не выполняющие своего предназначения. А кто будет готовить людей? – шепчет Наум на ухо, потому что такое объяснение взглядами не передашь.

Подъезжаем к повороту, где производился захват. Саперы набрасывают на плащ-палатки землю – это она затем летит на спины заложников, имитируя подрыв автобуса. Так же готовится к поджогу автомобильная покрышка. Работаем уже для следующей группы. И все пойдет по кругу.

Но уже без меня. Я могу погордиться этими сопливыми, пусть пока и со сползающими брюками, еще наивными мальчишками и девчонками, променявшими шатания по улицам с бутылкой пива на работу в «горячих точках». Но именно таким ребятам потом командиры доверяют нести последний глоток воды, и потому их надо просто сберечь от тех, кто шакалит рядом с войной, не гнушаясь оторвать руку с протянутым куском хлеба.

Хотя ехать – тут и Наум, и Москва правы – и впрямь кому-то надо. Надо, потому что люди ждут помощи…

Достаю телефонограмму, плохо сложенным уголком царапающую мне то ли грудь, то ли душу. Аннушка словно что-то почувствовала, замерла, уставившись на меня. Ну а ты что для себя решила, героиня? Остаешься в волонтерах? Эх, Аннушка-Ленушка, зачем ты оказалась на моем пути, взбудоражила память…

Минуту раздумываю, и под облегченный вздох Наума вписываю фамилию. Отдаю листок. Киваю влюбленной парочке: все будет хорошо, ребята. И никогда не разжимайте руки. А то некоторые давным-давно, когда в Афгане давали советские ордена, сделали все наоборот – разжали их…

Наум торопливо сверяет вписанную фамилию с общим списком студентов, потом недоуменно поднимает голову.

Да, Наум, да. Это моя фамилия.

«Гуманитарку» на войну повезу я.

…Меня освободили из плена через полгода в результате спецоперации. Среди вытаскивавших меня из ямы оперативников узнал одного из тех, кто подходил к нам в кафе у Дома журналистов. А может, просто показалось: в тот момент, когда впервые после зиндана увидел небо, всех готов был принимать за самых родных и близких людей.

В Москве во Внукове вместе с журналистами меня встречал и Наум. С букетом цветов.

– От Анны, одной из наших студенток, – протянул он мне их. И, заранее извиняясь, прошептал не для телекамер давно продуманное: – Слушай, а хорошо, что это ты поехал тогда на войну. И что именно ты попал в плен. Из студентов бы никто не выжил.

Не выжить тысячи раз мог и я, но, понюхав белые, беззащитные на первом морозце розы от девочки с репейником в волосах, как ни странно, согласился: хорошо, что я…