© Семенов Ю.С., наследники, 2008

© ООО «Издательство «Вече», 2008

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Что это они так резво? – усмехнулся лейтенант Ельчук, наблюдая за тем, как от подъезда дома, где жил третий секретарь американского посольства, стремительно отъехали – одна за другой, по разным направлениям – четыре машины сотрудников ЦРУ, работавших в Москве, понятно, под дипломатическим прикрытием.

– Такой фокус они исполняют второй раз, – задумчиво заметил Гречаев, неторопливо пристегиваясь ремнями безопасности. Судя по всему, гонка предстояла отнюдь не простая, с трюками. – Первый раз это было в эпизоде, когда они прикрывали Трианона…

По рации Гречаеву пришел приказ наблюдать за машиной вице-консула Саймонза; рванули следом, затерявшись в тесном потоке машин.

Полковник Груздев, дежуривший в ту ночь по центру, приказал также проверить, куда отправились все «дипломаты»: второй секретарь посольства Шернер, пресс-атташе Лайбл и представитель военной миссии Честер Воршоу.

Сотрудники ЦРУ гнали по московским улицам, крутили, как хотели, город знали отменно, – профессионалы высокого класса, молодцы, ничего не скажешь, асы.

Возле станции «Университет» Честер Воршоу бросил машину под знаком, запрещавшим парковку, и стремительно побежал к входу в метро; в свою очередь, Шернер резко затормозил возле телефона-автомата на Трубной, неподалеку от ресторана «Узбекистан», снял трубку и быстро набрал номер; дождавшись, видимо, ответа, нервно нажал пальцем на рычаг и набрал номер еще раз, тщательно прикрывая спиною диск.

Лайбл нигде не останавливался, хотя крутил по городу больше остальных; вернулся в посольство, оттуда – через два часа – отправился домой. А Честер Воршоу на Старом Арбате, возле того места, где ранее был антикварный магазин, позвонил из автомата ровно через две минуты после того, как кончил звонить Шернер.

…На этом операция ЦРУ закончилась.

В последние дни своего президентства генерал Дуайт Эйзенхауэр отчего-то чаще всего вспоминал тот час, когда войска союзников под его командованием высадились во Франции; он даже отчетливо ощущал йодистый запах водорослей, выброшенных тугим, медленным прибоем на серый песок побережья, слышал пронзительный крик чаек (вот уж воистину вопиют души утонувших моряков) и представил глаза раненого мальчика: в них были слезы боли и счастья. Подняв слабеющую руку, ребенок растопырил указательный и безымянный пальцы – «виктори», первая буква заветного слова, вобравшего в себя надежду человечества…

Чем больше проходило лет с того майского дня, когда он, Монтгомери и Жуков встретились как победители, тем порою – особенно когда оставался один (а это случалось редко) – горше ему становилось; утраченные иллюзии послевоенного взаимопонимания союзников, новое противостояние, которое каждую секунду может перерасти в вооруженное противоборство, а это ему, военному человеку, знавшему войну не понаслышке, казалось совершенно чудовищным.

Согласившись выдвинуть свою кандидатуру на выборах, он не мог представить, как трудно придется ему в Белом доме, сколь постоянным, изматывающим и тяжелым будет давление военных и тех групп промышленников, которые получали заказы Пентагона; люди не сумели (а может, не захотели) перестроиться после мая сорок пятого; средства, вложенные ими в заводы, ковавшие оружие для победы над нацизмом, и поныне алчуще требовали продолжения ежедневного дела, ставшего привычным для миллионов рабочих: выпуска самолетов, танков, электроники. Любой резкий поворот неминуемо грозил безработицей, ростом инфляции, новой черной пятницей на бирже.

Эйзенхауэр помнил, как летом сорок шестого года русские пригласили его в Москву, и он стоял на кремлевской трибуне, когда по Красной площади шел парад физкультурников, и переводчик, склонившись к его уху, негромко заметил, что каждый второй участник шествия потерял на фронте отца или брата…

Не легко и далеко не сразу он решился на осторожный поворот курса: от открытой конфронтации с коммунизмом, которая началась сразу же после смерти Рузвельта, к встрече за столом переговоров; в конечном счете Хрущев тоже генерал, потерял на фронте сына, войну знал, как и он, Айк, не по книгам или кинофильмам.

После того как переговоры на уровне послов увенчались относительным успехом, состоялась встреча в Женеве и было решено организовать конференцию глав четырех держав-победительниц в Париже, Эйзенхауэр вызвал директора ЦРУ Даллеса и попросил его прекратить все полеты самолетов-разведчиков У-2 над Советским Союзом.

Вообще-то, он с самого начала довольно скептически относился к этой затее, которая стоила стране тридцать пять миллионов долларов; он никогда не мог забыть, как Даллес, холодно поблескивая узенькими стеклами очков, убеждал его, что в случае непредвиденных обстоятельств самолет рассыплется, исчезнет, превратится в пыль…

– А пилот? – спросил Эйзенхауэр.

– Погибнет, – ответил Даллес. – Все продумано, он тоже исчезнет.

– Но это невозможно! – с трудно скрываемой неприязнью посмотрел он на Даллеса. – Это безжалостно и лишено какой-либо нравственности.

– Мистер президент, – ответил Даллес тихим голосом, – молодые пилоты Центрального разведывательного управления идут на дело с открытыми глазами. С одной стороны, это высокий патриотизм, свойственный людям нашей страны, с другой – если смотреть правде в глаза – бравада отчаянных головорезов, готовых на все… И потом, мы им очень много платим… В случае трагического исхода их семьи не будут знать забот – полнейшая материальная обеспеченность… Но это – крайний случай, мистер президент. Русские не достанут наши У-2, у них нет таких ракет, уверяю вас, риск совершенно минимален…

…Вскоре после того, как газеты напечатали сообщение о точной дате встречи «большой четверки» в Париже, рано утром, что-то около шести (первое, что Эйзенхауэр заметил, когда его разбудили, был косой, какой-то осенний дождь за окном, хотя в эту пору здесь, в Вашингтоне, всегда давила влажная жара), помощник сообщил ему, что с военной базы Адана, в Турции, исчез самолет ЦРУ У-2.

– То есть как это так – «исчез»? – удивился Эйзенхауэр. – Его похитили?

– Нет. Он вылетел, но связь с ним вскоре прервалась…

– В каком направлении вылетел У-2? – спросил Эйзенхауэр, одеваясь. – Запросите маршрут. Полагаю, он не взял курс на Россию?

– Нет, – ответил помощник, – из Лэнгли сообщили, что самолет отправился в направлении Ирана и Афганистана…

– Слава богу, – заметил президент. – Хорошо, что вы меня разбудили, сейчас я приду в Овальный зал…

…Когда стало известно, что У-2 сбит над Свердловском, Эйзенхауэр горько усмехнулся:

– Что ж, можно считать, что встреча в верхах расстреляна… Кому это на пользу? Нам? Вряд ли…

Он помнил, как Даллес, вызванный им в Белый дом, предложил взять на себя всю ответственность и выйти в отставку…

Эйзенхауэр сухо заметил:

– Подписав вашу отставку, я таким образом публично признаю, что в этой стране правит не народ, избирающий своего президента, а Лэнгли, самовольно определяющая политику Соединенных Штатов… К сожалению, я не могу принять вашу жертву, Аллен… В данном случае вы принудили меня пожертвовать своим честным солдатским именем – во имя престижа этой страны…

Эйзенхауэр никогда не мог забыть долгое совещание в Белом доме накануне вылета в Париж, после того как Кремль потребовал от президента – в качестве необходимого шага перед началом переговоров, – официального извинения за случившееся: самолеты-разведчики совершают такого рода маршруты над территорией другого государства лишь накануне запланированной агрессии; с такого рода утверждением было трудно спорить; как генерал, планировавший высадку союзников в Нормандии, Эйзенхауэр понимал справедливость русского требования, но, как президент великой державы, он прежде всего был обязан думать о протоколе, который вобрал в себя – в данном конкретном случае – вопрос престижа Америки…

Он помнил, как вошел в зал заседаний «большой четверки»; Эйзенхауэр полагал, что, обменявшись с русским лидером взглядами, первым подойдет к нему и протянет руку; это вполне можно толковать как некую форму извинения; он увидел лица русских министров Громыко и Малиновского, которые смотрели на него ожидающе, и в их глазах угадывалось подталкивающее доброжелательство; Хрущев, однако, сидел насупившись, головы не поднял, на Эйзенхауэра даже не взглянул; все попытки де Голля найти компромисс к успеху не привели, встреча в верхах закончилась не начавшись. Вернувшись в Вашингтон, Эйзенхауэр ощутил тяжелую усталость и впервые подумал о возрасте: болело под левой лопаткой и ломило колени.

Он попросил помощника выяснить, кто же по-настоящему стоял за расстрелом совещания «большой четверки»; да, понятно, Даллес; но ведь он лишь исполняет задуманное, получает рекомендации, не зафиксированные ни одним документом, и лишь затем проводит их в жизнь.

Конечно же всю правду ему так и не дано было узнать, однако какую-то информацию он получил, и вот сейчас, накануне ухода из Белого дома, все чаще и чаще вспоминая тот день, когда его солдаты высадились в Европе, и пронзительно кричали чайки, и пахло йодистыми водорослями, что лежали на сером песчаном берегу, Эйзенхауэр, неторопливо расхаживая по кабинету, начал диктовать черновик речи – прощание с нацией, некое политическое завещание президента.

– Мы не можем не признаться самим себе в том, что в стране сложилась качественно новая сила, – глухо говорил Эйзенхауэр, то и дело поглядывая на красную лампочку индикатора в диктофоне, – которую я определяю как военно-промышленный комплекс. Эта незримая, нацеленная сила, которая лишена дара исторической перспективы, служит своим сиюминутным интересом и совершенно не думает о том, к чему она может привести не только Америку, но и все человечество, если ее концепция возобладает в этой стране…

Генерал вернулся на площадь Дзержинского с совещания в Кремле достаточно поздно; полковник Груздев дожидался его в приемной, молча протянул красную папку с грифом «Сов. секретно».

Генерал внимательно просмотрел информацию; среди ста двадцати телефонов, по которым могли звонить разведчики ЦРУ (справку уже подготовили, все вероятности были просчитаны на компьютерах), подчеркнул две фамилии, одну из них дважды: профессор Иванов, ведущий специалист по ракетной технике. Основания для этого были: в Кремле только что сообщили, что американская сторона выразила согласие продолжить прерванные – отнюдь не по вине Советского Союза – переговоры об ограничении стратегических вооружений в Женеве.

…Ночью, через восемь часов после разъезда разведчиков ЦРУ по Москве, был зафиксирован выход в эфир передачи Мюнхенского разведцентра; расшифровке, ясное дело, не поддавался.

Утром генерал вызвал Груздева.

– Я вам нужен, товарищ генерал? – спросил тот, входя в кабинет.

Генерал, усмехнувшись, переспросил:

– «Я вам нужен»? – Вопрос таил в себе некую безысходность семейной трагедии. – Где Славин? Если вас не обременит моя просьба, поищите его, он мне очень нужен: вопрос с профессором Ивановым я намерен поручить ему. Сегодня же…

Ирина Прохорова, подруга Славина, нежданно-негаданно получила отгул, полторы недели, и вылетела в Пицунду, к Алябрику, в пансионат «Апсны».

Каждое утро она спускалась на пляж, к самой кромке зеленого, прозрачного моря, и лежала не двигаясь, ощущая, как солнце стягивало кожу; она никогда не обгорала, могла жариться весь день, загар был шоколадный, ровный. «Ты мой гогеновский человечек, – шутил Славин, – нежность моя…»

Первые дни она сразу же засыпала под монотонный, убаюкивающий плеск моря, – работать приходилось с «захлестом», особенно в связи с диссертацией; потом стала брать с собою книгу: почему-то решила учить итальянский; очень понравилось, как там произносят «прего» – «пожалуйста». Славин заметил: «Ты живешь деталью; порою это опасно, рискуешь пропустить главное».

На четвертый день рядом с нею устроилась супружеская пара с маленькой девочкой: поджарый молчаливый мужчина и женщина с красивой седой головой; Ирина краешком глаза наблюдала, как та делала гимнастику, очень утомительную, не менее часа. «Вот молодец, наверняка не менее сорока, а как прекрасно сохранилась, великолепная фигура, а дочурке года два. Роды никак на нее не повлияли, умница, не позволила себе расплыться – трагедия многих женщин…»

После гимнастики женщина долго плавала вдоль берега, а потом начинала играть с девочкой, бросая ей большой гуттаперчевый мяч; та визжала от счастья, гонялась за мячом по пляжу; однажды споткнулась об Ирину, упала на нее; обняв мягкое, податливое тельце – лопаточки словно крылышки, – Ирина ощутила совершенно особый запах младенцев: молоко и цветочное мыло; сладость какая…

– Как зовут вашу доченьку? – спросила Ирина, подняв маленькую над собою.

– Это внучка, – улыбнулась моложавая седая женщина. – Машенька.

Ирина поцеловала девчушку, с трудом выпустила ее из рук – такая доверчивая нежность – и вдруг подумала: «А ведь я моложе этой бабушки всего на шесть лет. Ну, на семь, от силы… А у меня нет такого маленького, нежного чуда… И, судя по всему, не предвидится…»

…Последние слова показались ей до того ужасными, что она резко поднялась с лежака и бросилась в море; плавала профессионально, когда-то выступала по первому разряду; отмахав кролем метров двести, перевернулась на спину: «Только еще не хватало в море реветь…»

– Значит, теперь можете угощать только пивом? – усмехнулся Славин. – Дом литераторов тоже включился во всенародную борьбу за трезвость?

– Еще как, – ответил Степанов. – И литераторы тоже. Только по-разному. Плакальщики начали пуще прежнего стенать, что пианство на Руси пошло от Петра, отдал, мол, на поругание чужеземцам святыни, до него все, как один, были трезвенники. «Веселие на Руси есть пити» – от лукавого, фальсификаторов истории, чужеродный заговор против нации. Ну, а те, кого величают авторами «деловых идей», вновь бросились в атаку на нашу бюрократическую неподвижность: пьянство можно по-настоящему победить только в том случае, когда бутылке будет противуположена реальная альтернатива дела; не только сок вместо проклятой бормотухи, но возможность легко получить садовый участок, взять ссуду в банке под приобретение мебели, подписаться на собрание сочинений того писателя, который по душе тебе, а не директивно объявлен «выдающимся», купить в рассрочку машину, легче и проще собрать кучу бумажек на поездку в Болгарию или в Берлин, – пропади все пропадом, когда подумаешь о той волоките, которая ждет, если решил оформиться для путешествия… «Величавость порядка»? Нет, Виталя, это гимн обломовщине! Она весьма и весьма маскируема, незаметно гребет под себя параграфы наших новых законоположений, превращая их не в рычаг, стимулирующий действие, а в традиционную волокиту… Думский дьяк не в Бруклине рожден, а, увы, у нас, в первопрестольной… «Думский», «дума», «подумаем»… Горазды мы на раздумья, когда-то делать начнем?! Смотрел прошлогодний чемпионат футбольных юниоров, когда мы продули?

– Нет.

– Жаль… У меня сердце болело за наших ребят… Но ведь им поставили задачу: все делать наверняка, вносить мяч в чужие ворота; вратарю удар не отбивать, но обязательно ловить мяч, – вот и не было игры; нечто вроде квартального аврала на заводе, когда надо отдать план. Плохо это… Убивает дух инициативы, соревнование, выявление самости игрока… Нельзя планировать футбольное состязание как работу на конвейере; определил стратегию, подготовил команду – и вперед! И в хозяйстве у нас так же: думаем, мудрим, планируем, как довести проект до абсолюта, а вот поступать – боимся, оглядываемся, ждем указания, чтоб потом было на кого свалить… Жизнь – процесс саморегулируемый, а мы хотим втиснуть ее в прокрустово ложе заданной заранее схемы – пусть даже очень точной… Не получится, утопия…

– Ты чего такой злой?

– Не видел ты меня злым. Я озабоченный, Виталя.

– Чем?

– Тем, что на словах все принимают то новое, что мы наметили, а на деле – сплошь и рядом – особой активности не очень-то проявляют, по старинке жить удобней, вечный кайф…

– Факты? – Славин пожал плечами, повторив: – Факты?

– Это я у тебя должен про факты спрашивать. Ты контрразведка, мыслишь определенными категориями, слухи отводишь, и правильно делаешь, до добра не доведут, а я литератор, я кожей чувствую… Между прочим, – он улыбнулся, – мне в Афганистане друзья объяснили, отчего самые вкусные вещи – плов, фрукты, мясо – надо есть руками… Оказывается, именно в кончиках пальцев у нас находятся точки наслаждения. Не смейся, это факт, а не версия, спроси у докторов… Облизывание точек наслаждения угодно нервной системе, некий массаж тех центров, которые регулируют человечье настроение…

– Представляешь, – вздохнул Славин, – если бы мы в ресторанах укрепили таблички: «Товарищ, не забудь облизать кончики пальцев!» Американцы во всех офисах расставили таблички: «Улыбайся!» Ну что ж, улыбка – это хорошее настроение, а оно угодно обществу, сохраняет нервную систему сограждан…

– Бедный Петр, – вновь повторил Степанов. – Он был первым, кто издал на Руси «Правила хорошего тона», после него ни один государь не интересовался тем, как люди ведут себя в обществе, только чтоб молчали и не роптали; Лермонтов не зря выплакал: «Страна рабов, страна господ…» Только я в толк не могу взять, отчего наше могучее телевидение не пригласит Вячеслава Тихонова или Майю Плисецкую и не попросит их вести ежемесячную программу «Хороший тон»? Знаешь, как слушали бы люди?

– Это про то, в какой руке вилку держать, что ли? – деловито поинтересовался Славин.

– Не подкусывай, Виталя, не надо. Черт с ним, в какой руке вилка… А вот кто виноват в том, что у нас на шоссе разбитые бутылки валяются? После туристов в лесу остается грязь, словно какие оккупанты глумились над природой! А в учреждениях – особенно где справки дают – чиновники говорят с посетителями будто с врагами, а не с согражданами, – отчего так?! На идеологических противников из Би-би-си такое не повесишь, надобно себя винить, чужих всегда легче, – оправдание собственного безделья и лености.

– Так ты предложи ввести такую программу.

– Думаешь, не предлагал?

– Еще раз предложи. Под лежачий камень вода не течет.

– Помнишь завет Щедрина сыну?

Славин грустно улыбнулся:

– «Превыше всего цени звание литератора российского»?

– Именно. Литератор – субстанция обескоженная; настырность противна его существу, комплексы грохочут: «навязываюсь», «назойливо»…

– Пиши об этом в своих книгах.

– Писал. Ну и что?

– «Назойливо», Митя, это когда для себя. Если во имя общего дела, тогда надо искать иное слово.

Степанов постучал себя по лбу:

– Тут я это понимаю, Виталий, но здесь, – он положил руку на сердце, – иная субстанция; голова принадлежит обществу, сердце – это твое, и ничего с этим не поделаешь…

Славин вдруг усмехнулся:

– Ты когда-нибудь думал, отчего у Пушкина, да и у других поэтов, чаще всего напарницей героя в любовных утехах бывает пастушка?

– Нет.

– Мне невропатологи объяснили… Тоже от комплекса… С простой, очаровательной, не отягощенной правилами хорошего тона девушкой легче и проще открыть себя, не нужен обязательный политес, нет страха получить отказ, оказаться смешным в глазах света…

– Это ты мне таким образом даешь отлуп?

Славин покачал головой:

– Не-а, Митя, уж если я бью, то наотмашь… Слушай, у тебя нет знакомых на станции техобслуживания?

– Есть.

– Ирина в Пицунде отдыхает, а мне колодки надо поменять…

– Ты же начальник! Тебя шофер возит, – сказал Степанов.

– А в воскресенье? – Славин посмеялся. – Я без Арины как без рук.

– Почему до сих пор не женишься?

– Вопрос не комментируется, – ответил Славин, – тем более он бумеранговый: отчего не разводишься с Надеждой, хоть уж пятнадцать лет живешь раздельно?

– Ладно, поедем в наш гараж, – вздохнул Степанов, – там ребята все мигом сделают… У нас теперь лучшее техобслуживание, Виталя, в кооперативных гаражах: качество и время гарантированы.

– Не поеду, – ответил Славин. – Ты безответственный человек, тебе можно, а я должностное лицо, – была б Ирина, ее отправил.

– Тогда скажи мне, должностное лицо, где записано, что в кооперативном гараже нельзя сделать ремонт машины?

– А где сказано, что можно?

– Вот мы с тобой и пришли к главному: до тех пор пока мы не издадим свод законов, где будет черным по белому напечатано, что можно, а что нельзя, – только тогда по-настоящему раскрутится инициатива и предприимчивость. Мы, Виталя, традиционно горазды на запреты, вот в чем вся штука… А инициатива требует разрешительности… Опять-таки, пусти на телевидение умного юриста, час в месяц, ответы на самые острые вопросы: что можно и что нельзя, со ссылкой на законы и кодексы, – как бы это помогло и рабочим, и бригадному подряду, и руководителям! Ты, кстати, знаешь, что такое «шабашник»?

– Известно – гад и стяжатель.

– Как бы мы без этого «стяжателя» коровники строили и клубы? – вздохнул Степанов. – Так вот, толковый словарь русского языка трактует это понятие совершенно противоположно тому, какой смысл вкладывает в него наша журналистика. Во-первых, «шабаш», столь нервирующий радетелей общинной равности, есть «день молитвы, суббота» – по-древнееврейски; по-нашему же «шабаш» означает «отдых, конец работе, пора роздыха». Истинный же, сегодняшний смысл этого слова я понял из такого объяснения великого филолога Владимира Даля: «По шабашкам на себя работаем», то есть заработок на семью в то время, когда другие гуляют субботу или иной какой праздник… Нет бы заглянуть в словарь, поискать корни, понять изначалие, суть слова, так нет ведь, повторяем, что на слуху, не удосужившись разобраться в истине.

– Любопытно, – заметил Славин. – Это факт, не поспоришь, очень любопытно.

– Мы заложили в это понятие прямо противоположный смысл, понимаешь? У Даля есть еще одно объяснение: «Как солнце в пятницу закатилось, так жид и среди дороги распрягает коней и шабашует»… А наш шабашник именно в пятницу и начинает свое дело – вплоть до понедельника; пока остальные гуляют, он на «Жигули» зарабатывает… А мы его за хорошую работу, которая предполагает высокую оплату, мордой об стол.

– Ты, кстати, не интересовался, что такое «облом»? – задумчиво спросил Славин. – Гончаров ведь не зря взял эту фамилию для своего героя…

– Посмотрю. Интересно.

– Можешь не смотреть. Я помню. «Облом» – это значит «неуч».

– Что ты говоришь?! И про шабашников – тоже знал?

– Как ответить? – вздохнул Славин. – «Впервые услышал»? Или «Конечно, знаю»?

– Правду ответь.

– Убежден, что всякая правда нужна человеку?

– Горький говорил, что не всякая. И я с ним согласен.

– Я тоже… Что у тебя с фильмом?

Степанов махнул рукой:

– Э… Года через два, глядишь, что-нибудь сварганим.

– Ты объясни мне толком, отчего вы снимаете картины годами?! Ведь на Западе такие темпы привели бы кинобизнес к краху, Митя!

– Милый мой, так там же есть продюсер, который может заработать! Там кино не галочка, – мол, сняли еще один фильм о рабочем! Когда я делал первую картину, мой директор, хитрец и умница, гонял меня в Госкино, чтобы я выбивал побольше денег на смету. Я доверчиво ходил. Мне, кстати, именно тогда впервые сказали, что я «слишком настырен»… А я ж не за себя хлопотал, за дело… Ну, выбил я деньги, а потом спросил директора: «Натан, скажи правду, а сколько тебе вообще нужно, чтобы снять фильм?» – «Половина того, что дали». – «Зачем же ты меня заставлял ходить и кланяться?» – «Если б мне верили, Митя, давали деньги в руки, мне бы хватило вам всем платить ежемесячную премию и фильм бы мы снимали за пять месяцев, а не за год. Я ведь живу в кандалах, Митя, я не могу яйца купить, которые должны стоять в кадре на столе, я их обязан заказать в студийной мастерской, чтобы занять рабочих! Чертовы яйца будут делать из дерева и красить нитролаками, каждое яичко стоит пять рублей, десяток – полсотни, а купить за рубль настоящие – не моги, казнят! Костюм артисту я должен шить, купить – опасно, ревизоры замучают, а в комиссионном подобрать – так прямо инструкцией запрещено, угодишь под суд. Каждый мой шаг расписан. Я, Митя, вроде кассира: говорят – плати, плачу, нельзя – молчу в тряпочку…»

– Погоди, но ведь студии выгодно, чтобы картина была скорее снята, Митя! – искренне удивился Славин. – Сейчас-то ведь можно всю эту дикость пересмотреть!

– Ну-ну, – вздохнул Степанов. – Попробуй. Аппарат студии хочет получить премию, Виталя. И это понятно. Все заранее спланировано: когда какую картину сдадут главку. Если я заканчиваю фильм раньше срока, все равно за перевыполнение плана администрации премии не будет, не положено. Какой же им смысл помогать мне? Они заинтересованы в том, чтобы я сдал фильм попозже, у них свой отсчет выгоды. Все приличненько, все спокойненько, исключительная благодать… Куда торопиться? Пусть режиссер еще раз проконсультирует сценарий, есть спорные реплики, кому-то может не понравиться, помозговать никогда не мешает, семь раз отмерь, и все такое прочее… Мое горение неугодно аппарату студии, Виталь, я им поперек горла с моими сроками стану, настырный…

– Вот ужас-то, а?! – Череп Славина, гладко бритый, яйцеобразный, свело морщинами. – Ну, хорошо, если вы все про это знаете, отчего продолжается эта дикость?

– Так ведь все это заинструктировано, десятилетиями расписано по тысячам документов, образовался панцирь, не шелохнешься…

– Предложение?

– Оно вопиет, Виталий. Оно просто, как дважды два: съемочная группа получает деньги на картину. В руки! Под ответственность директора, который живет не в безвоздушном пространстве! В каждой съемочной группе существует партийный коллектив, профсоюз, глаз хватает! Сняли быстрее, экономнее – оставшиеся деньги разделите на премию. Как между членами группы, так и среди аппарата студии. Это все очевидно, как мычание.

– Так отчего не мычим?

– Боязнь поступка… Откуда ж взяться инициативе?!

– Но сейчас-то мы постоянно подталкиваем к ней, Митя!

– А закон? – чуть не застонал Степанов. – Где закон, который бы отменил привычки?! Любой хозяйственник требует гарантий. «Правду» читаешь? То-то и оно. Кто более всего рискует? Тот, кто работает инициативно. Нашим бесчисленным «главначпупсам» инициатива стоит поперек горла. А пока мы их не порушим авторитетом разрешающего закона, обречены на то, чтобы топтаться на месте. Нужен закон, Виталя, – убежденно, с болью, повторил Степанов. – «Ты, директор завода, можешь то-то и то-то, но тебе запрещено то и то». Тогда дело покатится! Но если только графы запретов снова не окажутся трехзначными, – горазды мы на то, чтобы «тащить и не пущать»… На Западе именно этим корят социализм, хотя прекрасно знают, что выражение это пришло в нашу повседневность из русской литературы прошлого века… А нынешние литературные плакальщики ноздрями трепещут: «Раньше было все прекрасно, ура, наши традиции величавы!» Разные у нас были традиции! И глаза на это закрывать чревато бедами: врач, который не хочет видеть болезнь, – преступник.

– Пессимист ты, Митяй, – вздохнул Славин.

– Если бы… Пессимисту – хорошо, у него заранее на все ответ: «Э, что бы ни делали, ничего не выйдет…» А я верю, что выйдет, понимаешь? Верю… Но сердце рвет из-за тех глупостей, которые творят люди, рвущие на груди рубаху: «Я – патриот; поднатужимся, наляжем!» А может, и не глупость это, а саботаж? Не знаю… Ты когда-нибудь ходил по районам наших новостроек после одиннадцати вечера?

– Нет.

– Походи. У Главмосстроя с филенкой туго, двери тоненькие, все слышно… Ты обрати внимание на то, какую музыку в квартирах играют… Джаз Виллиса Канновера… «Голос Америки» именно в одиннадцать начинает его крутить, как раз когда наше телевидение норовит всех без исключения трудящихся – как в детском саду – уложить в кроватки… Итак, ящик выключен!.. По радио передают классическую музыку; дансингов в городах нет; клубы уже закрыты; в ресторан – не водку жрать, а потанцевать под хороший оркестр и кофе попить – нельзя, в десять кончают пускать… А «Голос» именно в это время дает пять минут джаза и минуту информации, да еще какой… Есть люди-совы, Виталя, а есть петухи. Одни поздно ложатся, другие рано, а мы всех под один гребень… Посчитали б, сколько в Москве рабочих со скользящим графиком, кто домой со смены приходит в восемь вечера, а завтра ему на завод только к часу… Ну не хочет он спать! Не хочет! Молодой он! Ему двигаться надо, веселиться, не все ж книге прилежны, увы… Нет, никто эту проблему – с точки зрения социологии – не изучает… Да разве одну эту? Возьми другое: ты занят, и я занят… А надо купить билет на самолет… Значит – с нашими-то очередями, – день потерян. А если организовать службу посредников? Как это сделано во всем мире?! Нет, трать государственное время, только б тот, кто облегчит тебе жизнь, а государству сэкономит миллионы рабочих часов, не заработал лишнюю десятку – «стяжатель»! Эхе-хе-хе! Читал, как обрушились на молодежь за то, что она иностранные майки носит с чужими флагами и мордашками французских кинозвезд? Нет, чтобы травить наших текстильщиков за то, что своих звезд экрана не пропагандируют, свой флаг на майках и своего Гагарина не рисуем, – так нет же, опять-таки воюют со следствием, а не с причиной… Только придурок не купит свое, если оно лучше иностранного…

Славин потянулся с хрустом:

– Что сейчас пишешь?

– Я – накануне, Виталя, только поэтому сейчас с тобой и сижу… Когда начну – уйду в подполье. Я и машинка, нет ничего прекраснее, ей-богу…

Славин посмотрел на часы:

– Не опоздаешь?

– Нет.

– Будешь писать только из Женевы?

– Хочу поездить.

– Но главная цель командировки – переговоры о вооружениях?

– Да, – ответил Степанов. – Так записано в решении…

– Я тебя отвезу в Шереметьево.

– Спасибо… Ирину поцелуй, когда прилетит… Кто-то из французов очень верно сказал: «Каждое расставание – это немножечко смерть…»

Закончив изучение архивов, документов Библиотеки конгресса и материалов, опубликованных в «Ньюсуик» и «Форин афферз» о скандальной схватке ракетостроительного концерна Сэма Пима с авиационной корпорацией Джозефа Летерса, режиссер и сценарист Юджин Кузанни работал теперь дома один. Сын переехал к подруге. По ночам, когда Голливуд засыпал и лишь стрельчатая листва громадных пальм, устремленных в провальную жуть черно-атласного неба, шелестела, словно тоненькие металлические стружки, которые сбрасывали с бомбардировщиков ВВС США во Вьетнаме, чтобы вызвать помехи на радарах противовоздушной обороны.

«Хороший образ, – подумал Кузанни, – можно использовать в монтаже; спокойствие ночного Голливуда, одиночество, становящееся привычным, маталлический шелест пальмовых стрел в темноте; встык – такой же звук над Вьетнамом; пейзажи даются на такой же, как здесь, тишине, а потом экран должен взорваться от свистящего рева турбин сверхзвукового бомбардировщика, а после ландшафт исчезнет, поднятый в небо взрывом многотонной бомбы, черной, пахнущей шлаком, безжизненной пылью; на медленном оседании сожженной земли пойдут титры фильма; когда гарь и дым развеются, я покажу иной ландшафт, наш юг, Сан-Диего, безмолвную устремленность баллистических ракет; словно корабли инопланетян, стоят они в скальной пустыне – безнадежность лунной поверхности, тишина, абсолютная, шершавая тишина, и нет уже шелеста пальм, ощущение тотальной, безнадежной выжженности планеты…»

Кузанни взял свой маленький, карманный диктофон – работал только с ним, знай себе наговаривай то, что является перед глазами и явственно слышится в ушах, – еще раз посмотрел на фото сына; какой прекрасный был парень еще год назад, единственный друг, господи, как сложна жизнь наша, и, поднявшись из-за стола, начал неторопливо ходить по кабинету, окна которого выходили в сад; сценарий своего фильма он диктовал так, словно бы видел на экране все, о чем говорил:

– Весна восемьдесят пятою, Нью-Йорк, биржа…

Тяжелый, постоянный, тревожный гул голосов; на огромном бело-красном электронном табло пульсирует экономическая жизнь страны, которая выражена в цифрах, означающих взлеты и падения акций ведущих корпораций. За этими точечными взлетами пунктов специалисты сразу же видят разорение одних, счастье других, надежду третьих.

На табло резко возникают цифры стоимости акций «Авиа корпорейшн»; зафиксировано падение еще на два пункта; взрыв оживления среди присутствующих пугает жесткой немедленностью реакции биржевых маклеров.

Дейвид Ли – президент «Мисайлс индастри»[1], – наблюдая за тщательно просчитанным сумасшествием биржи, обернулся к спутникам:

– По-моему, после этого сэру Питеру Джонсу не подняться.

И быстро двинулся к выходу. Он шел мимо кабин, где сидели маклеры, связанные прямыми телефонами со своими компаниями и клиентами, мимо тех закутков, где обосновались журналисты, и, улыбаясь, слушал их быстрые, кричащие сообщения: «Компания, созданная сэром Питером, зашаталась»; «Самолеты Питера Джонса не нужны больше нашим ВВС?»; «Сегодняшнее падение акций на бирже свидетельствует о кризисе политики сэра Питера!».

Этот же день, три часа спустя.

…Техас, маленькое ранчо миллиардера Питера Джонса – президента «Авиа корпорейшн». Около конюшни – телевизионные установки, где толпятся репортеры газет и фотокорреспонденты; идет съемка вывода коней, их объездки.

Когда увели танцующего каурого жеребца, из конюшни вразвалочку появился ковбой:

– А сейчас наш главный сюрприз: трехлеток Виктори, подарок сэру Питеру от принца Фарука.

На Виктори выехал сам сэр Питер, кряжистый седой старик, чем-то похожий на Жана Габена – в потрепанных джинсах, клетчатой, красно-белой рубахе и замасленной широкополой техасской шляпе.

– Как конь, ребята? Хорош? – улыбнулся Питер Джонс журналистам.

Первый корреспондент:

– Почему принц Фарук подарил вам этого коня?

– Видимо, потому, что любит нашу страну.

Второй журналист:

– Тогда он должен был подарить этого жеребца президенту…

Питер Джонс усмехнулся:

– Он и подарил его президенту. Второй журналист:

– Олицетворяете Штаты с Вашей корпорацией?

– Не навязывайте мне модель ответа, дружище.

Третий журналист:

– Надеетесь быть переизбранным президентом «Авиа корпорейшн» на третий срок?

– Это не моя забота. Это решает собрание акционеров. Я из породы тех стариков, которые подчиняются воле большинства. Если акционеры пнут меня коленом под зад, я уйду. Если же попросят остаться, что ж, останусь.

Первый журналист:

– В истории нашей страны президентом – я имею в виду Штаты, а не корпорацию – на третий срок был избран только один человек, Франклин Делано Рузвельт.

– Мы бы его провели и на четвертый срок, а вот я на четвертый срок не рассчитываю.

Третий журналист:

– Сегодняшнее падение акций вашей корпорации на бирже грозит какими-то последствиями?

Питер Джонс похлопал коня по шее:

– Ответь этому парню, коняга. Ответь ему во весь голос. Мне нельзя – обвинят в неуважении к прессе.

Первый журналист:

– Правда ли, что вы ненавидите президента компании «Мисайлс индастри» Дейвида Ли?

Сэр Питер сокрушенно покачал головой:

– Дейвид Ли – мой друг, молодой, умный, верный друг! Я бы мечтал, чтобы именно он закрыл мне глаза, когда сдохну. Спасибо, ребята! Не пишите о моем коне плохо, других таких больше не будет.

Питер Джонс приветливо помахал журналистам рукой, улыбнулся, въехал в конюшню; ковбои быстро закрыли дверь; осторожно сняли с седла сэра Питера; лицо – пергаментное, желтое, веки судорожно сжаты.

Славин изредка бросал на профессора Иванова быстрые взгляды, особенно в те моменты, когда тот неторопливо просматривал свои записи, сделанные на маленьких листочках плотной, чуть желтоватой бумаги. Крупная голова несколько асимметричной формы казалась вбитой в крепкие плечи – так коротка была его мясистая шея, покрытая бисеринками пота; в зале, где шла защита диссертации соискателем Макагоновым, было душно, но не настолько, чтобы так уж потеть (видимо, крепко пьет, подумал Славин). Говорил профессор командно, порою раздражался чему-то, одному ему понятному, и тогда его голос, и без того тонкий, срывался на фальцет.

– Все мои критические замечания, – продолжал Иванов, – которые я не мог не высказать, ни в коем разе не меняют позитивного отношения к работе соискателя. Мы наработали порочный стиль: если уж хвалить, то, что называется, взахлеб, чтоб ни одного слова поперек шерстки: ура, гений, люди – ниц! Не верю я такой похвале! За ней угадывается неискренность, а в конечном счете полнейшее равнодушие к делу… Жаль, что в нашем ученом совете такого рода настроения по-прежнему бытуют… Как и все мы, я глубоко уважителен по отношению к Валерию Акимовичу Крыловскому: патриарх, всем известно… Но зачем же, – Иванов обернулся к председательствующему, – объявлять выступление Валерия Акимовича с перечислением всех его званий, лауреатств и титулов? Зачем это трясение золотом прилюдно?! Что это за византийщина такая?! А между тем работу соискателя, столь нужную оборонной технике, мурыжили два года! Пока собрали все мнения, утрясли планы, разослали рецензентам… Два года вон! Я извиняюсь перед соискателем за эту замшелую дремучесть процедуры вхождения в науку и прошу его, как человека молодого, не битого еще, не впадать в равнодушный пессимизм. Жизнь – это драка. Увы. Особенно в науке. Пора научиться угадывать таланты, а не строить для них специальную полосу бега с преодолением препятствий. Что создает спортсмена, то губит ученого. Я поздравляю соискателя: он сказал свое слово в науке. Это не перепев знакомых истин, не собрание чужих цитат и схем, это – новая идея, браво!

После того как в Вене вышли дипы[4], в первом классе стало совершенно пусто; вылет отчего-то задержали на три часа. Когда взлетели, Степанов пересел к иллюминатору, вмонтированному в запасную дверь, и отчего-то неотвязно вспоминал своего давешнего приятеля Мирина, его патологический страх перед самолетом. Тридцать лет назад, кончив МГИМО, он был распределен на работу в ВЦСПС, приходилось летать с делегациями чуть ли не ежемесячно; забивался в хвост, убедив себя, что в случае аварии именно там есть шанс остаться в живых: наивная вера в сопротивление массы металла неуправляемой и стремительной силе удара об землю; Степанов приводил ему статистические данные: больше всего погибают на дорогах, казалось бы, самый привычный и безопасный вид транспорта – автомобиль; потом – море, кораблекрушения; железнодорожные катастрофы, а уж затем авиация – самый безопасный способ передвижения второй половины двадцатого века.

Мирин слушал его не перебивая, кивал, вроде бы соглашаясь, а потом заметил: «Я прочитал в “Фигаро” отчет о трагедии на Тенерифе; мне врезалась в память лишь одна фраза: на летном поле собирали “фрагменты трупов”. Представляешь? Или ты лишен фантазии такого рода?»

Свой самый лучший рассказ, посвященный авиакатастрофе, Мирин назвал «Спешу и падаю». И после этого вообще перестал летать – только поезд.

«А наши дети, – подумал Степанов, – не очень-то ездят в поезде; самолет для них сделался бытом, словно метро или автобус; новая концепция, созданная техническим гением времени, но не понятая и поэтому не объясненная еще человечеству философами (производство всегда опережает сознание), втянула поколение, родившееся в шестидесятых, в новое ощущение времени, словно в воронку; что-то выйдет из этой гонки от самого себя?! А может, за собою самим! Правы ли дочери мои, Бемби и Лыс, когда говорят о необходимости самим пройти то, что прошел я и что для меня есть аксиома, данность, “дважды два”. Лишь тогда они примут мои советы осознанно, а не приказно. Видимо, все же они в этом не правы; если что и надо скупердяйски экономить, так это время. В нем выражается личность, именно оно составляет субстанцию памяти, хранит в себе слово, пейзаж, формулу, то есть создавшего это моральное богатство человека. Зачем же тогда транжирить время попусту?! Я советую лишь то, что лежит на поверхности: прежде всего нужно быть физически крепкими; академик Микулин, заземляясь на ночь, создав свою теорию здоровья, думал не только о долголетии, но и о том, как творить лучше и больше; нельзя обращать внимание на мелочи, как бы они ни были обидны; художник Кончаловский во времена оно отказывался смотреть книги отзывов на его выставках, загодя организованное мнение, стоит ли попусту раздражаться?! Организованность во всем и всегда, сколь бы эта истязающая самодисциплина ни казалась изматывающей; если эти основоположения творчества не по силам – валяй замуж, тоже прекрасно; я еще не считаю себя старым, но уже мечтаю о внуках. Или внучках, какая разница, малыши одинаково прекрасны…»

Степанов вдруг близко увидел чуть выпуклые, беззащитные от близорукости глаза Игнасио Лопеса; в его мадридской квартире на каллье доктора Акунья, 19, он жил в семидесятом, когда в Испании только-только открылось представительство советского Черноморского пароходства и Сережа Богомолов был не чрезвычайным и полномочным послом, а заместителем морского агента. Жизнь есть жизнь – камуфлируются не только африканские бабочки, легко меняя окраску крыльев, но и дипломаты: фашистская диктатура шла к концу, надо было держать руку на пульсе больного общества. Лопес тогда представлял «Совэкспортфильм»; цензура Франко, однако, запрещала ему показ практически всех лент, кроме развлекательных программ о цирке и старой оперетты «Сильва».

Игнасио тогда писал большой пейзаж – в Москве кончил Суриковский институт, – говорил, что это любимая его сердцу Галисия, испанский север, а Степанов явственно видел Россию, где Лопес провел двадцать три года. Он мечтал отправить в Москву сына, Андреаса: «Только там можно научиться ремеслу»; жена его, русская, несостоявшаяся актриса, ушла от него, выступала в газетах с интервью о «коммунистической тирании», а он не мог жить без второй родины, рвался туда постоянно, и Андреаса наконец привез с собою, сломив с помощью Степанова все ленивые, убивающие душу бюрократические преграды; с утра и до ночи заботливо поучал парня, как себя надо вести, что говорить, какие музеи посещать, а тот старался поскорее уйти в свой закуток, брал флейту и часами играл тягучие мелодии Индии.

Лопес ждал, что сын будет спорить, возражать, приоткроется хоть в малости, но тот молчал, гладя длинными пальцами флейту, дожидаясь того момента, когда отец, махнув рукой, замолчит; поднимался, уходил к себе, закрывал глаза, лицо становилось отрешенным, маска какая-то, и прикасался губами к дудке: мелодии не было, лишь невысказанная тоска, безысходность, отчаяние…

Лопес, однако, не знал, да и не мог знать, что в те годы, когда сын, мальчиком еще, жил в семье матери, чего только бедняге не приходилось слышать об отце; он защищал его, особенно в детстве; бедный цыпленок, что он мог сделать?! Самое страшное случалось, когда мама начинала плакать: сыновья больше жалеют матерей, чем дочери, те уже с раннего юношества готовятся к своему; тяга к своей семье у них неизбывна и затаенна – естество, ничего не попишешь.

Андреас не мог слышать, когда про его отца говорилось то, что вообще не вправе было быть произнесенным вслух: высшая тайна взаимоотношений между женщиной и мужчиной, которые дали жизнь ребенку, изначально предполагает некие «темные ямы». Существует всеобщий, непознанный микрокосмос…

Однажды, после очередного разговора про то, каким чудовищем был его отец, у Андреаса началась истерика. На другой день рано утром мать отвела его к женщине, которая (так она писала о себе в газетном объявлении) «изгоняла дьявола и возвращала душевное спокойствие». Колдовские обряды, страшное бормотание старухи с огненными глазами, увеличенными толстыми стеклами очков, ее сухие руки, сжимавшие виски Андреаса, испугали его; ночью он проснулся в слезах, закричал что-то; тело его при этом изогнулось, став каменным.

Наутро он не мог подняться, голова раскалывалась, глаза постоянно слезились; мать испугалась, целовала его лицо сухими губами, шептала что-то нежное и тихое; отчим поехал в универмаг; привез мальчику американские электронные игрушки, набор красок, альбом дли рисования, флейту; Андреас смотрел на все это сказочное богатство без интереса, погасшими глазами; поздно ночью, когда все уснули, он взял флейту, прикоснулся к ней губами, закрыл глаза и начал играть какую-то странную мелодию. Проснувшись, мать не сразу поняла, что мальчик подбирает мелодию «Подмосковные вечера». В России, когда Андреас был совсем еще маленький, они с Лопесом жили у бабушки Прасковьи Лукиничны, в Удельном, там эту песню часто пели, да и по радио передавали чуть не ежедневно.

Через два дня мать позвонила Лопесу (она жила с новым мужем в Севилье) и попросила забрать Андреаса к себе: «Пусть он поживет у тебя, надеюсь, это не очень тебе помешает. У тебя достаточно друзей-художников, в случае нужды предоставят ателье на пару часов».

Лопес забрал сына, проводил с ним все время, но совершил такое же преступление, как и его бывшая жена: он начал рассказывать мальчику, отчего он расстался с мамой; именно после этого Андреас и попросил, чтобы отец определил его в колледж, где дети живут круглый год, уезжая к родителям лишь на летние каникулы. Там он еще больше изменился, стал молчаливым, слова не вытянешь; из класса – к флейте, а оттуда – в спальню. Когда Андреас колледж закончил, научившись играть на рояле, скрипке и саксофоне, Лопес решил пристроить его в Московскую консерваторию. Он провел с ним месяц в Союзе, повсюду таскал за собою, а потом, оставив немного денег, улетел на кинофестиваль в Сан-Себастьян.

Андреас остался у Степанова, за городом, в доме, что он снимал для семьи на лето; однажды утром Надя молча протянула ему две странички, исписанные странными, налезающими друг на друга строками; Андреас исповедовался своему другу о том, что в Москве скучно и пусто, бабы, как одна, жирные, «смотрят на меня сальными глазами; как и во всем мире, взрослые здесь живут собою, плевать им на детей; на земле царствует безнравственность; дети – заложники, скорее бы назад, сил нет».

…Степанову бы поговорить с парнем: как-никак испанец, Дон Кихот, герой Пио Баррохи, живет в мире представлений, реальность кажется вымыслом, верит только себе, лишь своя мысль является истиной в последней инстанции, а Степанов позвонил в Мадрид, Лопесу, и сказал – в ярости, – что парня у себя держать не станет. «Почему?» – спросил тот. Степанов прочел ему письмо Андреаса; Лопес долго молчал, потом ответил потухшим, чужим голосом: «Хорошо, пусть улетает… Только…» – «Что?» – «Да нет, ничего… Это действительно он написал?» – «А кто же еще в моем доме станет писать на испанском?»

И Андреаса отправили в Мадрид. В международном зале Внукова (Шереметьева тогда еще не было) он достал из рюкзака свою флейту, устроился на полу, возле стойки, и заиграл одну из своих тягучих, безнадежных мелодий – крик какой-то бессловесный, отчаянный, словно вопль раненого оленя…

А в Мадриде выяснилось, что парень болен – тяжелая форма шизофрении. «Но я же хотел ему добра, – говорил спустя несколько лет Степанову Лопес; они тогда пришли в “Хихон”, бар артистов и художников на авениде Хенералиссимо, сели к окну и заказали “хинебру”, – я ведь отдавал ему себя, свой опыт! А может быть, надо было молчать?! Пусть бы все шло, как шло? Может, он бы тогда не сдвинул?!»

…Франко умер, картины Хуанма, лежавшие на складе, вышли на экраны, весь Мадрид повалил на «Броненосца Потемкина» и «Чапаева», прокат дал Лопесу миллион, он положил Андреаса в лучшую клинику, но медицина была бессильна; Лопес стал каким-то потерянным, много пил, умер от рака легких – за два месяца, не успев переписать завещание на сына; все досталось бывшей жене, которая его ненавидела.

«Если бы не Лопес, – подумал вдруг Степанов, – никогда бы Юджин Кузанни не получил свою премию на кинофестивале в Сан-Себастьяне; все те, с кем я говорил о нем, были добрыми знакомцами несчастного Лопеса, он делал добро всем, кому мог, а сам… Господи, сколько же имен надо вычеркивать в телефонных книжках… Отсчет начался в шестьдесят восьмом с Левона Кочаряна; лучше Мандельштама не скажешь: “У меня еще есть адреса, по которым найду мертвецов голоса…” Как же бился за публикацию его подборки в журнале “Москва” Поповкин! И его телефон давным-давно вычеркнут; а ведь жена осталась. Не оправдывай себя тем, что дружба определяется двумя единицами – ни больше ни меньше; просто-напросто воронка нового времени поглощает не только молодых, она вбирает всех, без разбора, ритм человечеству задан костоломный, день сплющен просыпанием и обрушиванием в сон. Суета, суета, суета…»

…В Женеве Степанов сразу же поехал в отель «Эпсом», неподалеку от озера, и Дом прессы рядом; хозяин сбросил цену для журналистов со ста пяти до восьмидесяти франков, а номер оборудован кухонькой с электроплитой и холодильником; можно пойти в соседскую «мигрошку»[5] и купить бумажную сумку с едой – яйца, плавленые сырки, нечерствеющие булочки. Кто-то из друзей горестно пошутил: «Когда я обедаю, меня не оставляет мысль, что я жую зимнюю обувь для жены; любой ужин в ресторане – это съеденная рубашка для брата или какой другой подарок; сколько их надо купить, бог ты мой?!» Только за границей начинаешь понимать бедных работников Госплана – пойди спланируй на всех…

Со Стивом Гринбергом, голливудским продюсером, Юджина Кузанни связывали годы дружбы; он был благодарен ему за то, что тот – еще семнадцать лет назад – финансировал его полет во Вьетнам, хотя сам был убежден в необходимости помощи Сайгону, борющемуся против ханойского тоталитаризма. Он же – спустя три года – запустил картину Юджина Кузанни о палестинцах на территории, оккупированной Израилем.

Кузанни тогда грустно пошутил:

– Стив, а я не пущу вас по миру? Израильтяне не простят вам отступничества: я ведь намерен поддерживать палестинцев…

Стив Гринберг пожал плечами:

– Я не знал, что вы расист…

Кузанни удивился:

– Можете обвинять меня в чем угодно, только не в расизме…

– Я американец, Юджин, я не отделяю свою судьбу от судьбы Америки. В отличие от моих предков я протестант. И не считаю Израиль своей второй родиной. Как консерватор, патриот этой страны, я считаю доктрину Вашингтона на Ближнем Востоке весьма рискованной. Так что не вяжите меня с израильским лобби, обижусь.

– Смотрите, я предупредил… На вас могут потом крепко нажать весьма влиятельные люди.

– Ну и прекрасно. Плохо, когда не замечают. Если жмут, значит, ты состоялся, возможен диалог, а это уже бизнес, что и требовалось доказать. Знаете, есть смешной анекдот, когда два инвалида войны, повесив на грудь плакатики, вроде как у наших безумных пикетчиков, пошли по благотворительным обществам с просьбой о денежной помощи. На груди одного было написано: «Я – американец, сын фермера, потерял на войне слух», а другой тряс плакатиком: «Я – иудей, сын раввина, потерял на войне дар речи». Помогали, понятно, сыну фермера, истинному американцу; кто-то из сердобольных заметил еврею: «Зачем вы пишите о вероисповедании? Смените плакатик». Тогда сын фермера, потерявший на войне слух, заметил иудею, лишившемуся дара речи: «Они нас учат коммерции, Симон, как тебе это понравится?!»

– Смешно, – заметил Кузанни, – только я не понял, к чему вы мне все это рассказали?

– К тому, что я посылаю в Иерусалим вторую съемочную группу, которая будет делать фильм, прямо противоположный вашему…

…Когда Юджин Кузанни пришел к Гринбергу с идеей сделать ленту о схватке между двумя китами военного бизнеса – ракетчиками, связавшими себя с доктриной молниеносного удара по России, и владельцами авиакорпорации, поставившими на иную военно-политическую концепцию, – продюсер не сразу дал ответ, посоветовался с юристами, пригласил на ленч отставного генерала, который поселился в Сан-Диего, но связей с Пентагоном не прерывал, встретился с ведущими обозревателями газет и лишь после этого сказал Кузанни, что готов финансировать сценарий:

– Поглядим, что из этого получится, Юджин. Если я почувствую в сценарной записи вашего будущего фильма хорошую кассу – рискну; в стране есть силы, которые выступают против космического бизнеса… Появится желание – читайте мне сценарий по эпизодам, обещаю слушать, вы мастерски проигрываете будущую ленту, я словно бы растворяюсь в зрительном зале…

– Купите мне время на радио, буду читать радиосценарии, куда как дешевле, чем вколачивать баки в рисковый кинобизнес.

Гринберг покачал головой:

– Я же просил вас не учить меня коммерции, Юджин. Выгода от радиосценария мизерна. А работать на рекламу вашего имени я не намерен – без соответствующей компенсации. И получить эту компенсацию я должен в моих кинозалах, где станут крутить вашу ленту… Если конечно же я окончательно решу вложить в нее деньги…

– Ну, хорошо, хорошо, – вздохнул Славин, не отводя глаз от капелек пота на мясистой короткой шее Иванова, – согласен, вы правы, но я все-таки считаю одной из наших главных болезней прожектерство, Георгий Яковлевич. «То плохо», «это не годится», «здесь глупим», «тут ерунду порем» – все верно, я могу еще с дюжину наших неполадок перечислить. Предложения? Меня интересуют предложения. Впрочем, почему именно меня? Нас с вами, общество в целом.

– Знаете ли, я расчетчик, а не философ. Не замахиваюсь на модель общества… – Улыбка на асимметричном лице Иванова была какой-то неестественной, вымученной. – Я словно акын: что вижу, то и пою. Я вижу, например, как мы сплошь и рядом из-за кумовства, блата, некомпетентности прицельно расстреливаем науку, вот и говорю об этом на каждом углу, наживая себе врагов… Могучих, надо сказать, врагов…

– Это опять-таки констатация факта, – досадливо заметил Славин. – А я жду предложений.

– Так ведь предложение Маркс сформулировал, Виталий Всеволодович! Лучше не скажешь: «От каждого по способностям – каждому по труду». А мы вместо этого постулата, несущего в себе высшую интеллектуальную ценность, ибо он благодаря своей универсальности приложим к каждому трудящемуся человеку, обрушились в общинную концепцию: «Все равны; если у меня нет дачи, то пусть и у соседа не будет». А ведь сосед, у которого и дача и машина, вместо того чтобы водку лакать дал пять рационализаторских предложений, которые сэкономили заводу миллион рублей. Конечно, вымпел ударника коммунистического труда получить приятно. Однако на сатиновый вымпел передовика производства туфли жене не купишь, а на советские дензнаки – вполне… Если, конечно, есть связи в сфере торговли, с тем особенно, кто распределяет фонды итальянской обуви… Допустим, я директор института, – улыбнулся Иванов. – Хотя такое вряд ли допустимо… Тем не менее… Я знаю, чего ждет промышленность. Я просчитал, какую прибыль получит институт, если заказ промышленности будет реализован в максимально короткий срок. Что я должен сделать?

– Работать, – усмехнулся Славин.

– Что значит «работать»?! Я должен согласовать идею в главке, Госплане, Главснабе, Минфине, Госстандарте, Госкомцене, академии! На это уйдет по крайней мере полгода… Так?

– Год.

– Я взял оптимальный вариант, – вздохнул Иванов, – со ссылкой на то, что моя отрасль особая, передовой рубеж науки, нам все же легче. А я сейчас про директора института одежды фантазирую.

– Тому надо полтора года.

– Хорошо мыслите, – кивнул Иванов. – Я отчего-то полагал что представитель центральной прессы должен защищать существующее, ограничиваясь замечаниями косметического свойства.

– Газеты редко читаете.

– Что верно, то верно.

– Зря. Ну, поехали дальше…

– Поехали. Утвердил я тему, поставили ее мне в план. И все! Сиди, мозгуй, кропай, – зарплата идет, чего волноваться?! А ну позволь мне пойти в вашу газету и напечатать объявление: «Научно-исследовательский институт приглашает на замещение вакантных должностей старшего научного сотрудника, младшего научного сотрудника и лаборанта сроком на два года по теме: “Создание покупаемых фасонов отечественной обуви”. Оплата труда – по способностям, от трехсот до тысячи рублей в месяц. Деньги, отпущенные государством на разработки фасонов сроком на год, если успели сделать качественные предложения и они внедрены в производство через восемь месяцев, распределяются между научными сотрудниками и рабочими в зависимости от их вклада в общее дело». Представляете, сколько бы мне пришло заявлений?! Но ведь у меня, у директора, даже статьи такой нет – на оплату услуг прессы! Я жульничать должен, чтобы такое объявление напечатать! Я обязан вовлекать в преступный сговор бухгалтера, кассира, профком – вот вам и нарушение закона. Допустим, сошло с рук. Предположим, три человека, отобранных по конкурсу, разработали новый фасон и прекрасную технологию… За полгода… Осталось десять тысяч рублей Я обещал распределить их между теми, кто внес серьезный вклад в дело, которое сэкономит стране сотни миллионов. Думаете мне позволят распределить эти деньги между десятью светлыми головами? Ха-ха-ха! Давно я так не смеялся! Общинной модели мышления угодно выдать премию тысяче сотрудников – по пятнадцать рублей, зато все равны, никаких обид! Бюрократ построил себе роскошный храм из инструкций: любое дело можно погубить, никто работы не спросит, только была бы соблюдена инструкция! А их у нас миллион! Пример номер два. В моем отделе работают двенадцать человек Из них пять – настоящие инженеры, остальные – люди в науке случайные. Как я, начальник отдела, могу от них избавиться? Никак! Гарантированное право на труд!

– Вы против этого права?

– За! Двумя руками за! Но позвольте мне, начальнику отдела, платить пятерым светлым головам за их труд, за реальный взнос в дело, а не за тот стул, на котором они сидят! Конечно, при нынешней системе хозяйствования статистике куда как просто сводки составлять – никаких забот, знай крути арифмометр!

– Предложение? – снова повторил Славин.

– О главном я уже сказал. В начале нашего разговора. Нас душит скафандр бюрократического аппарата. Дайте руководителю задание и деньги. И, понятно, срок. Жесткий срок. Но позвольте мне, руководителю, стимулировать рост светлых умов для страны! Светлые умы и золотые руки – в результате ненормированной заинтересованности – давали бы народному хозяйству миллионную экономию. Тем, кто мыслит, тем, кто горит делом, позвольте мне платить так, как они того заслуживают!

– Вы, руководитель отдела, точно знаете, чего они заслуживают?

– Бесспорно!

– Ну а если руководитель – дурак? Такое возможно? Или человек со скверным характером? Или пристрастный? Или самовлюбленный? Или хам? От такого рода ситуации вы гарантированы?

– Ну вот, – вздохнул Иванов, – все возвращается на круги своя. Конечно, не гарантирован! Конечно, есть риск. Конечно, проще оставить все как есть. Знаете, какая у нас у всех болезнь?

– Не знаю.

– Мы хотим всё заранее продумать. А такое невозможно.

«Он говорит, как Степанов, – подумал Славин, – его словами; у всех наболело, все об одном и том же…»

– Когда Циолковский начинал свое дело, – продолжил Иванов, – его объявили психопатом: чугунка еле-еле ходит, а он на небеса замахивается! Руководитель, к вашему сведению, это тоже талант! А мы ищем таланты не в живом деле, а в анкетах. Папа с мамой в порядке? В порядке! Выговоров не имел? Нет! Иван Иванович к нему благоволит? Вроде бы да. Пойдет! Через полгода видим: дурак дураком, тьма и чванство! Но снять не моги! Неудобно, только назначили, нас не поймут, надо с человеком поработать, не боги горшки обжигали… Во всяком деле важно начать, Виталий Всеволодович. Определить границы риска, точно знать конечную цель – и всё! Ура, вперед! Эксперимент – явление саморегулирующееся! Он отсекает дурь, если у тех, кто его проводит, есть права! На пустом месте инициативу не создашь. Либо бытие определяет сознание, либо – в пику этому положению, по догме Ватикана, – сознание определяет бытие. Я, знаете ли, противник расхожего: «Надо повышать сознательность!» Ну-ка, повысьте сознательность у рабочего на конвейере, если он не убежден, что в зависимости от того, сколь тщательно он заворачивает свою гайку, в конце года получит премию – и не двенадцать рублей, а пятьсот! «Человек есть то, что он ест!» – тоже, кстати, не Ватикан придумал, а наши великие предки! Мы все больше считаем, как, не уплатив, сэкономить, а надобно исходить из другого: как бы поскорее да получше получить, уплатив за отличную работу процент с прибыли. Все остальное – болтовня и химера.

– Скажите, Георгий Яковлевич, а вот можно просчитать, хотя бы приблизительно, какой урон был нанесен делу из-за того, что вы не поехали на конгресс в Будапешт?

– Можно, – машинально ответил Иванов, продолжая, видимо, думать о своем. – Тысяч на сто, считаю.

– Слишком уж круглая цифра, – заметил Славин. – Почему именно сто тысяч?

Иванов неожиданно поднялся со стула (как легко движется, что значит спортсмен):

– Погодите, погодите, а откуда вам известно, что меня не пустили?

– Так я в институте не только с вами говорил… Мир слухами полнится.

– А чего ж вы тогда со мной беседуете? Я же хам и разложенец! Клинья под меня бьете?

– Это не по моей части. Я, наоборот, и в падшем ангеле стараюсь найти черты непорочной девы. Нет, меня действительно интересуют реальные потери, если они были…

– Извольте… Наука ныне вне обмена идеями невозможна… Согласны?

– Вполне.

– Трата денег на повторение того, что уже где-то изобретено, – государственное преступление. Так? – атакующе спросил Иванов.

– Государственное преступление предполагает следствие и суд.

– Именно.

– Кровожадный вы.

– Нет. Я справедливый. И если моей стране наносят урон, это, полагаю, вполне подсудное дело. Доброта, знаете ли, бывает порою хуже воровства… Продолжаю… На конгрессах такого рода, какой был в Будапеште, собираются не болтуны, а люди компетентные. На Западе деньги на турне просто так не выпросишь, там все контролируется конечным результатом дела… У нас эта поездка была запланирована за два года еще… Кого тревожит, что лишь я, простите, не хвалюсь, стал определенного рода монополистом в моей проблематике? Никого. «Пошлем другого, из того же отдела, какая разница?!» Ну и послали профессора Яхминцева, который был и остается идейным противником моей концепции; в науке он случаен, не горит ею, а работает по теме, утвержденной в плане. То, о чем я мог говорить с испанскими, канадскими, чешскими и японскими коллегами, он не может. Идеи, рождающиеся в моей отрасли науки, патентуются на Западе не менее чем на сто тысяч долларов. Пару-тройку идей я бы наверняка привез, тем более меня там ждал Роберт Баум, владелец патентной фирмы, держит руку на пульсе передовой науки…

– Сам-то он исследователь?

– Нет. Бизнесмен. Но за одного такого неисследователя я бы трех наших кандидатов наук отдал…

– Откуда вы его знаете?

– Он к нам трижды приезжал в Дубну и Новосибирск на конгрессы… Серьезно говорю, тройку б любопытных идей я оттуда привез…

– Значит, если следовать вашей логике, убыток составил триста тысяч, а не сто, – заметил Славин. – Мне ваш директор сказал, что на ваше имя поступило новое приглашение, в Софию. Поедете?

– Пошел за билетом, – жестко усмехнулся Иванов. – Где продают?

– Почему не ставите вопрос о снятии взыскания?

– Потому что не считаю себя виновным.

– Почему же тогда не апеллировали?

– Потому что сначала надо провести закон о словесной градации между грубостью и констатацией факта. Яхминцева я считаю паразитом на теле науки, отказываться от моих слов не буду. За границу не рвусь, мне и тут хорошо.

– А ущерб? – тихо спросил Славин. – Вы спокойно относитесь к тому, что страна терпит ущерб из-за того, что вы не встречаетесь со своими коллегами? Как-то эта позиция не очень вяжемся с тем, что вы говорили в начале нашей беседы, Георгий Яковлевич.

– Резерв прочности… Слыхали такую формулировку? Каждому металлу, сплаву, станку, ракете, человеку отпущен резерв прочности… Начну метаться – сосудик лопнет, и вся недолга… А так я в прекрасной форме, работаю с удовольствием, не стыдно смотреть на свое отражение в зеркале. Захотят разобраться – разберутся. Унижаться не намерен.

– Поиск правды не есть синоним унижения.

– Вы меня извините, Виталий Всеволодович, но, думаю, такого рода вопрос особого интереса не представляет. Вы не компетентны его решить, потому что мои разногласия с Яхминцевым выражаются языком математических уравнений. Нас могут рассудить специалисты, да и то далеко не все… Вы по профессии кто?

– Аналитик, – усмехнулся Славин. – И поэтому было бы славно, попробуй вы все-таки пробить себе поездку в Софию.

«Как и всякий профессиональный литератор, я жаден не от скупости, но от вполне естественного любопытства, стремления увидеть как можно больше своими глазами…

Прилетел я в Женеву именно в тот день, когда открылась выставка импрессионистов из частных коллекций; в полупустых залах – тихих, освещенных нежностью весеннего солнца – можно было всласть подумать о том, отчего этих жизнелюбов поначалу подвергли такой массированной травле, кто водил рукою наемных писак, утверждавших, что живопись Ренуара и Матисса – мазня и дань дурному вкусу нуворишей, им, видите ли, нравится держать в своих гостиных картины тех, кто восстал против академической, раз и навсегда утвержденной официальной живописи. Со всеми ее атрибутами: эполеты, развевающиеся знамена, приукрашенные до приторности лица императоров с маршалами и заданно-счастливые улыбки подданных, приветствующих очередную победу на поле битвы…

Но потом я спросил себя: стоит ли тратить время на исследование извивов этой критической мысли, старательно отслуживающей щедрому заказчику подбором цитат и компоновкой доказательств, радующих каменные сердца унылых традиционалистов, когда перед тобою красота, вечная, как дружба и любовь, когда ты ощущаешь дуновение ветра с реки, восторгаясь раскованными позами людей, приехавших на загородный пикник, и когда ты не в силах оторвать взгляд от прелестных глаз ренуаровской красавицы?!

Растворение в человеческой красоте и неизбывности мира особенно важно, если незадолго перед вылетом в Женеву, на переговоры о том, можно ли предотвратить уничтожение цивилизации, мне разрешили посмотреть на тех, кто определяет будущее земли как реальность нашей звездной системы…

Мне стало особенно тревожно за беззащитное человечество, когда я, замерев перед Гогеном, вспомнил тот час, когда подъехал к подножию горы Шайенн, штат Колорадо; оттуда, из штолен, пробитых в скальных массивах, Вашингтон получит первый сигнал о ядерном ударе; здесь находится Объединенное командование аэрокосмической обороны Америки; тут круглосуточно собирается информация с датчиков на борту спутников и радиолокационных станций во всем мире, чтобы на ее основе произвести немедленную оценку любой возможной угрозы.

Через несколько минут результаты этого анализа будут переданы президенту для принятия решений о том, когда и как отдать приказ об ответных ударах.

Однако, чем дальше, тем больше работа в штабе аэрокосмической обороны становится предметом растущей тревоги. Все чаще говорят о возможности запуска ядерных ракет на основании сигналов, которые могут быть неправильно истолкованы.

Те, кто скептически относится к ядерной политике страны, опасаются, что ошибки, допущенные людьми или машинами, могут привести к тому, что ложная тревога неисправных датчиков будет похожа на сигнал о нападении. Это, как они считают, может вызвать ошибочную оценку, которая будет передана в Вашингтон и побудит президента принять решение запустить американские ракеты для ответного удара. Вот так и начнется ядерная война.

Командующий сигнальным комплексом утверждает, что подобные ошибки исключены и ложная тревога не может привести к катастрофе. Решения, принимаемые в недрах этой горы в непосредственной близости от Колорадо-Спрингса, должны измеряться минутами и секундами. При появлении вражеских ракет наземного базирования траектория полета до США займет от тридцати до тридцати пяти минут; в случае если ракеты будут запущены с подводных лодок, это время сокращается до восьми минут. В таких условиях, сказал генерал ВВС Джеймс Хартингер, “не может быть сомнений в правильности оценки командующего”.

Генерал заметил, что его главная задача – обеспечить Вашингтон “своевременным, недвусмысленным, надежным предупреждением” о том, что налет русских на Северную Америку начался. Он должен лично оценивать каждый из пятисот запусков ракет и спутников, производимых странами мира за год. “Я верю в непогрешимость нашей системы датчиков, компьютеров, наших людей, оперативных методов, и следовательно, я на сто процентов уверен в правильности своих оценок”, – утверждал он.

Относительно ложных тревог в прошлом Джеймс Хартингер заявил, что ошибки были быстро установлены. Он уверен, что нет даже “одного шанса на миллион”, будто ложная тревога может привести к выводу о начале вражеского нападения.

Со времени ложных тревог в 1979 и в 1980 годах, продолжал он, сто сорок миллионов обработанных компьютерами сообщений – в среднем шесть тысяч семьсот в час – переданы без единой ошибки. “Именно такого качества работы мир вправе требовать от нас”, – заключил генерал Хартингер.

Критики, однако, давно уже опасаются, что именно ошибки могут привести к непреднамеренной ядерной войне, особенно в связи с усилением современного оружия. Герберт Сковилл, бывший помощник директора агентства по контролю над вооружениями и разоружению, неоднократно подвергал сомнению решение президента Рейгана о развертывании ядерных ракет MX на том основании, что страх по поводу упредительного удара противника именно по этим ракетам может способствовать ложному толкованию данных систем предупреждения и в результате просчета привести к ядерной войне.

Артур Мейси Кокс, специалист по контролю над вооружениями, недавно заявил, что эта система достаточно часто генерирует ложные сигналы тревоги, а в напряженной обстановке международного кризиса возможности просчета неминуемо возрастут.

Однако в докладе, опубликованном сенатором Барри Голдуотером (республиканец, от штата Аризона) и сенатором Харри Хартом (демократ, от штата Колорадо) после ложных тревог в 1980 году, говорилось: “Никоим образом не приходится утверждать, что США были близки к развязыванию ядерной войны в результате инцидентов, имевших место 3 и 6 июня. Система, по сути дела, сработала верно, и, хотя механическая электронная часть давала ошибочную информацию, человеческий элемент правильно оценил ее и предотвратил какие бы то ни было непоправимые действия”.

Скептики в основном находятся среди противников рейгановских планов увеличения военных расходов, его предложений по возобновлению ядерного сдерживания, спорной программы “MX” и тем более развертывания вооружений в космосе. Они не обладают особым влиянием в правительстве, имея лишь незначительную поддержку в конгрессе, который санкционировал решение начать программу (на двадцать миллиардов долларов) по усовершенствованию системы предупреждения и связи.

…Объясняя, как работает система предупреждения, офицеры заявили, что через несколько секунд после того, как вражеские ракеты поднимутся из своих шахт и включатся их двигатели, заработают консольные дисплеи с зелеными экранами, затрещат высокоскоростные телетайпы и в центре предупреждения о ракетном налете, в космическом вычислительном центре, на командном посту закипит работа. В то же самое время дежурные офицеры в Вашингтоне, командование стратегической авиации в Омахе и другие командные посты во всем мире придут в состояние готовности. Со своего места на втором ярусе трехэтажного командного поста командующий увидит на одном из двух экранов во всю стену след полета ракет. За ракетами будут смотреть секунда за секундой по мере того, как они станут проходить по своей тридцатиминутной траектории до США.

На другом экране данные восьмидесяти семи компьютеров в штабе могут обозначить позиции вражеских подводных лодок в Атлантике или на Тихом океане, орбиты разведывательных спутников русских.

Когда вся картина предстанет перед командующим и его штабом (сбоку и за спиной у которых похожие на телевизоры консоли), он возьмет трубку бежевого телефона для сверки с дежурными офицерами в центрах, подающих информацию на командный пост или на позиции датчиков во всем мире.

Генерал проведет с другими старшими командующими так называемое совещание по оценке угрозы и передаст свое мнение национальному командному центру в Пентагоне для передачи президенту, где бы тот ни находился. Если офицеры в центре сочтут это необходимым, они созовут совещание о ракетном ударе с участием президента. Такое, правда, пока еще ни разу не проводилось…

О непознанное таинство пересекаемости характеров, ситуаций, случайностей! Однако же сплошь и рядом в результате этой кажущейся неуправляемости жизненного потока складывается некая жесткая схема, обретающая смысл и форму логической необходимости.

…Повторный запрос, отправленный Лэнгли в Москву по поводу информации агента Н-52 (руководство ЦРУ требует ускорения работы; готовится доклад Белому дому, необходимы самые последние данные о ракетном потенциале Советов; наши аналитики допускают, что агент имеет доступ к устаревшим материалам; сведения об ударных силах русских, отправленные им, расходятся с теми, которые ЗДРО передал Чарльзу Макгони, представляющему нашу службу на женевских переговорах; срочно затребуйте у Н-52 самые последние, наиболее секретные документы), был сразу же доложен резиденту; тот вызвал заместителя, молча показал ему расшифрованный текст; увидев, что заместитель дважды прочитал текст, произнес лишь одно слово:

– Поторопитесь.

Тот пожал плечами:

– Мы работаем на пределе сил.

– И тем не менее поторопитесь, пожалуйста.

За границей у людей прессы, как правило, три стиля работы.

Первый характерен тем, что журналист с раннего утра обкладывается свежими выпусками ведущих газет и журналов страны пребывания, желательно и соседних стран. Тщательно анализирует их, соотносит важнейшие политические комментарии с теми новостями, которыми закончился ночной выпуск здешнего телевидения, затем берет ножницы, делает вырезки, расфасовывает статьи, заметки, интервью и курьезы по темам, садится к машинке (или берет в руки перо), чтобы сконструировать заметку в свой орган печати, сделав предварительно два-три звонка к тем парламентариям (или их помощникам), предпринимателям, руководителям банков, у которых он несколько раз до того брал интервью: на Западе знакомым людям отвечают охотнее.

Второй стиль отличим от первого тем, что газетчик начинает утро с беглого просмотра газет – за кофе с рогаликом и джемом. Потом он отправляется в город, чтобы встретиться с самыми разными людьми, собирает диаметрально противоположные мнения, не гнушается беседами с открытыми противниками, давая им вволю высказаться: не поняв логику того, кто не приемлет твою позицию, трудно оперировать своими доводами, – новая форма борьбы с ветряными мельницами, эффектно, но неубедительно, читатель ныне ушлый, век информационного взрыва, у каждого третьего свой план спасения мира.

Третий стиль журналистики определяется нацеливанием на того или иного лидера; пулевое интервью такого рода выносят на первые полосы газеты, дают в лучшее время на телевидении; престижно и запоминается надолго.

Юджин Кузанни, в отличие от этих наиболее распространенных стилей, следовал завету Хемингуэя: толкался в Доме прессы, болтал с соседями по столику в пиццерии, что расположена на противоположном берегу озера, в коммерческой части Женевы, навещал старых друзей, особенно любил подниматься в маленькие ателье художников – их аполитичность на самом-то деле была высшей формой пристрастной политики; лишь после дня, проведенного вне жесткого плана, он начинал монтировать свои знания с теми эмоциями, которые получил за двенадцать часов: сплав факта и чувства, столкновение разностей, слова и дела, – такое пока еще читают…

На третий день своего пребывания в Женеве он отправился к Анри Равайолю; в прошлом канадский журналист, получил шальное наследство, купил маленький деревянный домик над озером, писал для себя натюрморты и пейзажи, сдавал две нижние комнаты близким знакомым и преподавал английский язык тем, кто намеревался работать в серьезном бизнесе; летом прилетала жена, Мари-Роз; это были месяцы счастья; перебираться сюда из Канады навсегда она не могла, потому что в тридцать семь лет стала профессором, одним из лучших хирургов-гинекологов Оттавы; здесь бы все пришлось начать сначала: конкуренция.

– Она рассказала мне в марте – вырвалась покататься на горных лыжах, – заметил Равайоль, заваривая Юджину кофе, – совершенно страшную историю. Кстати, это сюжет для фильма, только снимать его надо в трех странах: Канаде, Западной Германии и России; думаю, с первыми двумя у тебя трудностей не возникнет…

– С Россией тоже. Там у меня хороший друг – нигде так не считаются с авторитетом писателя – если, конечно, он писатель, – как в России. Это не пропаганда, Анри, не смейся.

– Ну их к черту, закрытая страна, скованные люди, бессловесная нация.

– А Толстой? Чехов? Или – во время войны – Эренборо…

Равайоль пожал плечами:

– Откуда в тебе шотландская кровь? Мальборо, Кингсборо… Не Эренборо, а Эренбург… Сколько класть сахара?

– Я худею, ни грамма.

– Имей в виду, сахарин убивает почки.

– Их убивает возраст, – вздохнул Кузанни. – Я пью кофе без сахара, очень бодрит, лучше джина… Ну так что за история, рассказывай…

– Очень грустная… Если возьмешься писать, уплатишь мне десять процентов. Это серьезно.

– Хорошо, согласен.

– Так вот, в России жил великолепный врач, один из лучших проктологов мира профессор Файн. Жил он там, как говорят, хорошо, просто очень хорошо, – причем по нашим меркам, заметь себе. Но его не назначили директором института после смерти шефа, и профессор, обидевшись, уехал. В Оттаве о нем знали, он там бывал на конгрессах. Получил этаж в клинике, совершенно неслыханное дело: всех иммигрантов заставляют сдавать экзамены и требуют абсолютного знания языка! Вскоре о нем заговорили не только в Оттаве, но и в Штатах. И вот однажды из Нью-Йорка к нему прилетел какой-то финансовый воротила. Файн сделал ему блестящую операцию. Прощаясь с могучим пациентом, он поинтересовался: «Кто вас до меня оперировал?» Тот ответил: «Профессор Ливенброк». Файн засмеялся: «Я бы этому самому Ливенброку руки отшиб! Он же мог сделать вас полным инвалидом, опоздай вы ко мне на неделю». Пациент не сказал ни слова, вручил ему чек, еще раз поинтересовался, когда сможет начать нормальную половую жизнь, и вернулся в Штаты. А там, опробовав себя с любовницей, позвонил своему адвокату и предложил начать процесс против этого самого Ливенброка: «Пусть возместит нанесенный моему здоровью ущерб! Не менее ста тысяч баков! Ему бы руки сломать за то, что он со мною сделал, и сказал это не кто-нибудь, а мой спаситель Файн!»

Как только адвокат зашевелился, профессор Ливенброк, он не иммигрант – местный, обратился за помощью в раввинат; там нажали кнопки. В Оттаве появились статьи о том, что Файн занимается клеветой на своих коллег, ему неведомо понятие врачебной этики и элементарного чувства корпоративности. Беднягу лишили его этажа в клинике – давление было весьма серьезным, всполошились все проктологи. Если к этому самому Файну начнут летать воротилы из Штатов, с кого брать баки?!

Файн попытался открыть свой госпиталь – куда там! Это же миллионное дело! Улетел в Европу, однако его и там достали: когда устроился в боннскую клинику, появились статьи, инспирированные из Нью-Йорка, о неэтичном поведении профессора, его бестактности и клевете на коллег; погнали взашей и в Германии… Говорят, он несколько дней ходил вокруг русского посольства, а потом вернулся в свой пансионат и повесился в туалете… Как сюжетец?

– Страшноватый, – ответил Кузанни задумчиво. – Если разделаюсь с тем, что пытаюсь писать сейчас, – уплачу десять процентов, вполне приличные деньги… Я, между прочим, как-то встречался с одним русским скульптором, в России его считали гением, по-моему, правильно считали… А у нас он делает надгробия, этим и живет… Тоже, кстати, тема… Кто-то звонит, Анри.

– Никто не звонит, – ответил тот, – у меня слух как у кота…

– А я глохну.

– Ходил к врачам?

– Да. Необратимо. Представляешь, каково-то мне вскорости будет с женщинами?! Перед тем как подвести к кровати, извиниться и начать вытаскивать из уха слуховой аппаратик…

– А вот теперь действительно звонят, – сказал Анри, поднимаясь во весь свой громадный рост. – Я намеренно держу телефон внизу, чтобы бороться с отложением солей: вверх-вниз, очень разгоняет суставы… Читай газеты, я сейчас…

Кузанни допил кофе, подошел к большому – чуть не во всю стену – окну, прижался лбом к стеклу; в детстве мы всегда норовим прижаться носом, в старости – лбом, отчего? Наверное, дети представляют себя, как это смешно – расплющенный красный нос, – а нам не до смеха, доживаем, лоб не плющится, только особенно страшно, представляюще ощущает холод стекла, неживой, мертвый холод. Кстати, отчего покойников всегда целуют в лоб, становящийся после смерти выпуклым, сократовским?..

Вид на озеро был прекрасным; фонтан, чудо Женевы, выбрасывал из своей таинственной глубины гигантские струи; ночью этот водяной фейерверк подсвечивали. В Нью-Йорке статуя Свободы, в Париже – башня Эйфеля, а здесь диковинный гигантский фонтан… Как это прекрасно, если город определяет свою сущность единственной деталью, врезывающейся в память на всю жизнь…

Кузанни пролистал газеты, материалы смотрел рассеянно, повторение одного и того же, только шапки разные – в них-то и видна тенденция. Случайно наткнулся на имя «Дмитрий Степанов»; прочитал абзац заново: «Русский писатель и журналист, аккредитованный в здешнем Дворце прессы, заявил вчера во время телевизионной передачи Эн-би-си «С добрым утром, Америка!», что политика, проводимая Белым домом в отношении Союза, очевидна: сдержать экономический рост конкурента навязыванием ему гонки вооружений; ставка на экономическое разорение России. «Что ж, – заключил Степанов, – пусть так, только американским историкам стоило бы напомнить своим согражданам, что Соединенные Штаты ни разу не были военным лагерем, нам же это навязывали дважды за последние семьдесят лет. Кто от этого выиграет? Америка? Вряд ли: сеющий ветер пожинает бурю. Россия? Для нас такого рода перспектива тоже не подарок, несмотря на то что рост военной техники привносит в торговлю ряд предметов вполне мирного характера. Если нет выгоды ни той, ни другой стороне, какой резон нагнетать напряженность? Помните древних? Их вопрос: “Кому на пользу?” – таит отнюдь не риторический, но вполне предметный резон».

– Эй! – крикнул Кузанни. – Анри, где ты? Я хочу позвонить!

– Не вопи, – усмехнулся тот. – Я уже давно поднялся, варю тебе новую чашку кофе.

Кузанни обернулся:

– Слушай, а что если мы пригласим сюда моего русского приятеля, он, оказывается, здесь, в Женеве?

– Уволь, – ответил Анри. – Я не люблю русских и не верю ни одному их слову.

– Почему?

– Не верю, и все тут.

– Но это неразумно! Степанов – славный парень, поверь!

– Все они славные парни, – усмехнулся Равайоль. – Пусть живут у себя так, как им хочется, я не против… Только, пожалуйста, не надо приводить их ко мне в дом. Не надо, и все тут. Не сердись, ладно?

Профессор Яхминцев, начальник отдела, в котором работал Иванов, был высок и статен; седая шевелюра тщательно уложена; волосы, несмотря на то что профессору давно исполнилось шестьдесят с лишком, казались густыми, словно бы проволочными. «Неужели лаком пользуется, – подумал Славин, – вообще-то ерунда, пусть себе, но в каждом из нас с юности заложено нечто такое, через что невозможно переступить. На Западе многие мужчины делают маникюр, и это в порядке вещей, хотя дьявольски дорого, а для меня такой человек отвратителен, я им брезгую, прекрасно при этом понимая, что не прав».

– Нет, нет, Иванов – весьма недюжинное явление в науке, – убежденно повторил профессор. – Кладезь идей, содержательный человек…

– А почему же тогда его держат в черном теле? – спросил Славин.

– То есть? – Яхминцев удивился.

– Если он «кладезь идей», то отчего бы ему не возглавить лабораторию?

– Ах, Виталий Всеволодович, сколько раз ему это предлагалось!

– На каком уровне?

– На соответствующем… У нас с ним отношения весьма сложные… Вам, видимо, об этом уже говорили, я же знаю, вы готовите публикацию… Наш институт подобен бабьему царству, хотя работают в основном мужчины: никаких тайн, всё всем обо всех известно. Так вот, несмотря на сложность, существующую в наших отношениях, я трижды называл его кандидатуру на должность заведующего лабораторией…

– И что же?

– Как всякое новое дело, сначала надобно конституировать задумку, согласовать вопрос, выбить штаты, помещение, персональные оклады, внести в план… Без труда не вытащишь и рыбку из пруда, все новое рождается в муках, увы… Георгий Яковлевич съездил в главк, там ему предложили написать проект письма, он подготовил, но ведь ум хорошо, а два лучше, посмотрели мудрые люди, внесли замечания, попросили подработать текст, а как же иначе, не всем дано понимать хитрости управленческого аппарата, для них каждая запятая таит в себе особый смысл…

Славин почему-то вспомнил, как на читательской встрече Михалков рассказал любопытный эпизод. В сорок третьем году его искали по всему фронту, нашли на аэродроме (он тогда работал корреспондентом газеты «Сталинский сокол»), потащили к маленькому По-2: «Скорей, Сергей Владимирович, в штабе фронта на ВЧ вас ждет Ворошилов, велено срочно доставить для разговора!» Ворошилов действительно ждал на проводе; поздоровавшись, сказал: «Товарищ Сталин просмотрел верстку гимна… Во второй строфе в первой строке у вас запятая и тире… Товарищ Сталин интересуется, нельзя ли убрать тире. С точки зрения, как он заметил, геометрии текста государственного гимна это тире чрезмерно фокусирует внимание читателя на такого рода знаке, единственном во всем тексте. Он просил посоветоваться с вами и Эль-Регистаном: не будете ли вы возражать, если он снимет тире? Или вы настаиваете на том, чтобы сохранить этот знак препинания? Может быть, он для вас крайне важен в силу каких-то чисто профессиональных причин?»

Профессор между тем продолжал:

– Конечно, это отнюдь не просто – начать новое дело: открыть лабораторию, подобрать штат единомышленников; все надо заранее утрясти, согласовать, осметить… Георгий Яковлевич помотался по коридорам главка, попыхтел на заседаниях да и махнул рукой: «Я уже потерял месяц, а конца-краю согласованиям не видно, пропади все пропадом, буду лучше заниматься своим делом!»

– А кто заинтересован в этой лаборатории?

– Наука, естественно. Да и промышленность спит и видит такого рода центр новых идей.

– Так отчего же Иванову никто не помог?

– Мои советы он отвергает с ходу. – Яхминцев вздохнул. – Хотя, поверьте, кроме добра, я ему ничего не желаю… А министерский чиновник мало в чем заинтересован. Категория конечного результата труда отрасли никак на него не проецируется – зачем ему лишние хлопоты. День прошел, и ладно! Я уж и на хитрость пошел, – усмехнулся Яхминцев, – через тех, кто дружен с Ивановым, посоветовал: «Заинтересуй тех, от кого зависит решение вопроса в главке, пригласи в будущую лабораторию хоть на полставки, предложи защититься… Кто не хочет получить научное звание? Лучшая гарантия от возможных неурядиц или реорганизаций в аппарате…» Так он сразу же медведем поднялся: я вам не торгаш, и все такое прочее…

– Вообще-то он верно поднялся, не находите?

Яхминцев покачал головой:

– Нет, Виталий Всеволодович, не верно. Я, знаете ли, поклонник системы Станиславского: жить следует в предлагаемых обстоятельствах. Всякие там штучки Мейерхольда – буффонада, авангардизм, сиюминутность, беспочвенность – не по мне. Если ты по-настоящему предан идее отечественной науки, иди на все! Ползи ужом, смеши, как скоморох, плачь скупою слезой, это особенно ценится, можешь приболеть – убогих любят, они не страшны. Главное – получить базу, потом пойдет дело!

– Ой ли? А не может ли во время такой скоморошьей игры произойти некий слом личности? Я не очень-то знаю людей, которые бы тайно крались к открытию… К новому идут с открытым забралом…

– Ну да, конечно, – Яхминцев посмотрел на Славина своими холодными, несмеющимися глазами, – все верно, только, изволите ли видеть, я прагматик, из комсомольского возраста, к сожалению, вырос, живу и работаю в предлагаемых обстоятельствах и, повторяя слова Пастернака, которые тот написал в одной из своих телеграмм, «положа руку на сердце», тоже кое-что сделал для отечественной науки. Я был готов взять на себя организационные хлопоты, потерять и полгода в походах по заседаниям и комиссиям, но разве Иванов согласится работать вместе со мной?! При том, что он весьма и весьма талантлив, гордыня в нем воистину феноменальная, не зря он Вагнера более всех других композиторов любит, особенно «Полет валькирий».

– Это всегда в нем было?

– Знаете, я не люблю говорить о ком бы то ни было за глаза. Конечно, ему не просто смириться с тем, что он – в некотором роде уникум, человек с мировым именем – работает под моим началом…

– Простите, профессор, мой вопрос: если вы считаете его истинным талантом, то отчего бы вам не уступить ему свое место? Вы, как я понял, радеете не о своей роли, но прежде всего о судьбе отечественной науки…

– Именно потому, что я радею о судьбе русской науки, мне и приходится – несмотря ни на что – сидеть в этом кресле. Приди Иванов, он бы разогнал отдел, привел бы ватагу молодых авантюристов без роду и племени, для которых нет ничего святого, и начал бы, что называется, с чистого листа. Я против кардинальных ломок, Виталий Всеволодович, стою за эволюционный путь развития – опять-таки в предложенных обстоятельствах… Я, кстати, не очень понимаю: какого рода статью вы готовите?

– Статью-раздумье, – ответил Славин.

– Это как?

– Очень просто: берется факт, жизненная коллизия, и журналист высказывает свое отношение к происходящему…

– Очень важное дело, – согласился Яхминцев. – В «Литературной газете» самые читаемые материалы именно такого рода… Вы посоветовались с Иннокентием Владимировичем?

– А кто это?

– Валерьянов, наш куратор в министерстве…

– Нет.

– Но вы намерены встретиться с ним?

– Считаете, что нужно?

– Полагаю, необходимо.

– Почему?

– Вы по образованию не математик?

– Увы, нет.

– Вы хорошо ответили… «Увы, нет»… Обратили внимание: сейчас тяга к технике уступила место гуманитарному направлению? Снова лирики начали одолевать…

– Не в лириках дело, – возразил Славин. – Просто инженер зарабатывал у нас меньше рабочего средней квалификации… Сейчас, думаю, положение изменится.

– Вашими бы устами да мед пить, – вздохнул Яхминцев. – А по поводу визита к товарищу Валерьянову я не случайно сказал… Поймите, я в довольно трудном положении: Иванов говорит обо мне все, что ему вздумается, у него какой-то маниакальный пункт ваш покорный слуга… Я не смею уравниваться с ним: во-первых, потому, что считаю это недостойной склокой, а во-вторых, я руководитель. То, что позволено быку, не позволено Юпитеру. Я отвечаю за коллектив, а это достаточно большая честь, чтобы поддаваться эмоциям.

– У вас с ним давно такие отношения?

– Честно говоря, не помню…

«Помнишь, – подумал Славин. – С пятьдесят второго года, когда ты нес по кочкам “лженауку”, именуемую кибернетикой, “зловредный бред псевдоученого Винера”, а Иванов стоял за нее горой и был с твоей помощью отчислен из аспирантуры за “проповедь чуждых советскому ученому влияний буржуазного Запада”».

– Я ничего не стану писать, не показав заготовку статьи вам, – пообещал Славин. – И товарищу Валерьянову, как вы посоветовали. Поэтому ответьте, пожалуйста, на ряд вопросов личного, что ли, плана. Можно?

– Извольте… Если это не будет входить в противоречие с моим понятием мужского благородства…

– Что делал Иванов после того, как его отчислили из аспирантуры?

Яхминцев долго, не мигая, смотрел в глаза Славина. Взгляд его словно бы старался оттолкнуть собеседника; лицо было неподвижным, замершим.

– Если мне не изменяет память, из аспирантуры его отчисляли дважды…

– Мне известен один эпизод такого рода… С чем он был связан?

– С кибернетикой, – после некоторой паузы ответил Яхминцев. – А про историю с Милой Ковальчук не слыхали?

– Нет. – Славин покачал головой. – Не слыхал.

– Вполне романтическая история… Была у нас такая студентка… Дивная красавица… С длинной косой, знаете ли, статная, приветливая… Словом, Иванов жил с ней больше года, а когда Мила забеременела, отказался оформить их отношения, бросил девушку на произвол судьбы…

– Плохо.

– Да уж, хорошего мало…

– Это случилось еще до передряги с «низкопоклонством» перед кибернетикой?

– Да, примерно за год. Или полтора, разве упомнишь…

– Было общественное разбирательство?

– Да, поначалу исключили из комсомола, но горком оставил его в рядах… Со строгим выговором… А из аспирантуры отчислили… И если бы не постоянное покровительство академика Крыловского, не было бы сегодня профессора Иванова…

– А кто поднял вопрос о его вторичном отчислении?

– Ах, Виталий Всеволодович, кто старое помянет, тому глаз вон… Стоит ли сейчас касаться этой темы? Время было сложное, крутое, мало ли кто мог подбросить идею? Мир науки – сложный мир. У нас тоже есть свои Моцарты и Сальери… Мне сдается, что инициатором дела был профессор Ткачук, покойный ныне…

Василий Аркадьевич Тубин бросил на пол шинель и, поискав глазами костюмера Галю, закричал:

– Надо же следить за реквизитом, голубушка!

– Чем и занимаюсь, – спокойно ответила та, продолжая вязать шарфик.

– Но по роли я батальонный комиссар! – продолжал неистовствовать Тубин. – А вы мне приляпали кубари – политрук! Это же совершенно разные характеры!

Славин, стоявший в павильоне возле камеры, недоуменно посмотрел на режиссера фильма Сазонова:

– При чем здесь петлицы и характер?

Тот пожал плечами:

– Это необъяснимо. Артист. Совершенно особая психология. А может, роль не выучил. Артистам платят мало, вот и вертится: на радио почитает, на телевидении снимется, в Бюро пропаганды киноискусства подрядится на выступления, – времени-то на искусство и не остается… – вздохнул Сазонов. – Пока будут менять кубари на шпалы, поучит.

– Это удобно, если я с ним поговорю перед съемкой?

– Да, бога ради… Мы начнем работать не раньше чем через час.

– Так долго готовитесь?

– Свет надо ставить, а у нас аппаратура тридцатых годов, рухлядь. Обязательно что-нибудь в декорации отвалится, пойдут искать постановщика, чтоб он гвоздь прибил. Найдут, уговорят, прибьет, а тут перерыв… Осветители его неукоснительно соблюдают. Они никак не заинтересованы в результатах работы съемочной группы, живут на зарплату, наш успех или провал их мало волнует. Попьют осветители чайку, а Тубин скажет, что ему пора на спектакль, – вся съемка сорвана. Так и живем…

– «Земля у нас обильна, порядка ж нет как нет», – усмехнулся Славин.

– Графом Алексеем Константиновичем Толстым пробавляетесь? – поинтересовался Сазонов. – Рискованно, весьма рискованно.

– Почему? – задумчиво рассматривая из темноты павильона лицо Тубина, спросил Славин.

– Сейчас появился целый сонм защитников дореволюционной истории России, стоят на страже величия державы, ее традиций.

– Правильно делают, по-моему.

– Ой ли? Гипертрофированная любовь ко всему своему – даже к тому, что кроваво и темно, – к добру не приводит. Я понимаю, Донской, Радищев, Чайковский, но когда иные радетели квасного патриотизма начинают меня убеждать, что Николай Первый был вполне интеллигентным человеком, чугунку в России построил, мне делается стыдно перед Пушкиным и Лермонтовым.

– Ну, такого рода монархические настроения просто неинтеллигентны, – заметил Славин, – и свидетельствуют о малой научной подготовленности собеседника. Не обращайте внимания, нервы сбережете…

– Нервов вообще не осталось, ошметки…

– Скажите, а Тубин в экспедиции всех в преферанс обыгрывает?

– Ах, вам и это известно? Ну и пресса… Да, он играет жестко, красиво играет, школа Иванова, ничего не скажешь.

– Школа Иванова? А кто это?

– Его приятель, математик… Поразительный мужик! Мозг как компьютер… Но он не только математик, он великий артист и психолог. Играет каждого участника пульки, рисует себе его психологический портрет, только поэтому и обставляет всех нас.

– Всегда?

– По-моему, всегда.

– Помногу?

– Да уж не на рубль.

– А куда деньги девает?

– Гуляка… Осталась пара-тройка мужских лет, потом старость, вот и торопится…

– Хорошо его знаете?

– Он к Тубину прилетал в Ялту, когда мы там работали. Я еще снял его в эпизоде, где гоняют на водных лыжах, он утер нос профессионалам.

– У нас нет профессионалов, – улыбнулся Славин. – Наш спорт любительский… Днем слесарь на заводе, а вечером едет в «Лужники» играть против сборной ФРГ, разве нет?

…Славин пошел на съемочную площадку, под свет юпитеров, к Тубину; тот сразу же сказал, что Митя Степанов его старый друг.

– Хочу сняться в его сценарии, но он мне одних злодеев предлагает, а на злодеях звание народного артиста Союза не получишь, нужна галерея положительных образов, да и премию дают только тем актерам, которые играют передовиков; удивляюсь, как Броневому дали орден за Мюллера…

Славин поинтересовался:

– А какое значение для роли имеет то, что вместо шпал вам повесили кубари на петлицы, Василий Аркадьевич?

– Не понятно? – удивился тот искренне.

– Совершенно не понятно.

– Никто не понимает трепетную душу артиста, – вздохнул Тубин. – А жаль. Если я батальонный комиссар, то и ощущаю себя по-комиссарски… Политрук – низшее звено политработников, надо искать свою краску, манеру поведения, а в режиссерском сценарии было: батальонный комиссар. К этому я и готовился, Симонова перечитал, Гроссмана, Бондарева с Быковым, Бориса Васильева… Нафантазировал характер, в сценарии-то один контур, не слова – жестянки, сплошная функциональность… И – на тебе, политрук!

– А какая награда на гимнастерке… Это тоже важно для артиста?

– Невероятно! Однажды я играл в довольно большом эпизоде – роль маршала Мерецкова. Вы себе не представляете, какую летящую радость я испытывал все то время, пока носил маршальскую форму со Звездой Героя…

– А в преферанс это играть не мешало? – усмехнулся Славин.

– Что вы! Какой там, к черту, преферанс! Я не мог взять в руки карты! Я был в образе полководца! У меня сон пропал, врачи седуксен прописали!

– А вы бы Иванова сыграть смогли?

– Егора?

– Да.

– Если б написали, смог. Характер. Камень. Махина. И при этом нежный ребенок. В нем мало кто видит мальчика, решившего доказать миру свое право на мечту. Он же прячется от людей, придумал себе имэдж[8], под ним и живет…

– Но у него ни Звезд нет, ни лауреатств… Лацканы пустые, один характер, – поддел Славин.

– Звезды будут, – убежденно ответил Тубин. – И лауреатство тоже. Обидно, конечно, если посмертно…

– Кто у вас в пятницу проиграл? – лениво поинтересовался Славин. – Говорят, рубка была любопытнейшая…

– Гена пролетел как голубь.

– Кульков?

– Да. – Актер расхохотался. – Слыхали историю про то, как хоронили преферансиста, который умер от разрыва сердца, взяв две взятки на мизере?

– Не слыхал.

– Но в преф играете?

– Если только в поезде.

– Тогда поймете… Хоронят покойника коллеги по зеленому столу, скорбно идут за гробом, а один участник пульки шепчет другому: «Если бы я зашел к нему восьмеркой треф, – и кивает на гроб, – он бы потащил не две, а шесть взяток…»

– Странно, я встречался сегодня с Ивановым, – посмеявшись над анекдотом, заметил Славин, – и он не произвел на меня впечатление человека, живущего под имэджем…

– Это, знаете ли, вопрос талантливости… Если вы сразу же замечаете, что человек играет, – тогда, конечно, неинтересно; провинция наигрывает так, что швы видны. Только личность вживается в образ, который ею задуман и выбран… Помните, у Пастернака: «Пройду, как образ входит в образ и как предмет сечет предмет».

– А как бы вы играли Иванова?

– Не понял. Что значит – как бы играл? Так, как его образ написал бы сценарист…

– Допустим, сценарист его не знает. Но вам предлагают материал, где есть ученый, похожий на Иванова… Вы вправе предложить свое прочтение образа?

– Зависит от режиссера. Знаете, анекдот есть. Пришел человек в исполком и спрашивает: «Скажите, у меня право на отдых есть?» – «Есть». – «А право на использование свободного времени по своему усмотрению?» – «Есть». – «А я могу…» – «Не можете!» Право есть, а мочь – не моги! Эпохальный анекдот, а? Вот и режиссеры. Один принимает задумку актера: все можно, ищи! А другой снимает тебя, как мартышку, да еще заставляет считать про себя, пока руку ко лбу поднимаешь, и чтоб непременно досчитал до пяти, ни больше ни меньше; таким он видит жест, понимаете?

– Ну а если режиссер ваш союзник?

– Черт его знает… Тогда, конечно, я бы предложил ему свое видение… Вы с мамашей Жоры не знакомы?

– Шапочно…

– Посмотрели бы вы, как он выводит ее гулять по воскресеньям в парк… Она из дворян, аристократка… Почти ничего не слышит и все отчитывает Жору, отчитывает – и то он делает не так, и это… Надо иметь его выдержку, чтобы улыбаться, шутить, обещать исправиться… Каждый год половину своего отпуска тратит на старуху – вывозит под Зарайск, там у ее отца имение было… А послушайте, как он грохочет на ученых советах?! Никаких авторитетов…

– Нечто подобное уже было в кино, – заметил Славин. – Нежность к матери, грубость на работе… Не помню только в каком… И мне это показалось несколько искусственным, чересчур прямолинейным…

– Мир устал от простоты, ищут искусственность, только бы поразить… Жаль… «Нельзя не впасть к концу, как в ересь, в эту удивительную простоту…»

– Любите Пастернака?

– Вот кого бы сыграть…

– Это действительно интересно, – согласился Славин. – Хотя далеко не просто…

С колосников, окружавших съемочную площадку, оператор крикнул:

– Мы готовы, мастер!

– За работу! – Режиссер хлопнул в ладоши. – Начнем снимать!

Тубин обернулся к костюмерше – на шинели были две шпалы.

Он поправил пояс, и Славин поразился той перемене, которая в считанные доли секунды произошла с актером: лицо его сразу же отвердело, лоб стал выпуклым, нависли надбровья, а нижняя челюсть чуть выступила вперед, придав его облику выражение суровой решительности…

– Спасибо вам, – сказал Славин актеру. – Счастливой съемки.

– К черту, – ответил Тубин иным, начальственным голосом. – Если с мамашей уже было в кино – добрый сын и так далее, – тогда можно поискать ключ в отношениях Егора с женщинами: хряк ведь, ни фигуры, ни лица, а как они льнут к нему! Будто мотыльки летят на огонь…

– Почему? Как вы думаете?

– Потому что добрый. А никто в мире так не нуждается в доброте, как женщина…

…Генерал-лейтенант Шумяков посмотрел на Славина с нескрываемым удивлением:

– ЧК интересуется преферансом?

– Нет. Этим ЧК не интересуется. Меня занимает только один вопрос: кто у вас крупно проиграл в прошлую пятницу?

– Кульков.

– А чем он расплачивался?

Шумяков недоуменно пожал плечами:

– Понятно, деньгами. Он крупно подсел на мизере, ловля была интереснейшей… А в чем дело?

– Я объясню. Но сначала мне надо выяснить, какими купюрами расплачивался Кульков. Это крайне важно, Алексей Карпович.

– По-моему, он положил на стол сотенную. Но я как-то не очень обратил на это внимание. Для меня игра, как понимаете, не есть средство заработать четвертной билет, а способ снять стресс; работа, сами понимаете, какая…

– Понимаю, но мне хочется, чтобы вы всё вспомнили, по возможности, точно…

– Я могу позвонить Иванову. Он снял весь выигрыш, надо полагать, помнит подробности. Но вы все же объясните существо дела, я не очень-то умею думать, когда не понимаю, о чем идет речь…

– Алексей Карпович, я вынужден посвятить вас в государственную тайну…

Генерал заколыхался в кресле:

– Полковник, я в нее посвящен уже тридцать пять лет…

– Дело в том, что сторублевая ассигнация, появившаяся на столе профессора Иванова, попала туда прямиком из шпионского контейнера ЦРУ.

– Да перестаньте вы! – Генерал даже всплеснул руками; они у него были тонкие, выхоленные, как у пианиста, а ведь крестьянский сын, в детстве подпаском был под Вязьмой, пока мальчишкой не ушел в партизаны. – Это бред какой-то! Не мог же Геннадий расплачиваться американскими деньгами! Нет, положительно, это абсурд! Надо спросить у него, как к нему попали эти деньги, вполне мог получить в сберкассе, в магазине…

– Не мог, – отрезал Славин. – И спрашивать его ни о чем нельзя.

– Погодите, вы что, подозреваете его?

– Мы разбираемся, Алексей Карпович… Возбуждено уголовное дело…

– Против Кулькова?! – Генерал потер виски своими тонкими, длинными пальцами. – Это полнейшая абракадабра, полковник!

– Дело возбуждено по фактам передач разведцентра ЦРУ неустановленному агенту и закладки шпионского контейнера, в котором находились зашифрованные инструкции, деньги – именно сторублевые купюры – и золото. Перед тем как ассигнации попали по назначению, они были у нас пронумерованы и помечены, так что ошибка исключена… Впрочем, если вы сможете доказать, что Кульков получил сотенную купюру в магазине или сберкассе, я буду вам только признателен… Но вот в чем беда: в магазине он ее получить не мог, сдачу такой купюрой не дают, согласитесь. В сберкассах номера интересующих нас сторублевых ассигнаций находятся под контролем… Сигналов оттуда не поступало… Выдвигайте версию, Алексей Карпович, я готов анализировать вместе с вами любой допуск.

– Хм… Хорошо, а если он одолжил у кого-то эту треклятую сотню? Вообще, у меня голова кругом пошла… Геннадий должен ко мне завтра приехать на дачу…

– Мы бы просили вас не встречаться с ним… И не разговаривать. Даже по телефону… Желателен ваш срочный отъезд в служебную командировку, командование в курсе дела, Алексей Карпович. Что касается того, мог ли Кульков одолжить у кого-то сто рублей перед тем, как идти на преферанс, то это вполне рабочая версия, я поручу моим товарищам подумать над ней…

– Он, кстати, одалживал у какого-то своего приятеля большую сумму, когда покупал машину… Запамятовал, как его звали…

– А профессия?

– Врач-гомеопат.

– Играет в преферанс?

– Нет. Мне кажется, нет. Во всяком случае, с нами не играл… Я, знаете ли, не люблю новых людей, предпочитаю бывать с теми, с кем связан по работе или старым дружеством…

– С Кульковым вы связаны по работе?

– Конечно… Хотя последние годы отношения у нас, я бы сказал, переросли в приятельские… Да нет, не может быть того, о чем вы думаете! – Генерал снова всплеснул руками. – Он же имеет выходы на ракетные дела, на оборону, что вы, товарищ дорогой!

Славин кашлянул и, ощущая какую-то сковывающую неловкость от того, что не мог отвести взгляда от Звезды Героя на кителе генерала, спросил:

– Кульков… или Иванов… они вели с вами разговоры по тем узлам вопросов, которые относятся к категории особой секретности?

– Кульков знает не меньше меня, полковник. Если не больше. Он повсюду сопровождает академика Крыловского, помощник по связям с оборонной промышленностью, что вы хотите… Это страшно, если он… Нет, я отказываюсь верить, положительно отказываюсь…

– Когда вы познакомились с Кульковым?

– Во время испытания ракет… Лет пятнадцать назад…

– Помните, при каких обстоятельствах?

– Мы, сдается, возвращались в Москву в одном купе…

– А потом?

– Что-то через год встретились на совещании… Я его подвез к дому, он пригласил выпить чаю. Мы перекурили во время этого совещания, сидели с утра и до позднего вечера…

– Он тогда жил один?

– Нет, отчего же? С Лидочкой… С Лидией Афанасьевной… Это его жена, очень гостеприимная женщина…

– А потом? – повторил Славин.

– Потом… Погодите, потом он отдыхал со мною в одном санатории, там-то мы и сели за пульку на пляже…

– Азартный игрок?

– Ну что вы! Я же говорю: мы снимаем преферансом стресс… Гена… Кульков, между прочим, был каким-то странным во время последней пульки… В ту пятницу он играл крайне нервно, такого с ним никогда не было…

– До этого он проигрывал спокойно?

– Плюс-минус десять рублей, какой это проигрыш?! При его-то окладе… А в пятницу он без удержу темнил, попусту торговался, будто дразнил самого себя… Но вы расспрашиваете о нем как о преступнике, полковник!

– О преступнике допрашивают, Алексей Карпович. Я пока что спрашиваю о нем как о свидетеле, который расплатился купюрой сотенного достоинства, присланной ЦРУ.

– Нет, но я же чувствую, вы его подозреваете…

– Плохо, если я дал вам основание составить такое мнение… Я не имею права на подозрение, это противозаконно… Скажите, у вас никогда не возникало какого-то неприязненного чувства ни к одному из тех, с кем вы играли у Иванова в преферанс?

– Нет, – сразу же ответил Шумяков. – Это было бы нечестно: приходить в дом, где тебе кто-то или что-то не нравится…

– Поведение ваших партнеров все эти годы было безукоризненным?

– Да… Пожалуй… Впрочем, однажды меня несколько резанула безапелляционность Егора…

– Иванова?

– Да.

– В чем она выразилась?

– Он слишком уж яростно говорил о своем коллеге…

– Яхминцеве?

Генерал взглянул на Славина по-новому, оценивающе:

– Вам и это известно?

– Да.

– Я тогда заметил ему, что не резон так зло говорить о том, с кем работаешь… А Егор ответил, что о гробовщиках мысли он иначе говорить не умеет…

– А Кульков?

– По-моему, Кульков поддержал меня… Правда, он попросил Егора рассказать, какую новую идею Яхминцев закапывает…

– Иванов объяснил?

– Помнится, да… Но он объяснял языком уравнений и формул, это не по моей части. – Генерал вымученно улыбнулся.

– Кульков хорошо ориентируется в том, чем занят Иванов?

– Конечно… Коллеги…

– Но Кульков, как я слыхал, не очень-то котируется как ученый… На докторскую диссертацию так и не потянул.

– Это как раз объяснимо: все время со своим шефом на испытаниях и строящихся объектах, на себя у него просто-напросто нет времени.

– У вас не осталось в памяти чего-либо такого, что удивило, обрадовало или, наоборот, расстроило в характерах ваших партнеров? В их манере себя вести… В поступках, словах, наконец…

– Нет. Я же ответил: если бы меня что-то отвратило от человека, я бы не смог с ним более общаться, такой уж у меня норов… Если рву, то навсегда.

– Вы когда-нибудь фотографировались вместе с партнерами?

– Никог… Погодите, погодите, как раз в пятницу Генн… Кульков принес зеркалку и сделал несколько снимков. С блицем…

– Впервые за все время знакомства?

– Впервые. Полагаю, что впервые… В силу моей профессии я не очень-то разрешаю себя фотографировать…

– Алексей Карпович, пожалуйста, попробуйте восстановить по дням историю вашего знакомства с Кульковым и профессором Ивановым. Это бы очень и очень помогло мне в деле… Что касается вероятия обмена Кульковым мелочи на купюру сторублевого достоинства, я не премину заняться этим сегодня же… И последнее: если он вдруг позвонит вам в течение тех двух часов, пока вы еще не уехали из Москвы, пожалуйста, разговаривайте с ним так, как разговаривали всегда…

– Не обещаю.

– Это необходимо.

– Не обещаю, – повторил генерал. – Сделайте так, чтобы мои телефоны не работали. Я знаю, чего могу обещать, а чего нет.

«Переговоры идут за закрытыми дверями; брифинги, которые проводят представители делегаций, отличаются корректной сдержанностью; информация весьма относительна, хотя интерес прессы к результатам встречи крайне высок: в случае если удастся подписать соглашение – помимо того, что мирные отрасли промышленности получат многомиллиардные дотации, ибо космические и ракетные программы, по самым приблизительным подсчетам, стоят ныне не миллиарды, а триллионы долларов, – это будет серьезно способствовать летней встрече лидеров Советского Союза и Соединенных Штатов.

Поскольку члены делегаций отделываются улыбчивыми ответами, смысл которых носит обтекаемый характер, журналисты устраивают свои брифинги в баре Дворца наций, который помнит Литвинова и Чемберлена, Даладье и Геббельса, прибывшего сюда, чтобы объявить о выходе рейха из Лиги Наций; тревожная память середины двадцатого века постоянно слышима здесь – в деревенской тиши уютного города, разбросавшегося на берегу сказочной красоты озера.

Мнения прессы порою кардинально разностны, однако же их отличает нескрываемая позиционность.

…Моего собеседника зовут Юджин Кузанни; десять лет назад в пресс-клубе Вашингтона я беседовал с одним из ведущих репортеров столичной газеты. Он рассказывал о том, как ему пришлось воочию узнать нацистский плен; лицо американского коллеги было скорбным, глаза порою застывали, словно бы не могли оторваться от чего-то такого, что невозможно забыть. “Только не пишите мое имя, не надо”, – сказал он мне тогда. Это был урок. С тех пор я всегда спрашиваю собеседника, могу ли назвать его; Кузанни ответил: “Должен”.

Мы знакомы не первый год. Кузанни прежде всего кинематографист. Его документальные ленты хорошо известны на Западе. Резкость монтажа, сплав игрового кино с хроникой, литой дикторский текст, сенсационность темы снискали его фильмам широкую известность. Одни возносят его стиль, другие подвергают остракизму. Что ж, это лучше, чем замалчивание.

Сейчас Юджин Кузанни заканчивает подготовку к съемкам новой картины, посвященной столкновению двух концепций, персонифицированных в вымышленных образах руководителей ракетной и самолетостроительной корпораций – Дейвида Ли и Питера Джонса.

– Я довольно долго изучал нашу прессу, – рассказывает он. – Особенно меня заинтересовали взаимоотношения между вполне реальными концернами старого босса авиационной индустрии Джозефа Летерса и ракетостроителя Сэма Пима. И тот и другой, бесспорно, личности недюжинные, крепкого кроя и большого организаторского таланта… Рассматривать явления изолированно друг от друга – значит заведомо служить идее дезинформации общественного мнения, поэтому следует отметить, что Летерс – это махина, роль которого в создании современной авиации может быть сравнима с выдающимся рывком автомобилестроения, оплодотворенного подвижничеством Генри Форда… Любите вы его или нет, считаете крайне правым мастодонтом или даже симпатизантом Гитлера – это ваше дело, однако на правду не следует закрывать глаза: будущие поколения еще поставят памятник человеку, сделавшему автомобиль бытом двадцатого века, подарившему людям миллиарды часов, сэкономленных новыми скоростями. А что, как не время, есть концентрат прогресса?

Сэм Пим тоже колоритная фигура: работал по пятнадцать часов в сутки, начав с рядового инженера, обаятельный парень, совершенно не похожий на тех империалистов в звездно-полосатых цилиндрах и с козлиными бородами, которых вы рисуете в своих карикатурах. Он сделал самого себя за двадцать лет – сейчас ему сорок три, и он возглавляет империю, владеющую сотнями баллистических ракет и космических аппаратов.

Пим в отличие от Летерса имеет техническое и гуманитарное образование, его поддерживают могущественные группы на Уолл-Стрите, не впрямую, правда; впрямую никто никого не поддерживает. Сейчас очень остро стоит вопрос об ассигнованиях: если конгресс и Белый дом пойдут на поддержку Пима, тогда патриарху авиации Летерсу будет нанесен серьезнейший удар; возобладай концепция “деда” – Пиму будет плохо. Очень плохо. Так плохо, что дело может кончиться банкротством, потому что под свой ракетный проект он уже занял в банках более полумиллиарда долларов – чем возвращать?! Значит, нужны связи. Надо пускать в дело рычаги политики, то есть создавать серьезные блоки и аккуратно подвигать политиков на содействие проекту. Каким образом? Ответить на этот вопрос однозначно нельзя. Связи надежно скрыты. В газетах можно писать о том, что Рейган неуравновешен, слабый актер, да и вообще начинает терять память, – это твое личное дело, свобода слова, пожалуйста, но попробуй нащупать коррумпированные связи военно-промышленного бизнеса с теми, кто конструирует политику Рейгана и пишет ему речи! Именно это и составляет предмет государственной тайны. Мы можем писать о тенденции, но факты такого рода получить трудно, практически невозможно… Судя по тому, что происходит в Женеве, Пим сейчас ведет в счете. Какие-то пунктиры, отдаленно приближающиеся к возможной правде, я могу обозначить: заместитель главы нашей делегации воспитывался в Джорджтауне, команда из этого университета входит в окружение президента и много лет финансируется теми, кто так или иначе включен в орбиту корпорации “Континентал кэн компани”. Когда совершился ее взлет? В тот год, когда генерал Клей, бывший заместитель Дуайта Эйзенхауэра на посту главнокомандующего вооруженными силами Штатов в Западной Германии, сделался председателем правления концерна; именно его связи позволили еще двадцать пять лет назад получить полтора миллиарда прибыли на ракетном производстве. А генерал Макартур, герой сражения против Японии? После отставки он сделался президентом концерна “Сперри рэнд корпорейшн” – ракеты, радарное оборудование. А мой старый добрый друг адмирал Алан Кирк, руководивший военно-морской разведкой? Тоже сотрудничал с мудрецами из Джорджтауна, президент электронной корпорации “Мер-каст” – оборудование для ракет… Летерс всегда ставил на Пентагон – в правлении его дочернего “Локхида” было двадцать семь генералов. А ведь у этих генералов есть дети и внуки, они все переженились, внутривидовое опыление, нерасторжимость коррупции, ни мое ФБР, ни ваш КГБ не в силах проникнуть в их святая святых… А вот Пим больше ставит на связи с ЦРУ, он работал, совсем еще молодым конструктором, в “АМФ атомикс”, а президентом корпорации был генерал Бэдэл Смит, являвшийся и шефом ЦРУ, и американским послом в Москве… Связи тем и сильны, что, раз начавшись, они практически не прерываемы… У администрации сложное положение: Рейган должен увидеться с Горбачевым; мир ждет от этой встречи очень многого… Президент должен – самим фактом этого диалога – укрепить позиции своей партии: выборы на носу… А как ВПК? За ним далеко не последнее слово… И оно еще не сказано… Переговоры в Женеве для них крайне нежелательны, удар по их интересам, особенно если допустить возможность хоть частичной договоренности… Мне почему-то кажется, что переговоры чем дальше, тем будут труднее, потому что – в этом ваш Маркс прав – экономика диктует принятие политических решений. Я противник коммунизма, убежден в целесообразности принципа свободы предпринимательства и необходимости частной собственности, я очень люблю мою страну, именно поэтому я и должен понять: выгоден нам срыв переговоров или нет? Обязан отдать себе отчет: действительно ли непреклонность нашей позиции продиктована серьезностью русской угрозы? Или же речь идет о бизнесе, в котором заинтересован человек, дающий работу четверти миллиона американцев. Четверти, повторяю. Но нас почти двести сорок миллионов. Если я пойму, что наша позиция продиктована своекорыстными интересами одного человека, завязавшего себя на выгодный бизнес, я ударю тем оружием, которое Господь вложил мне в руки – пером и кинокамерой. И если меня начнут клеймить “красным” и “продавшимся Кремлю”, я не буду в обиде на тех, кто станет это печатать, – ощущение правильности гражданской позиции дает силу вынести неправду. Ты помнишь, – усмехнулся Кузанни, – что писали про мой фильм о Вьетнаме?.. Наши солдаты, а они хорошие солдаты и добрые люди, умирали не за то дело и не в той части мира. Время подтвердило мою правоту, я жив, как видишь, пытаюсь закончить мой сценарий. Если возникнут трудности с финансированием, приеду работать на вашу киностудию, правда, говорят, в вашей стране вопросы согласования требуют не дней или месяцев – лет, что для меня, исповедующего фактор времени как альфу и омегу жизни, смерти подобно.

…Мы вышли из Дворца наций и спустились к озеру; громадный фонтан у моста подсвечивался ярким светом холодных прожекторов; где-то в парке слышалась музыка – аккордеон и гитара, грустная песенка парижских шансонье; в темном небе свистяще проносились стаи уток, спокойствие и безмятежность…

Видимо, мало кто может себе представить, что взрывы ракет за Рейном, который протекает в двухстах километрах отсюда, превратят в пепел и этот прекрасный город; человечество до сих пор еще не осознало своей трагически малой, неразрывной общности – не отсюда ли проистекают все беды нашего прекрасного крошечного шарика?

– Ну отчего же, – доктор Бензелев огладил свои усы, – я готов объяснить вам мой метод, Виталий…

– Всеволодович.

– Да, да, простите, Виталий Всеволодович, у меня всегда были затруднения с отчествами, а с тех пор, как я увлекся таджикской медициной, и вовсе беда. На Востоке, как и на Западе, нет для нас привычных отчеств, просто и коротко: Ибн-Сина. «Ибн» значит «сын»; «сын Сина», очень удобно. Виталий ибн Всеволод… Так вот, кардинальная разница между нашей, европейской медициной, с одной стороны, и тибетской, китайской, таджикско-персидской – с другой, заключена в методологии. Мы, европейцы, вприпрыжку бежим за новейшими открытиями науки, фармакологии в первую очередь… Я, понятно, говорю о терапевтах; успех хирургов вне подозрения, они дети эвклидовой геометрии, подданные гётевского «Штурма и натиска». Из чего исходит китайская медицина? Из признания в каждом организме двух основополагающих начал: мужского, то есть деятельного, и женского – тормозящего, успокаивающего. В приложении именно к этим началам рассматриваются пять элементов природы: вода, земля, огонь, металл и дерево. В отличие от индусов, тибетцев и таджиков врачеватели Китая соотносят элементы природы не с абстрактной материей, но с конкретными элементами организма: земля – это селезенка, вода – почки, огонь – сердце, дерево – печень, металл – легкие. Я остановился после многих лет практики на таджикско-персидской концепции, взявшей, кстати говоря, методу, рожденную в Афинах…

– Почему? – Славин не торопился начинать разговор: доктор был ему интересен; мать жаловалась на врачей из районной поликлиники: «Визит длится пять минут, а я хочу рассказать обо всех своих недугах». Славин объяснял ей, что на каждом докторе висит тридцать больных, успей всех обойти. Да и больничных коек не хватает. Кооперативные дома, гаражи и поселки строим, а медицинские учреждения с трудом. Почему? Застарелая приверженность догмам? Леность мысли? Или обычное дурство?

– Видите ли, греко-персо-таджикская медицина, – с готовностью ответил Бензелев, – считает, что в природе существуют лишь четыре основополагающие стихии: воздух, вода, огонь и земля. По своей природе наша кровь сродни воздуху, имеет такую же природу; лимфа вроде воды; сафра…

– Что такое сафра? – сразу же спросил Славин.

– Это жидкое вещество, образуемое в результате второго этапа переваривания пищи, легкая часть крови, осадок, что ли. Природа сафры горячая и сухая, цвет – желто-красный, вкус – горький…

– Ясно. Дальше, пожалуйста…

– Интересно?

– Еще как…

– И последний, четвертый элемент – савда, то есть тяжелая часть крови… Холодная и сухая, цвет темный, вкус кислый… Исходя из этого, люди, в натуре которых преобладает воздух, то есть кровь – по-латыни «сангвис», – относятся к сангвиникам: подвижные, увлекающиеся, жизнерадостные. Те, в ком можно определить преобладание сафры – по-гречески этот элемент называется «холе», – быстро возбудимы, чрезмерно энергичны, весьма горячи и несдержанны, – холерики. «Флегма» по-гречески означает «слизь» – явное преобладание лимфы. Отсюда термин «флегматики» – медлительные, малоподвижные люди, внешнее выражение чувств практически отсутствует. Ну а те, кто несет в себе избыток савды, пополняют ряды меланхоликов, ибо «мела» по-гречески значит «черный», а «холе», как вы помните, это «желчь». Исходя из того, к какому типу людей вы относитесь, я и назначу лечение.

– А как вы узнаете, к какому типу людей я отношусь?

– Очень просто. – Бензелев подошел к Славину, оттянул его веко, оглядел внимательно и спросил: – Что вам во сне чаще всего показывают?

Славин улыбнулся:

– Я как-то не запоминаю… Последние дни вижу часы…

– Какого цвета? Красные?

Славин удивился: действительно, вчера ему приснились часы с красным циферблатом.

– Бывает.

– Бывает часто, – утверждающе сказал Бензелев. – И огонь вы часто видите, пожары, костры, иллюминации. Веко у вас полно кровеносных сосудов, это первый признак сангвиника, лицо румяное, вы довольно тяжело садитесь, я сразу заметил, в вас много силы, поэтому устраиваетесь аккуратно, обсматриваясь… И во рту у вас горечи нет, согласитесь?

Славин сглотнул, попробовал языком нёбо:

– Даже сладость ощущаю.

– Вот видите, – удовлетворенно кивнул Бензелев. – А тот, у кого преобладает лимфа, бледен, постоянное слюноотделение, поразительное отсутствие жажды, не человек, а верблюд. Ярко выраженный плохой аппетит, постоянная сонливость; причем во сне таким людям показывают реки, озера, море – явные флегмы… Именно исходя из постулатов, которые я вам открыл, древние персы и таджики вывели свою методу лечения. Во-первых, диеты, приложимые к каждому типу характера: то, что угодно сангвинику, губит меланхолика, и наоборот. Раз ты родился флегматиком, тебя не сделаешь холериком. Надобно поддерживать здоровье в конкретной человеческой данности. Следовательно, питание, которое есть кроветворный процесс, суть альфа и омега здоровья. Как и питье, что есть второй контрапункт метода. Кровопускание – увы, забытая панацея от недугов. Пиявки стали дефицитом, я за ними охочусь, как за леопардами. Массажи, лечение определенными запахами, смазывание маслами, ванны для рук и ног… Я собрал массу поразительных примеров из древней медицины, которые следовало бы рассчитывать на компьютере, а где его взять?! Мы же дикари, надеемся на собственную голову… Древние таджики, например, утверждали, что хроническая болезнь глаз излечивается поносом… Да, да, из организма выходит избыток сафры, печень работает ритмичнее, очищается кровь, улучшается кровоснабжение головы, организм – существо саморегулирующее, распределение ресурсов осуществляется весьма рационально… До сих пор не просчитана на ЭВМ поразительная по своей эффективности рецептура употребления инжира. А ведь его на Востоке считают чуть ли не волшебным средством: гонит пот, слегка слабит, успокаивает сердцебиение, незаменим при бронхиальной астме… Ладно, – Бензелев прервал себя, – я вас заговорю, давайте перейдем к делу: на что жалуетесь?

– Геннадий сказал, что вы сами по зрачку определяете, на что жалуется пациент.

Бензелев улыбнулся:

– Кульков? Ну, этот знает про свое здоровье больше, чем любой врач… Совершенно поразительно следит за собой… Давно знакомы?

– Давно… Только встречаемся редко… То он в командировке, то я… Последний раз я его видел, когда он в сберкассе десятки на сотенные купюры менял: шел отдавать вам долг за машину…

– Это он для кого-то другого менял, – ответил Бензелев. – Мне он деньги перевел на книжку, я ему продиктовал счет…

– Скажите, доктор, а ваш метод…

Бензелев перебил:

– Это не мой метод, а персо-таджикский… Я лишь адепт метода…

– Поправка принята. – Славин улыбнулся. – Вы сказали, что я сангвиник. Прекрасно. Какой я должен из этого сделать для себя вывод? Если болит голова, затылок раскалывается, что предпринимать? Пить спазмовералгин?

– А где вы его достанете? А если и достанете, то зачем его пить, когда следует есть цикорий и салат, особенно его семена? Это ведь совершенно прекрасно уменьшает «кипение крови»… А лимон? А лепестки красной розы? Кинза? Вот ваши лекарства! Сейчас стал модным яблочный уксус… Я не против, отнюдь, но ведь многие тысячелетия тому назад таджики варили уксусо-мед. Для лечения почечных недугов они предписывали петрушку, ромашку, анис и тысячелистник – именно то, что сейчас начали рекомендовать некоторые урологи.

– Я забыл, какую траву вы давали Геннадию чаще всего. Он говорил, что…

– Укрепляющую потенцию, Виталий Всеволодович. Смесь лаванды, граната, корицы. Делает мужчину Голиафом… А если еще при этом в течение месяца попить парное молоко с грецкими орехами – считайте, что можете свернуть горы… Таджики называют такого рода составы «муфаррихот» – «веселящие»… Это действительно так. Попробуйте, хотя, судя по вашему естеству, вы не подвержены хандре и слабости…

– Так ведь и Кульков здоров, как спортсмен. – Славин пожал плечами: – Зачем ему думать о потенции?

Бензелев зашелся колышущимся смехом:

– Мой дорогой, мужчина только тогда по-настоящему здоров, когда постоянно испытывает влечение. Стимулятор творчества – влечение, страсть, мечта! Вы давно женаты?

– Я холост.

– Странно. Производите впечатление счастливого семьянина… Разведены?

– Убежденный холостяк…

Бензелев повторил:

– Странно… Впрочем, никто не гарантирован от ошибочного мнения. Конечно, Виталий…

– Всеволодович, – подсказал Славин.

– Ах, простите, бога ради! Как было бы просто, называй я вас «Ибн Всеволод», никаких проблем, согласитесь?! Так вот, я продиктую вам наставление Тибби Юсуфа… За поэзию не отвечаю – он писал рецепты и наставления больным стихами, – но что касается профилактики всякого рода недугов, то здесь он абсолютен… «О, вставший поутру, ответь, какого рода вкус во рту ты ощущаешь? Сладость? Скажи, чтобы пустили кровь! Переизбыток сил обязан быть отмерен мудрой мерой. А если горечь мучает тебя, не думай о плохом, но все же помни: слишком много сафры! Забудь горячий плов и сладкое вино; лишь остуженное, проваренное мясо и кислое от горных коз биро дадут тебе немедленное облегченье…»

– Что такое «биро»?

– Некое подобие кефира… Айран, говоря иначе, – ответил Бензелев и увлеченно продолжил: – «А если кислый вкус, то савда здесь причина, но это пустяки, коль скоро ты мужчина: ешь сладкое с жирным, вновь будешь ты сильным… Если во рту ощутишь вкус соленый, значит, скопились дурные матерьи, вызови рвоту, облегчи желудок, соли уйдут, возвратится рассудок!» Вот так-то… И золото, обязательно носите на теле золото; если каждый день будете пить один кирот золота – это таджикская мера веса, девятнадцать сотых грамма, – укрепите мышцу сердца на многие годы… Заметьте себе, что и в средневековой Европе те, кто был в состоянии, ели золотыми вилками с золотых блюд; неспроста инфаркты я лечу золотом. Это – панацея… Вы, кстати, пьющий?

– Нет.

– И не пили?

– Я был профессиональным гребцом…

– Тогда я за вас спокоен… Приступам меланхолии не подвержены?

– Никогда.

– Между прочим, по-персидски «меланхолия» звучит «молихулиё», что значит «страхи», «расстройство мысли» и «подозрительность»… Попробуйте попить чебрец с уксусо-медом и шафраном, пропорцию я вам сейчас напишу…

– А как делать этот самый уксусо-мед?

– Очень просто. Добавьте в мед треть воды. Кипятите смесь. Появится пена. Снимайте ее до тех пор, пока она не исчезнет. Затем медленно заливайте в эту жидкость разведенный уксус – полбутылки эссенции, полбутылки воды, – пока смесь не приобретет кисло-сладкий вкус. Вот и все. По две ложки перед едой. Всю жизнь. До восьмидесяти будете испытывать желание любить женщину, а это первый признак здоровья.

Славин неловко достал из кармана конверт с деньгами; Бензелев махнул рукой:

– Меня просил вас принять академик Вогулев, с друзей наших друзей я не беру гонорары, и потом вы очень хорошо слушаете – качество, теряемое человечеством…

Вернувшись в КГБ, Славин позвонил Груздеву:

– Поглядите-ка повнимательнее, нет ли пассии у нашего образцового семьянина. Он, видите ли, весьма радеет по этому поводу.

– Ее зовут Анастасией, – ответил Груздев скучным голосом. – Анастасия Викентьевна Морозова… Но и это не все… Тут у меня кое-что подошло, пока вы занимались проблемами укрепления здоровья… Можно к вам зайти?

Груздев никогда не появлялся с пустыми руками; сведения, которые называл «тещиными языками» – сплетни, слухи, анонимки, – отводил сразу же: «Грязное белье не по моей части»; оперировал фактами, этому учил молодежь.

– Любопытная деталь, Виталий Всеволодович, – сказал он, присаживаясь на краешек стула (в этом весь характер, кстати). – Геннадий Александрович когда-то был весьма и весьма пьющим человеком… Гуляка, каких свет не видывал… И вдруг – после поездки на конференцию в Вену – вернулся трезвенником. Не вшивался, упаси бог, к психиатрам не ходил, но завязал, как отрезал. Причем в тот день, когда крепко поднабрался на приеме в Вене, обзванивал членов делегации, был в панике, искал академика Крыловского, а тот беседовал с президентом, вернулся поздно, что-то около часа. Его потом посол пригласил к себе в резиденцию. Когда вернулся, сразу же позвонил Кулькову, в чем, мол, дело, а тот ответил, что наглотался снотворного, все в порядке, просто хотел посоветоваться о расписании дня на завтра, никаких проблем…

– Документы по конференции у кого были? – спросил Славин, нахмурившись. – Хранились в посольстве?

– Документы в тот день находились у Геннадия Александровича. А сопровождающий был, понятно, с академиком… Полагаете, что с пьяненьким Кульковым могли сыграть партию в триктрак?

– А почему бы и нет? Опросили членов делегации?

– Думаем, как это половчее сделать. Все они добрые знакомцы Кулькова, дело деликатное, да и было их там девятнадцать человек, слишком с многими придется говорить, не спугнуть бы…

И в это время позвонил генерал:

– В четверг, накануне партии в преферанс, ваш подопечный попросил академика Крыловского остановить машину возле Сокольников, голова, сказал, раскалывается, хочу прогуляться перед сном… Это было в двадцать три тридцать… А в двадцать два часа по Сокольникам гулял мистер Юрс. Видимо, тогда и состоялся обмен информацией, Кульков вполне мог взять контейнер… Он всегда ходит с вместительным «дипломатом», там пень уместится, не то что «булыжник»… С мистера Юрса и его команды наблюдение снимайте, смотрите в оба за Кульковым, он будет забирать контейнер не сегодня, так завтра.

…Анастасия Викентьевна Морозова, Настена, Настенька, оказалась очаровательным двадцатисемилетним созданием, с пронзительно-черными глазами, стриженная под мальчика. Волосы ее такие густые, что было непонятно, как она их расчесывает.

К Славину она выбежала прямо с репетиции, танцевала в ансамбле: фигурка точеная, улыбка ослепительная и до того добрая, что у Славина даже сердце защемило от жалости к ней, особенно когда он заметил синеватый кружок на безымянном пальце, образовавшийся вокруг того самого колечка с камушком, который всего пять дней назад он рассматривал в кабинете генерала…

– Я из Госконцерта, Анастасия Викентьевна, – представился Славин. – Мы давно присматриваемся к вашему ансамблю и к вам, любопытно работаете… Почему бы вам не сделать сольный номер? Заглянули бы в Госконцерт сегодня, я вам телефон оставлю, ладно? Там комплектуют группу для поездки в Финляндию, вы прекрасно работаете финскую летку-енку, номер пройдет, по моему мнению, на ура.

Генерал поиграл карандашами, зажатыми в крепкой ладони, сунул в рот сигару, раскуривать не стал, пыхнул воображаемым дымом, посмотрел сначала на Груздева и на только что приехавшего Коновалова, потом на Гречаева (позавчера вручил ему майорские погоны) и уже потом остановился взглядом на Славине.

– Нуте-с, Виталий Всеволодович, ваши соображения?

– Поскольку голубь под тотальным наблюдением, поскольку мы теперь знаем, кто агент, я бы не торопился с арестом, – ответил Славин. – Проведенные мероприятия позволяют нам заново присмотреться к Лэнгли, – естественно после того, как прочтем все, что он ему пишут, и ознакомимся с тем, что он им отвечает… В этой связи позволю себе пофантазировать, если разрешите.

– Даже если я не разрешу, – генерал улыбнулся, – вы, полагаю, не откажетесь от своего намерения… Кто-то неплохо заметил: «Характер – это такая данность, которую можно сломать, но изменить нельзя».

– Именно, – кивнул Славин. – Тем более, мне сдается, написал это Степанов, а в связи с потоком корреспонденции из Женевы мне и хочется высказать одну идею… Я обратил внимание на строку в какой-то датской газете, что, мол, американская делегация ждет какое-то важное сообщение из Вашингтона, которое может во многом определить результаты переговоров… Поскольку Кульков работает в сфере ракетостроения, поскольку разведцентр ЦРУ начал особую радиоактивность за несколько дней до начала переговоров в Женеве и за месяц до предстоящего слушания в конгрессе вопроса об ассигнованиях на космическую программу и на традиционное стратегическое самолетостроение, я и подумал, не завязано ли все это в один узел.

– Возможно, завязано, – согласился генерал.

– А если так, то не есть ли нынешняя словесная эквилибристика в женевском Дворце наций некоей данью какой-то операции Центрального разведывательного управления? То есть не работает ли Кульков непосредственно на проходящие сейчас переговоры? Точнее говоря, на их срыв? А это не может не сказаться и на продолжении начавшегося в ноябре диалога двух лидеров.

Генерал не удержался, раскурил сигару:

– Говорят, что супруги, прожившие в браке многие годы, понимают друг друга без слов. По-моему, это распространяется и на сослуживцев. Дело в том, Виталий Всеволодович, что, проглядев все корреспонденции из Швейцарии, в том числе и вашего друга Степанова, я попросил подобрать досье на Сэма Пима, возглавляющего космический проект… Мистер Кузанни прав: в наблюдательном совете его корпорации состоит мистер Макгони, брат которого, Чарльз, – сотрудник ЦРУ и ныне советник американской делегации в Женеве. Не случаен там и мистер Дауэлл, работавший под началом ЗДРО. Следовательно, связи Пима с Лэнгли весьма надежны… Вы хорошо фантазируете, Виталий Всеволодович. Мы работаем на женевских переговорах с открытыми картами. Практически положили на стол все данные о наших ракетах…

– Все это так, – согласился Коновалов, – но я не могу через себя переступить, – он вздохнул, – старая школа… Кулькова рискованно оставлять на свободе.

Генерал недавно еще раз перечитал стенограмму переговоров, которые вел нарком обороны Ворошилов с англичанами и французами в августе тридцать девятого. По указанию Политбюро маршал должен был открыть Лондону и Парижу стратегический план Генштаба о развертывании всех армий, стоявших на западных границах. Решалось будущее мира; последняя попытка Москвы создать единый антигитлеровский блок. Англичане и французы, ознакомившись с совершенно секретными документами, уехали, так и не приняв решения; предложение Кремля повисло. Оборона страны перестала быть высшей тайной; Берлин предложил пакт о ненападении; кого же винить в том, что пакт был заключен? Москву? Или Лондон с Парижем?

Генерал посмотрел на Гречаева:

– Убеждены, что Кульков не оторвется от ваших людей?

– Убежден, товарищ генерал.

– Своих сил хватит? Говорите сразу, потом может быть поздно.

– Нет, товарищ генерал, мы справимся.

– Товарищ Груздев? – Генерал посмотрел на поджарого улыбчивого полковника; под рубашкой угадывалась тельняшка; юнга Северного флота, войну окончил совсем еще мальчишкой, с тех пор тельняшку не снимал никогда; в кабинете на столе держал макет того торпедного катера, на котором ходил в последнюю атаку, двадцать седьмого апреля сорок пятого, на Балтике, в районе, где держали курляндскую группировку нацистов.

– Если Гречаев гарантирует нас от каких-либо случайностей, – ответил он, – я бы поддержал Виталия Всеволодовича. Я не убежден, что Кульков сразу же после ареста начнет говорить… Мы поработали с теми, кто хорошо знает его, со школьной еще скамьи, – он довольно жесткий человек, крайне затаенный и в высшей мере изворотливый…

Коновалов пожал плечами:

– Улики-то у нас неопровержимые… Вертись – не вертись, дело ясное…

Генерал тяжело затянулся (кто-то писал, что сигарным дымом не затягиваются, а только пыхают, чтобы во рту была сладкая горечь, зачем тогда вообще курить?), поиграл карандашами и, не обращаясь ни к кому конкретно, заметил:

– А вам не кажется, товарищи, что у нас выпало одно звено? Я имею в виду Иванова, рекомендованного в Центр не кем-нибудь, а именно Пеньковским… А с ним, Ивановым, наш подопечный Гена поддерживает весьма добрые отношения еще с институтской поры…

Славин сразу насторожился.

– Профессор Иванов чистый человек. Я допускаю, что его намеренно светят. Утечку мозгов можно организовать и здесь, в стране, не переманивая человека в Штаты… Создай ученому непереносимые условия для работы – вот и потеряны идеи. Нам бы, кстати, об этом думать и думать…

– Не нам, – возразил генерал. – Созданием наибольшего благоприятствования для выявления новых научных идей должны заниматься те, кому это вменено в обязанность. Мы шпионов должны ловить. Тоже, между прочим, работа. – Пыхнув тугим серо-синим дымом, генерал тем не менее спросил: – Думаете, возможно повторение луисбургского варианта в деле с Трианоном? Ложный след? Страховка агента компрометацией другого человека?

– Думаю, именно так, – ответил Славин. – Иванов честный ученый. Я полистал справки: ни один из серьезных агентов, завербованных Лэнгли, не занимал открытой общественной позиции, таился, страшился критических выступлений… Они все как один отличались неуемным славословием, говорили не словами, а лозунгами… А Иванов болеет за дело, называет кошку кошкой, ярится… Понятно, далеко не всем это нравится, у нас ведь любят, чтобы была тишь, гладь и божья благодать…

– Видимо, за Кульковым внимательно следят люди ЦРУ в Москве, – задумчиво продолжал генерал. – Надо иметь это в виду. Уровень Кулькова весьма высок… Не берусь судить, что Кульков передал Лэнгли; вполне возможно, что там интересовались не только тем, о чем мы сейчас гадаем, и если это так, то урон, нанесенный им, подсчитать трудно… Конечно, мы получим многое: поймем, что Лэнгли требует от него, соотнесем это с ситуацией в мире, сможем просчитать какие-то тайные аспекты внешнеполитической доктрины Белого дома, изучим метод такого рода давления, сможем обозначить для себя новые персоналии, присмотревшись к тому, как будут себя вести наши контрагенты на женевских переговорах… Но мы ведь не знаем, когда Кульков станет закладывать тайник? Да и будет ли он вообще его закладывать? Кульков бывает на приемах в посольствах… Если допустить обмен информацией именно там, его не задержишь, территория иностранного государства, суверенитет…

– Гречаев, вы спросите-ка своих, свет у Кулькова сейчас в окнах квартиры есть? Или отправился почивать?

– Перед началом совещания, – Гречаев посмотрел на часы, – в двадцать три тридцать, свет был в окнах его кабинета… Окна зашторены, не просматриваются…

– Я спрашиваю о том, что у него происходит сейчас, – раздраженно заметил генерал. – А не перед началом совещания.

Гречаев поднялся; генерал остановил его, сказал, чтобы звонил по его аппарату, подвинул городской; снова пыхнул серо-голубым дымом, присматриваясь к тому, не образуется ли колечко. В детстве просил отца пускать из «Беломора» колечки, нанизывал их на палец; в день, когда отец уходил на фронт, чтобы никогда более не вернуться, нанизал целых три, радовался…

– Третий, я Потапов, как обстановка? – негромко спросил Гречаев.

Генерал включил усилитель; голос Третьего стал слышен всем собравшимся в кабинете:

– Из квартиры никто не выходил. Свет в кабинете по-прежнему включен. Шторы плотные, тщательно занавешены; что происходит в помещении, просмотреть невозможно, наблюдение продолжаю.

– Избыточная информация, – усмехнулся генерал. – Спасибо, майор. Продолжим собеседование… Груздев, а команда Юрса бывала на всех приемах, которые посещал Кульков?

– Мы работаем в этом направлении, – ответил полковник. – Времени было мало на просмотр документов… Во всяком случае, у бельгийцев от Юрса никого не было, у датчан тоже… К англичанам он сам ездит практически на каждое мероприятие. Обобщить данные наблюдения я смогу завтра, к пятнадцати ноль-ноль.

– Прекрасно, благодарю… Ну так какое же примем решение? Я должен сообщить руководству наши предложения… Наше предложение, – поправил себя генерал, – так будет точнее…

– Наше предложение, – сказал Славин, – возможно лишь тогда, когда мы прочтем то, что Кулькову написали из ЦРУ.

– Расшифровав текст, он сожжет его, – ответил генерал. – И мы останемся с носом…

Славин усмехнулся:

– Мы обязаны остаться не с носом, а с текстом, который он составит. А он его именно сейчас составляет. Если он не выйдет из дома, значит, утром текст будет либо дома, либо при нем.

– И вы подойдете к нему, когда он будет садиться в служебную машину, и попросите: «Геннадий Александрович, будьте любезны, мне бы хотелось почитать, что вы написали в Лэнгли?» Брать его надо. Прямо сейчас. С поличным.

– Я не согласен, – упрямо возразил Славин. – У нас достаточно материала, чтобы взять объект под стражу: сотенная ассигнация, меченое колечко у Насти, сфотографированный на пленку факт закладки контейнера в тайник Юрсом и факт выемки контейнера Кульковым. Груздев прав, я не знаю, сколько потребуется времени на то, чтобы после ареста голубь начал говорить.

– Член американской делегации Чарльз Макгони ожидает каких-то крайне важных новостей из Вашингтона, – задумчиво повторил генерал, – которые во многом определят исход переговоров… Товарищ Груздев, каково расписание дня у Кулькова на завтра?

Тот ответил так, словно бы заранее ждал этого вопроса.

– В восемь бассейн «Москва», седьмой павильон, парится и плавает вместе с артистами московских театров, у них абонемент на это же время, – четко отрапортовал Груздев. – В девять тридцать едет с Крыловским на заседание коллегии по электронной промышленности. В час тридцать обед с индийской делегацией в «Метрополе». В три тридцать заседание координационной комиссии по новой технике, затем прием у англичан, оттуда, в двадцать тридцать, поедет к Насте, жене сказал, что задержится на заседании профкома, а потом, мол, предстоит деловой ужин с иностранцами, обещал вернуться к половине двенадцатого…

– А послезавтра?

– В девять совещание в главном штабе противовоздушной обороны, затем…

– Вот нам и надо, – жестко сказал генерал, – чтобы после этого совещания его зажигалка, с вмонтированной в нее фотокамерой, каким-то образом попала к нам, хотя бы на час… При этом подразделение Коновалова должно постоянно анализировать маршруты поездок разведки ЦРУ по Москве – нет ли каких-то пересечений с Кульковым… А группа Гречаева делает все, чтобы обнаружить тайник, где Кульков хранит шифротаблицу…

– Когда он хватится зажигалки, он все поймет, – заметил Славин. – И ляжет на грунт… Или запаникует…

– А разве это плохо, если противник паникует? – Генерал пожал плечами. – Впрочем, вы правы, до поры до времени Кульков должен быть совершенно спокоен… Вот, – он достал из кармана точную копию той зажигалки, которую ЦРУ заложило в контейнер, – эта подделка должна побыть у него то время, пока мы не просмотрим, что он наснимал настоящей.

Груздев покачал головой:

– Если мы связываем Кулькова с тем, что сейчас происходит в Женеве, я бы прежде всего заинтересовался вопросами, которые они ему задают…

– Не о комбинатах же бытового обслуживания, – вздохнул Славин. – И не о нашем ненавязчивом сервисе. О ракетах спрашивают, ясное дело…

– Каждый вопрос таит в себе тенденцию, – заметил генерал. – Груздев прав… Что ж, брать его сейчас?

– Нет, – убежденно ответил Славин. – Только после того, как мы прочитаем его ответ Лэнгли и их очередной вопрос…

На аэродроме Ирину – как она и просила – встретил приятель, доктор Кирсанов, не заезжая домой, доставил ее в «Националь». Усмехнулся: «Там тебя благоверный ждет, праздничный ужин накрыл».

Славин погладил Ирину по щеке:

– Ты прекрасно загорела.

– Старалась, – ответила она, чуть откашлявшись, видимо, волновалась, чудачка, как пройдет встреча. – Жарилась на пляже с утра и до ночи.

Он заметил вокруг ее глаз белые морщинки: «Бедненькая, вот отчего она подолгу смотрелась в зеркало; но они так идут ей, эти нежные белые морщинки на загоревшем лице. Раньше их не было; когда мы встретились, у нее вообще не было ни одной морщинки…»

– Представляю, как тебе приходилось отбиваться от кавалеров, – сказал Славин.

– Да уж, – вздохнула Ирина, – совсем не просто. Теперь-то наверняка куплю обручальное кольцо…

– Тогда вообще прохода не будет, – вздохнул Славин. – Одинокая замужняя женщина, очень удобно… Чем тебя угощать? Самое лучшее, что есть в «Национале», это шницель по-министерски. Там в гарнире дают печеные яблоки – фирменное блюдо, рекомендую…

Ирина взглянула в громадное окно: Манежная площадь была пронизана солнцем, в Александровском саду гуляли влюбленные, мамы с малышами, тишина и благость…

– Как красиво, боже ты мой, Виталик… Это же надо писать! Отчего с этой точки не сделано ни одного холста?

– Художников с мольбертами сюда не пускают, – ответил Славин. – Пол заляпают краской, а тут паркет уникальный…

– Можно заложить ковриками.

– Действительно, – согласился Славин.

– Ты отчего такой грустный? Из-за моего дурацкого письма?

– Я же, как ты просила в телеграмме, сжег его, не читая… Просто чуть устал, – ответил Славин, посмотрев на крайний стол, где расположилась японская делегация; Кульков сидел вполоборота к нему – лицо сосредоточенное, породистое, улыбка располагающая, несколько снисходительная; академик Крыловский казался рядом с ним добрым дедушкой, случайно приглашенным сюда: суетлив в движениях, норовит услужить соседям, смеется как-то странно, закидывая голову; седая шевелюра всклокочена, пиджачок кургузый, хотя отсюда видно, из какого дорогого, касторового сукна сшит; есть люди, которые не умеют носить вещи, – что бы ни надел, все будет сидеть мешком.

– Увидел знакомых? – спросила Ирина.

– Объясни, отчего женщина так все чувствует, а? Нет, правда, меня это чем дальше, тем больше занимает…

– Ты Люду помнишь?

– Это которая в очках? И с выдающимся бюстом?

– Да.

– Помню.

– Она сейчас со мною отдыхала, заглянула как-то вечером и грустно-грустно говорит: «У меня точное ощущение, что Ашот в эту минуту привел в нашу квартиру женщину…» Это ее нынешний друг, – пояснила Ирина, – скульптор, очень талантливый.

Ну, я и говорю, мол, позвони, закажи Москву. Она позвонила и спрашивает: «Ашот, ты меня любишь?» А он ей сухо ответил, явно был не один: «Нормально!» Люда в слезы, улетела в Москву. Никогда нельзя выяснять отношения…

– Ты образцово-показательная подруга, – сказал Славин. – Других таких нет.

– Есть. Сейчас очень много хороших женщин. Больше, кстати, чем мужчин.

– Почему? – спросил Славин, прислушиваясь к тосту, который произносил Кульков: «Наука – путь к миру… Уважение к таланту японского народа… Миролюбивые инициативы Советского правительства…» Ну и ну! Вспомнил Попова из университета; тот часто вел заседания комитета комсомола, тоже заливался… Робеспьер, Дантон, трибуны… А потом уличили в том, что членские взносы в рост давал, под десять процентов… Надо бы славословие приравнять к нечистоплотности. Любовь никогда не бывает громкой. Это твое, личное, кто же об этом завывает на трибунах?!

– Почему? – повторила Ирина задумчиво. – Наверное, потому, что женщины стали сильными. Им и работать надо, и не любить они не могут, а век у нас короче, чем у вас, и потом мы наконец научились ценить в мужчине доброту, она есть проявление силы, только дуры считают доброго мужика слабаком; тираном быть куда проще; хотя некоторым это нравится, полагают, что крутой норов – даже если наигранный – свидетельство надежности, да и самой думать не надо – все решения принимает он. Ты о чем думаешь? Ты слышишь меня?

– Конечно, – ответил Славин, в который раз поражаясь ее чувствованию: он действительно не слышал ее, потому что думал о том, когда, где и как Кульков сообщит боссам, что завтра предстоит внезапный вылет на новые испытания ракет: об этом ему сказали сегодня на совещании; он не может не сообщить; каждую радиопередачу разведцентра ЦРУ теперь расшифровывают, его торопят: «Будем крайне признательны, если вы ответите на развернутый перечень интересующих нас проблем как можно скорее, желательно на этой неделе».

Каждый шаг Кулькова блокирован, любой его контакт будет зафиксирован, а контакт с ЦРУ не может не состояться – речь идет о ракетном потенциале; Степанов был прав, когда написал о прогнозе этого самого Кузанни: перерыв в работе Женевского совещания не в последнюю очередь связан с предстоящим слушанием в конгрессе вопроса об ассигновании гигантских средств на ракетный проект; нужны новые доказательства нашей агрессивности; Кульковым играют, подсказывают ответы; любопытно, что он им напишет, психологический тест такого рода многого стоит.

Ирина вздохнула:

– А что я говорила? Повтори.

– Ты говорила, что тираном быть проще. Но это не совсем так, Ириша… По-моему, тираном быть жутко… Он постоянно боится, он тени своей боится…

Она покачала головой:

– Нет. Не верно. Поскольку тиран есть явление в какой-то мере анормальное, он лишен страха. Разве Гитлер боялся собственной тени? Он как глухарь был, – внезапно рассмеялась она, – слеп и глух, только себя слушал и видел…

Ирина оглянулась на какое-то лишь мгновение, увидела стол, на который смотрел Славин; одни мужчины; он прочитал все в ее глазах: искала женщину, кого же еще? «Глупенькая… Все-таки женщины ревнивее мужчин; видно, изобретательнее в обмане. Мы более прямолинейны, хитрость не в нашей натуре – удел слабых. Ну да, – возразил он себе, – а Кульков? Хитер, как змей-горыныч… Впрочем, нет, просто не попадал на умных, по-настоящему умных. А не страдаешь ли ты манией величия, – спросил он себя, – неужели академик Крыловский глупее, чем ты? А ведь сколько лет работает бок о бок с гадом… И не догадывается…»

– Японцы красивые люди, правда? – спросила Ирина.

– Очень.

– В них какая-то врожденная пластика… И корректность…

– Посмотрела бы ты хронику времен войны на Тихом океане… Корректность появилась после того, как их разбили в сорок пятом…

«Я должен дождаться того момента, когда он сообщит Лэнгли о предстоящем отъезде на ракетные испытания, – повторил себе Славин, – он не может не сообщить им об этом, а уж после этого я заставлю его поволноваться, пусть откроет запасные каналы связи, пусть завертится, мне необходимо понять, нет ли у него каких-то особых путей отхода; у Пеньковского был второй паспорт, мог скрыться в любой момент, ищи ветра в поле…»

Славин убедился, что просчитал Кулькова верно, когда тот, шепнув что-то Крыловскому, поднялся из-за стола и вышел в коридор; там люди Гречаева, каждый шаг подконтролен, пусть себе.

…Кульков попросил у метрдотеля разрешения позвонить; тот конечно же ответил согласием, поинтересовавшись: «Я вам не помешаю?» – «Нет, нет, что вы, какие тут секреты…» Набрал номер, прикрыв диск рукой; ответил Юрс; сразу же положил трубку, набрал еще раз; Юрс трубку не поднимал, ждал, сколько будет звонков; семь; экстренная встреча в «Национале»; сам не поехал, написал на листочке бумаги адрес своему помощнику Дуаэсу; через тридцать минут будет здесь; обмен информацией произойдет в туалете, не зря Кульков туда отправился; старо как мир, но вполне действенно. Через пятнадцать минут люди Гречаева сделали снимок. Крохотный листочек рисовой бумаги, закатанный в пластилин, был приплюснут к бачку большим пальцем; не повредить бы отпечаток пальца Кулькова. «Срочно улетаю на секретный полигон, вернусь в субботу, после этого обмен информацией; дополнительный вопросник, переданный во время радиопередачи, принял к исполнению. Н-52».

– Милый, а почему в наших ресторанах такие слабенькие и безвкусные программы оркестров? – спросила Ирина.

– Потому что музыканты не имеют процента от прибыли, которую дают посетители, – ответил Славин.

– А почему им не дают процент от прибыли?

– Глупые дяди боятся, что они слишком много заработают…

– Наверное, я все-таки чего-то не понимаю… Вот я хожу к моему парикмахеру уже восемь лет, да?

– Семь, по-моему…

– Восемь. К сожалению. Раньше я никогда не укладывалась, огород на голове…

– Мне это, кстати, больше всего нравилось.

– Не лги себе. Ты во всем любишь элегантность, я же знаю.

– Твой огород был невероятно элегантным… Вкусные яблоки дали к шницелю?

– Объеденье.

– А почему не долопала?

– Потому что я и так перебрала с калориями.

– Имей в виду, с возрастом мужчин тянет на упитанных.

– Ты вневозрастен.

Славин усмехнулся:

– Как консервированный огурец?

– Не смей так говорить! Я не знаю ни одного мужчину, который был бы так молод, как ты.

– Ох, – улыбнулся Славин. – Повтори, пожалуйста, еще раз.

– Повторю вечером, – пообещала Ирина. – Так вот, о моем парикмахере… Я ему всегда плачу сверху, потому что он загодя резервирует время, знает, какую прическу я люблю, рассказывает мне какие-то истории, шутит – вот тебе и час отдыха, будто хвойная ванна, правда… Так вот, он пытался открыть салон у себя дома, но его замучили фининспекторы… В чем его вина, только лишь в том, что он очень любит свою работу и доставляет клиентам радость? Люди с хорошим настроением лучше работают, кстати говоря… Объясни же, кому он мешал?

– Мировому империализму, – смеясь, ответил Славин. – Ты повторяешь Степанова.

– Его не грех повторять.

– Родная община, Ириша. У нас, наверное, остались родимые ее пятна, – отшутился Славин, думая совсем о другом.

«Когда же мне к нему подойти? – вертелось в голове. – Я никогда не забуду слов Лесника, когда он сказал Гмыре, что каждый его шаг контролируется людьми ЦРУ; очень может быть, что и Кульков тоже под постоянным колпаком. Хотя ребята Гречаева – хваткие, они бы отметили все то, что хоть как-то подозрительно; нет, если они успели заметить подозрительное – считай операцию проваленной. Контрагент предпримет свои шаги, они на выводы горазды, умеют ценить время и решения принимают крутые».

Подошел официант, принес счет, укрытый салфеткой; Славин салфетку отвернул, прочитал: «Привет получен».

Он протянул официанту двадцать пять рублей и обернулся к Ирине:

– Было очень вкусно, правда?

– Да, замечательно, большое спасибо, – поблагодарила она официанта; улыбка ослепительная, ничего деланного. «Господи, какое это счастье, что она вернулась! Чего же ты не женишься? – спросил он себя. – Только потому, что прирожденный холостяк? Или оттого, что старше ее на двадцать лет, а это вот-вот может оказаться роковым? Впервые ты ощутил возраст, когда тебе исполнился пятьдесят один; дальше будет хуже; я никогда ничего от нее не скрывал. Кто сказал, что альянс Тургенева с Виардо аморален? Никто, – ответил он себе, – только ты-то не Тургенев…»

Посадив Ирину в такси, Славин сказал:

– Видимо, сегодня я не попаду к тебе. А если и приеду, то на рассвете.

– Скажи, что ты меня любишь, – улыбнулась она.

– Нормально, – ответил он, повторив неизвестного ему Ашота. – Я тебя очень люблю, в твое отсутствие ко мне никто не приходит, кому нужен лысый старик с астигматизмом и язвенной болезнью?

– Мне, – сказала она. – И еще как…

– Тогда давай сделаем вот что, – снова посмотрев на часы, совершенно неожиданно для самого себя вдруг сказал Славин. – Покупай подходящее платье, и давай назначим романтическое свидание… Скажем, через три дня… У загса… В шестнадцать ноль-ноль… Как тебе предложение такого рода?

…Такси отъехало; возле Славина остановился Гречаев и, прикуривая на ветру, негромко сказал:

– К десяти его ждет Настя.

– Сколько времени туда ехать?

– Пятнадцать минут.

– Хорошо, я у себя, на связи, жду информации…

Выйдя от Насти, Кульков осторожно прикрыл дверь ее квартиры, к лифту приблизился на цыпочках, нажал на кнопку вызова, достал пачку «Салема», закурил, сладко затянулся, и в это как раз время Славин спустился с верхнего пролета на площадку:

– Вниз?

– Да.

– Я с вами. Можно?

– Бога ради.

Славин почесал кончик носа, нахмурился:

– Мне ваше лицо очень знакомо…

– А мне ваше совершенно не знакомо, – раздраженно отозвался Кульков.

– Вас ведь Гена зовут? – спросил Славин, пропустив его в лифт. Дверцы захлопнулись автоматически, Славин нажал кнопку первого этажа, кабина плавно пошла вниз.

– Представьтесь, пожалуйста, – сказал Кульков, и в глазах его что-то дрогнуло, но лишь на одно мгновение. – Я совершенно вас не помню.

– Может, и я ошибаюсь, – сказал Славин, улыбаясь. – Только мне кажется, вы это вы… Я как-то с вами в преферанс играл… На Черном море… Лет двадцать назад, а может, и больше… Вы тогда совсем еще молодой были…

– Вполне вероятно, – согласился Кульков. – Для одних шахматы, для других преферанс… Третьи предпочитают бильярд…

– Верно, – согласился Славин. – Только одним преферанс на берегу моря сошел с рук, а других затаскали… Среди свидетелей по делу Пеньковского, помнится, вас не было… А вот я едва открутился…

– Вы меня с кем-то путаете, – спокойно сказал Кульков, но лицо его начало стекать – за одно лишь мгновение обвисли щеки, цвет кожи сделался желтоватым, неестественно оттопырились уши.

– Если вы не Гена, то, конечно, путаю, – сказал Славин.

Лифт, чуть вздрогнув, остановился.

– Пожалуйста, – чуть откашлявшись, сказал Кульков, пропуская Славина.

– Нет, пожалуйста, вы, – Славин протянул руку, – я тут живу, а вы гость.

– Спасибо, – ответил Кульков; лицо его пожелтело еще больше; ноги стали ватными, он чувствовал, как мелко дрожат колени; вышел, однако, спокойно, с достоинством.

Славин сразу же свернул в переулок; Кульков остановил проезжавшее мимо такси.

– Вы можете уделить мне пару часов? – спросил он шофера. – Я отблагодарю. Мне нужно съездить на дачу.

– Э, нет, – ответил таксист. – У меня смена кончается…

– Когда?

– Через час двадцать…

– Мы обернемся…

– Куда ехать-то?

– В Раздоры, совсем близко…

– Где это? По Минскому?

– По Успенке… Я уплачу вам, сколько скажете. Выручайте, товарищ…

– А потом куда?

– Мы вернемся в центр… Я живу в центре, на Малой Бронной…

– Ну а сколько положите?

– Называйте цену.

Таксист засмеялся:

– Может, я полста запрошу!

Кульков достал из заднего кармана брюк деньги, протянул шоферу:

– Спасибо, вы меня очень выручили.

– Закурить не будет? – спросил таксист.

Кульков оглянулся: машин сзади не было. «А вдруг этот тип запомнил номер такси? Нет, он же свернул за угол; если что-то случилось, за мною бы шла машина. Или две. Это днем можно не заметить слежки, а сейчас любая машина видна: фары. Успокойся, – сказал он себе, – счастье, что это случилось ночью; завтра меня уже не будет в России; только бы скорей оказаться за городом; домой заходить нельзя; надо позвонить жене; только бы придумать что-то связное; придумаю…»

Когда выехали на Кунцевскую дорогу, Кульков увидал в зеркальце фары; похолодел от ужаса; попросил шофера пропустить – слепят; тот сбавил скорость; их резко обошла черная «Волга» с двумя пассажирами; окна открыты, включен радиоприемник, передавали эстрадный концерт, похоже, едут в ресторан «Сосны».

На даче он сразу же включил свет, вышел на участок черным ходом, подкрался к забору, отбросил три листа шифера, разгреб землю маленькой цапкой, достал из тайника кирпич, вернулся в комнату, обычный огнеупорный кирпич осторожно вскрыл, достал оттуда заграничный паспорт, пачку банкнот – отдельно доллары, рубли, марки ГДР; сунул в карман маленькие усы, которые сразу же изменят внешность, спрятал в портфель очки в толстой роговой оправе; раздавил ампулу с темной жидкостью, накапал в кастрюлю, залил водой, тщательно промыл волосы, вытер их насухо – через час станет совершенно седым; промазал брови пальцем, смочив его в той же кастрюле; вылил содержимое в унитаз, кирпич выбросил в помойку, выключил свет и вернулся в машину.

– Вот и все, – сказал он, – едем в город. Только не на Бронную…

– Еще куда везти, что ли?! – возмутился таксист. – Не могу, я ж сказал.

– Хорошо, пересадите меня в городе на другое такси.

– Это пожалуйста… У меня ж времени в обрез, – подобрев, объяснил водитель, – нас знаете, как песочат, если опаздываем?!

– Догадываюсь.

Шофер притормозил около такси, стоявшего на Кутузовском проспекте.

– Спросите, повезет ли? – посоветовал он. – Может, у него тоже пересменок.

Молодой парень, сидевший за рулем, легко согласился отвезти Кулькова в Шереметьево, конечно же поинтересовавшись, оплатит ли пассажир порожний рейс из аэропорта в центр.

«Центральному разведывательному управлению США.

Строго секретно.

Тому, кого это касается…»

…Именно так начинались все шифрограммы, отправлявшиеся советником американской делегации Макгони, которые он составлял сразу же после того, как кончались заседания советской и американской делегаций по ограничению вооружений в Женеве.

Совершенно автоматически телеграммы Макгони расписывались директором и на ЗДРО – святая святых ЦРУ (через час содержание очередного сообщения из Женевы становилось известным президенту корпорации Сэму Пиму и его самому доверенному окружению).

…Руководитель делегации направлял свои отчеты в государственный департамент; там телеграмма изучалась, просчитывалась на компьютерах, делалась необходимая выжимка, которая докладывалась Белому дому в тот же день (с полным текстом, однако, имел возможность ознакомиться и президент «Авиа корпорейшн», тот, с кого Юджин Кузанни писал образ старого «сэра Питера»).

Другой советник отправлял свои телеграммы в Пентагон, третий – в министерство финансов; во всей этой гигантской по своей насыщенности и объему информации надо было вычленить главное, основополагающее, соотнести это с ситуацией в сенате и конгрессе, на биржах мира, с мнением ведущих газет, проконсультировать отдельные вопросы с руководителями ряда правительств стран НАТО и, практически в тот же день, отправить определенные рекомендации в Женеву, которыми и надлежало руководствоваться делегации; так называемая свобода русла; вода вправе нести свои воды, но берега тем не менее обозначены цементно, никаких отклонений от предписанной направленности!

– Чаю хотите? – спросил Славин, весело глядя на Кулькова, когда контролер после истерического срыва в камере привел его в кабинет, в котором находился следователь подполковник Гаврилов.

– Если можно, кофе, – ответил тот растерянно: столь неожиданной была улыбка на лице этого кряжистого лысоголового человека.

– Держу только растворимый… Хотя очень хороший, бразильский…

– Спасибо. Без сахара, пожалуйста, – попросил Кульков.

– Есть сахарин.

– Нет, благодарю.

– Ладно, сделаем горький, – согласился Славин. – Сколько ложек класть? Имейте в виду, очень крепок, а вы жаловались на сердце…

– Тогда одну, если можно…

– Можно, отчего же нельзя…

Славин держал в кабинете маленькую электрическую плитку, кофе пил постоянно, хотя в последнее время его друзья-медики в один голос уверяли, что кофе – это яд. Славин только посмеивался: «То нельзя есть хлеб – жиреешь, то, наоборот, надо есть хлеб, ибо это “синтез здоровья”, то пей аспирин, то остерегайся его, потому как “разъедает стенки кишечника”. Все ерунда: организм подобен индикатору – тянется к тому, что потребно. Давайте научимся верить себе, своему естеству. “Вперед к здоровью” – значит назад, к древним!»

Даже растворимый кофе он делал в медной кастрюльке – прислал Руслан Цвинария, старый приятель из Сухуми; больше таких кастрюлек не будет; кустарей, тех, кто наладил выпуск их, восстановив забытое ремесло, больше нет – слишком много зарабатывали, так, во всяком случае, посчитали фининспекторы; с трудом удалось отбить до суда. «Попроси приехать кого-нибудь из крепких московских юристов, – писал Славину его приятель, – кто-то осознанно торпедирует саму идею инициативности; большое начинается с малого, тревожно…»

Следователь вышел из кабинета, заметив Славину:

– Я ненадолго.

– В окна прыгать не намерены? – поинтересовался Славин, поднявшись с кресла. – Не советую, шишку набьете, стекла у нас непробиваемы.

– Я очень люблю жизнь, – тихо сказал Кульков. – Зачем же прыгать в окно?

Славин, разлив кофе по чашкам, протянул Кулькову.

– Очень вкусно, – деловито сказал тот, отхлебнув глоток. – Сразу вспомнились Гагры…

– Вы ведь не очень любили Гагры, насколько я знаю? Все больше Сочи.

– Это в молодости. Сейчас-то я мечтаю о Гаграх…

– Да, место отменное… Вы ко мне попросились оттого, что в камере страшно? Особенно наедине с собственными мыслями?

– Скажите, – задумчиво начал Кульков, – закон о том, что разоружившийся человек, принесший повинную, освобождается от наказания, действительно имеет силу или же это было нам нужно в целях пропаганды?

Несколько опешив, Славин переспросил:

– «Нам»?! Вы сказали «это было нам нужно»?!

– Я еще не научился отделять себя от общества, – вздохнул Кульков. – Постарайтесь меня понять верно. Если на чашу весов положить то, что я сделал для повышения обороноспособности страны, а противоположить этому информацию, которой обменивался с коллегами по науке во имя идеи договоренности между нашими странами, то, уверяю, счет будет в мою пользу, как гражданина, члена нашего социалистического общества.

– Вы еще, видимо, не пришли в себя, Геннадий Александрович. Вы несете ахинею, простите за резкость. А вам есть что сказать мне по делу, особенно в связи с последним запросом из Лэнгли… Вы ведь и сами несколько растерялись, расшифровав его, не правда ли? Помните текст?

– Какой именно вы имеете в виду?

– Послушайте, вы боретесь за каждую секунду, – сказал Славин, и слова эти потрясли Кулькова, потому что лысый повторил то, о чем он сам думал при аресте; точно, они изобрели что-то такое, что пишет мысли, с еще более леденящим душу ужасом подумал Кульков. Только б не вспоминать то! Нельзя! Гибель! Конец! – Вы боретесь даже за долю секунды, – повторил Славин, с удивлением заметив, что Кульков расплескал кофе – так задрожала его тонкая рука с длинными, красиво сделанными ногтями. – Или я не прав? Вы поправляйте меня… Пока что допрос не начался, я не следователь, можете со мной беседовать… Вам подполковнику Гаврилову придется отвечать… На каждый вопрос… Можете, конечно, отказываться, лгать, но мы знаем правду, Геннадий Александрович, всю правду… Вот в чем штука…

– Нет, вы не знаете всей правды, – откашлявшись, возразил Кульков. – Это только от меня зависит, открыть ее вам или нет. Зато от вас зависит другое: сохранить мне жизнь или лишить меня этого дара…

– Полагаете, что пятнадцать лет в камере – это жизнь?

– Не торопитесь присуждать меня к пятнадцати годам. Я же не зря спросил вас: действует ли и поныне закон о раскаявшихся и «разоружившихся»?

– Действует. Мы не привлекаем к суду шпиона, который сразу же пришел к нам и во всем признался. Но, Геннадий Александрович, вы же не пришли к нам… Нам пришлось самим брать вас…

– А это как посмотреть… Я же ехал к вам с повинной… А вы поторопились меня арестовать…

– Повторяю, ЧК находится не в Шереметьеве…

– А если в Шереметьеве этой ночью должен был находиться тот, в ком вы заинтересованы куда больше, чем во мне? И я хотел приехать к вам не с пустыми руками? А в сопровождении человека, знающего всю цепь? Что вы скажете на это?

– Я отвечу, что предложение любопытно. Нам бы, конечно, было небезынтересно познакомиться с тем, кто знает цепь, но, согласитесь, с нашей помощью – обратись вы к нам вовремя – это можно было бы сделать значительно более профессионально.

– Пожалуйста, постарайтесь меня понять… Если вы согласитесь с моей версией, что я ехал к вам добровольно отдать себя в руки наших славных органов, мое положение позволит мне – в этом случае – принести нашему делу максимальную пользу…

– Нашему делу, – задумчиво повторил Славин. – Вот что я вам скажу, Геннадий Александрович: хотите облегчить себя, хотите хоть в чем-то искупить вину, говорите. Намерены торговаться – не выйдет. При всем моем определенном отношении к Пеньковскому, должен повторить: он проигрывал достойно…

– И ни словом не обмолвился обо мне.

«Это он ничего, – подумал Славин, – врезал весомо, значит, оклемался».

– Почему вы убеждены в этом?

– Потому что в противном случае вы бы меня давно нашли.

– Резонно, – согласился Славин. – Еще кофе?

– Да, если вас не затруднит.

– Когда у вас выход на очередную связь?

– Вы же сказали, что вам и это известно…

Славин кивнул:

– Мы сфотографировали текст, который вы заложили в «Национале», сохранив при этом след вашего пальца.

Кульков снова ощутил в горле шершавый комок.

– Но вы же понимаете, что я могу написать то, что нам выгодно, а могу вообще ничего не писать. А ведь вам нужно взять с поличным того человека, который будет забирать мою информацию…

– Резонно, – снова согласился Славин. – Очень хорошо мыслите. Ваше предложение?

– Я его уже внес.

– А я вам ответил: говорить я с вами согласен, торговаться – не моя профессия. Считаете своим долгом хоть как-то искупить свою вину, пожалуйста. Нет – ваше дело. Главную задачу мы выполнили, перекрыли утечку информации, дело кончено.

– Согласен, – сказал Кульков. – Верно. Но я готов предложить вам свою помощь в игре против ЦРУ.

– Давайте сформулируем ситуацию иначе, Геннадий Александрович: если руководство позволит мне привлечь вас к операции, я буду продумывать возможность вашего использования в деле… Но, признаться, я не очень-то убежден, что мне это разрешат… Слишком уж вы замарались… И действовали вполне осознанно… много лет… Будем называть вещи своими именами: сначала вы предали эту страну, нас… Теперь собираетесь предать тех, на кого работали.

– Мы же не на собрании, – облизнув шершавым языком пересохшие губы, сказал Кульков. – Я предлагаю разоблачить тех, кто путем шантажа понудил меня свернуть с того пути, на котором я стоял.

– Закон гарантирует вам только одно: следствие и суд тщательно разберут все то, что было до этой ночи. Но ни следствие, ни суд не пройдут мимо того, что может произойти после сегодняшнего рассвета… Вносите предложения, я готов слушать…

– Можно взглянуть на вопросник? Самый последний, который вы расшифровали? – спросил Кульков.

– Вы имеете в виду тот, что вы изъяли из тайника вчера ночью?

– Я запамятовал время… Вспомню, если вы мне покажете расшифрованный текст…

– Вы помните время, – сказал Славин. – Помните с точностью до минуты… Вы хотите проверить, действительно ли мы знаем всё или же берем вас на пушку.

– Вы вправе думать так, как считаете целесообразным… Я же сказал то, что полагал сказать совершенно необходимым…

Славин вышел из-за стола, открыл сейф, вмонтированный в стену, покопался в папках, достал одну, синего цвета, принес ее на стол, полистал страницы, вытащил два листка, сколотых пластмассовой красненькой скрепкой, и протянул Кулькову:

– Это?

Лицо Кулькова снова стало течь, когда он пробежал страницу: «Знают всё! Читали все запросы из Лэнгли! Вот ужас-то, а?! Но ведь они не читали мои ответы! А только это может быть уликой! В этом спасение!»

– Да, – сказал наконец Кульков. – Это.

– Вот видите, – вздохнул Славин и, положив руку на папку, заметил: – Тут целая брошюра: «Что хочет знать ЦРУ – особенно во время женевских переговоров – о ракетном потенциале Советов».

– Но у вас нет второй брошюры. С таким же броским названием: «Что ЦРУ узнало – во время женевских переговоров по разоружению – о ракетном потенциале Советов».

– Почему же? – Славин пожал плечами. – Есть.

Он снова поднялся, отошел к сейфу, достал оттуда маленький конверт, вернулся, положил на стол:

– Ознакомьтесь.

Кульков достал из конверта зажигалку «Пьер Карден»; лицо потекло еще зримее; щеки обвисли, под глазами впадины, словно у старика, который вынул на ночь изо рта протез: ни одного зуба, шамкающая пустота.

– Да вы смелее, Геннадий Александрович, смелее, – подтолкнул его Славин мальчишеской какой-то улыбкой. – Вы же знаете, как обращаться с этой камерой… Мы проявили все семьдесят два кадра, вот вам лупа, читайте, ваша работа, вы же документы щелкали, не я…

– У вас нет сигареты?

«Ощутив шок, обязательно просите у них сигарету, – вспомнил он слова Питера, который инструктировал его по операции “Либерти”, когда они встретились в Цюрихе, в баре на Банхофштрассе, – это верный признак того, что вы дрогнули, они это съедят, а уж после этого начинайте поэтапно цедить информацию, приберегая главный козырь на самый конец».

– Давно стали курить? – спросил Славин.

– После того как встретил Олега Владимировича.

– Странно… Я опрашивал ваших школьных и институтских знакомых, они говорили иное…

– Так ведь столько лет прошло, могли забыть…

– Гуляева помните?

– Нет. Кто это?

– Игорь Гуляев…

– Я его не знаю.

– Он вас знает… Он сидел за партой позади вас… На вечере в вашей мужской школе потанцевал с Лидой Киреевой. Вы же за ней ухаживали, да? Вы столкнули Гуляева с лестницы из-за этого танца… Бедняга, сломал ногу… Он уверяет, что вы еще в девятом классе курили… Сигареты марки «Ароматные», двадцать копеек пачка…

– Я никого не сталкивал с лестницы…

– Вы и Проскуряк, был такой урка… Вы его с собой привели, бутылку ему купили… Неужели не помните?

– Теперь обо мне можно говорить все что угодно…

– Мы сплетен не собираем, Геннадий Александрович… Например, ваш бывший декан, Антон Гаврилович, без ума от вас: «Надежда администрации, борец против прогульщиков, никто, как Гена Кульков, не умел провести персональное дело против нарушителей морали…» Я полистал эти дела, вы лихо выступали.

– Как я понял, сигарет у вас нет? – заметил Кульков, снова притронувшись шершавым языком к пересохшим, потрескавшимся губам.

– Ну почему же, есть… Какие хотите? Я заметил, вы предпочитаете ментоловые, «Салем»?

– С большим удовольствием я бы сейчас выкурил «Памир»… Были такие сигареты в дни моей молодости, черный табак, словно «Галуаз», только стоили дешевле – десять копеек за пачку, если не изменяет память…

– Есть и «Галуаз», – сказал Славин. – На выбор.

– Тогда, пожалуйста, «Галуаз»…

Он затянулся, жадно глотая дым, закрыл глаза, ноздри его на какой-то миг затрепетали, сделавшись белыми, хрящеватыми. «Только не торопиться, – молил он себя, – я веду себя верно; этот лысый, не ведая об этом, помогает мне; больше всего я боялся напора, крика, требования отвечать; этот увалень – другая порода, туго мыслит; я чувствую, поддается…»

– Так вот, – затянувшись еще раз, Кульков чуть откинулся на спинку стула, – эти данные не были мною отправлены… Да они и не пришлись бы, судя по последнему вопроснику, по вкусу тем, кого интересует ракетный потенциал Роди… Советского Союза…

– Вовремя поправились, – заметил Славин. – Слово «Родина» сейчас звучало бы, согласитесь, несколько цинично…

– Да, я вынужден с этим согласиться. Но хотите верьте, хотите нет, я был, есть и останусь патриотом России…

– Какой? – лениво поинтересовался Славин. – Генерал Власов тоже провозгласил себя истинным патриотом «матушки-России» – без коммунистов, комсомольцев, профсоюзных активистов, а их, активистов, почитай, сто миллионов.

– Я презираю Власова, даю слово…

Славин посмотрел в окно: надо было хоть на мгновение отвлечь себя от этого человека; погасив гнев, он негромко сказал:

– Мы все время отвлекаемся, не находите? У меня будет трудный день, да и вас, видимо, пригласят на допрос… Пойдите-ка лучше в камеру и постарайтесь уснуть…

Кульков покачал головой:

– Вы не позволяете мне досказать то, что я обязан… Посмотрите вопросник и прочитайте те документы, которые содержатся в микрофильме. Данные, которые я пересылал американским ученым…

– Кому, кому?! – поразился Славин. – Ученым?

– Конечно. Не ЦРУ же, – ответил Кульков, глотая комок. – Я обменивался информацией с теми учеными, которые являются противниками ядерной конфронтации, в этом вся суть. Люди, которые получали мою информацию, были и продолжают оставаться на той позиции, что мы и Штаты имеем равный паритет ракетных мощностей… А «ястребов», которые верховодят в Вашингтоне, такого рода правда не устраивает… Судя по последнему вопроснику… «Ястребы» подталкивают меня к тому, чтобы я завысил уровень ракетной оснащенности Ро… Союза… Они заинтересованы в том, чтобы я передал не объективную информацию, а слухи, базирующиеся на моих беседах с военными руководителями и ведущими конструкторами… Мне кажется, их бы устроили даже мнимые беседы, лишь бы я передал то, на что они намекают в последнем вопроснике.

– А как вы бы поступили, не арестуй мы вас?

– Я бы продолжал передавать объективную информацию… Я отдаю себе отчет в том, что в пламени ядерной конфронтации победителей не будет.

– Вообще-то вы, как я погляжу, все эти годы вели патриотическую работу, а? – не удержался Славин. – Некая форма борьбы за мир, не правда ли?

– Напрасно вы иронизируете… Внутренне я оправдывал то, что произошло, только этим. Да, они спровоцировали меня, да, я не нашел в себе мужества повиниться… Но потом я понял, что мне надо делать… И сражался против их «ястребов» так, как мог… Я передавал им только то, что так или иначе было им известно в результате работы их спутников…

Славина подмывало дополнить слово: «шпионов», но он сдержался, чувствуя, что Кульков приступает к главной части игры; он не ошибся.

– Убежден, что та информация, которую они ждут, связана с переговорами в Женеве, – продолжил Кульков. – Полагаю, они намерены торпедировать переговоры, опираясь, в частности, на мою информацию. Я им такой возможности давать не намерен…

– Предложения? – снова повторил Славин.

– Позвольте мне заложить тайник в воскресенье… С объективными данными, а не с тем, в чем они заинтересованы… Они сразу же ответят очередной радиограммой, мы ее прочитаем…

– Мы ее прочитаем, – медленно повторил Славин. – А что? Заманчиво… Вот вам стило, пишите заявление, понесу наверх, будем ждать решения…

– Вы же наверняка фиксируете нашу беседу… Неужели этого недостаточно?

– Запись нашей беседы прослушают аналитики, Геннадий Александрович… Они посчитают, в каких пунктах нашего собеседования вы лгали, а где открывали правду… Но, как говорится, дело любит форму… Пишите… Чтобы потом не было разговоров о принуждении, угрозах… Пишите, вот ручка…

– Геннадий Александрович, объясните-ка мне, пожалуйста, – Славин подвинул Кулькову чашку кофе, – отчего вы так опрометчиво обошлись с сотенной ассигнацией? Неужели не могли ее сбыть как-то иначе? Зачем рассчитывались ею в доме друга?

– Случайность, – ответил Кульков без раздумья, и Славин понял, что человек, сидящий напротив него в мягком кресле, за маленьким, изящным столиком, где обычно располагались Груздев, Гречаев и Коновалов, давно и многократно продумал линию поведения, открывая далеко не все, что знает, но лишь то, что ему по каким-то неведомым соображениям выгодно.

Славин пришел к этому заключению после того, как Груздев положил перед ним кипу папок, в которых были собраны беседы со всеми, кто знал Кулькова или даже встречался с ним в течение последних двадцати пяти лет. Савватеев, кандидат наук из института, заметил между делом, что Кульков, учась в аспирантуре (диссертацию тогда не защитил, профессор Иванов помог сложить ее много позже, практически написав от начала до конца), болезненно, с какой-то даже истеричностью относился к успехам своих соучеников.

– Послушайте, полковник, – сказал Славин, – а не посмотреть ли вашим коллегам все персональные дела профессора Иванова? Раньше завистники – в лице Сальери – давали яд, нынешние пишут анонимочку, но это, пожалуй, еще пострашнее яда, можно долго наслаждаться видом мучений оболганного. Воистину: «Ах, какая благодать кости ближнего глодать!»

Дело профессора затребовали из архива научного центра – пухлое; бумажка подшита к бумажке; неподписанное грязное заявление, с которого, еще в молодости, начались все его катавасии, было напечатано на машинке; просчитали на компьютерах, и оказалось – Славин поначалу ничего не мог понять, а потом лицо его внезапно перекосила гримаса какой-то яростной гадливости, – что отстучали заявленьице на пишущей машинке самого Иванова; каково?! Славин позвонил профессору, договорился о встрече, предложил увидеться в кафе. Выехал сразу же, полагаясь на то, что беседа окажется саморегулирующей; времени на подготовку не было, полнейший цейтнот.

– Что вы грустный? – спросил Иванов, мазанув своими маленькими, кабаньими глазками осунувшееся лицо Славина.

– Любимая бросила, – ответил тот. – Хожу по пустой квартире, думаю, как бы поскорее удрать на море, предварительно закончив очерк о вашем брате…

– Если бросила, очерк не получится… Работа идет хорошо лишь в моменты влюбленности: подъем душевных сил, желание самоутверждения, смутная надежда потрясти ту, которой отдал сердце…

– У кого как, – возразил Славин. – Один мой приятель, композитор, лучше всего работает, когда его бросает очередная жена… «Страдание угодно моей душе, – уверяет он меня. – Без страданий не было бы Достоевского». Когда я заметил, что Тургенев состоялся на иной концепции, как, впрочем, и Толстой, он обвинил меня в непонимании нашего национального духа…

– Не сердитесь на него, – вздохнул Иванов. – За вольно трактуемое понятие национального духа прячутся, как правило, беззащитные люди, неуверенные в себе, полагающиеся на спасительную множественность…

Славин усмехнулся:

– Мои слова.

– Я не честолюбивый, – усмехнулся Иванов. – Считаете своими – и считайте на здоровье, какая разница чьи, в конце-то концов.

– Я хочу вам предложить мороженое с вареньем и тортиками… Как отнесетесь к такой перспективе?

– Положительно.

– Все-таки наше мороженое самое вкусное, нигде в мире нет вкусней…

– Ну уж! – возразил Иванов. – Ничего подобного! По мне, самое вкусное мороженое у французов…

– Да? – удивился Славин. – Странно, я полагал, что уж в чем в чем, а в мороженом мы уверенно обогнали передовые капиталистические страны… Вы, кстати, где были за границей последний раз?

– В Берлине.

– А до этого?

– Не помню… Кажется, в Будапеште…

– А в Париже когда были?

– Когда меня еще к буржуям пускали… В семьдесят первом, по-моему…

– А почему потом перестали пускать?

– Занялся новой темой… Закрытая, как у нас говорят… Ну и… Меня, кстати, это не очень и трогает… Я здесь люблю жить. Да и потом с нашими-то командировочными на Западе себя чувствуешь как бедный родственник… Я в Альпах хотел подняться на фуникулере, снежные поля посмотреть, так один билет тридцать швейцарских франков стоил… Чуть не половину того, что дают на день! Ну их к черту! Здесь я человек, а там ходячий арифмометр: броди мимо витрин и подсчитывай, кому что купить, а в номере грызи сухую колбасу! Срам… Я привык жить широко… Здесь. Дома.

– Вас перестали пускать не из-за того, что вы занялись закрытой темой, Георгий Яковлевич, – грустно заметил Славин. – На вас анонимку написали… Очень подлую. С этого все дело и закрутилось…

– Так их на меня все время пишут. – Иванов пожал плечами. – Я привык. Человек ко всему привыкает… Это в молодости возмущаются, ищут правду… А в моем возрасте приходится экономить время; я теперь и в горы беру с собой работу, и на море… Это в радость, если работать интересно, кайф, как говорят молодые.

– А кто еще занимался темой, аналогичной вашей?

– Черт его знает… Как-то меня это не интересовало… Хотько занимался, Влас Хотько, профессор из Киева… Очень интересный теоретик… Вайцман… Фима Вайцман… Вот и все, кажись…

– Так ведь кандидатская почти на такую же тему была у этого… Вылетело из памяти… Что-то связано с сумками…

Иванов рассмеялся:

– У Кулькова? Сюжет из Чехова, лошадиная фамилия… Нет, диссертация Гены не в счет…

– Что, не интересная?

Неуловимая улыбка тронула тонкие, жесткого кроя, губы Иванова; интересно, что он ответит, подумал Славин; сам же ему писал диссертацию…

– Трудно сказать. – Иванов попробовал мороженое, удовлетворенно кивнул: – Между прочим, действительно, очень вкусно, я такого не ел, беру на вооружение… Что касается диссертации Кулькова… Гена ведь больше организатор… Как теоретик он не слишком силен… Честно говоря – но это, конечно, между нами, – я ему помог сделать эту работу…

– По старой дружбе?

– Опять-таки на ваш вопрос ответить нелегко… Гена относится к тому типу людей, с которыми нельзя дружить… Он удобный, очень славный, удобный человек, но друг…

– По-моему, «славный человек» вполне может быть синонимом понятия «друг».

– Вы хорошо чувствуете слово, – заметил Иванов. – Вы правы, я употребил не то выражение… Разве у вас нет таких знакомых, которые журчат, не раздражают вас, а, наоборот, рассказывают новости, готовы услужить? Есть, конечно… И вы им тоже готовы помочь…

– Слушайте, а вы ему часто ключ от своей квартиры давали? – неожиданно для самого себя спросил Славин и сразу же пожалел об этом.

– Не ваше дело, – грубо ответил Иванов и посмотрел на Славина с удивлением и нескрываемой неприязнью. – Бестактно задавать вопросы такого рода.

– Я бы не посмел задать вам этот, как вы говорите, бестактный вопрос – вы правы, он действительно некорректен, – если бы анонимное заявление о том, что вы скрытый антисоветчик, не было напечатано на вашей машинке…

– Что?! – Иванов даже откинулся на спинку стула.

– Оно самое.

– Не может этого быть!

– Я говорю правду.

– Не может быть, – повторил Иванов. – И потом – откуда вам это известно? Кто вам мог сказать, что заявление против меня было написано на моей же машинке? Этим следствие занимается, а вы…

– А я? – спросил Славин.

Иванов отодвинул от себя мороженое:

– Знаете, мне что-то не хочется с вами говорить. Точнее сказать, мне вдруг расхотелось с вами беседовать.

Славин достал из кармана страничку, на которой был напечатан неподписанный текст: «Антисоветские высказывания, анекдоты, пьянки, цинизм», – и молча протянул Иванову:

– Это стоило многих часов работы в архивах, Георгий Яковлевич… Так что, пожалуйста, смените гнев на милость.

– Не хочу я читать всякую гадость, – упрямо повторил Иванов, но в голосе его уже не было той внезапно возникшей отчужденности, которая слышалась только что.

– Взгляните на дату, Георгий Яковлевич, – попросил Славин. – Только на дату…

– Ну и что? – Иванов надел очки, поглядел число, месяц и год. – Ну и что? Посмотрел. В этот день новый Эйнштейн родился? Или Чайковский?

– Нет. На следующий день вас убрали от академика Крыловского, вот что тогда случилось. Академика – через месяц после этого – сделали консультантом правительства по ракетной технике… И работать с ним начал Кульков…

Иванов снова подвинул себе мороженое, взял своими толстыми пальцами сухой ломтик торта, обмакнул его в растаявшие сливки, облизал, словно кот, и заметил:

– Сейчас вы говорили, как расчетчик… У вас ум математика… Но вы не математик… И не журналист… Видимо, вы из КГБ. Если не можете ответить правду, промолчите, я довольно остро чувствую ложь…

– Вы правы, я действительно из ЧК.

– Почему сразу не представились? Игры играете?

– Играл, – поправил его Славин. – Сейчас перестал… Вам придется уехать из города, Георгий Яковлевич…

– Не могу. У меня завтра защищается аспирант, сильный парень, поэтому много врагов, надо прикрыть…

– Защиту придется перенести.

– Что значит перенести?! Вы подумали, каково будет парню?! Да и потом, почему я должен уезжать?

– Должны.

– Арестовываете, что ли?

– Я забронировал вам номер в отеле «Ялта», и это было очень не просто сделать. – Славин усмехнулся чему-то. – Туда сейчас буржуй повадился, все места распроданы за месяц вперед… Покатаетесь на водных лыжах…

– Это несерьезно…

– Это серьезно, – ответил Славин. – Вы даже не представляете себе, как это серьезно.

– С чем связано? – Иванов снова отодвинул мороженое.

– Я пока не могу вам ответить… Я не стал оформлять мою просьбу о вашем отъезде официально: пришлось бы приглашать вас к нам, звонить в спецчасть вашего центра… Я решил обратиться к вам лично.

– Погодите-ка… Вы начали с Кулькова… Потом показали мне анонимку, напечатанную на моей же пишущей машинке… После этого провели прямую между датой ее составления и временем моего отвода от Крыловского. А отсюда подбросили идею о выдвижении академика на ключевой пост в ракетной технике… Если вы посмеете после этого сказать, что Крыловский имеет отношение к шпионажу, я вам здесь же, не сходя с места, надаю пощечин.

– В милицию заберут, – ответил Славин. – Протоколами замучают… Не бейте… Тем более что я полон ришпекту к академику Крыловскому.

– Слава богу. Но тогда остается только один вывод – особенно в связи с тем, что вы поинтересовались, не давал ли я ключ Гене от моей квартиры, – и вывод этот однозначен: вы подозреваете Кулькова?

Славин долго молчал, а потом, проклиная себя за характер, ответил:

– Мы арестовали Кулькова.

– Да я ж сегодня к нему звонил, мне сказали, что он в Берлин вылетел…

– А вы хотели, чтоб вам ответили, мол, сидит Кульков? Ему ведь не только вы звоните… Скажите, часто бывало, что в пятницу, когда вы садились за пульку, кто-то несколько раз подряд звонил по телефону и не отвечал?

Иванов нахмурился, видимо отчего-то заинтересовавшись вопросом. Ну и лбище! Славин вспомнил, как однажды Степанов похвастался: «Ко мне в Крыму как-то подошла парочка, протянули открытку, а на открытке стихи собственного сочинения: «Плечи богатырские, голова Сократа, напиши автограф для нашего брата». А у Мити голова махонькая в сравнении с ивановской, вот уж действительно Сократ…

– Бывало, – ответил Иванов после долгой паузы. – Но вы же знаете наши телефоны…

– Знаю. Но если вы постараетесь вспомнить, то, думаю, убедитесь, что такого рода звонки раздавались именно в те пятницы, когда у вас был Кульков, и к телефону подходил он, произнося обычное в таких случаях «алло».

Иванов долго молчал, а потом хлопнул своей толстой ладонью по мраморному столику так, что подпрыгнули бокалы с мороженым:

– Но ведь если он написал анонимку, то сделал это, именно когда я закончил ему диссертацию! Зачем?! Объясните мне, зачем?!

– Не объясню. Не знаю. Предположить могу: ему надо было занять ваше место… Подле Крыловского…

– Но это же бесчестно, – как-то жалобно сказал Иванов. – Это по-скорпионьи…

– Ничего подобного, – возразил Славин. – Скорпион жалит того, кто его везет через реку, и тонет вместе с ним… Кульков же хотел, чтобы вы утонули в одиночестве… Георгий Яковлевич, я должен вас предупредить о том, что про арест Кулькова знаете только вы?

– А генерал с артистом?

– Генерал знает, артист нет. Повторяю: предупреждать не надо?

– Не надо.

– Вы ни с кем не поделитесь этой новостью? Если вы сделаете это, стране может быть нанесен непоправимый урон…

– Повторяю, я никому ничего… – Иванов вдруг набычился, прервав себя, замер, лоб навис над столом, а потом рывком поднялся: – Едем ко мне! Быстро!

В однокомнатной квартире, которую он снимал, царил артистический беспорядок, который, однако, таил в себе некую аскетическую организованность: письменный стол, составленный буквой «г» из двух обычных, раздвижных столов, был ареной работы; в горе книг явственно угадывалась система; стопка исписанной бумаги была заложена разноцветными листочками; все, что не относилось к столу, словно бы не интересовало хозяина.

– Сейчас, погодите-ка, где же это?! – Иванов остановился посреди комнаты. – Кажется, в чулане, ну-ка, помогите…

Он распахнул в прихожей дверь чулана, задекорированную обоями под кирпичную кладку, и начал выбрасывать оттуда дорогие горнолыжные ботинки, спортивную одежду, вытащил водные лыжи «росиньоль», потом достал два тяжелых ящика – книги, которые не умещались на полках, – а уже после этого три чемодана; самый последний, плоский, под крокодилову кожу, принес в комнату, вывалил из него на пол конспекты, книги, несколько рубашек, дырявые носки, вытертую меховую шапку и две пары рукавиц.

– Так вот, – словно бы сопротивляясь самому себе, скрипуче сказал Иванов, – этот чемодан мне подарил Гена. Накануне одной из моих поездок на Запад. «Не с фанерным же тебе ехать, стыд, думай о престиже». В поездки меня собирал он, я этого не умею; ключ от квартиры был у него постоянно; поглядите чемодан. Как правило, встретив меня в аэропорту, он грузил его в свою машину и никогда, понимаете, ни-ког-да, сразу не приезжал ко мне, обязательно заезжал куда-то по дороге: то домой, то на работу, то к другу… А что, если он переправлял в этом чемодане информацию?! В любом отеле ничего не стоит войти в номер, мы же останавливаемся в тех, что подешевле.

Тайник в чемодане нашли сразу же; анализ подтвердил, что в тайнике перевозились фотопленки; там же без особого труда обнаружили отпечатки пальцев, которые, как вскоре было установлено, оставил Кульков.

Через десять минут после того, как Славин поднялся к себе, его пригласил генерал:

– Я попросил специалистов внимательно поглядеть текст донесения, которое Кульков предложил нам отправить в Лэнгли. Посмотрели. И вычислили слово «либерти»… Там, конечно, получились тысячи вариантов слов, как понимаете, но меня заинтересовало именно «либерти»… Помните, в одной из радиограмм ЦРУ инструктировало Кулькова: «В крайней ситуации в действие вступит план “Либерти”. При этом, однако, мы должны не только получить возможность увидеть вас, но и убедиться, что это действительно вы, а не двойник…» Ай да Кульков! Ай да желание «искупить вину»!.. Что вы на это скажете?

Академик, друзья называли его Нолик, ведущий специалист по космосу, нашел Степанова через советское представительство: приехал на несколько дней в качестве научного эксперта; с людьми сходился быстро; рыжеволосый, голубоглазый, он источал доброжелательство; глянув на Кузанни, заметил:

– Я прочитал сегодня вашу корреспонденцию в «Нью-Йорк трибюн». Мне понравилось. Хотя вы не очень-то компетентны в нашей проблематике, но широкий читатель вас поймет больше и лучше, чем специалистов, заседающих во Дворце наций…

– Спасибо, – ответил Кузанни. – Я знаю ваше имя, поэтому мне очень приятно слышать именно от вас такую похвалу.

Степанов отправился на кухоньку включить плитку: можно сделать яичницу с плавленным сыром – поужинать, не выходя из номера.

– Митя, знаешь, у кого я только что был?!

– Откуда же мне…

– У Сименона, представь себе! И он прекрасно помнит тысяча девятьсот десятый год, когда к Земле приблизилась моя комета Галлея.

– Почему ваша? – удивился Кузанни.

– Потому что я ею занимаюсь. Вплотную. Каждый день. И жду ее приближения к Земле – весна восемьдесят шестого… Так вот слушайте, люди… Митя, ты слышишь?

– Слышу, – ответил Степанов, орудуя сковородками.

– Сименон, оказывается, помнит, как его дядя фотографировал комету на темные, закопченные стеклянные кассеты… Он рассказал о страшной панике, которая царила тогда в Америке: «Наступает конец света!» А сейчас, когда человечество стоит на грани гибели из-за возможности реализовать идею космических войн, все спокойны! Идиоты какие-то, честное слово! Людская логика совершенно неподвластна расчетам! Сименон меня спросил, отчего с появлением кометы Галлея связаны такие ужасные представления о грядущих земных катастрофах… Я рассказал ряд случаев, они действительно занятны…

– А нам?.. – крикнул с кухни Степанов.

– Вам это действительно интересно? – Нолик посмотрел на Кузанни.

– Еще как! – ответил тот.

– История хранит рассказ о том, как накануне одного из важнейших сражений Вильгельма Завоевателя, герцога Нормандского, в небе появилась комета Галлея, – начал академик. – Он решил, что это хорошее предзнаменование для него и плохое для врагов, и смело ринулся в битву под Гастингсом, тысяча шестьдесят шестой год… И действительно, битву выиграл. Жена его Матильда в честь победы заказала фантастический гобелен, или не знаю, как это тогда называлось, семья Гобеленов как будто бы начала свое производство много позже… Неважно… Это был гигантский настенный ковер, чуть ли не пятидесятиметровой длины! Представляете?! И над полем битвы была изображена символика победы: сияющая громадная комета… То есть мы имеем первое документальное подтверждение прихода кометы Галлея во время битвы при Гастингсе… И запечатлено это искусством… Каково?! Этот гобелен, кстати, хранится в Нормандии, в городке Байе… – Нолик вздохнул: – Как мало об этом знают во Франции… Надо б рекламировать – возникнет новый туристский бум! С тех пор, кстати, появление кометы Галлея и считается символом войны… А Сименон, говоря о панике тысяча девятьсот десятого года, верно заметил, что тот приход кометы люди потом, по прошествии трех – пяти лет, начали ассоциировать с кануном Первой мировой войны. А может быть, символика наших дней в том, что русские и американцы пытаются договориться о разоружении накануне очередного появления кометы?! Интересно, осознанно ли это, понимают ли обе стороны сокровенную суть события?

– Я начал понимать, – усмехнулся Кузанни. – Слушая вас… Вы какой-то Андерсен, вам просто нельзя не верить… А в общем-то, в массе своей, мои сограждане не отягощены знанием мировой истории…

– Жаль, – сказал академик. – Очень жаль. Это опасно: нация, не знающая истории или, что хуже, произвольно ее толкующая.

Степанов пришел в номер с двумя сковородками, яичница с сыром, политая томатным соусом, шипела и пузырилась.

– После такой еды, – Степанов усмехнулся, – Кузанни растолкует своим согражданам, что не стоит шутить ни с историей, ни с космосом, даже с его символикой.

Ели с аппетитом, по-братски, тремя ложками из двух сковородок, подбирая оливковое масло корочками сухого батона (длиннющие французские батоны черствеют быстро; «одноразовый хлеб», как пошутил кто-то из русских; все наши к хлебу относятся с религиозной почтительностью, даже если не едят, соблюдая диету. Степанов вспомнил маму, Галину Николаевну: без полбатона не может; видимо, с голодных времен – а на ее жизнь такого было достаточно: Гражданская война, коллективизация и Отечественная – остался страх не наесться. А что самое надежное? Хлеб, что ж еще?!).

– Ну так вот, – продолжил между тем академик, – что касается космических символов, то два наших аппарата, «Вега-I» и «Вега-II», – это, кстати, мирный космос, – он посмотрел на Кузанни, – в проекте участвуют и французы, мы никому дороги не закрываем, милости просим, – летят сейчас к комете Галлея, чтобы сблизиться с нею на минимальное расстояние… Трудно что-то предполагать, но я не исключаю возможности того, что наши «Веги» могут способствовать землянам, американцам в том числе, избежать каких-то катаклизмов… Научный просчет вероятий – великая штука, без этого теперь жить нельзя… А знаете, кто был вторым человеком, засвидетельствовавшим закономерность приближения к Земле кометы Галлея?! Великий Джотто ди Бондоне! Да, да, именно он!

– Кто это? – спросил Кузанни. – Мы, американцы, не боимся показаться дикарями, сразу спрашиваем о том, что нам не известно…

– Это, между прочим, хорошо, – заметил Степанов. – Хуже, когда человек не знает, но молчит, а пуще того – кивает, мол, как же, как же, все известно, а сам ни в зуб ногой… Вы ближе к детям, чем европейцы, давай вам господь, Юджин…

– Только б шаловливые дети кнопочку не нажали, – усмехнулся Нолик. – Так вот о Джотто… Джотто, дорогой Юджин, был, во всяком случае я так считаю, основоположник раннего Возрождения, великий итальянский художник, наблюдавший приход кометы. В тысяча триста втором году. Каково?!

– Этот Джотто не только рисовал, но и строил всякие там аппараты? Вроде Леонардо? – с обезоруживающей простотой спросил Кузанни.

«Нет, все же американцы в массе своей действительно большие дети, – подумал Степанов. – Наверняка он прочитал в какой-нибудь книге о Леонардо или в Италию слетал на летний отдых, вот и брякнул; ни один русский человек, считающий себя интеллигентом, никогда бы не задал такой вопрос, да еще без тени смущения! А может быть, – возразил себе Степанов, – такая открытая наивность есть вненациональный удел настоящего таланта? Юджин по-настоящему талантлив, блистательный режиссер…»

Нолик мельком глянул на Степанова; в уголках его тонкого рта затаилась едва заметная улыбка (когда академик смеялся, лицо его сразу же менялось: рот становился округлым, от кажущейся жесткости не оставалось и следа – сплошное озорство: ни дать ни взять, студент третьего курса). Ответил он, однако, серьезно:

– Нет, Юджин, Джотто не был ни механиком, ни астрономом, в отличие от Леонардо… Но я утверждаю, что именно он начал через два года после того, как наблюдал очередной подход к Земле кометы Галлея, писать фреску «Поклонение волхвов»…

– А как он ее наблюдал? – снова спросил Кузанни. – Через телескоп?

– Тогда еще не было телескопов, Юджин. Он наблюдал ее невооруженным глазом, но как художник. А всякий настоящий художник – это мыслитель… Так вот, в той фреске – ее знает весь мир, вы ее тоже наверняка знаете – он нарисовал волхвов, которые пришли в Вифлием, ведомые звездой странной формы. Именно в тот момент, когда родился младенец, нареченный Иисусом… Видимо, приближение кометы невероятно подействовало на Джотто, ибо он так написал фреску, что всякому очевидно: волхвы пришли в Вифлием именно в тот год, месяц, день и час, когда родился младенец. И пришли не случайно, но ведомые загадочным магнетизмом таинственной звезды… Джотто был первым в истории человечества, кто вместо традиционной вифлиемской звезды написал именно комету Галлея, каково?! Но во всем этом есть еще один аспект: взаимосвязь космического тела с судьбой мирового искусства. По тому, как он нарисовал комету Галлея – это я говорю, я, знающий все ее фотоснимки, – можно с абсолютнейшим правом утверждать, что именно Джотто был основоположником Возрождения. То есть правды. А говоря еще научнее – натурализма. В этот термин ныне многими вкладывается дурной смысл, но ведь это же глупость и темнота! Понятие натурализм происходит от великого слова натура! Что может быть прекраснее натуры, то есть правды?! Понимаете, в чем чудо? Нет? Оно в том, что вполне можно сопоставить рисунок Джотто из его цикла «Жития святых» – волхвы возле Девы Марии – с астрономическим снимком кометы! Рисунок Джотто научно достоверен! Понимаете, что значит сделать такой рисунок в тысяча триста четвертом году?! Рисунок кометы Галлея?! Изобразив ее с абсолютной научной достоверностью?! Таким образом, и библейский сюжет приобретает оттенок научности, то есть подтвержденной истинности, каково?! Поэтому-то европейцы и назвали свой космический аппарат, запущенный на встречу с кометой Галлея, именем Джотто… Вот оно, реальное объединение человечества: две наши «Веги», на которых установлена аппаратура десяти стран, «Джотто» и маленький японский зонд «Планета» летят сейчас – в абсолютной, не представляемой нами тишине – к комете, являющей собою одну из загадок Галактики. Причем наши «Веги» и «Джотто» поддерживают между собою постоянную связь: чтобы получить наибольший научный выход, надо подойти как можно ближе – к самому центру кометы…

– Верно. – Кузанни кивнул. – Пока я не заглянул в кратер вулкана, ничего не мог понять про Помпею…

Легкая улыбка снова тронула губы академика.

– Очень верное сравнение, Юджин… Но подконтрольный вулкан – это все же одно, а комета – другое… Главная опасность для моих… для наших «Вег» сокрыта в пылевых частицах… Представляете, что это такое?

– Нет, – в один голос ответили Кузанни и Степанов.

– Пылевые частицы могут ударить по корпусу наших аппаратов со скоростью до восьмидесяти километров в секунду. Каково?! Пылинка, весом в миллиграмм, может разнести в клочья весь аппарат…

– А если бы там сидел человек? – спросил Кузанни.

– Ну, это для него сверхзвуковая картечь. – Нолик ответил мимоходом, несколько даже досадуя на то, что его отрывают от главного. – Это же аксиома: с космосом шутить заказано… – Он вздохнул отчего-то, поинтересовался: – Знаете, кстати, отчего родилась французская пословица «Опре ну ле дэ люж» – «После нас хоть потоп»?

Степанов и Кузанни снова в один голос ответили, что не знают, откуда им, нынче физики в почете.

– А история занятна, – продолжал между тем Нолик. – Фразу эту произнесла мадам де Помпадур, когда король Людовик проиграл битву своему грозному прусскому недругу и пришел за утешением к ней, мудрой и красивой фаворитке. Людовик удивился этим словам. Мадам объяснила, что недавно у нее в гостях был математик – сейчас мы называем его великим ученым, Мопертюи, он действительно один из самых великих механиков и математиков нашей цивилизации – и сказал, что, по его расчетам, к Земле скоро приблизится страшная комета и может наступить конец мира. Заметьте себе: трагический разгром войск Людовика наступил опять-таки за два года до прихода кометы…

– А мадам, – усмехнулся Степанов, – была, видимо, причастна к логике сторонников общины: «Ну и черт с ним, все равно конец для всех без исключения! Обидно, когда кто-то выживет, а так – пускай, все равно ни одного живого на земле не останется…»

– В общем-то, да, – согласился академик. – Какой-то рудимент нивелирующей общины в этих ее словах сокрыт, только, как все французское, выражено это более абстрактно, изысканно, что ли… А почему эта комета называется именем Галлея? Знаете?

И снова Кузанни и Степанов, завороженно слушавшие академика, покачали головами…

– Дело в том, что ни Вильгельм Нормандский с женою Матильдою, ни мадам Помпадур, ни великий Джотто, ни даже гениальный Мопертюи никогда не сводили, да и не могли еще, по правде говоря, свести определенную цикличность подходов кометы к Земле в некую систему. А сделал это сэр Эдмунд Галлей… Нет, нет, он уж перед смертью стал сэром; нет пророка в своем отечестве, да и завистников в каждом королевстве хоть пруд пруди… Именно Галлей, поработав с хрониками и летописями, обратил внимание на определенного рода последовательность приближения комет к Земле. И не только обратил внимание, но и просчитал эту последовательность: подход загадочной кометы, которую запечатлела на гобелене Матильда, определен строгим временным циклом – семьдесят шесть лет… Каждые семьдесят шесть лет именно эта комета, подвластная некоему закону Галактики, приближается к нам с вами… Вообще-то Галлей не только зафиксировал комету, получившую потом его имя… Он, можно считать, подарил человечеству Ньютона…

– Как?! – Степанов придвинулся к академику. – Почему?

– Здесь нет камеры, – вздохнул Кузанни. – Ваш рассказ надо снимать на пленку, получился бы гениальный фильм…

– Ладно, – усмехнулся Нолик, – считайте это репетицией…

– Нет, погоди, Нолик, а почему именно Галлей создал Ньютона? – снова спросил Степанов.

– Видишь ли, Ньютон был невероятно замкнутый человек, со странностями… Для него главное заключалось в том, чтобы понять самому… Его не интересовали другие… Славы он бежал, титулов тоже, ему доставляло высшее счастье думать о взаимосвязанности предметов… Кстати, по-моему, это свойство истинного гуманиста… А Галлей не только заставил Ньютона написать книгу о земном притяжении, но даже из своего скромного жалованья дал ему денег на опубликование его гениального труда. Я же говорю, Галлей был символом позднего Возрождения… Механик, путешественник, авантюрист, игрок, лучший навигатор своего времени, первым применивший астрономические приборы для того, чтобы проложить верный курс фрегату… Он интересовался всем, он раздавал себя, понимаешь? Талантливость, а точнее говоря, гениальность – это когда человеку не терпится раздать себя. Только на склоне лет Галлей остановился на астрономии и получил титул – он есть только в Англии – «астроном короля»… И стал директором Гринвичской обсерватории… А когда кто-то из его друзей смог намекнуть монарху, что его астроном и шеф обсерватории получает нищенское жалованье, и венценосец, понимая, что нельзя экономить на талантах, решил прибавить Галлею денег, тот написал яростное письмо: «Ваше величество, если на должности королевского астронома будет установлено слишком высокое жалованье, то этот пост может оказаться всего лишь приманкой для некомпетентных людей…» Каково, а?! Юджина, наверное, не очень-то заинтересуют подробности о совершенно трепетной дружбе между Петром Первым и Галлеем, но вообще-то это тема для романа… Говорят, даже сохранилась их переписка… Правда, кое-кто может восстать против опубликования: два гения довольно часто вспоминали про то, как они устраивали всякого рода шутки… Сейчас бы за такое нашего брата в два счета посол выслал! Мы, между прочим, тоже раз пошутили… Собрались на совещание в Будапеште, работы до черта – глаз не оторвешь от бумаг… И однажды во время перерыва, когда пили кофе, венгры меня спрашивают: «Можете предсказать, кто выиграет в сегодняшнем матче – наша сборная или Австрия?» Я, понятно, ответил, что, поскольку венгры активно участвуют в нашем космическом проекте – Галлей с нами, поэтому победа будет за ними, как в битве при Гастингсе. А вечером смотрю телевизор: батюшки-светы, накостыляли австрийцы моим венграм за милую душу… Утром коллеги говорят: мол, елки-палки, что же вы так предсказываете?! Хороша наука! Я, честно говоря, даже несколько растерялся: действительно, по системе аналогов должны были выиграть именно венгры. Это была не только шутка, а в какой-то мере попытка научного прогноза. А потом вдруг вспомнил: на каком поле была выиграна битва при Гастингсе? Ага, в том-то и дело, что на чужом! А венгры принимали австрийцев на своем! Вот в чем вся штука! Нет, науку не обманешь! Кого угодно можно обмануть, даже жену, только не науку…

– Скажите, академик, – задумчиво спросил Кузанни, – значит, именно вы предскажете, что случится с человечеством, когда «Веги» сблизятся с кометой?

– Вопрос поставлен неверно, – ответил академик. – Наша задача в ином. Мы должны понять, что представляет собой комета Галлея с близкого расстояния. Вопрос надо формулировать предельно просто. Каждый вопрос – это задача. Ответы возможны разнотолкуемые, это пожалуйста, но задача… Между прочим, Сименон сказал, что приближение кометы Галлея вызвало в Америке массовую эпидемию самоубийств…

Кузанни внезапно вскочил со стула, потом снова сел, полез за сигаретами:

– Начало, начало фильма, черт возьми! – вскричал он ликующе. – Это же блестящее начало ленты!

Степанов пояснил академику:

– Юджин готовится к съемкам нового фильма о межконтинентальном узле, ты ему идею подарил…

– Это ключ, а не идея, – возразил Кузанни. – Ключ вещи! Массовое самоубийство на почве страха перед силами, неподвластными уму человечества… И спокойное непонимание того, что тысячи маленьких комет Галлея в шахтах готовы – за тридцать минут – сделаться новыми звездами, чтобы потом превратиться в ядерные смерчи и уничтожить планету…

– Я бы сформулировал это несколько иначе, – заметил академик. – Ваши военные в Пентагоне не раз выступали с заявлениями: «Все эти Венеры, Юпитеры, комета Галлея – суета сует. Надо думать о космической обороне, такова главная задача момента…» Странные люди… Видимо, не отдают себе отчета в том, что само понятие ядерного сдерживания настолько серьезно, что неразумно оперировать только тем, что там у них спрятано в шахтах… Может, у них камуфляжа на полсотни процентов, кто знает? Американцы – бо-ольшие игрунчики… А понятие ядерного сдерживания связано с демонстрацией технических возможностей человечества, вот в чем штука… Смысл сдерживания не в том, чтобы строить новые военные системы в космосе, а в том, чтобы продемонстрировать миру новейшие технические возможности, – в частности, познать комету Галлея, проникнуть в тайну Венеры, попробовать установить надежный космический мост с Юпитером. Это и есть истинное сдерживание, а не ассигнование средств на «звездные войны»… Я как-то летал на воздушном шаре, между прочим, – он улыбнулся Кузанни, – у вас, в Штатах… На земле ветрище, чуть не ураган, а когда я поднимался, ветер исчез, будто и не было его, причем произошло это за какие-то три минуты… А ведь на самом-то деле ветер не исчез… Просто он понес воздушный шар, принял его в свои потоки, я оказался, если хотите, его составной частью, растворился в нем, подчинился тому физическому закону, который породил его в данном конкретном регионе мира… Как бы мир не понесло, ребята, вот в чем ужас… Мир может понести, словно воздушный шар, и поначалу никакого вихря не будет, пока не раздастся взрыв… Самый последний, который подведет черту подо всем… Мить, кофе сделаешь?

– Конечно. А ты нам про Галлея еще расскажешь?

Про Галлея, однако, академик рассказать не успел: позвонили из миссии, попросили спуститься вниз, машина уже выслана, ЧП; американская сторона внезапно попросила отложить заседания на три дня; ждут новых указаний из Вашингтона…

Академик поднялся, посмотрел на Кузанни и неожиданно жестко сказал:

– Значит, кто-то испугался у вас того, что были близки к договоренности… Точно… Поверьте мне… Ученые обладают особым даром чувствования… Особенно ваш советник Макгони болезненно воспринимал любое сближение в позициях, у него глаза замороженные и голос какой-то истеричный…

– Скажите, Геннадий Александрович… – Славин смотрел мимо Кулькова, мучительно заставляя себя как-то обходить его лицо взглядом: «Контрагент чувствителен, может понять мое состояние, а его сейчас весьма трудно скрыть, особенно после разговора с Ивановым; “Либерти” – это его работа, последняя надежда, по-человечески можно понять, а вот в деле с Ивановым выявился чудовищный характер, полнейшая, мерзостная безнравственность – топить того, кто спасает тебя?!» Такого Славин понять не мог, отвращало; донос на друга – что может быть пакостнее? – Какой год вы считаете переломным?

– То есть? – Кульков чуть подался вперед; видимо, почувствовал состояние Славина; мембрана, а не человек. – Ваш вопрос мне не до конца ясен.

– Вы давеча говорили, что у вас было всего пять встреч с работниками управления науки ЦРУ… С какого года вы начали работать на них активно?

– Я же отвечал вам… В ноябре позапрошлого года…

– До этого вы с ними контактов не поддерживали?

– Конечно, нет…

– Вы предложили нам сотрудничество, Геннадий Александрович, предложили начать игру против ваших работодателей… Допустим, мы начали эту игру… Рискованное дело, согласитесь?

– Конечно. Я отдаю себе отчет в том, как рискую…

Славин удивился:

– Вы? Чем же?! Нет, вы ничем не рискуете, Геннадий Александрович, рискую я… А как мне идти на риск, если вы лжете?

Следователь Гаврилов вышел из кабинета.

Кульков допил кофе и ответил:

– Я отвечаю правду, только правду, и ничего, кроме правды…

– Вы, видимо, не до конца понимаете свое положение, – заметил Славин. – Мы бы не стали вас арестовывать, не имея неопровержимых улик… Не один день наблюдали за вами, прежде чем я поприветствовал вас у лифта… В камере вы мучительно строите комбинации, вспоминаете даты, придумываете линию защиты, но это похоже на то, как человек, не умеющий играть в шахматы, садится за стол, где его партнером является Каспаров, то есть личность, обладающая знаниями, говоря предметнее, информацией. Мы обладаем информацией, а вы наивно думаете, что нас можно обойти на повороте. Против вас работаю не один я, а наш аппарат… Не считайте нас любителями, которых можно обыграть. Не выйдет. А вот я лишний раз убеждаюсь в том, что вы лгали мне с самого начала и ничего серьезного предложить не можете… Поэтому в последний раз задаю вопрос: когда и каким образом вы начали работать на Лэнгли?

– Клянусь честью, я ответил вам правду…

Славин вздохнул:

– Клянетесь честью… Это хорошо, что вы клянетесь честью… Я не стану подвергать сомнению наличие чести у человека, работающего на Лэнгли…

– Во-первых, работавшего, а во-вторых, не на Лэнгли, а на ученых, озабоченных, как и я, вопросом сохранения мира на земле…

– Вы это придумали или такая реплика вам была заранее написана, Геннадий Александрович?

– Ни то ни другое. Это моя глубокая убежденность, внутренняя убежденность… Простите, мы с вами так много говорим, вы меня называете по имени-отчеству, а я лишен такой привилегии, неловко…

– Я не представился? Странно… Меня зовут Иван Иванович…

Кульков усмехнулся:

– Хороший псевдоним, легко запоминать.

– Все-то вы про нас знаете, – вздохнул Славин и посмотрел прямо в глаза Кулькова. – А вот что вы знаете про азы Уголовно-процессуального кодекса, хотел бы поинтересоваться?

Лицо Кулькова дрогнуло, глаза заметались, зрачки расширились.

– То есть? Вы имеете в виду статью, связанную со шпионажем?

– Нет… В данном случае я имел в виду статьи о доказательствах по уголовному делу.

– Ну, не знаю… Понятые, свидетели…

– А вот отпечатки пальцев, по-вашему, являются уликой?

– Не знаю.

– Хотите почитать разъяснение по этому поводу?

– Зачем же? Я верю вам… В отличие от вас я верю каждому вашему слову…

– Так вот, отпечатки пальцев, обнаруженные на месте преступления или на орудии преступления, носят характер улики… Суд принимает это в качестве доказательства… Конечно, вы можете опровергать заключение экспертов, доказывать случайность появления отпечатков ваших пальцев на определенном месте, опять-таки ваше право… Но это будет голословное опровержение факта, которое суд во внимание не примет.

– Спасибо за исчерпывающее разъяснение… Зачем вы сказали мне об этом?

– Для того чтобы вы, подумав, вспомнив былое, ответили мне правду до того, как вам будет представлена улика…

– Но мне нечего сказать! Я и так доверчиво открыл вам душу! Предложил план игры! Написал – под диктовку – сообщение туда! Испытал огромное облегчение, когда признался вам во всем! И начал помогать…

Славин поднялся, отошел к дивану, стоявшему у противоположной стены, и аккуратно, артистическим жестом, снял покрывало с какого-то плоского предмета – это был чемодан, подаренный Кульковым «любимому другу» Георгию Иванову перед его командировкой в Париж.

– Чей это? – спросил Славин. – Вообще-то вам его должны были предъявить для опознания несколько позже, но следователь Гаврилов пошел мне навстречу, я решил ускорить дело, времени у нас в обрез.

Лицо Кулькова снова потекло; как же меняется оно в моменты, когда надо принимать решения; студень какой-то, ложкой можно накладывать да на стол капнет…

– Нет, я не знаю, чей он…

– Не знаете, – повторил Славин. – Что ж, и на старуху бывает проруха… Могли запамятовать, столько лет прошло… Ну а если ознакомить вас с показаниями профессора Иванова? Хотите почитать? Или буквы перед глазами прыгают?

– Погодите, погодите, – сказал Кульков, шаркнув подошвами, – это же чемодан профессора Иванова! Я вспомнил! Это Жорин чемодан!

– Вот видите, – усмехнулся Славин. – У вас, видимо, ассоциативная память… Вам надо увидеть, а уж потом вы начинаете вспоминать…

– Совершенно верно! Вы правильно заметили: у меня, как у математика, выборочная память! Разве можно все удержать в голове?! Черт-те сколько дел, важных дел…

– Вы подарили этот чемодан Иванову?

– Я? Не помню… Вряд ли… Почему именно я?

– Так показывает Иванов.

– Видимо, он ошибается, я… Нет, нет, положительно не помню… Вообще-то я люблю дарить, но разве упомнишь все подарки, которые когда-либо делал друзьям и знакомым?

– Мы помним, – отрезал Славин. – Список подарков, которые вы делали, возвращаясь из командировок за рубеж, вам предъявят… Большинство мы изъяли, что-то около девяноста семи предметов… Потренируйте память, вы же идете от зримого образа, правда?

– Значит, все уже знают о том, что я здесь?

– Только те, кому нужно. Вы же просили – в интересах операции против ЦРУ, предложенной вами, – не сообщать о факте ареста…

– Задержания, – поправил Кульков. – Пожалуйста, употребляйте это слово, мне не так больно…

– Ладно, вернемся к чемодану… Вы утверждаете, что не дарили его Иванову?

– Нет, я бы так категорически не говорил… Я сказал, что не помню. Я же не хочу вводить вас в заблуждение… Не помню…

– Вы помните, Геннадий Александрович, вы все прекрасно помните…

– Да нет же! Иванов вполне мог сам купить этот чемодан!

– Он не мог купить этот чемодан.

– Почему?! Он всегда любил изящные вещи, особенно заграничные, он…

– Он не мог купить этот чемодан, – повторил Славин. – Дело в том, что чемоданы этой фирмы не закупались Внешторгом… Они слишком дорогие, люксовые… На такого рода товар не будет спроса у массового покупателя, а ведь мы о нем должны думать в первую очередь…

– Конечно, – подтвердил Кульков, – понятно, что в первую очередь надо думать о запросах трудящихся.

Славин отвел взгляд от лица Кулькова, надолго замолчал, потом подошел к чемодану, открыл его, молча показал, как закладывается информация в тайник, сработанный не кустарно, а вполне профессионально, с противомагнитной защитой, работа лабораторий ЦРУ, и, не оборачиваясь, сказал:

– Тут отпечатки ваших пальцев, Геннадий Александрович… Именно вы всегда собирали Иванова в командировки. Используя его в качестве курьера… До той поры, пока вам не приказали написать на него донос, чтобы самому перейти к академику Крыловскому… Значит, работать на ЦРУ вы начали не в позапрошлом году, а значительно раньше… Отправляйтесь-ка в камеру и готовьтесь к допросам, следователь вас заждался.

– Нет! – тонко закричал Кульков и повалился на колени. – Нет же! Я хочу искупить! Поймите, мне стыдно! Я не скрываю! Мне мучительно стыдно за все, что было! Не лишайте меня возможности искупить хоть малую толику моей вины! Молю вас, Иван Иванович!

Славин вздохнул, лицо собралось морщинами – не терпел избыточных эмоций. Из-за этого даже редко ходил в театры, чаще всего покупал билеты на «Принцессу Турандот». Другие спектакли его просто раздражали, особенно когда актеры дышат трепещущими ноздрями и по минуте держат бессмысленные паузы, рассчитывая на нервических старух. В таких случаях Славин просто уходил.

– Встаньте, – сказал он. – Я не переношу истерик… У мужчин тем более… Если вы намерены искупить свою вину – понятно, хоть в самой малой степени, – объясните на пальцах, в чем состоит смысл «Либерти»?

– Что?! – Кульков «сыграл» непонимание. – О чем вы?!

– Не надо выгадывать время. Или вы объясняете мне, что это такое, или я объясню вам, но это будет наша последняя встреча, Геннадий Александрович…

Кульков снова увидел лицо Питера, вспомнил его слова; все развивается именно так, как тот и говорил; только продолжать игру, только бы не сорваться, только вести себя именно так, как начал, тогда он вырвется…

Встав с пола, Кульков тяжело вздохнул, потер лицо ладонями и ответил:

– Смысл операции «Либерти» состоит в том, чтобы по этому условному сигналу мой непосредственный руководитель из ЦРУ Гарри Сайтон приехал в столицу Германской Демократической Республики и там нелегально встретился со мной.

– Зачем?

– Для обсуждения вариантов моего ухода на Запад.

– А какие варианты возможны?

– Первый вариант: он вручает мне американский паспорт и билет на поезд… Второй – уход самолетом, но через третью страну, скорее всего Африканского континента…

– Вы хорошо помните Гарри Сайтона?

– Да! Я сразу опознаю его! Вы захватите с поличным!

– Вы имеете в виду американский паспорт с вашей фотографией?!

– Конечно.

– Где и когда вы встречались с Гарри Сайтоном?

– Первый раз в Париже, когда он передал мне этот треклятый чемодан…

– А второй раз?

– Через год… В Женеве… Именно он предложил мне устранить Георгия Иванова с того поста, где тот работал в то время.

– Он разговаривал с вами о Пеньковском?

– Да.

– Когда?

– Практически во время каждой из этих встреч.

– Он говорил вам, что Пеньковский является их агентом?

– Нет.

– Убеждены?

– Конечно.

– Что его интересовало в Пеньковском?

– Всё.

– А что вы ему отвечали?

– Я?

– Ну, естественно, не я, – усмехнулся Славин. – Я бы знал, что ему надо ответить.

– Старался давать обтекаемые ответы…

– Почему?

– Не знаю… Я боялся Пеньковского… Думал, что это проверка…

– Вы думали, что это проверка? – переспросил Славин и неторопливо, чуть не по слогам, врезал: – Скажите, а сколько вариантов и значений дал этот самый Сайтон для использования слова «либерти» в шифровке?

Лицо Кулькова снова потекло; Славин понял, что угадал. «Бойся везения вначале», – вспомнил он слова Абеля, тот часто повторял именно эту фразу; сейчас Кульков задаст какой-нибудь вопрос, чтобы выгадать время.

– Что вы имеете в виду? – спросил наконец Кульков, облизнув сухие губы.

– Ничего, – устало ответил Славин. – Ровным счетом ничего. Но от того, как вы ответите, зависит лишь одно: поверю я вам или нет. Конкретно: примем мы ваше предложение о поездке в Берлин или отвергнем… Не торопитесь говорить… Идите в камеру и подумайте…

После того как московская резидентура ЦРУ передала в Лэнгли новые данные о Кулькове, ЗДРО собрал совещание, пригласив наиболее близких ему людей, предложил продумать все коррективы, которые, видимо, придется внести в план «Либерти», заранее разработанный и просчитанный в секторе «17»; время на обдумывание дал весьма ограниченное – до вечера; просил работать сепаратно: «Мне бы хотелось свести ваши идеи в одну. Мыслите вы диаметрально противоположно; плюс на минус дает плюс – единственное, что я хорошо помню из всего курса математики».

…Поздно ночью ЗДРО внимательно изучил соображения своих коллег; воистину, каждый человек – это мир, в природе нет ничего одинакового; предложения носили взаимоисключающий характер; ночью люди из другого подразделения свели все предложения воедино:

“Объект” переходит границу России по имеющимся у него нашим документам. Появляется в пункте, известном ему из плана “Либерти”. Служба в Западном Берлине загодя берет “известное место” в Восточном Берлине под наблюдение. Сразу же после обнаружения там “объекта” начинается практическое осуществление вывода его в нашу зону, для чего откомандированная нами группа “активного действия Л-37”:

а) входит в контакт с военной разведкой 3. Берлина (Уолтер-младший);

б) связь между всеми службами поддерживается постоянно;

в) в шестнадцать ноль-ноль люди Уолтера-младшего снимают пароль возле метро “Фридрихштрассе”, Берлин, ГДР;

г) в семнадцать часов агентура входит в случайный контакт с “объектом” в метро, на Ляйпцигерштрассе;

д) в операцию вводится “у”[17], который – сразу же по получении известного ему документа – переходит границу и ровно в девятнадцать тридцать предает гласности содержание документа, полученного им от “объекта” в восемнадцать часов;

е) ответственность за безопасность “объекта” и его вывоз из ГДР на Запад возлагается на военную разведку (Уолтер-младший)».

– Ну и каков же шанс? Какова вероятность того, что этого «икса» выкрадут? – спросил Кузанни, изучающе посмотрев на Степанова; лицо его за эту ночь осунулось, под глазами легли черные тени. – Сколько можно поставить на то, что предполагаемое действительно случится?

– Не знаю.

– Информация надежна?

– Тот, кто мне ее передал, вполне надежен. Что же касается тех, от кого ее получил мой друг, сказать не могу.

– Давно с ним знаком?

– Давно. Ты, кстати, его тоже знаешь.

– Я?!

– Да. Косвенно. Через меня. Это он назвал адрес, по которому держали в больнице Эмму Шанц, жену Джона Глэбба из луисбургской резидентуры ЦРУ. Тебе, кстати, пригодилась встреча с Эммой?

– Очень… Это меняет дело… Я не хочу спрашивать, кого представляет твой человек… Так мне удобнее.

– Верно, – кивнул Степанов. – Ты прав.

– Но лететь придется нам двоим.

– Я готов. Хочешь, чтобы я помог тебе?

– Ты мне понадобишься как свидетель. Хотя одного свидетеля мало… По нашим законам нужны двое… Давай адрес…

– По условиям задачи, Юджин, я могу назвать адрес лишь за час перед тем, как на месте получу подтверждение…

– Довольно сложно начинать предприятие, если главному его участнику не верят. – Кузанни пошел на кухоньку в степановском номере, включил плитку, поставил воду для кофе. – Нельзя не верить соучастнику предприятия, Дим…

– Дело не в том, верят или не верят… Они делают их дело, я – мое, ты – свое. Повторяю: я знаю город, где должно совершиться нечто такое, что помешает диалогу… А может, и вообще сделает его невозможным. Впрямую об этом по телефону не поговоришь… Окончательную информацию я получу либо в Вене, либо в Западном Берлине, так мне объяснили. Утром, накануне дела. Это все, что я могу тебе сказать… И еще должен добавить: видимо, без частного детектива не обойтись, он понадобится тебе как режиссеру.

– Тебе сказали, что дело имеет какое-то отношение к моему будущему фильму? – спросил Кузанни.

– Да, поскольку твой фильм имеет отношение к тому, что происходит и здесь, в Женеве, и на Нью-Йоркской бирже.

– Откуда твой друг знает о моем новом сценарии?

Степанов улыбнулся:

– Потому что он не дикарь, газеты читает. Я же тебе переводил мою корреспонденцию: там было достаточно полно рассказано, над чем ты сейчас трудишься…

Кузанни вернулся из кухоньки с двумя чашками кофе.

– Я должен посоветоваться с моим адвокатом, Дим.

– Думаю, этого делать не надо.

– Но мы не предпринимаем ни одного шага, не включив в дело человека, знающего закон… Иначе у нас нельзя.

– Это очень хорошо, – сказал Степанов, – и, честно говоря, мне это нравится, потому что сами-то мы частенько полагаемся на авось, но, думаю, сейчас этого делать не надо.

– Не считай, что все наши адвокаты – агенты ЦРУ.

– Никогда так не говорил и не писал! Наоборот, хвалил ваших законников, это было… Кстати, частный детектив действует в соответствии с законом?

– Полагаю, что да… Никогда не обращался к ним за помощью.

– Как долго происходит оформление договора на сотрудничество?

Кузанни повторил:

– Я ни разу к ним не обращался… Предпочитаю работать соло. Кстати, не германский Вальраф это начал, а я, американец, когда дрался за освобождение вашей Анджелы Дэвис.

– Вашей, – мягко поправил Степанов. – Не нашей, а именно вашей Анджелы… Тебя несколько занесло, Юджин.

– Еще бы не занести! Я должен лететь на свои деньги, а они у меня, между прочим, считанные! Должен нанимать детектива, а это дорого! И потом, я не знаю, во имя чего я вхожу в предприятие и что оно собой представляет… Ты говоришь – «преступление»… Какое? Браухич из фликовского концерна дает очередную взятку людям из партии вице-канцлера Геншера? Это не моя тема. Наркоманы принимают коллективную клятву сжечь весь героин? Не поверю. Имеет отношение к моей работе… Крадут нашу ракету? Угоняют за «железный занавес» новый Ф-13?

– Не знаю, – повторил Степанов. – Я сказал тебе условия. С меня взяли слово, что это в тебе умрет. И я такое слово дал. Если ты не входишь в предприятие, забудь о нашем разговоре.

В шестнадцать часов мимо Кулькова, сидевшего на скамеечке возле станции метро «Фридрихштрассе» после телефонного звонка, который он загодя сделал из автомата, медленно проехала старенькая машина марки «фольксваген» с военным номером подразделения ВВС США, расквартированного в Западном Берлине.

Через час, когда Кульков шел к выходу из метро «Ляйпцигерштрассе», два пьяных турка на высоких каблуках, в обтягивающих, узеньких брючках, расклешенных книзу, обгоняя, толкнули его в бок, и он почувствовал, как в карман его пиджака что-то сунули. Группа Гречаева, наблюдавшая за ним вместе с работниками контрразведки ГДР, отметила, что предметом этим был конверт: очень тонкий; авиапочта Болгарии; марка погашена в Софии.

Кульков посмотрел на свою бритую голову, и вдруг ужас вновь обуял его.

– Где Иванов? – спросил он жалобным голосом охранявших его людей. – Где товарищ Иванов?! Я должен поговорить с ним! Пожалуйста, пусть Иван Иванович немедленно придет сюда!

Под таким именем он знал Славина; тянулся к нему, ищуще заглядывал в глаза, чувствуя постоянную, скребущую потребность говорить с ним, ставить осторожные вопросы, ожидая хоть какого-то намека на будущее; то, что Славин сказал ему в первый же вечер о неизбежности суда, как-то само собой отводилось, не им даже, не его сознанием, а какой-то новой субстанцией, возникшей в нем; только один раз, в самом еще начале, он успел подумать: «Я подобен раковому больному, они тоже машинально отводят от себя возможность страшного исхода». Но мысль эта исчезла сразу же, как только появилась, он убежденно возразил себе: «При чем здесь раковый больной? Там полнейшая безнадежность, а я принимаю участие в операции по борьбе с ЦРУ, мы сейчас по одну сторону баррикад; да, оступился, с кем не бывает, но ведь теперь с прежним все кончено!»

Он сейчас постоянно жил какими-то странными представлениями: то видел себя возвращающимся домой; нет, конечно же сразу к Насте, с Лидой жить невозможно, старуха; иногда, впрочем, ему казалось, что он произносит заключительную речь на пресс-конференции для иностранных журналистов, в которой клеймит империализм и рассказывает о том, как был продан Пеньковским ЦРУ. В этот момент он слышал свой голос, наблюдал себя со стороны – в строгом сером костюме, обязательно с жилетом, красно-синий галстук. Был убежден, что его речь будет передаваться по первой программе телевидения; в свое время фильм «Заговор против Страны Советов» смотрел с ужасом, забившись в угол кровати, особенно когда давали показания арестованные. «Нет, я ни в коем случае не стану выступать перед камерами телевидения в джемпере, что за неопрятность?! Надо быть подтянутым, убежденным в своей правоте».

Но сегодняшней ночью, после того как его водили по городу, какие-то пьяные парни толкнули в метро и только потом Славин вытащил у него из кармана конверт, появилось еще видение, которое он мучительно отгонял от себя в Москве: он идет на место встречи, его ведут на место встречи… но потом оставляют одного… «Им придется оставить меня одного, иначе у них ничего не получится, они не смогут получить улику…» Но как раз в те минуты, когда он будет один, из-за стены перелетят – на заспинных мощных моторчиках – «зеленые береты» с маленькими «шмайссерами», подхватят его, и он окажется там, на свободе… «Я, который решился принять бой один на один со слепой, одержимой силой, и я победил в этом бою, выиграл схватку, я, Ген Кулькоу, звезда двадцатого века, человек, которому удалось то, что не удавалось никому и нигде…»

Он явственно видел толпу репортеров в нью-йоркском аэропорту; головы, головы – море голов; ощущал тонкий аромат роз, которые ему преподносит женщина в слезах; нет, почему в слезах?! Она же смеется, она счастлива первой приветствовать меня на земле Америки, стройная блондинка с ослепительной улыбкой и мягкими, теплыми ладонями.

– Что случилось? – спросил лейтенант из группы Гречаева. – Зачем вам так срочно понадобился Иванов?

Видение померкло – сладостное, близкое, желаемое; надо напрячься, чтобы оно не исчезало; оно должно быть с ним все время; ведь он ведет партию именно так, как надо; ЧК клюнула, как и было запланировано; они двадцать раз проговаривали вариант «Либерти» с Робертом; пусть вначале все плохо, в конце будет так, как задумано; только не забыть какую-нибудь мелочь, самые важные дела всегда срывались из-за мелочей…

– Я должен сообщить товарищу Иванову крайне важную вещь… Я только сейчас вспомнил… Все может рухнуть, мы погубим операцию…

– Скажите мне, я передам, полковник занят.

– Нет, я скажу только ему! Только ему! Ясно вам?! Я открою это лишь ему одному!

Герберт Граузе работал в криминальной полиции последний год – в декабре можно выйти на пенсию, ни дня он не проведет здесь более; когда телевидение начинало показ очередного таторта[21], он, если жена и дочь уезжали в гости, выключал ящик, а когда они были дома, поднимался к себе на второй этаж (переделал чердак под столярную мастерскую, здесь и спал; запах свежеструганого дерева прекрасен, отдыхал, работая за маленьким станком; сам сделал мебель, баварский стиль, под деревенскую старину).

Граузе просто-напросто не мог смотреть ту некомпетентную ложь, которую лепили на телевидении: поговорит мудрый сыщик с тремя свидетелями, походит маленько за подозреваемым, который окажется честным человеком – он неминуемо подскажет, в каком направлении надо искать гангстера; чушь собачья!

Однажды после одного из таких татортов новый помощник, Курт, только-только начавший работать с ним, сказал:

– Лихо закрутили, а?! Улицы были пустые, все сидели у ящиков, такой передачи давно уже не было…

Граузе водрузил маленькие очки на свой мясистый нос, похожий фактурой на белую пемзу, недоуменно взглянул на парня, словно бы увидел его впервые, и спросил:

– Ты это серьезно?

– Конечно, – ответил Курт, снимая пиджак; как только приходил в управление, сразу же тщательно прилаживал пистолет под мышкой и только потом начинал просматривать информацию, поступившую за ночь.

– Погоди, Курт, погоди… Или я стал старым ослом, или я таковым был всегда… Объясни, как тебе может нравиться чушь?! Где работа с агентурой? Прослушивание телефонных разговоров? Оплата осведомителей? Вербовка, которая есть венец работы в борьбе против организованной преступности? Где все это?!

– Да разве такое можно показывать?! – удивился Курт. – Кто это разрешит?!

– Значит, в кино это можно показывать, а в телевидении нельзя?! Значит, Бельмондо, Ньюмену и Габену можно, а бедолагам немцам заказано?! Зачем дурить людей, Курт?!

Тот улыбнулся:

– В книгах пишут, что максимализм свойственен моему поколению, молодым, а на самом-то деле максималист – это вы, шеф…

Граузе вздохнул:

– Ты помнишь дело Ультера?

– Это который грабил особняки наших богатеев?

– Именно.

– Конечно. Мы это дело обсуждали на семинаре…

– Ну и что вам рассказывали на этом самом семинаре?

– Рассказывали, что Ультера вычислили по окуркам… Он курил южноафриканские сигареты, у них табак очень хороший, самый лучший в мире…

– Самый лучший табак в мире в России, в районе Абхазии, на Черном море, – отчеканил Граузе. – Американцы ежегодно покупают у африканцев целую партию, подмешивают к своим самым дорогим сигаретам. Ясно? И никто Вольфганга не вычислял…

– Кого?

Граузе досадливо поморщился:

– Ультера звали Вольфганг… Кстати, он сейчас, после отсидки, открыл свое дело в Намибии, вполне легален, гребет золото лопатой – строительство шоссейных дорог, бассейнов и полей для гольфа… так вот, мой агент, очень красивая женщина, – Граузе вздохнул (она стала женой Ультера, подконтролен отныне и навсегда), – сообщила мне, что некий Сейф, это была кличка Ультера, выехал из кнайпы[22] с тремя дружками в десять вечера и вернулся в двенадцать, подарил ей бриллиантовое колечко. Ну, я и опознал камушек – как раз с десяти до двенадцати грабители взяли один особнячок… Вот тогда я и сказал жене Ультера, чтобы она приучила Сейфа к южноафриканским сигаретам… Мне ж была нужна улика, без улики он выкрутится, его обслуживали лучшие адвокаты, за полгода он ломанул ни мало ни много – полтора миллиона марок… Вот так-то… Мой агент выполнил мою просьбу… Ультер начал курить мои сигареты… На них я его и взял… Доктор Рикк, что вел его дело, вошел в учебники, вы про него на семинарах говорите, а обо мне ни слова…

– Вот интересно, а?! – Восторженный Курт слушал, открыв рот. – Выйдете на пенсию – напишите мемуары, господин Граузе! Пойдут нарасхват…

Граузе вздохнул:

– Ты думаешь, я не пробовал? Еще как пробовал! Сотни страниц исчеркал… А выходит, словно протокол: «Я спросил, он ответил»… Кто такое будет читать? Как рассказать, на чем я взял ту девку?! Я ж ее сломал, Курт… Если ты обладаешь знанием того, чего лишен другой человек, его можно запросто сломать… Девка пробавлялась тем, что приглашала к себе тузов, убаюкивала их, а потом чистила карманы… Ну а те молчали, скандала боялись… Я ее на этом и прижал: или будешь работать на меня, или передам дело следователям, а оттуда в суд; тюрьма – суровое место, два года покажутся вечностью…

– Шеф, а почему вас так понизили? – спросил Курт. – Простите мне этот вопрос… Если он вам неприятен, не отвечайте… Я, честно говоря, благодарен судьбе, что попал под ваше начало, лучшего шефа нет и быть не может… Но ведь вас прочили в руководители криминальной полиции страны, а сослали в Западный Берлин… Почему?

Граузе пожевал губами, они у него были размытые, чуть вывернутые, изучающе посмотрел на Курта, а потом усмехнулся:

– Любого человека можно взять на жадности, страхе и честолюбии, Курт. Точно говорю, не вздумай спорить… Вот ты меня и хочешь взять на честолюбии… А я думаю: почему бы не поддаться?! Я уйду, кто будет знать, почему меня ударили виском об угол стола? Ты помнишь то безобразие, когда террористы убили на Олимпиаде в Мюнхене израильских спортсменов?

– Конечно, помню…

– А кто начал раскручивать это дело?

– Не знаю.

– Я, – тихо сказал Граузе. – Твой покорный слуга. В то время я был шефом криминальной полиции в том районе, Курт, первым приехал на место… И начал копать… Вышел на одного из террористов… Получил информацию, что он дважды накануне преступления контактировал с неким Ахмедом. А этот самый Ахмед был таким же Ахмедом, как ты премьер-министр Накасоне. Он был связником израильской разведки… Кому была выгодна бойня в Мюнхене? Палестинцам? Так их же после этого объявили гитлеровцами, изуверами… А Израиль получил венок страдальца и новые ассигнования на оружие для защиты от террористов… Вот я и выдвинул версию: а не есть ли эта бойня – самая настоящая комбинация? Нет, нет, не правительства, конечно, оно и знать-то об этом не имело права, а какого-нибудь ловкача из их секретной службы?! В недрах секретных служб такое затевается, Курт, про что и сам босс слыхом не слыхивал; инициатива честолюбцев – страшная штука, замечу я тебе… Ну вот… Черт меня потянул за язык, старого дурака… Хотя нет, тогда я был молодым дураком…

– Но ведь это поразительно, что вы сейчас рассказали! Почему об этом так никто ничего не узнал?

– Потому что, как я тебе только что сказал, человека можно сломать на честолюбии, что сделал ты сейчас, – Граузе усмехнулся, – а еще на страхе и жадности… На двух последних ипостасях меня тогда и сломали… Да, да, Курт, сломали. Я ломаный человек, поэтому добр и совестлив, молодых поддерживаю, иначе-то должен был бы вам шеи перегрызть, чтобы сохранить ореол собственной значимости в сыске… Мне тогда сказали, что я антисемит, выпестованный «гитлерюгендом»… Я ответил, что меня в «гитлерюгенд» на пушечный выстрел не подпускали, потому что мама у меня еврейка… Ее сожгли в Равенсбрюке… Я чудом уцелел, у отцовского брата жил… Это и спасло… А мне сказали, что дед Гейдриха был евреем, но это не помешало ему стать антисемитским изувером – вопрос, мол, идеологии, а не крови… Я на это возразил, что Гиммлер санкционировал убийство Гейдриха, когда узнал, что тот на восьмушку еврей; что для гитлеровцев это был вопрос именно крови, со мной были вынуждены согласиться, но при этом намекнули, что предстоит реорганизация и я могу оказаться без работы… А что я умею делать, кроме как ловить бандитов? То-то и оно, ничего я больше не умею, Курт… Ну, я и заткнулся… А потом меня и вовсе затерли.

– Как зовут того человека, который контактировал с Ахмедом?

Граузе покачал головой:

– Хочешь принять эстафету? Похвально, только послушай доброго совета и не таскай под мышкой пистолет, детство это… Бандита головой ловят, а не оружием… Ты молодец, Курт, смелый парень… И вправду решишься раскопать то дело?

– Конечно.

– Молодец, – повторил Граузе. – Не зря ты мне нравишься… Только того человека пристрелили, Курт… Через день после того, как я доложил свою версию начальству…

…В кабинет заглянул дежурный (Граузе держал только один телефонный аппарат для связи с наиболее серьезной агентурой, все остальные перевел на дежурную часть, пусть туда звонят, если потерялась собачка или по ночам на чердаке слышны стоны).

– Инспектор, на пустыре возле Бауэрштрассе только что была пальба, наши машины уже выехали, не хотите взглянуть, что там случилось?

– Это на границе?

– Да.

– Придется посмотреть, а то газетчики потом замучают, обвинят в политическом бездействии… Едем, Курт, поглядим, а?

«Ракетная индустрия».

В США аптека часто одновременно и бар, и маленький универсальный магазин.

Основной шпионский псевдоним Пеньковского.

Дипы – так кратко именуют дипломатических курьеров.

«Мигро» – сеть магазинов в Швейцарии.

Не комментируется (франц.).

Орехи – взятки (америк. жаргон).

Выдуманный образ.

«Будьте любезны, присядьте и подождите немного…» (англ.)

Национальное агентство безопасности США.

Секретная разведывательная служба Англии.

«Во всем должен быть порядок!» (нем.).

Так называют «бег от инфаркта».

Бутерброд с сосиской (американский сленг).

Девушки, вызываемые по телефону в номер отеля (англ.).

Официант (нем.).

Агент ЗДРО, работающий в представительстве газеты «Чикаго стар» в ГДР.

Место перехода государственной границы ГДР и американской зоны оккупации Западного Берлина.

Фургон.

Переговорное устройство.

Детективный телесериал, еженедельно показываемый в ФРГ.

Пивная.

РП – руководитель полетов.

Ледяное поле рядом с дрейфующей станцией.

Джазовая программа.